interest2012war | Eyes Behind the Lines: L Company Rangers in Vietnam - ГЛАЗА ЗА ЛИНИЕЙ ФРОНТА

3 апреля 1969

Из Школы Рекондо вернулся Чемберз. Этот придурок умудрился стать героем своего курса. Впрочем, этому не стоило удивляться. Наш удачливый засранец мог упасть в бочку с дерьмом и выбраться оттуда, благоухая как майская роза. В конце концов, несколько месяцев назад именно Чемберз был рядом со складом боеприпасов в тот самый момент, когда тот взлетел на воздух. Он отделался легким звоном в ушах.
Каждый курсант Школы Рекондо в конце трехнедельного обучения должен был отправиться на учебный выход. Каждая группа обычно состояла из 6 курсантов и одного инструктора. По ходу выполнения задачи каждый из курсантов должен был исполнять обязанности всех членов группы – от младшего разведчика до командира.
Оставшиеся на курсе Ларри обучаемые были назначены в 6 боевых "тяжелых" групп по 10 человек в каждой. Для выполнения учебных заданий они вылетели в район, находящийся примерно в 20 кликах к юго-западу от Дананга. Поддержку им оказывала усиленная рота из двух сотен "сиджи".
Группы высадились на рассвете 20 марта. Первый день прошел без происшествий. В зоне ответственности были тропы, но свежих следов на них не обнаружили. Казалось, что это будет всего лишь еще один учебный выход.
На второй день Чемберза назначили идти в голове. Он повел группу, изображая бурную деятельность перед своим инструктором, сержантом первого класса Клиффом Робертсом из 5-й группы специального назначения. Он был из тех солдат спецназа, в сравнении с которыми Джон Уэйн – жалкая подделка. Робертс, бывший с ними лишь в качестве наблюдателя, шел ведомым в нескольких метрах позади Чемберза. Как опытный рейнджер, Ларри наслаждался возможностью показать себя.
Около полудня Чемберз повел команду по кругу, чтобы устроить засаду на собственных следах. После того, как они ненадолго заняли свои места – лишь чтобы показать инструктору, что они знают, что делают, Чемберз повел их к ближайшей широкой тропе, за которой они должны были наблюдать и устроить засаду следующим утром.
Он часто останавливал группу, прислушиваясь в течение нескольких минут, перед тем как двинуться дальше. Чемберз был на седьмом небе. Он любил ходить в голове. Это было место, где чаще всего что-нибудь происходило. Хороший пойнтмен пользовался уважением всех членов группы. Большинство парней не годились для этой работы. Это было то место, где в случае, если ты работал плохо, скрыть это было невозможно. Если же ты верил в свои способности, в группе не было никакого другого места, на котором ты хотел бы оказаться. От твоего умения, твоих решений и твоих способностей зависела жизнь всех. Ты был недоволен, если там оказывался кто-нибудь другой.
Чемберз был безмерно счастлив. Выступая перед глазами сержанта первого класса Робертса, он был в своей стихии. Если он преуспеет, то сможет покинуть Школу с кинжалом, присуждаемым почетному выпускнику каждого курса.
Остальные члены группы находились примерно в 5 метрах, направляясь вверх по склону покрытого грязью холма. Справа от них была глубокая долина. Шедший четвертым нес M-79 и пробирался сквозь густые плети "подожди немного" в тот момент, когда одна из них зацепилась за спусковой крючок. Гранатомет выстрелил. Бам! Ба-бах!!! Граната разорвалась на склоне, в двух сотнях метров от того места, где группа замерла, скорчившись на тропе. Робертс повернулся к несчастному курсанту и пригрозил вбить приклад гранатомета ему в глотку.
В то время как бедный специалист 4-го класса расплачивался за свою оплошность, Чемберз услышал движение впереди. Он щелкнул пальцами, давая группе сигнал замереть на месте. Они вслушивались минут 10 – ничего! Но он был уверен, что впереди что-то двигалось.
Чемберз перевалил через гребень холма и продолжил двигаться по тропе с другой стороны. Он знал, что если поблизости есть гуки, они наверняка слышали, что что-то взорвалось внизу, в долине. Однако он сомневался, что они смогут разобраться, откуда оно прилетело, и что вообще произошло. Тем не менее, они будут знать, что в районе есть кто-то еще. Чемберз вел группу вперед в течение еще 2 часов, пока они не подошли к большой прогалине на склоне холма. Это была поляна, похожая на те, на которых рано поутру можно видеть пасущихся пятнистых оленей. Они выждали еще 10 минут, после чего, ведомые Чемберзом, продвинулись по тропе еще на 10 метров.
Чемберз остановился, проведя по кустам левой рукой. Когда он отвел руку назад, она была влажной от густой, желтой мокроты – человеческой мокроты. Не оборачиваюсь к инструктору, Чемберз поднял руку, повернув ладонь назад, чтобы показать здоровенному сержанту, что он обнаружил. Робертс улыбнулся, когда Чемберз вновь повел группу вперед.
Сердце Чемберза бешено колотилось. Он чувствовал витающее в воздухе напряжение. Они были близко, действительно близко. Он почти ощущал их запах впереди, и лишь надеялся, что сможет заметить их прежде, чем они увидят его.
В течение еще одного часа группа шла сквозь густые заросли лиан, листвы и побегов бамбука. Рассмотреть что-либо впереди становилось все труднее. Чемберз в очередной раз остановил группу для прослушивания местности. Он наблюдал за уходящей вперед тропой, когда заметил северовьетнамского солдата, сидящего в 30 метрах среди низкой растительности. Это было жутко. Только что тропа была пуста, а в следующее мгновение там сидел солдат NVA, пытающийся разглядеть, чем занимается Чемберз. Казалось, он стоял на коленях, переговариваясь с кем-то позади него. Гук явно не мог понять, что за странный солдат появился на тропе перед ним.
Сознательно не делая резких движений, Чемберз медленно поднял свой CAR-15, тихо переведя флажок предохранителя в положение "огонь", и сделал 3 прицельных выстрела в голову удивленного вражеского солдата. Он смотрел на Чемберза, когда выстрелы разнесли его голову, а потом тяжело свалился вправо от тропы и замер.
Чемберз вновь услышал движение – кто-то приближался по тропе позади мертвого северовьетнамца. Он перевел предохранитель на автоматический огонь и выпустил остаток магазина в джунгли позади убитого, а затем повернулся, чтобы отбежать в конец построения группы. В случае контакта рейнджеров учили стрелять, а потом броском уходить назад. Следующий член группы выпускал магазин из своего оружия, и аналогичным порядком отступал в тыл. Таким образом, во время отхода группы противник постоянно находился под огнем. Они могли пройти значительное расстояние, не разрывая контакта.
Однако тут Чемберз обнаружил, что лишь Робертс и сержант по фамилии Дьюти из роты "L" заняли свои позиции, чтобы прикрывать находящихся впереди. Остальная часть группы занималась тем, что уносила свои жопы в тыл. Их "героизм" оставил Чемберза, Робертса и Дьюти без какого-либо прикрытия. Когда Чемберз увидел творящееся перед ним, то остановился, вогнал другой магазин в свой карабин, и развернулся лицом к противнику. Робертс едва не снес Дьюти, бросившись со своим M-79 вперед, чтобы поддержать Чемберза.
Первый выстрел из гранатомета разорвался в 15 футах перед Чемберзом. Осколки от него просвистели у них над головами. Чемберз проигнорировал это, опустошая магазин своего оружия в направлении деревьев, под которыми лежал убитый им первый северовьетнамец.
Дьюти поддержал их огнем из своего CAR-15. Робертс был занят, посылая выстрел за выстрелом в окаймляющую тропу густую растительность.
Наконец Робертс дал остальным двоим сигнал следовать за ним по тропе туда, где, сгрудившись в наспех занятом периметре, находилась остальная часть группы. Когда троица добралась до группы героев поневоле, первым, что они почувствовали, был витающий в воздухе отвратительный запах дерьма.
Робертс поднял их на ноги и отвел группу еще на 50 метров назад. Он передал сообщение о контакте и запросил "вилли-питер" с воздушным подрывом по тому месту, где Чемберз подстрелил северовьетнамца.
Когда позади них обрушились снаряды, Робертс повел группу дальше, прочь из района. Было уже 20.30 и с каждой минутой становилось все темнее. Для эвакуации было уже слишком поздно, а подразделение быстрого реагирования не сможет добраться до них до утра.
Группа забралась в гущу леса и укрылась там до рассвета. Этой ночью им не придется долго спать. Противник будет разыскивать их, рыская по всему району до самого утра.
В 04.00 Робертс подполз туда, где, укрывшись среди растительности, лежал Чемберз. Он хотел обсудить, что им делать в случае ночного нападения. Он хотел удостовериться, что Чемберз сможет вывести остаток группы в случае, если с ним что-нибудь случится, или они разделятся в темноте. Он был сильно зол на остальную часть группы за их бегство во время контакта. Чемберз оценил оказанные ему Робертсом внимание и признание.
Сержант-спецназовец разбудил Чемберза в 05.30 и сказал, что решил повести группу по той же тропе и посмотреть, что они смогут обнаружить. По его ощущениям с рассветом северовьетнамцы должны были отойти. Он хотел, чтобы Чемберз вновь шел в голове, сказав ему, что не может доверить это никому другому. Робертс пообещал, что прикроет его задницу, если он на что-нибудь наткнется.
Чемберз не был уверен, что одних обещаний будет достаточно. Он знал, что если они будут возвращаться по той же тропе, у них есть все шансы вступить в контакт.
Ему понадобилось 2 часа, чтобы вновь дойти до той точки. Он сообщил Робертсу, что они на месте, а потом дал группе сигнал оставаться на месте, пока он двинется вперед в одиночку. Обследовав тропу на протяжении 15 метров, Чемберз нашел 10 северовьетнамских рюкзаков и множество кровавых следов, расходящихся в разных направлениях. Они сорвали куш!
Чемберз знал, что снаряжение лучше не трогать. У гуков было достаточно времени, чтобы заминировать его и устроить засаду. Теперь настала очередь Робертса, который должен вызвать ударное подразделение.
Час спустя Робертс был на связи, направляя идущее на соединение с ними подразделение быстрого реагирования. Чемберз решил немного доразведать местность впереди, пройдя вдоль тропы еще 50 метров. Преодолев это расстояние, он остановился для прослушивания и замер в изумлении, когда из-за дерева на середину тропы вышел офицер NVA. Чемберз вскинул оружие, щелкая предохранителем. Северовьетнамец в панике бросился бежать. Чемберз бросился за ним и произвел классический захват в прыжке, прежде чем тот успел преодолеть хотя бы 10 метров.
Вражеский офицер принялся кричать. Чемберз попытался заставить его замолчать, но результатом его усилий стали лишь более громкие вопли. Тогда неустрашимый рейнджер схватил свой CAR-15 и засунул его ствол в глотку перепуганного офицера. Тот немедленно заткнулся.
Прибывший через несколько секунд Робертс мгновенно оценил ситуацию и принялся хохотать. Чемберз сидел верхом на офицере, и изо всех сил пытался стянуть с его ремня латунную пряжку. Сверкающая бляха с большой красной звездой по центру была одним из самых желанных сувениров, которые мог добыть американский солдат. Пока шло это соревнование по борьбе, выскользнувший изо рта северовьетнамца CAR-15 развернулся так, что оказался направленным в промежность Ларри. Робертс, продолжая смеяться, сказал: "Не стреляй в него, Чемберз, а то отхреначишь себе яйца".
К этому времени молодой офицер NVA был в полном ауте. Позже Чемберз узнал, что гук до этого никогда не видел американцев, и, увидев Чемберза, в первый момент решил, что это кореец. Вьетнамцы до смерти боялись южнокорейских солдат.
Внезапно они услышали вертолеты, на которых прибыло подразделение "сиджи". В течение часа сотня солдат ударного подразделения соединилась с группой и выслала патрули на поиски неприятностей.
Переводчик допрашивал пленного несколько минут, а потом сообщил, что он был командиром взвода северовьетнамского медицинского подразделения. Как раз в тот самый день они прибыли из Северного Вьетнама, потратив больше месяца на путь по тропе Хошимина.
Только Чемберз мог выкинуть подобный трюк, оставшись при этом в живых. Он очень старался играть роль скромного героя, но его голова раздулась до такой степени, что он мог напялить на себя стальной шлем без вкладыша. Эх, ну и черт с ним! Он заслужил каждую каплю признательности, оказываемой ему парнями роты.

5 апреля 1969

Мы получили предварительное распоряжение на выход 7-го числа. Я вновь пойду в качестве зама Клоссона. Самым удивительным в приказе было то, что мы отправимся в тот самый район возле реки Сонгбо, где мы побывали уже дважды. Я сказал Ларри, что мы можем обойтись без предварительного облета, поскольку и так прекрасно помним это чертово место. Район точно нельзя было назвать горячим, но несколько вражеских солдат в тех краях нам попадались всегда.
Наша задача вновь состояла в наблюдении за движением по реке. Я тут же предположил, что нам надо будет остановиться на той точке, где Клоссон потерял каблук, снесенный нашей собственной артиллерией. Нас не слишком радовала перспектива вновь оказаться там, но вдоль всей реки было сложно найти место, которое будет лучше нашего предыдущего НП.
Во время постановки задачи Клоссон сказал, чтобы мы взяли дополнительные Клейморы. Он хотел окружить НП двумя рядами этих смертоносных мин, просто на тот случай, если NVA вдруг захочется проверить нашу старую позицию.
Мы выбрали площадку приземления во время первого прохода, не желая летать над районом больше необходимого. Северовьетнамцы быстро заподозрят неладное, если Хьюи начнет летать туда-сюда над районом. Мы решили высадиться примерно в 400 метрах к северу от реки на том же гребне, где располагался наш НП. Не самая лучшая в мире идея, но другими вариантами были вершина лысого хребта, на который мы, совершив большую ошибку, высадились во время нашей первой задачи в этом районе, или одна из тянущихся вдоль реки галечных отмелей. Плохо было то, что каждый гук в районе услышит, что мы прибыли. И будет чертовски очевидно, что мы приземлились на северной стороне реки, поскольку южный берег представлял собой практически сплошной утес, отвесно обрывающийся в воду. Как только они узнают, на какой стороне мы находимся, им останется лишь пройти вдоль берега, пока они не вспугнут нас.
На самом деле я не слишком беспокоился о том, что это будет плохая задача, просто когда остается всего 60 дней и утро, они все будут одинаково плохи. Я одолжил у Дэна Робертса кассетник и записал еще одну пленку для Барб. Почему-то тем вечером мне показалось, что обычного письма будет недостаточно. Я с нетерпением ждал 5 июня, даты своего дембеля, и в то же время испытывал сосущее чувство беспокойства по поводу того глупого сна, что был у меня несколько недель назад. Чрезмерная осторожность была не характерна для меня. Я чувствовал, что становлюсь трусоват, и вовсе не гордился этим.

7 апреля 1969

Мы были на месте за полчаса до темноты. Ненавижу высадки на закате. Они не терпят ошибок. Все должно идти четко, как по нотам. Площадка приземления должна быть холодной. Нужно быстро двигаться в укрытие, толком не имея представления о происходящем вокруг. Может оказаться так, что вы устроитесь на ночь прямо посреди базового лагеря полка северовьетнамцев, даже не подозревая об этом.
Мы быстро двинулись прочь от места высадки, двигаясь на север, чтобы оставить ложный след для всех, кто попытается выследить нас. Пройдя 200 метров, мы развернулись и устроились на ночь в двадцати метрах от проложенной нами тропы. По крайней мере, мы услышим, если кто-то попытается последовать за нами сквозь сухую растительность.
Стараясь производить как можно меньше шума, мы установили только 3 Клеймора. Никто не ел. Никто не разговаривал. Мы были слишком далеко от реки, чтобы попытаться добраться до нее в темноте, так что мы решили провести первую ночь, просто "ловя тишину". На следующий день мы не торопясь доберемся до своей позиции на берегу Сонгбо.

8 апреля 1969

Мы начали движение в 07.00. Я шел в голове. Ночь прошла тихо – едва ли не слишком тихо. Мы медленно двигались сквозь плотные одноярусные джунгли. Нужно было пройти шестьсот метров, и я планировал потратить на это весь день. Нам не хотелось занимать позицию в светлое время суток, так что мы спланировали зигзагообразный маршрут между гребнем, по которому шли, и следующим, пересекающим долину к западу от нас. Я рассчитал время так, чтобы мы подошли к НП за полчаса до заката. Мы пройдем мимо него, убедившись, что он не тронут, а потом развернемся, чтобы занять его после наступления сумерек. Большое значение имело то, что местность была знакомой.
Я начал спускаться по склону хребта, двигаясь траверсом в сторону лежащей внизу долины. Мы двигались прочь от реки, стараясь запутать следы на случай, если кто-то попытается нас выследить.
Долина была ровной и узкой – не больше 50 метров в самом широком месте. Растительность состояла из густого кустарника, редких деревьев и лежащих вдоль текущего в сторону Сонгбо мелкого ручейка густых зарослей тростника и бамбука.
Я часто останавливался, выжидая и прослушивая, проходя за раз не больше 15 - 20 метров. Долина нравилась мне ничуть не больше, чем вся остальная зона ответственности. До этого мы дважды били гуков в этих местах, но не думаю, что нам удалось заставить их в массовом порядке покинуть район. Нет, они все еще здесь, поблизости.
Я пересек долину и поднялся на 30 метров по противоположному склону, все еще двигаясь под углом, в сторону от реки. Местность стала чуть более открытой, так что я повернул направо, сделав круг вниз по склону, и пересекая наш собственный след.
Ракер убедился, что мы пересекли его "стерильно", не оставив никаких следов. Гукам будет сложно понять, что мы проделали, и определить, что теперь мы двигаемся в противоположном направлении, в сторону Сонгбо.
Мы провели на том гребне еще 2 часа. Мне хотелось взглянуть, что творится по ту сторону, но любопытство на этом выходе не оплачивалось. Даже когда мы пересекли свежую тропу, идущую от реки вдоль по долине и переваливающую через гребень, на котором мы находились.
Тропа являлась серьезным основанием повторно пересечь долину и двинуться в направлении нашего НП. Уже перевалило за полдень, и у нас было три сотни метров, которые надо покрыть за 3 часа. Никакой спешки!
Клоссон дал мне сигнал остановить группу у подножия пересекающего долину низкого гребня. Он хотел выждать подольше перед заключительным этапом нашего выдвижения, чтобы выйти на НП с наступлением сумерек. Мы находились всего в ста метрах к северо-западу от места, где он выходил на реку.
Через 15 минут мы были на ногах, пересекая гребень по диагонали. Подъем был коротким, меньше 50 футов. Когда мы добрались до верхушки, я был рад обнаружить, что до зарослей бамбука, в которых мы тогда укрывались, было меньше 20 метров. На той стороне долины, которую мы только что пересекли, не было никаких признаков противника.
Я присел на корточки среди доходящей мне до плеч растительности и провел еще 15 минут, пытаясь услышать какие-нибудь необычные звуки. Приближались сумерки. Я слышал, как свиристят и кричат птицы, прыгая с ветки на ветку и разыскивая последние кусочки пищи перед тем, как устроиться на ночь. Начали шевелиться ночные насекомые, добавляя к птичьему щебету свое гудение, щелчки и стрекотание.
Природные звуки, окружающие нашу затаившуюся группу сказали мне все, что я хотел знать. Мы были одни! Впереди не было поджидающего нас противника.
Я дал группе знак подниматься и, оставаясь на корточках, чтобы голова не высовывалась из кустов, двинулся через гребень. Едва перебравшись через него, я развернулся направо и вошел в заросли бамбука с восточной стороны. Природное углубление было таким же, каким мы его оставили в прошлый раз. Я был рад обнаружить, что нет никаких признаков того, что меньше пяти недель назад тут провели несколько ночей 6 рейнджеров. Бамбук выше места нашего НП был все так же поврежден. Осколки снарядов вызванной нами артиллерии пробили в плотной массе стеблей широкие бреши. Сорванные ветви и узкие листья, устилающие землю вокруг неглубокого углубления, засохли и пожелтели.
Клоссон вывел группу на прогалину и дал Ракеру знак спуститься к реке и проверить наличие следов. Я сделал круг через кусты, развернувшись на север, чтобы убедиться, что никто не идет за нами. Мы оба вернулись через 10 минут, отрицательно качая головами: мы ничего не обнаружили. Клоссон, похоже, почувствовал облегчение. Он тоже был в напряжении.
Мы установили вокруг нашей позиции 8 Клейморов и отползли обратно, внутрь периметра. Над нами сгустилась темнота, но ниже по течению уже всходила полная луна, отбрасывая на реку сверкающую дорожку. Если этой ночью кто-нибудь будет двигаться по реке, его будет несложно увидеть!
Клоссон назначил 6 двухчасовых смен охранения, распределив их между членами группы. Моя очередь будет с 02.00 до 04.00. Я не мог понять, почему наш здоровяк-командир решил назначить двухчасовые смены. Он знал об опасности того, что парни, особенно усталые, просто заснут во время этих длинных одиноких вахт. Ладно, это его группа, и не мое дело критиковать ее командира.
Я не спал примерно до 23.00. Проглотив свой ужин, Клоссон отполз к прогалине в бамбуке, откуда он мог наблюдать за рекой. Когда я отрубился, он все еще был там.

9 апреля 1969

Ракер разбудил меня в 02.00. Я сел, протирая глаза, и посмотрел на НП. Клоссон по-прежнему лежал там, наблюдая за рекой. Я взял 9-мм пистолет-пулемет "Стен", который взял на эту задачу, и подполз к нему. Он выглядел совершенно измотанным! Я сказал, чтобы он отправлялся спать, а я займу его место. Он кивнул и скользнул обратно внутрь периметра.
Земля на том месте, где он лежал, была еще теплой. Я не мог понять, почему он провел 8 часов в охранении – ведь его смена была с 04.00 до 06.00, сразу после моей. Я решил, что если смогу оставаться бодрствующим, то отдежурю две смены и дам ему поспать.
За прошедшее время луна описала 180-градусную дугу и сейчас уходила за горы на западе. Я больше не мог видеть лежащую передо мной реку. Теперь настало время ушам заменить глаза. Я приставил к ушам сложенные чашечкой ладони, усилив окружающие звуки. Этому приему я научился, охотясь на оленей в Миссури. Это утраивало дальность распознавания звуков и устраняло любые отвлекающие факторы сзади.
Время от времени я поворачивался на север, чтобы послушать в том направлении – лишь чтобы убедиться, что наши приятели с прошлого выхода на Сонгбо не объявились вновь.
Ночь прошла спокойно. Я удивился тому, что безо всяких признаков сонливости смог отдежурить смену командира группы. Когда я разбудил его в 06.00, он ничего не сказал. Поскольку нам предстояло провести на НП еще одну ночь, в течение дня у нас будет время вздремнуть.
Мы сделали первый за день прием пищи. Спагетти из пайка LRRP были хороши для разнообразия. Воспользовавшись окружающим нас легким туманом, мы нагрели воды для наших пайков и кофе. Чтобы по-быстрому вскипятить воду в наших кружках, мы воспользовались шариками из C-4 примерно двухдюймового размера. Будучи подожженной, C-4 не дает дыма или запаха, и горит более интенсивно, чем таблетки сухого горючего.
Я запил остатками кофе свою противомалярийную таблетку, и тут же захотел еще чашечку. Вместо этого я сделал из фляги пару глотков прохладной, отдающей пластиком воды, пообещав себе вторую чашку кофе в полдень.
Ракер выкопал маленькую ямку, в которой мы захоронили пустые упаковки от пайков. Я начисто облизал свою пластмассовую ложку и засунул ее обратно левый нагрудный карман, где лежали сигареты. Одна из них сейчас была бы очень вкусна, но ее дым выдаст нас за несколько сотен метров. Я решил оставить ее до нашей эвакуации.
В начале дня мы заметили несколько облачков, приближающихся с запада. Они выглядели безобидно, но через несколько минут разразились проливным дождем, промочившим нас до костей. Не было никакой защиты от крупных, холодных капель, молотивших по нам, словно пытаясь выместить старую обиду. Нам оставалось лишь сидеть и ждать.
Облака ушли прочь так же внезапно, как и появились. Мы промокли насквозь, но вскоре вновь выглянуло солнце, обещая быстро высушить нас. Мы вытащили наши подстежки к пончо и раскинули их по верхушкам окружающих наш периметр мелких кустов. Так они высохнут быстрее. Нас не радовала необходимость вывешивать наше белье у всех на виду, но никому из нас не хотелось проводить еще одну холодную ночь у реки, завернувшись в сырое одеяло. В конце концов, они ведь камуфлированные!
Перед самым наступлением темноты мы поели еще раз. На сей раз наши пайки были холодными. Тень от лежавших к западу от гор накрыла нас задолго до наступления времени приема пищи, и в этом полумраке яркий свет от горящей C-4 был бы прекрасно виден.
Около 23.30 мы услышали движение в долине, сразу за находящимся возле нашего НП гребнем. Это было недалеко от воды, может быть, метрах в 30 или меньше. Звук был одиночный, но, вне всякого сомнения, это было оно. Было сложно сказать, что это, но было похоже, что кто-то споткнулся о бревно или камень – звук скольжения, сразу за которым последовал тупой удар.
Мы разбудили всю группу, и следующие полчаса провели в тревожном ожидании. Ничего! Кто бы то ни был, сейчас он либо сидел там, жалея, что не был более ловким, или продолжил красться сквозь ночь с ловкостью пантеры.
На всякий случай на Клоссон удвоил охранение весь остаток ночи. Было не то время, чтобы отбросить предосторожности. Мы знали, что гуки активно действуют в этом районе, и наткнуться на нас – всего лишь вопрос времени.

10 апреля 1969

В следующем ситрепе Клоссон доложил о движении. В 06.30 капитан Кардона сообщил, что во 2-м батальоне 17-го кавалерийского решили отправить "лоч" для облета нашей зоны ответственности и поиска признаков присутствия противника.
Эта идея совершенно не понравилась Клоссону. Разведывательный вертолет лишь привлечет к нам ненужное внимание. Гуки – если это на самом деле были они – наверняка давным-давно ушли из района.
Приблизительно в 08.30 мы услышали высокое гудение "лоча", прожужжавшего вверх по реке возле нашей позиции. Я находился на НП, когда он промчался мимо. Он, казалось, был так близко, что можно было дотянуться рукой. Он пролетел еще сотню метров вверх по реке, прежде чем свернуть вправо и исчезнуть за гребнем, пересекавшим долину позади нас.
На протяжении следующих 15 минут мы не видели и не слышали его. Я уже начал беспокоиться, не случилось ли с ним чего, когда он взмыл из-за вершины длинного гребня и проскочил над нашим НП, направившись вниз по течению.
Через 10 минут наши X-ray, находившиеся на базе огневой поддержки "Ракассан" вышли на связь, сообщив, что с вертолета обнаружили свежие следы сандалий, ведущие к маленькому ручейку с песчаным дном, находящемуся на обратном склоне лежащего к западу от нас гребня. Они были настолько свежими, что пилоту удалось разглядеть отметины на камне в том месте, где человек вылез из воды. Это было в том самом месте, где рядом с ручьем находился вход в пещеру.
Капитан Кардона был в восторге. Он дал команду на вылет еще двум группам рейнджеров, нагруженным взрывчаткой C-4. По его плану нам предстояло проникнуть внутрь, захватить вьетнамского пещерного обитателя, а затем превратить его маленький каменный замок в груду щебня.
В этот самый момент группы Зо и Грегори навьючивались, готовясь к вылету. Ротный хотел, чтобы мы прошли вверх по реке около двух сотен метров и обеспечили для них посадочную площадку на каменистой косе в месте впадения ручейка в Сонгбо. Обе группы будут на месте меньше чем через час с этого момента, так что нам нужно было снимать Клейморы и поторопиться с выдвижением.
Вскоре мы уже держали путь по берегу реки. Двигаться было легко за исключением пары мест, где нам приходилось отходить вглубь из-за того, что река сильно разрушила берег, оставив промоины десятифутовой глубины, которые пришлось обходить.
Около 10.00 мы добрались до косы и углубились в растительность к северу от нее, чтобы обеспечить охранение. Я взглянул на высокие горы, лежащие на юг от нас, по ту сторону реки. Когда 2 группы рейнджеров будут высаживаться на голую каменистую косу, пара северовьетнамских снайперов или расчет крупнокалиберного пулемета может устроить себе прекрасный денек. Мы заняли единственное укрытие в округе, но нас мог заметить любой, находящийся на высотах за рекой. Было бы гораздо лучше, если бы эти две группы высадили рядом с нашим НП. Мы находились бы на господствующей высоте, и, пожалуй, в пределах такого же короткого перехода от нашей цели.
Просто удивительно, какие знания и способности к предвиденью проявляются в относительной безопасности базового лагеря. Если бы только мы, сидящая в поле тупая пехтура, смогли бы на основе собственных впечатлений принимать столь просвещенные решения! Капитан Экланд был единственным из всех виденных мной за проведенные в стране десять месяцев офицеров, кто сначала озадачивался тем, чтобы обратиться за советом к своим командирам групп, прежде чем принимать поспешные решения, способные повлиять на их выживание. А этот новый слишком заигрался в "Яхве на горе", чтобы понять, что мы находимся лицом к лицу с информацией, получаемой им из вторых рук.
Добрых полчаса прошло, прежде чем наши X-ray сообщили, что обе группы находятся на пути к нашему местоположению. Это значило еще 20 минут ожидания их прибытия. Если нас засекли в момент выхода на позицию, у мистера Чарли будет достаточно времени для подготовки радушного приема.
Тут ожило наше радио. Это был пилот "лоча". Он был в трех минутах, двигаясь к нам вверх по реке. Он сообщил, что возвращается, чтобы отметить местонахождение пещеры и указать нам направление. Клоссон ответил, что лучше бы он улетал туда, где его будет не видно и не слышно, и там дожидался, пока не прибудут остальные группы со своей взрывчаткой. Чрезмерная активность вспугнет всех NVA в районе пещеры.
Пилот разведывательного борта сказал, что будет кружить над районом, пока мы не доберемся до места. Никто не сможет скрыться от него незамеченным. Этот чувак просто не представлял себе, насколько хорошо умеет прятаться "Люк-Гук"!
Капитан Кардона прервал наш разговор, сообщив, что пара сликов находится в 5 минутах от нас. Мы оставались в укрытии, когда "лоч" пролетел над нашей позицией и развернулся в сторону ручья. Мы слышали, как он пролетел метров 200 на север, а затем повернул обратно. Должно быть, вход в пещеру находится не очень далеко.
С вертушки управления запросили дым. Ракер повернулся и швырнул желтую дымовую гранату в центр косы.
Через несколько секунд на бреющем подошел первый Хьюи, зависший над ровным участком открытой береговой линии. Группа Зо десантировалась и бросилась бежать прежде чем вертолет коснулся земли. Я привстал в траве и махнул им, указывая направление – сзади уже заходил следующий слик. Я ждал, что вот-вот с хребта по ту сторону реки откроет огонь крупнокалиберный пулемет. Его не было.
Группа Грегори дождалась, пока посадочные лыжи не утвердятся на земле прежде чем свалить из кабины Хьюи и отправиться в кусты вслед за группой Зо. Мы уселись в круг, дожидаясь отлета сликов, прежде чем попытаться что-либо сказать.
Когда звук улетающих вертолетов затих вдали, командиры трех групп собрались в центре периметра, чтобы обсудить стратегию. Они решили, что при движении вдоль русла ручья группа Зо будет идти по западном берегу, а 2 другие – по восточному. Если одна из групп окажется под ударом, рейнджеры, находящиеся на противоположном берегу, предпримут маневр и выйдут во фланг вражеских позиций.
Группа Зо притащила 40 фунтов C-4, 50 футов детонирующего шнура, пару дюжин детонаторов и обжимку для них. Количество взрывчатки казалось достаточным, чтобы наделать дел, но, по-моему, ни в одной из групп не было никого, обученному взрывному делу. Но, разумеется, ротный не послал бы нас взрывать пещеру, не убедившись, что хоть кто-нибудь знает, что делает!
Мы выдвинулись двумя колоннами. Группа Зо пересекла ручей и пошла по противоположному берегу. Движение было очень затруднено. Густая растительность подходила к самому берегу. Почти сразу же нам пришлось отойти от воды на 10-15 метров, чтобы не отстать от группы на том берегу. Мы оказались вне поля зрения друг друга и были вынуждены поддерживать контакт по радио.
Мы прошли сто метров вверх по течению, когда радист Зо сообщил, что из-за оказавшегося на пути обрыва им придется спуститься в широкий, мелкий ручей. У них был выбор – сделать это, или подниматься до вершины гребня, чтобы обойти его поверху Он вызвал "лоч" и попросил пилота разведать берег вперед на предмет засады. Все это начинало походить на подход Кастера к Литтл-Бигхорн.
Пилот "лоча" быстро пролетел вдоль одной стороны ручья и вернулся вдоль другой. Он сообщил, что с его точки зрения все было чисто. До пещеры оставалось менее ста метров.
Группа Зо дошла до нее за 10 минут и радировала, что они на месте. Они расположились выше на гребне и взялись нести охранение, пока мы будем выдвигаться на позицию.
Нам не потребовалось много времени, чтобы пройти сквозь редеющие одноярусные джунгли и выйти к ручью. Мы увидели четверых рейнджеров из 23-й группы, развернувшихся на склоне нависающей над входом в пещеру высотки. Он был не слишком впечатляющим! Просто щель в известняковом утесе. Она выглядела недостаточно большой, чтобы в нее мог пролезть американский солдат нормальных габаритов. Где этот Миллер, когда он нам так нужен?
Наши 2 группы вошли в ручей и разошлись на в 10-15 метров, заняв оборону и установив периметр вокруг входа в пещеру.
Зо и Шварц двинулись к проему в обрыве и закинули вглубь пещеры гранату со слезоточивым газом. Сидя на корточках в 30 метрах я хорошо слышал ее глухой хлопок. Большое облако газа вырвалось обратно из пещеры и поплыло прямо вверх по склону утеса. Чтобы избежать его, рейнджерам, несшим охранение на его вершине, пришлось переместиться на фланги.
Зо бросил в щель наступательную гранату. Взрыв выбросил в ручей облако мелкой пыли и мусора. Полагаю, он решил, что теперь можно будет безопасно проникнуть в пещеру, потому что я увидел, как он скинул свой рюкзак прямо возле устья и заглянул внутрь через узкое отверстие. Вскоре он попятился и присел на корточки рядом со своим мешком. Я смотрел, как он вытащил несколько брикетов C-4 и отложил их в сторону. Грегори перебрался через ручей, чтобы помочь ему подготовить заряды, в то время как Шварц держал вход на прицеле своего CAR-15.
Он терпеливо ждал, пока командиры обсуждали, куда лучше заложить заряды, чтобы добиться максимального эффекта. В конце концов они решили разместить четыре однофунтовых брикета "пластика" вдоль потолка пещеры. Похоже, они могли протиснуться внутрь не глубже 5 футов – дальше им не хватало места. Они отмотали около 10 футов детонирующего шнура и закрепили на одном его конце детонатор. Грегори подал его внутрь, туда, где Зо ждал, чтобы присоединить его к зарядам. Затем оба выбрались из пещеры и подожгли запал. Грегори бросился бежать по берегу, в то время как Зо спокойно отошел на середину ручья, дожидаясь взрыва.
Когда он произошел, то прозвучал весьма громко, но, похоже, всего лишь выбил несколько камней из входа в пещеру.
Мы переглянулись, как будто желая сказать: "Ну что же, мы явно заложили недостаточно большой заряд!"
Зо вылез из воды, вернулся ко входу и принялся разглядывать его, расставив ноги и уперев руки в бока. Потом он повернулся и вытащил из рюкзака десяток брикетов взрывчатки.
Он повторил все предыдущие действия, на сей раз разместив под потолком пещеры десятифунтовый заряд. Закончив, он выбрался наружу и зажег запал. Грегори отбежал вниз по течению чуть дальше, чем прошлый раз. Зо повернулся, вышел обратно на середину ручья и взобрался на большой валун, торчащий там подобно трибуне оратора.
Взрыв был намного сильнее. Впереди выкатившегося из устья пещеры огромного облака пыли вылетело несколько здоровенных булыжников. Дождь мелких камешков усеял поверхность ручья на расстоянии в сорок футов. Но проклятая пещера осталась невредимой. Нигде не было никаких явных обрушений. Мы начали приходить в некоторое замешательство. Кроме того, создавшаяся ситуация начала представлять опасность для наших групп. Находящиеся на холмах вокруг нас северовьетнамцы наверняка должны были слышать взрывы. И они, разумеется, придут проверить, что это – хотя бы из чистого любопытства.
Зо побрел обратно совершать финальный заход. Он вывалил себе под ноги оставшиеся 26 фунтов C-4 и принялся скрести затылок, разглядывая груду белых брикетов. Он махнул Грегори, чтобы тот помог ему, и они потащили оставшуюся взрывчатку в пещеру. На сей раз они решили использовать ее всю. Если и это не сработает, ну что же – у нас всегда есть B-52 (стратегический бомбардировщик). И все это из-за какой-то маленькой трещины в известняковом утесе.
Им потребовалось 15 минут, чтобы установить заряды и протянуть детонирующий шнур к входу в пещеру. Зо выдернул чеку запала и побрел к своему насесту, возвышающемуся посреди ручья. Грегори отбежал на добрую сотню футов вниз по течению и обернулся посмотреть на взрыв.
Я пробежался взглядом по четверке рейнджеров, растянувшихся на вершине утеса и остальным одиннадцати, рассыпавшихся пятидесятиметровым кругом вокруг ближнего берега ручья. Они все надеялись, что в этот раз все получится.
До сего времени мне ни разу не доводилось присутствовать при извержении вулкана, а если таковое когда-нибудь и случится, надеюсь, я окажусь немного дальше 50 метров от него. Взрыв сбил меня с ног и оставил сидеть в доходящем до подмышек ручье. Четверых рейнджеров на вершине утеса разбросало в стороны как тряпичные куклы. Даже те из них, что находились севернее и южнее по ту сторону ручья, выглядели ошеломленными силой взрыва. Я видел, как они перекрикиваются, пытаясь определить, не пострадал ли кто-нибудь из них, но не слышал ничего кроме стоящего в ушах звона. Я медленно поднялся на ноги и посмотрел туда, где на большом валуне сидел Зо. Его там не было! Его вообще нигде не было видно. Как будто он испарился от взрыва.
Внезапно, на нас сверху дождем посыпались булыжники, щебень и всякий мусор. Я закрыл голову руками и рванул спиной вперед под защиту росших вдоль берега деревьев. В ручей передо мной начали падать камни размером с мяч для софтбола.
Все закончилось так же быстро, как и началось. Я встал, глядя через ручей на место, где была пещера. То, что лишь недавно было узким проходом в массивном утесе, теперь превратилось в глубокое ущелье, врезающееся в тело гребня метров на 20. Невероятно!
А еще там был Зо, стоящий по пояс в воде, в 30 футах от валуна, на котором он сидел в момент взрыва. Я едва не надорвал живот со смеху, когда он повернулся к мне и произнес: ''Думаю, на этот раз мы сделали это!".
Рейнджеры медленно подходили, чтобы взглянуть на дело рук Зо. Все, похоже, забыли о том, где мы сейчас находимся. Наше охранение пошло ко всем чертям, но никто и не пытался восстановить его.
Наконец, Клоссон сказал: "Эй, вечеринка окончена. Давайте уёбывать отсюда".
Потребовалось несколько минут, чтобы собраться с мыслями и организоваться для возвращения на площадку приземления. Зо, похоже, еще не до конца пришел в себя, и я заволновался, что он, возможно, пострадал при взрыве. Он заметил мое беспокойство и выдал мне одну из тех широких, дурацких ухмылок, которыми он так славился.
Мы построились цепочкой и двинулись, держась дальнего берега ручья. Вода доходила нам лишь до колен, так что идти было легко. Единственная проблема состояла в том, что когда мы выстроились, то растянулись на открытом пространстве более чем на шестьдесят метров.
Мы быстро двинулись вниз по течению, в то время как Грегори вышел на связь, вызывая борта для нашей эвакуации. Потребуется полчаса, может быть чуть больше, прежде чем они доберутся до нас. Прекрасно! До того как они прибудут, к нам может сбежаться добрая половина NVA со всей долины Ашау.
Ракер, идущий в голове вместе со Шварцем, внезапно вскинул руку и указал вверх, на вершину гребня к западу от нас. Он поднял 2 пальца, а потом подал сигнал опасности. Он заметил там пару гуков, которые шли за нами.
Зо более-менее пришел в себя и дал сигнал всем прибавить темп. Нам нужно было возвращаться на площадку приземления. Если нам придется держаться, она будет самым лучшим местом. Он вызвал ганшипы. Им тоже понадобится 30 минут, чтобы добраться сюда.
Впереди показалась Сонгбо. Колонна двигалась быстро, но осторожно. Каменистая коса была нашей посадочной площадкой, но с тем же успехом могла оказаться зоной поражения. Мы не знали, успели ли NVA обогнать нас, или нет.
Шварц перебрался через ставший глубже ручей и выбрался на восточный берег, находящийся прямо перед косой. Он быстро описал тройную петлю, проверяя находящиеся рядом с площадкой укрытия, и просигналил, что все чисто. 3 группы пробежали по берегу оставшиеся два десятка метров и рассыпались по растущим вдоль реки кустам.
Зо был на связи, сообщая об увиденных северовьетнамцах, когда откуда-то с лежащего к западу от нас гребня прозвучал первый выстрел. Как раз оттуда, где Ракер заметил тех двух гуков.
Все бросились на землю, не зная, куда попал этот выстрел. Бам... зззинг! Второй прошел высоко над нами. Судя по звуку, стреляли с расстояния больше двух сотен метров. Они все еще были на гребне, пытаясь нас прижать.
Некоторые из нас привстали в кустах и ответили огнем, не ожидая попасть в кого-нибудь, а лишь пытаясь дать этим ублюдкам знать, что не стоит проявлять такое чертовское бесстрашие.
Грегори крикнул Пенчански, чтобы тот обработал гребень несколькими выстрелами из M-79. Ски выпустил штук 6 осколочных, уложив их вдоль гребня, метрах в 10 друг от друга. Это отвадит их от попыток подобраться поближе. Он открыл M-79, закинул в патронник картечный выстрел, а потом дернул приклад вверх, чтобы закрыть казенник. Гранатомет выстрелил. Я был всего в 10 футах, когда это произошло, однако успел подумать о взрыве, который, как я знал, должен произойти. Но ничего не случилось!
Ски замер, в шоке уставившись на оружие, случайно пальнувшее у него в руках. Не было никакого взрыва. Слава богу, это был картечный выстрел. Потом я увидел Ренира, радиста Грегори. Тот держался за правое бедро и кривился от боли. Когда M-79 выстрелил, он сидел на земле ниже Ски, и словил часть заряда себе в ногу.
Пока один из медиков накладывал жгут на верхнюю часть бедра Ренира, Зо по другой рации вызвал даст-офф. Рана, похоже, кровоточила не сильно, но картечь "два нуля" причинила довольно серьезное повреждение тканей.
Зо крикнул, что медэвак уже вылетел из Кэмп Эванса. С вершины гребня, лежащего слева от нас, прозвучало еще несколько частых, неприцельных выстрелов. Несколько наших открыли огонь по предполагаемым местам нахождения стрелков противника. Зо предупредил пилота даст-оффа, что площадка "горячая".
Мы услышали приближающийся вверх по реке одиночный Хьюи. Он был в 200 метрах вниз по течению, когда мы увидели его. Яркий красный крест, нарисованный на его носу, выделялся даже на таком расстоянии. Грегори выбежал на середину косы и завел Хьюи на нашу площадку. Пилот так резко бросил машину вниз, что при ударе сломал одну из стоек посадочной лыжи.
Пара рейнджеров донесла Ренира, передав его членам экипажа даст-оффа, и помогла разместить его на носилках, лежащих на полу кабины.
Командир вертолета потянул ручку, поднимая свой борт над косой, а потом нырнул носом вниз, закладывая резкий левый вираж, и унесся вниз по течению, держась меньше чем в 50 футах над поверхностью. Этот пилот был крут!
Мы вновь залегли в кустах у края посадочной площадки. Над нами просвистел еще один выстрел. Какого черта они делают? Они даже не пытались приблизиться, а лишь старались зачем-то задержать нас тут. Единственное логичное объяснение состояло в том, что к ним должна была подойти помощь.
Зо сказал, что, если эвакуационные борта не прибудут через 10 минут, мы будем уходить вниз по течению на восток. Если нас настигнут, то, по крайней мере, мы окажемся ближе к своим и на лучших оборонительных позициях, чем эта плоскозадая каменистая коса.
Через несколько секунд мы услышали его – глубокий пульсирующий гул турбин Хьюи, отражающийся от воды. Они шли вверх по течению, так же, как это делал медэвак. Зо сказал Грегори, что его группа пойдет первой, поскольку у него на одного человека меньше.
Первый слик выскочил из-за гребня позади нас и развернулся над нами, почти полностью сбросив скорость, когда пилот перевел вертолет в крутую нисходящую спираль. Кто-то бросил на косу дымовую гранату в тот самый момент, когда борт коснулся нее.
Группа Грегори вскочила и бросилась бежать сквозь раздуваемый ротором красный дым. Я видел, как они исчезли в открытой кабине, в то время как вертолет взлетел, разворачиваясь вниз по течению.
Следующий Хьюи прибыл с севера, бросившись вниз как дикая утка на манок. Зо крикнул, что теперь пойдет Клоссон. Мы помчались к вертушке, втиснувшись внутрь в то время как он поднимался, освобождая место для последнего борта.
Я выглянул с левого борта Хьюи и в тот самый момент, когда коса исчезла из поля зрения, увидел, как приземляется птичка Зо.
Мы летели вниз по Сонгбо, чуть больше чем в ста футах над водой. Пилот был более обеспокоен набором скорости, нежели высотой. Я почувствовал на своем плече руку бортстрелка и, обернувшись, увидел, что он указывает вверх по течению, а потом показывает большой палец. Группа Зо успешно эвакуировалась.
Я залез в нагрудный карман и вытащил сэкономленную пачку Винстона. Она оказалась промокшей. Должно быть, это сделал взрыв в пещере, сваливший меня в ручей. Это случилось меньше 90 минут назад, а я уже и забыл об этом. Вьетнам достал меня. Я был слишком короток для всех этих вещей. Всего 55 дней и утро, и я окажусь на отправляющейся в Мир птице свободы.

11 апреля 1969

На следующий день после возвращения с Сонгбо я сказал Майерсу, что решил отказаться от предложенного мне производства в офицерский чин. Не думаю, что смогу вынести несколько месяцев мышиной возни в Беннинге, идея через 12 месяцев вернуться в Нам командиром взвода также не прельщала. Я хотел было сказать ему, что за последние 3 - 4 недели буш совершенно достал меня, и я начал сомневаться в своих способностях, но решил держать это при себе. Не стоило кричать на всех углах, что теряешь самообладание.
Я был совершенно не готов услышать его ответ. Он сказал, что тоже решил отказаться от производства. В основном по тем же причинам, что и я.
Мы отправились в канцелярию и сообщили о нашем решении первому сержанту Кардену. Он сказал, что понимает нас, но в штабе будут не слишком рады этому. Во Вьетнаме полевое производство в офицерский чин не было столь обычным, как во времена Второй Мировой войны. В дивизии собирались использовать это для завоевания популярности в глазах общественности. Он попросил нас зайти около 16.00 и подписать документы, а он позаботится обо всем остальном.
По пути обратно в нашу хибару я долго размышлял о своем решении. Стать офицером – это было то, чего я желал с самого детства, а сейчас я отмахивался от этого шанса, словно все это не имело никакого значения. Я предположил, что на самом деле это были лишь детские мечты. Честь и слава военной карьеры в качестве офицера и джентльмена, казалось, исчезли из списка моих приоритетов. За прошедшие 10 месяцев бои, в которых я участвовал, каким-то образом развеяли все эти вещи про честь и славу. Я повзрослел, и мои идеалы изменились. Я устал. Должно быть, это потому, что с момента моего прибытия в страну я буквально сидел на адреналине. Связанная с его отсутствием ломка только начиналась, и я не был готов к ней. Мой разум пытался подготовить меня к дембелю и браку, в то время как мое тело все еще находилось в Наме. Вся эта раздвоенность разрывала меня. Мне нужно было валить, и валить быстро.
Через пару часов пришел Зо и сказал, что в бою под Бьенхоа погиб Барри Голден. Он получил свое, летая бортстрелком слика в одном из подразделений армейской авиации, базировавшемся возле Бинькат. Его перевели из роты пару месяцев назад, сразу после того, как он продлил командировку ради раннего дембеля. Я слышал, что он подписал форму 1049 (рапорт о переводе) под давлением командира роты. Его зависимость от наркотиков начала выходить из-под контроля, и он превратился в дисциплинарную проблему. В поле Голден был на высоте, но под конец подсел на жесткач и между выходами постоянно находился под кайфом. Трагично! Он был примером двойной трагедии Вьетнамского конфликта.

12 апреля 1969

Я получил от Барб денежный перевод на 300 долларов. Она сняла их с нашего общего счета и отправила, чтобы я мог провести отпуск. Я чувствовал себя полной задницей, тратя десятую часть от того, что удалось накопить за время моей командировки. Эти деньги могли бы очень пригодиться нам после свадьбы. В сопроводительном письме она пожелала мне расслабиться и наслаждаться жизнью. Она лишь хотела, чтобы я смягчился и позволил ей прилететь в Гонолулу с тем, чтобы мы могли пожениться. Я отказался. Мы договорились, что у нас будет шикарная свадьба в церкви. Были сделаны все приготовления, приглашения написаны и готовы к отправке адресатам. Не смотря на то, что я жаждал быть с ней, мне не хотелось рушить наши свадебные планы. Каким благородным идиотом я был!
В конце концов, отпуск вытащит мою задницу из поля на 7 - 10 дней. А если я проявлю сообразительность, то смогу продлить время отсутствия в подразделении до пары недель. Перед отпуском у меня, возможно, будет еще один-два выхода. К моменту возвращения в подразделение мне останется меньше 3 недель, а с таким сроком пребывания в стране в поле никто не ходит. Да, я отгуляю свой отпуск. Почему бы и нет, коль уж должен? Остальные подгадывали время отпуска так, чтобы побыстрее перестать ходить в поле. Почему бы и мне не сделать так же? Идея была совершенно здравой и выглядела более чем убедительной, однако у меня было подавляющее ощущение, что я наебываю своих товарищей.

13 апреля 1969

И снова предварительное распоряжение. Выход будет на рассвете четырнадцатого. Я вновь буду КГ, а Ракер моим ЗКГ. Наша зона ответственности находилась на верху главного хребта, тянущегося параллельно реке Благовоний, к западу от Пиявочного острова. Однажды я уже был там, месяцев шесть назад. Мы нашли старую тропу и небольшой тайник с боеприпасами. Мы забрали карабин M-2, а боеприпасы и гранаты оставили, заминировав их.
Местность была пересеченной, с большими перепадами высот. В самом широком месте вершина хребта была не шире двадцати метров. Растительность представляла собой трехъярусные джунгли. Повсюду росли пышные, зеленые папоротники и широколиственные растения. Мне вспомнилось, что видимость составляла не более нескольких метров. Это был тип зарослей, в котором рейнджеры любили вести патрулирование.
Остальными членами группы будут Джиллет, Килберн, Хиллмен, и Грофф. У этих четверых было не слишком много опыта, но они пробыли тут достаточно долго, чтобы понимать, что происходит.
Мы отправимся на трое суток. В дивизии хотели знать, что творится в этом районе. На юго-запад оттуда лежала долина Руонг-Руонг, и с тех пор как из нас вышибли дерьмо 20 ноября, там никто не появлялся. Настоящая, чистая разведка! Никаких засад, никакой беготни в попытках захвата пленных. От нас просто хотели, чтобы мы прошли по гребню хребта и посмотрели, есть ли там признаки активности Чарли. Район разведки был необычно мал, всего три квадратных клика, вытянутых по прямой, прямо вдоль вершины хребта. Если мы ничего не обнаружим, нам даже не придется никуда карабкаться.

14 апреля 1969

Нас высадили на рассвете с помощью веревочной лестницы. Ненавижу высаживаться по лестнице. Это занимает чертовски много времени! Но тут уж ничем не поможешь. На весь район было три или четыре воронки от бомб, так что с хорошими площадками приземления была напряженка. Во время предварительного облета я нашел всего одну воронку, выглядевшую достаточно большой для Хьюи. Она находилась на северном конце нашего района разведки, и я решил приберечь ее в качестве точки подбора. Эвакуироваться с помощью лестницы, это еще хуже, чем высаживаться.
Высадка заняла больше времени, чем хотелось бы. Пока мы спускались, вертолет то проваливался, то взмывал вверх. Пилот изо всех сил старался высадить нас как можно кучнее, но площадка оказалась вовсе не такой широкой, как казалась, когда мы пролетали над ней тринадцатого. Всякий раз, когда он проваливался, его винты начинали рвать в клочья верхушки деревьев, окружающих площадку. Последние шесть футов, отделяющие нас от дна воронки, каждому из нас пришлось пролететь. Надо было не рисковать, и спускаться по веревке. Мы потратили слишком много времени на высадку. У всех гуков в округе было полно возможностей засечь место нашей высадки.
Мы выкарабкались из воронки и пробежали 50 футов на север, прежде чем нырнуть в большую купу папоротников рядом с гребнем хребта. Мы час ловили тишину. Я хотел быть точно уверен, что наша высадка не привлекла чужого внимания. Ракер просигналил мне, что связь работает прекрасно. Так и будет, пока мы остаемся на вершине. Что бы ни случилось, нам не следует спускаться на западный склон хребта. У нас не было X-ray. Мы были на прямой видимости с Кэмп Игл. Оказавшись по ту сторону хребта, мы будем в мертвой зоне, и лишимся связи.
С артиллерией тоже были проблемы. Прямо на юг от нас находилась база огневой поддержки "Кирпич", но сейчас она пустовала. Нас могли поддержать с базы "Винтовка", к юго-востоку от нас. Но если мы будем на тыльной стороне хребта, они ничего не смогут сделать. Я сообщил группе, что если нам придется разделиться в ходе E&E, пунктом сбора будет западный берег реки Благовоний, прямо напротив северной оконечности Пиявочного острова.
Ракер повел нас, медленно, но целеустремленно двигаясь сквозь пышные джунгли. Я был в восторге от того, что мы вновь оказались под их покровом. В трехъярусных джунглях зелень была гораздо более богатой. Растительная жизнь доминировала в этих местах. Растительный покров был настолько густым, что временами мы проходили по 50 или более метров, не видя земли. Казалось, что мы идем вброд сквозь доходящий до колен слой растительности.
Мы не производили никакого шума. Влажная земля поглощала все звуки. Ничто не было достаточно сухим, чтобы хрустеть под ногами. Я шел ведомым и, оглянувшись через плечо, поразился тому, как камуфлированные рейнджеры медленно двигались позади меня. Они были бы невидимы, не знай я, что они там должны быть. Я решил, что противник найдет их столь же трудно обнаружимыми.
Мы вели патрулирование до 16.00, пройдя добрую тысячу метров. Я выдвинулся вперед и, похлопав Мамашу по плечу, дал ему знак искать место, где мы сможем провести ночь. Он свернул на восточный склон хребта и спустился к находящемуся у самого гребня нагромождению валунов, среди которых густо росли огромные "слоновьи уши". Прекрасно! Укрытие, маскировка, да еще и отличная связь в придачу!
Мы поставили четыре Клеймора, развернув три из них вверх по склону, а оставшийся направив на восток, вдоль предполагаемого направления отхода. Я был уверен, что нам удалось остаться незамеченными.
В джунглях темнело рано. К 17.30 укрывшиеся внутри периметра рейнджеры были едва различимы. Мы расстелили на земле подстежки от пончо, предварительно убрав оттуда мелкие камешки и палки. Я расположил всех очень компактно, поскольку из-за густой растительности следить за действиями каждого из нас было практически невозможно.
Ночь прошла спокойно. Пожалуй, в этот раз я спал до и после своей смены в охранении лучше, чем на любом другом задании.

15 апреля 1969

Мы быстро съели завтрак и двинулись дальше. Мне хотелось за второй день пройти еще один клик.
Ракер остановил группу в ста метрах от места нашей ночевки. Он стоял на краю ровной тропы, которая, похоже, пересекала хребет под углом, с юго-запада на северо-восток. Тропа не была старой, но ею долго не пользовались. На замшелых камнях не было свежих следов.
Мы прошли по ней метров пятьдесят на северо-восток, пока она не начала сбегать вниз по склону в направлении реки Благовоний. Я дал Ракеру сигнал оставить ее и возвращаться на гребень. Если идти по ней вниз по горному склону, мы вскоре выйдем из своего района разведки. Кроме того, я знал, откуда идет эта тропа. Она вела к броду на реке, обнаруженному нами пару месяцев назад.
Мы ничего не обнаружили, пересекая гребень туда-сюда, и в конце дня вновь забрались в густые заросли. Где-то по ходу патрулирования мы подцепили нескольких сухопутных пиявок. В свете угасающего дня каждый из нас по очереди раздевался, чтобы угостить каждого раздувшегося паразита порцией репеллента. Было здорово видеть, как эти ублюдки реагируют на жгучий "жучиный сок". Джиллет завоевал лавры лучшего поставщика, насчитав 13 штук. Я обнаружил на себе только 6, но парочка этих сучьих детей приютилась у меня на мошонке.

16 апреля 1969

К 14.00 мы прошли последний клик, не обнаружив признаков того, что противник когда-либо бывал на хребте. Тропа, пересекающая хребет в полутора тысячах метров позади, была единственной вещью, не позволяющей считать нашу зону ответственности еще одним нетронутым уголком азиатских джунглей.
Мы нашли воронку и отправились под густой покров растительности на ее дальней стороне, в то время как я связывался с ротой, вызывая эвакуацию. Они немедленно отозвались, сообщив, что вертолеты будут у нас через 30 майков.
Я нарушил собственные правила и зажег сигарету. После известия о том, что птички уже в пути, по какой-то непонятной причине мне внезапно захотелось ощутить ее вкус. Я глубоко затянулся, дав дыму наполнить мои легкие. Еще несколько затяжек, и я передал его следующему человеку, сидящему в кустах рядом со мной.
Хьюи прибыл точно в срок. Грофф выдернул чеку у желтой дымовой гранаты и бросил ее в воронку. Пилот заметил дым и начал приближаться к прогалине. На какое-то мгновение я решил было, что переоценил ее размеры, но передумал, когда он направил слик вниз сквозь деревья, переведя его в висение возле самого края воронки.
Мы быстро набились внутрь, стремясь свалить оттуда ко всем чертям. Выход оказался не слишком захватывающим, но, как и на большинстве из них, адреналин бурлил в наших жилах до тех пор, пока мы не оказались на обратном пути в Кэмп Игл. Я буду скучать по всему этому, когда вернусь домой. Знаю, что это кажется глупым, но от такой жизни в итоге начинаешь получать удовольствие. Там, в Мире нет ничего, способного сравниться с ней. И связывающие нас узы... они не походили ни на что из пережитого мною доселе в эмоциональном или социальном плане. Да, я действительно буду скучать без этого.

17 апреля 1969

Весь день шел дождь. Не суровый, проливной ливень, как в сезон муссонов, а спокойный, равномерный дождик, прибивший пыль и на несколько градусов понизивший температуру. Впервые за весь срок моего пребывания в Наме у меня появилось время как следует оглядеться. Мой срок службы уже подходил к концу, а я так и не воспользовался возможностью оценить окружающую меня страну. Да, я наделал кучу фотографий, отснял больше 20 бобин кинопленки, но что я сам увидел при этом? Да ни черта!
Я провел 10 месяцев, пытаясь выжить в стране, известной своей незамысловатой красотой, и едва не упустил возможность составить о ней собственное впечатление. Слишком многое я считал само собой разумеющимся и не очень-то пытался сам понять происходящее. Я недолюбливал и относился с подозрением к местному населению не потому, что они были непривлекательны физически или нечестны по своей природе, а потому что боялся и не понимал их. Так как я не мог сказать, кто является врагом, то заносил в эту категорию всех – просто потому, что так было проще. Мой инстинкт выживания возвел между мной и жителями Вьетнама стену, не дающую узнать что-либо о них, их культуре и их истории.
Меня, белого представителя среднего класса, воспитанного в консервативном духе, учили, что Америка лучше всех, и если что-то было сделано или выросло не в Соединенных Штатах, то это просто ни на что не годно.
Теперь, когда мне осталось провести в стране всего 49 дней и утро, я понял, чего лишился. О да, я получил свою долю впечатлений, но прозевал великолепную возможность узнать множество поразительных вещей о чужой культуре, значительно старше моей собственной, которая поддерживала этих людей в течение тысячелетий. Почему никто не научил нас ценить и признавать культуру вьетнамцев? Мы так старались привить им нашу культуру, что пропустили незамысловатую, чистую прелесть их собственной. И неудивительно, что они к нам так относятся. Я со своей стороны не дал им ничего, а теперь удивляюсь, почему они нам не доверяют. "Гадкий американец" еще никогда не был так гадок, как теперь.

18 апреля 1969

Сегодня в расположение роты забрел кореец, торговавший вразнос всевозможными библиями. Они были прекрасны! С множеством цветных картинок, иллюстрирующих все те знакомые с детства религиозные истории. На протяжении многих лет я был не слишком религиозен, но все же какое-то внутреннее чувство подсказало мне приобрести один из экземпляров в кожаном переплете и отправить его домой, Барбаре. Она поймет, зачем я потратил эти 39 долларов. Это были большие деньги, но, делая эту покупку, я испытывал хорошие чувства. Теперь если со мной вдруг что-то случится, библия будет для моих любимых... ну, отчасти ответом на некоторые вопросы и определенным утверждением, которое я, кажется, просто никогда не смогу изложить в письме.
Господи, это был приступ меланхолии, что ли? Я никак не мог понять, что творится у меня внутри. Я был переполнен угрызениями совести и предчувствиями. Похоже, это была неделя рефлексии и глубоких раздумий. Мне следовало бы радоваться тому, что через 9 дней я еду в отпуск, а через 49 – домой. Боже, я был действительно короток! Реально! Я уже не говорил это потому лишь, что это здорово звучит. Я был "окончательно короток". Раньше я завидовал парням, которые не были так коротки, как я теперь. Я даже не мог вспомнить, какие у меня были ощущения, когда я только прибыл в страну. Тогда почему я так чертовски хреново себя чувствую?

19 апреля 1969

Только что получил письмо от мамы и еще одно от папы. Они только что переехали в совсем новенький двухэтажный дом с 5 ванными и 6 спальнями. Им потребовались 2 долгих десятилетия тяжелой работы и неосуществленных мечтаний, чтобы достичь цели своей жизни. Имея доход нижнего среднего класса, они смогли воспитать восьмерых детей, проделав хорошую работу. Для нас это были тяжелые времена. Старые, ветхие дома и десятилетние автомобили не портили нашего настроения. Мои братья и сестры учились не падать духом даже в самой плохой ситуации. Мои родители отдавали все немногое, что имели нам, своим детям, пытаясь помочь нам сохранять достоинство среди наших одноклассников, которым повезло больше, чем нам. Похоже, они проделали хорошую работу, потому что никто из нас не рос, чувствуя себя неимущим.
Теперь у них был этот новый дом. Их письма подробно описывали его и заканчивались заявлением, что мне больше не будет стыдно привести домой своих друзей. Боже мой! Так вот о чем они думали!? Все эти годы я неосознанно причинял своим родителям страдания, заставляя их считать, что я стыжусь своего наследия.
У меня есть замечательная семья и красавица, на которой я женюсь через 2 месяца, и я пережил год во Вьетнаме. У меня было все, чего только можно пожелать в 22 года. Почему я чувствую себя таким растерянным?

20 апреля 1969

В 09.00 вокруг меня начал рушиться мир. Ко мне в хибару зашел Клоссон, сообщивший невероятную новость. Он только что получил предварительное распоряжение на выход этим вечером. Группа будет состоять из него, Хиллмена, Соерса, Ракера, Чемберза и меня.
Я не мог поверить, что правильно понял его.
"Чемберз! Да ни за что, мужик. Должно быть, это какая-то ошибка. Не Чемберз! Мы с Чемберзом никогда не ходили в одной группе". Клоссон, Соерс и Ракер тоже. "Не, чувак, только не я ", ответил я. "Я не пойду на эту чертову задачу. Боже мой, Клоссон, разве ты не знаешь о моем сне? Господи, Ларри, том самом сне. Вспомни, черт побери – пророчество! Скажи мне, что ты просто пошутил. Вот именно, да? Шутка! Это Чемберз тебя подговорил? Вот сукин сын! Я убью его, когда поймаю. Я должен знать. Ты не шутишь, да?"
Клоссон уронил голову, уставившись в пол. Это было на самом деле. Мы пойдем вместе, в одной группе. Ну так и что! Черт, это ничего не значит. По крайней мере, мы пойдем не в Ашау. Ни одна из наших групп не выходила куда-либо в окрестности Ашау…
"Клоссон, куда мы идем?".
Тишина!
"Черт возьми, Клоссон! Куда мы идем?"
Он беспомощно оглянулся, пожал плечами, а потом покачал головой и медленно пробормотал: "Ашау. Да, мы идем в Ашау".
Я вскочил с края сундучка, на котором сидел, не в состоянии что-либо сказать. Слова просто не шли на язык. Клоссон тоже хотел что-то сказать, но, в конце концов, просто повернулся и медленно вышел из казармы. Прошло несколько минут, прежде чем ко мне вернулась способность соображать
Наконец мой разум прояснился достаточно, чтобы воспринять весь смысл сказанного Клоссоном. Кошмар, приснившийся мне в марте, превращался в реальность. В конце концов, ничего не поделаешь. Я умру в долине Ашау, именно так, как это было в моем сне. Внезапно я понял, почему последние несколько дней испытывал такую меланхолию. Я знал! Как-то, каким-то образом, я подсознательно понял, что вскоре умру. Я больше никогда не увижу свою любимую Барбару и свою семью. Как такое могло случиться?
Чувство ужасающей предопределенности окутало меня подобно тяжелому савану. Я испытывал глубочайшее горе и жалость по отношению к себе, но, в то же время, какое-то болезненное облегчение. Все становилось на свои места. Как жаль, что так должно будет случиться, но все это не в моей власти – и не в чьей либо еще. Это Вьетнам, и дерьмо здесь случается! Полная херня…
Выйдя на свет из тесной казармы, я натолкнулся на Соерса, Ракера и Чемберза. Выражение их лиц сказало мне, что уже повидались с Клоссоном. Я не верил, что они тоже всерьез относились к моему предчувствию, но испытал странное облегчение, поняв, что ошибся. Чемберз вымученно усмехнулся, и произнес: "На самом деле ты же не…" Он не закончил предложение.
Мы повернулись, чтобы отправиться в хибару Клоссона узнать остальные детали и справиться о предварительном облете. По дороге с нами столкнулся первый сержант Карден. Когда мы проходили мимо, он остановил меня и придержал, в то время как остальные двинулись к казарме командира группы.
Когда мы остались одни, он сказал: "Линдерер, я знаю о твоем сне. Я сделал это не специально. Все остальные группы в поле, либо не в полном составе. Я понимаю, что ты, Соерс и Ракер уже совсем накоротке, но не могу же я отправить Клоссона в Ашау с группой из одних вишенок". Он схватил меня за руку и заглянул в лицо. "Ты как, сможешь сделать это?".
Я кивнул, опасаясь, что если заговорю, голос выдаст мои чувства. С трудом сглотнув, я пробормотал: "Со мной все будет в порядке, сержант. Со всеми нами. Этот дурацкий сон ничего не значит".
Поворачиваясь, чтобы последовать за остальными членами группы, я увидел его гримасу. Он верил в ту ерунду, что я нес, не больше меня самого.
Соерс будет замом командира группы Клоссона и займет позицию ведомого. Чемберз пойдет в голове. Ракер отвечает за связь в качестве старшего радиста. Хиллмену поручили тащить вторую рацию. Я буду прикрывать тыл, идя замыкающим. Это будет хорошая группа. За исключением Хиллмена, у каждого из нас больше пятнадцати выходов. У меня он будет двадцать восьмым. Трое из нас ходили командирами групп, еще двое – заместителями. Соерс, Чемберз и Клоссон прошли через школу Рекондо в Нячанге. Соерс даже стал почетным выпускником своего курса, а Чемберз занял второе место. Если мы не доживем до конца выхода, то уж точно не из-за отсутствия опыта.
Пока Клоссон был на облете, остальные собирали снаряжение. Для большинства из нас это было не более чем добавление к тому, что было постоянно уложено в наши рюкзаки, пайков, воды и специального снаряжения. Я взял "вилли-питер" и наступательную гранату, и рассовал их по боковым карманам рюкзака. Закончив с этим, я положил поверх всего Клеймор, и накрыл его клапаном. Соерс привязал к боковине рюкзака одноразовый гранатомет LAW. У нас были разведданные о бронетехнике NVA, действующей в лаосской части Ашау.
Вместо возбуждения и бравады, предшествующих обычному выходу, над нами витала тихая, мрачная решимость. Никто не разговаривал друг с другом, мы работали в тишине.
Хиллмен выглядел совершенно сбитым с толку. Его не было в моем сне, и в тот момент он не знал, в чем причина столь серьезного падения духа остальных членов группы. Молодой чернокожий рейнджер побывал всего на паре заданий и до этого не сталкивался с такого рода проблемами. Пожалуй, для него это будет гораздо тяжелее, чем для нас. Мы более или менее примирились с судьбой, а он все еще полагал, что мы просто отправляемся на еще одно обычное задание.
Клоссон вернулся с облета в полдень. Он сообщил, что в западной части нашей зоны ответственности находится чертовски большая гора. По ее обратному склону проходит граница с Лаосом. Наша задача состояла в том, чтобы разведать местность и попытаться найти основные тропы, идущие из-за границы в Южный Вьетнам. В долине Ашау границу пересекала тропа Хошимина. Там всегда хватало свежих троп. И войск противника.
Когда постановка задачи закончилась, и мы отправились по казармам, я заметил на лицах наших приятелей-рейнджеров выражение участия и поддержки. Молва разнеслась быстро. Многие из них позже заходили, пытаясь ободрить нас. Некоторые доходили до того, что пытались относиться к сложившейся ситуации несерьезно, но тут же прекращали, поняв, что их усилия не достигают желаемого эффекта. Казалось, что от моего предчувствия пострадала вся рота, но я ничего не мог с этим поделать.
Я чувствовал себя опустошенным. Ничто больше не имело смысла. Я знал, что уже практически мертвец, и неважно, когда именно это случится. Единственное, что имеет значение – я не вернусь с этого задания. Мне нужно написать несколько писем, а время истекало. Я схватил блокнот и ручку, и бросился к бункеру на периметре. Я знал, что там никого не будет.
Внутри было почти прохладно. Света, проникающего сквозь амбразуры, было вполне достаточно, чтобы я мог видеть, что делаю. Первое письмо было моим родителям. Я трижды начал писать его, но никак не мог найти правильный подход. Наконец я избрал трусливый выход из положения. Я написал, что срок моей службы во Вьетнаме подходит к концу, и я ценю полученную от них и остальных членов нашей семьи любовь и поддержку. Они помогли мне перенести этот год во Вьетнаме. И если под конец игры со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы они знали: я всегда был горд тем, кто я есть, и как я распорядился своей жизнью. Я в долгу перед ними. Они научили меня отличать правду ото лжи и дали мне ряд моральных устоев, следуя которым, мне нечего будет стыдиться в своей жизни.
Второе письмо я адресовал одному из моих лучших друзей еще со школьных времен. Джон Мис был моим товарищем по охоте и школьным приятелем. Он часто писал мне на протяжении последних месяцев. В нашем классе он был буяном, одним из тех парней, которые никогда ничего не воспринимали всерьез. Однако когда мне пришел приказ отправляться во Вьетнам, именно Джон, похоже, лучше всех понял охватившие меня эмоции.
Именно Джон предложил позаботиться о моей девушке и заходить, чтобы посмотреть, как там поживают мои близкие.
Я рассказал ему о задании и моих предчувствиях в отношении него. Я решил попробовать отправить домой пистолет .45 калибра, снятый мной с майора NVA, которого я убил в ноябре. Это было оружие американского производства, так что отправка его в Штаты была запрещена. Но в сложившейся ситуации меня это больше не волновало. Я взял его в бою, и он мой. Джон поймет, что с ним делать. Я сообщил ему, что собираюсь раскидать его по 4 разным посылкам и попрошу нескольких своих товарищей отправить их в течение нескольких следующих дней. Я брал его с собой на задания. Теперь же я не хочу, чтобы он вновь достался гукам.
В конце я написал Джону, что вкладываю в это письмо еще одно. Оно для Барб, и его следует вручить ей лишь если со мной что-нибудь случится. Если же я счастливо вернусь домой, он должен будет сжечь его.
Закончив письмо Джону, я написал письмо своей девушке. На удивление, написать его оказалось совсем не трудно.

Моя любимая: Боже, как мне жаль, что так случилось. Пожалуйста, прости меня! Я надеялся, что тебе никогда не придется прочесть это, но, похоже, даже моей огромной любви к тебе оказалось недостаточно, чтобы вернуть меня обратно. Барбара, милая Барбара, я так любил тебя. Боль, которую ты сейчас испытываешь, станет памятником нашей с тобой любви. Воспоминания! Это все, что я могу оставить тебе. Воспоминания о хороших временах... и о плохих. У меня нет ни малейших сожалений о наших отношениях, длившихся последние семь лет. Я помню только счастье... нежность твоих прикосновений! Твою заботу... твой смех над моими глупыми шутками. Я никогда не заслуживал тебя. Я никогда не стоил боли, которую вызывал у тебя все эти годы и боли, причиной которой стал теперь.
Обещай мне лишь, что будешь помнить меня. Воспоминания – это то, где я всегда буду с тобой. Не горюй обо мне. Случившееся со мной было предначертано задолго до того, как мы встретились. Ты и я… мы… нам не было начертано этого. Но я благодарю бога за время, что мы были вместе.
Теперь ты продолжишь без меня. Найдется кто-нибудь еще, кто будет любить тебя и будет любим тобой. Это то, чего мне хотелось бы для тебя.
Прощай, моя любовь! Ты всегда будешь со мной. Вся моя любовь, вся моя жизнь. Гэри.

Я запечатал письмо не перечитывая. Я знал, что если сделаю это, то уже не смогу отправить его. Я сложил его и затолкал в конверт с письмом для Джона. Быстро написав адрес и надписав печатными буквами в верхнем правом углу конверта "БЕСПЛАТНО", я отложил его и начал еще одно письмо для Барб. Оно было коротким и уклончивым. Я написал ей, что готовлюсь выходить на задание. Я не в восторге от района, в который нам предстоит идти, но, по крайней мере, наша группа состоит из лучших парней роты L. Я не упоминал о предчувствии, которое, похоже, было на верном пути к исполнению. Если это случится, она так или иначе достаточно быстро узнает о нем. В заключении я попросил ее лишний раз помолиться за меня. Закончив, я поспешил в канцелярию и опустил все три письма в почтовый ящик. Было 15.30 и нужно было начинать подготовку к выходу.
По дороге к казарме меня остановил Шварц. Сперва он мялся, желая что-то сказать, но не зная, с чего начать. Наконец он выпалил, он хочет пойти вместо меня. Господи, он винил себя за то, что разболтал о моем кошмаре? Он пошел на жертву из чувства вины? Какое проявление дружбы! Я был весьма польщен его предложением, но смог лишь отрицательно помотать головой, будучи не в состоянии даже поблагодарить его за этот символ дружбы. Вот такими были парни, служившие рейнджерами.
Пришел Клоссон и сказал, что через 10 минут мы должны быть на вертолетной площадке. Я посмотрел на часы, прицепленные к левой лямке моего полевого снаряжения, висящего над койкой. Было 16.50. Вылет был назначен на 17.15.
Я влез в снаряжение, схватил рюкзак и винтовку, и покинул казарму, чтобы проделать короткий путь под горку до вертолетки. Вертушки еще не прибыли, однако остальные члены группы уже были на краю площадки, в последний раз проверяя снаряжение и нанося финальные штрихи камуфляжа на лица. Все было так же, как на предыдущие разы, но на сей раз отсутствовали возбуждение перед выходом на задачу и добродушное подтрунивание.
Когда я присоединился к остальным, никто не произнес ни слова. Это походило на футбольную команду, в середине финала чемпионата откатившуюся с сорок пятой на нулевую отметку. Над группой сгустилась мрачная, почти фаталистичная аура. Я заметил, что каждый из нас старался даже не смотреть на остальных. Все были молчаливы и поглощены в собственные мысли. И причиной этому был я? Мой глупый кошмар превратился в сбывающееся само собой пророчество? Парни были психологически не готовы к выходу. Я невольно запустил цепную реакцию, поставившую под угрозу жизнь невинных людей. Особую вину я ощущал перед Хиллменом. Он не был участником моего кошмара. Но если сон сбудется, то он окажется в нем.
Мое внимание привлек звук приближающихся вертолетов. Пара Хьюи подошла юго-запада, сделала круг над расположением кавалеристов и зашла на посадку перед нами. Мы повернулись спиной к летящей пыли и мусору, пока оба борта приземлялись и глушили двигатели.
Пока мы готовились к погрузке, из дежурки спустился капитан Кардона. "Мужики, перед тем как высадить вас, мы ненадолго приземлимся на базе огневой поддержки "Блейз". Там к нам должны будут присоединиться ганшипы. Вы окажетесь на месте за добрых полчаса до наступления сумерек. Это даст вам шанс осмотреться на местности и засветло найти хорошее место для ночевки". Не дожидаясь комментариев с нашей стороны, он отправился оповестить пилотов об изменении планов.
К нам на вертолетку подтянулись Луни и еще трое рейнджеров из секции связи. Они останутся на базе "Пламя" в качестве группы ретрансляции. Ожидая, когда вертушки запустят движки, мы вели ничего не значащие разговоры. Закурив сигарету, мы пустили ее по кругу.
Раздавшийся, наконец, вой турбин сообщил нам, что пришло время начать шоу. Мы сели, прислонившись спинами к нашим тяжелым рюкзакам, и просунули руки в лямки. Подтянув ремни, чтобы подогнать их по месту, мы, кряхтя, поднялись на ноги и разделились на 2 группы по трое для посадки в вертолет. Я заметил на краю площадки Шварца, снимавшего нашу подготовку к отлету на свой Пенн-ЕЕ.
Длинные лопасти ротора начали вращаться по мере того, как двигатель набирал обороты. Вскоре их шум перерос в мощную, пульсирующую вибрацию, означающую, что взлет близок. Мое внимание привлек шум подлетающих вертолетов. Пара Хьюи приближалась с юго-запада, облетая по дуге расположение кавалеристов. Затем взлетела вертушка управления, направляясь на запад, к горам. Я почувствовал, что и наша птичка внезапно оторвалась от асфальта, стремясь нагнать ее. Мы быстро набрали высоту, и я почувствовал, как наклонился нос, когда мы набрали скорость и помчались вслед за вертолетом ротного.
Я смотрел вниз, пока мы летели над лежащими вокруг Кэмп Игл пологими холмами. Мы пересекли реку Благовоний и прошли над Лысой Горой. Позади Банановой горы внезапно показалась Нуйки. Я вспоминал о тех заданиях, на которые я ходил туда. Казалось, все это было так давно.
Пролетев над базой огневой поддержки "Бирмингем", мы последовали вдоль похожего на красный рубец шоссе №547, ведущего к "Бастони". Потом мы пролетели над базой "Венгель". Она выглядела заброшенной. Я понятия не имел, насколько близко мы находились от "Блейза". Это, должно быть, была новая точка. Прежде я никогда не слышал о ней.
Наш вертолет резко развернулся и начал терять высоту. Я выглянул, чтобы рассмотреть лежащую под нами базу. Она была маленькой, едва занимая вершину высокого мыса, вдающегося в небольшую долину, лежащую к юго-западу от "Венгеля". Я видел уходящие на запад горы, но они, казалось, не доходили до горизонта. Я знал, что лежит за ними – Ашау! Казалось, долина чуть ли не манила нас. На всей земле не было другого такого места, которого мне столь сильно хотелось бы избежать. Но долина была там, прямо за этими горами – и она ждала нас.
Мы приземлились на сооруженную из новеньких металлических листов вертолетку, и выпрыгнули наружу, когда пилот сбросил обороты до холостых. Нужно было убить время до прибытия "Кобр". Вертолет ротного приземлился перед нами, высадил группу "эксреев" и взлетел вновь, отправившись обратно на восток, навстречу ганшипам.
Мы шатались без дела, ожидая команды "по коням" и наблюдая, как связисты обустраиваются в бункере на юго-западной стороне периметра. Луни показал нам большой палец, когда мимо проехал маленький транспортер, нагруженный 155-миллиметровыми снарядами для находящихся в центре базы гаубиц.
Молодой офицер-артиллерист и пара штаб-сержантов подошли к нам и представились. Офицер был старшим над 155-ками, а сержанты – командирами орудий. Они расстелили карту прилегающей местности и показали, что, если случится так, что мы перевалим на противоположную сторону Донг Ап-Биа, горы, возвышающейся над нашим районом разведки, мы окажемся вне пределов досягаемости артиллерии, и они не смогут поддержать нас. Я хотел сказать им, что, кроме всего прочего, мы окажемся в Лаосе. Этот факт, похоже, совершенно ускользнул от их внимания.
Мы поблагодарили их за информацию. Как я мог видеть, у нас будет артиллерийская поддержка, если мы останемся в восточной части зоны наших действий. В западной половине мы, вероятнее всего, окажемся под огнем северовьетнамских батарей, находящихся в Лаосе!
Через 15 минут наш пилот просигналил, что пришло время выдвигаться. Мы забрались в вертолет, разбившись по группам, каждая со своего борта.
Мы взлетели, набирая высоту и уходя от одинокой точки, охранявшей восточные подступы к долине Ашау. Обороняющие ее солдаты будут ближайшим подразделением наших войск. Если погода испортится, а нам придется уходить, мы должны будем пройти через ряд горных хребтов, пересечь долину, а потом еще серию высоких гребней, чтобы добраться до них. 20 километров по жуткой местности, наводненной тысячами крутых северовьетнамских солдат!
Наш вертолет развернулся и направился на запад. Высоко над нами виднелись борт управления и пара "Кобр". Наш пилот шел на бреющем, над самой землей, то взмывая над вершинами, то ныряя вдоль склонов бесконечных хребтов. Затем мы оказались над долиной. Ее пестрое дно, казалось нереальным, когда мы пролетали над ним. Я чувствовал, как будто тысячи глаз наблюдают, как мы направляемся к горной гряде, возвышающейся над западной стороной долины. Она была грандиозной, и выглядела угрожающе. Лаос с его бесчисленными базовыми лагерями северовьетнамцев был менее чем в трех кликах от нас.
Внезапно вертолет снизился, зависнув над заросшей кустарником прогалиной на гребне возвышающегося над долиной вторичного хребта. Ложная высадка! Я задумался и даже не заметил этого. Мы вновь набрали высоту, лишь чтобы броситься вниз вдоль обратного ската хребта. Я увидел, что под нами появилась заросшая травой поляна, лежащая у подножия Донг Ап-Биа. Клоссон кивнул. Настоящее место. На сей раз никаких ложных высадок.
Я быстро переместился к краю кабины и вылез на посадочную лыжу рядом с Соерсом. Мы двое и Хиллмен покинем вертушку с левого борта. Остальные трое рейнджеров пойдут в правую дверь.
Площадка оказалась больше, чем я ожидал. Трава выглядела довольно редкой и оказалась высотой лишь по колено, когда я оттолкнулся от лыжи и тяжело плюхнулся на грунт. Я бросился бежать к находящейся в 30 метрах полосе деревьев, но увидел, как Клоссон и Соерс залегли передо мной. Решив, что мы оказались под огнем, я развернулся и бросился на землю лицом назад, в готовности прикрыть их спины.
Хьюи уже набирал высоту, звук его двигателя затихал вдали. Я услышал шепот Клоссона: "Мины!" Я не мог понять, о чем это он, пока не видел, как он указывает на находящуюся прямо перед ним нажимную пластину большой противопехотной мины, обнажившуюся из-за эрозии.
Вот дерьмо! Да неужто! Эдак мы не доживем даже до ухода с площадки приземления. Ракер взялся за проверку связи и доложил о проблеме, с которой мы столкнулись. Ему ответили "ждать минуту", пока они что-то там перепроверят. Через пару минут радио вновь ожило. Ракер выслушал, подтвердил получение, и в свою очередь прошептал, что мы высадились не на той точке. Мы оказались на краю старого минного поля, установленного 1-й Кавалерийской.
В нескольких футах перед Клоссоном начиналась промоина. Дожди промыли мелкую канаву, бегущую в направлении Донг Ап-Биа, чей силуэт возвышался к западу от нас. Командир группы дал нам сигнал выстроиться цепочкой и следовать за ним вдоль промоины в направлении деревьев, находящихся с другой стороны зоны высадки.
Преодолев 15 метров в считанные секунды, мы нырнули в окаймляющую прогалину густую растительность. Забавно, но опасность, исходившая от минного поля, с которого мы только что свалили, похоже, не обеспокоила никого, кроме Горца. Его глаза были вытаращены и полны ужаса. Остальные рейнджеры группы действовали так, как если бы это был всего лишь учебный выход. Как будто они знали, что время волноваться еще не наступило.
Ракер передал новый ситреп, в то время как Клоссон вытащил свою карту, чтобы разобраться, где же нас высадили. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что мы оказались примерно в трехстах метрах к северо-западу от намеченной площадки приземления. Не так плохо, как могло быть, но мы были менее чем в пяти сотнях метров от Лаоса – если карта была точна.
Мы видели, что прямо перед нами, к юго-западу, местность начинала подниматься, образуя протяженный склон, тянущийся к северному краю Донг Ап-Биа. Где-то примерно посередине, если верить карте, подъем резко увеличивался и сливался с крутым склоном горы, уходящим к гребню.
На самом деле в нашем нынешнем положении мы оказывались даже в более выигрышной позиции для осуществления планов патрулирования, чем оказавшись на основной площадке приземления. Нам нужно будет лишь двинуться сначала на юго-восток, затем развернуться по дуге на юго-запад, и мы разведаем всю часть подножья Донг Ап-Биа, находящуюся на территории Южного Вьетнама.
У нас оставалось меньше 15 минут, чтобы найти хорошее укрытие для ночевки. Мы находились неприятно близко к точке высадки, а связь работала гораздо хуже, чем хотелось бы. Клоссон решил, что вместо того, чтобы устраиваться на ночь на том же уровне, на котором мы высадились, будет лучше двинуться вверх по лежащему перед нами склону, и поискать какое-нибудь укрытие на нем. На возвышенности у нас улучшится связь, и будет больше вариантов в случае, если ночью на нас попытаются напасть северовьетнамцы.
Мы выстроились в патрульный порядок с Чемберзом во главе, и быстро двинулись вверх по склону. Не пройдя и двадцати метров, мы натолкнулись на свежую тропу. Она шла откуда-то из того же места, где мы высадились и, похоже, следовала очертаниям ребра, по которому мы шли.
Чемберз быстро повел нас по правому склону к покрывающей его двухъярусной растительности. Менее чем в двадцати метрах от гребня он резко обрывался, круто уходя в лежащую внизу долину. Становилось слишком темно, чтобы двигаться, имея тропу вверху и крутой обрыв внизу. Чемберз нашел ровный пятачок, находящийся между тремя большими деревьями, и привел нас к нему. Он был меньше восьми футов в диаметре, но это все равно лучше, чем пытаться устроить ночную позицию непосредственно на склоне.
Ракер занялся связью, в то время как Соерс, Чемберз и я устанавливали Клейморы. Тропа, идущая вверх по хребту, находилась менее чем в двадцати метрах. Мы расположили Клейморы поблизости, направив их вверх по склону. Если противник придет за нами, то только с того направления.
Когда мы вернулись, Ракер развешивал на окружающих нашу позицию деревьях импровизированную антенну. Он жестами объяснил, что со штыревой антенной едва смог связаться с находящейся на "Блейзе" группой ретрансляции, так что решил попытался достичь больших успехов, соорудив на скорую руку проводную антенну. Закончив, он вновь попытался вызвать "Блейз". Появившаяся на его лице улыбка дала нам знать, что на сей раз он получил более сильный сигнал.
Через 10 минут на нас опустилась темнота. Клоссон передал на базу данные для артиллерийского огня по тропе над нами и площадке, на которую мы высаживались. Если ночью нам понадобится быстро уйти, артиллерийский обстрел установленного кавалеристами минного поля сделает его сделать достаточно безопасным для посадки вертолета.
Было чуть позднее 21.00, когда мы услышали первых северовьетнамцев. Они были на тропе и двигались в гору. Около 20 или 30 вражеских солдат шли с интервалом около 3 метров. Было непохоже, что они ищут нас, однако они не производили большого шума. Клоссон распорядился, чтобы остаток ночи мы провели в половинной готовности.
Спустя полтора часа в сторону вершины Донг Ап-Биа прошла еще одна группа примерно той же численности. Там, должно быть, что-то находилось. Северовьетнамцы были не настолько амбициозны, чтобы карабкаться на такую высокую гору лишь затем, чтобы добраться до ее противоположного склона. Нет, там что-то происходило.
Немного после полуночи тишину ночи прорезал звук бензинового двигателя. Вряд ли по ночам в джунглях кто-то будет косить траву, так что этот шум, должно быть, исходил от электрогенератора. Казалось, его источник находится где-то в четырех или пяти сотнях метров вверх по горе, возле того места, где наш склон переламывался, резко уходя вверх. Однако никто из нас не мог быть уверен точно. Джунгли искажают звук.
Мы собрались в центре периметра. Клоссон, Соерс и я достали несколько подстежек к пончо и уселись на корточки, накрывшись ими, чтобы попытаться найти на карте местонахождение генератора. Красный светофильтр фонаря Клоссона давал жутковатый отблеск от покрывающей его карту ацетатной пленки. Командир группы хотел вызвать огонь артиллерии и, давая поправки, накрыть зону, из которой, предположительно, доносился звук, однако мы с Соерсом возразили, что таким образом мы предупредим NVA о нашем присутствии. Они поймут, что поблизости есть кто-то, корректирующий огонь. Поскольку совершенно ясно, что мы не можем находиться выше, их первой реакцией будет осмотр лежащего ниже склона. До рассвета еще целых 6 часов и никому из нас не улыбается провести их, играя в пятнашки с кучей разъяренных гуков.
В конце концов, он решил просто выйти на связь, доложить об имеющемся у нас звуковом контакте и ждать дальнейшего развития событий. Там, наверху был базовый лагерь противника, мы были уверены в этом.
Я заступил в охранение первым, вместе с Ракером и Хиллменом. Наша смена длилась до 03.30. Джунгли были черны как смоль. Сквозь нависающие над нами густые кроны двухъярусных джунглей просачивались капли прошедшей днем грозы. Генератор работал непрерывно где-то до 03.00, а потом замолк на весь остаток ночи. После того, как моя смена закончилась, я некоторое время пролежал, размышляя, не станет ли следующий день для меня последним.

21 апреля 1969

Над Ашау взошло солнце. Клоссон разбудил меня, тряся за плечо, и прижал палец к губам. Я продрал глаза ото сна и подполз к нему. Он прошептал, что еще одна группа гуков только что прошла мимо наших позиций, направляясь вверх по склону. Он мог легко разглядеть их головы, торчащие над возвышающимся над нами гребнем. Их было больше двух десятков.
Я тихо дотянулся до висящей на ремне справа сзади фляги и отлепил закрывающие чехол липучки. Сделав глоток прохладной, отдающей пластиком воды, я прополоскал рот, пытаясь смыть несвежий налет, образовавшийся в нем за время сна. Наклонившись к земле, я открыл рот, дав воде тихо просочиться сквозь листву. Сплевывание наделало бы слишком много шума.
Клоссон дал мне и Соерсу сигнал подобраться поближе. Он прошептал, что, как он думает, нам следует переместиться дальше по хребту и найти хорошее место, где можно будет устроить базу. Я спросил, сколько, по его мнению, мы должны пройти. Он ответил: "Может быть, еще пару сотен метров". Мы с Соерсом кивнули. Мы были чертовски близко к тропе, чтобы забазироваться прямо там, где находились в данный момент. Возможно, дальше мы сможем найти более подходящее место. Кроме того, в этом случае должна улучшиться связь. Никому из нас не нравилась развешенная на ветках над нашими головами импровизированная антенна, в то время как мы находились так близко к тропе.
Мы по очереди перекусили холодными пайками, потом, соблюдая все меры предосторожности, закопали мусор и придали периметру первозданный вид. Закончив, мы принялись снимать Клейморы, пока Ракер проводил запланированный сеанс связи. Когда мы вернулись внутрь периметра, он уже снимал антенну.
Мы осторожно начали движение, держась параллельно тропе и пригибаясь к земле. Мы поднимались в гору, стараясь держаться за гребнем ребра, по которому шли. Нам понадобилось больше часа, чтобы покрыть расстояние в полторы сотни метров. Чемберз остановил нас посреди густых зарослей, и мы принялись обдумывать дальнейшие шаги. Клоссон хотел пересечь тропу и выйти на восточный склон хребта. Западный склон был слишком крут для маневра, кроме того, если мы перевалим через гребень, то у нас улучшится связь – мы окажемся практически на линии прямой видимости с "Блейзом".
Соерс и Чемберз двинулись вверх, чтобы проверить тропу. Они вернулись спустя 10 минут и дали нам сигнал следовать за ними к гребню. Мы начали бесшумное движение, держась в пяти метрах друг от друга, и вскоре добрались до густых зарослей на краю тропы. Клоссон дал сигнал пересечь ее парами и продвинуться на двадцать метров дальше, а затем остановиться.
Первыми перешли тропу Соерс с Чемберзом, быстро, но тихо углубившись в растительность на ее противоположной стороне. Через пару минут за ними последовали Клоссон и Ракер. Мы с Хиллменом заняли позицию в метре от тропы. Я мог видеть ее прямо перед собой, когда сидел скорчившись, вглядываясь сквозь кусты. Это было совсем не то, что я себе представлял. Никакой широкой, утоптанной тропы, идущей к гребню хребта, не было. Это была всего лишь узкая, грязная тропинка, извивающаяся по джунглям. Она была темной, почти черной, совсем не такой, как красные глинистые тропы, столь часто встречающиеся на другой стороне Ашау. Я приложил к ушам сложенные чашечкой ладони, тщательно вслушиваясь в обоих направлениях. Не услышав ничего, кроме обычных звуков джунглей, я привстал в кустах, чтобы взглянуть вверх и вниз по склону в поисках любых признаков приближения солдат противника. Все было чисто. Я обернулся к Хиллмену, присевшему рядом с большим махагониевым деревом, и, мотнув головой, дал ему сигнал следовать за мной. Я быстро двинулся вперед, в последний момент повернувшись боком, чтобы проскочить сквозь окаймляющие тропу кусты, и перемахнул через нее одним гигантским шагом – очень осторожно, чтобы не повредить растительность. Когда я добрался до места, где, образовав плотный периметр, залегла остальная часть группы, то оглянулся взглянуть на Хиллмена. Он следовал за мной по пятам.
Мы бросились на землю, заняв свои позиции в поспешно организованном периметре. Группа залегла почти на 15 минут, пытаясь засечь какие-либо признаки того, что нас могли обнаружить. Придя в относительную уверенность в том, что пересечение нами тропы прошло незамеченным, мы двинулись дальше, прочь от тропы, в направлении восточного склона хребта. Мы перевалили через ребро и вновь замерли, забившись вглубь густых зарослей.
Клоссон выглядел удовлетворенным нашим продвижением. Теперь мы находились дальше от тропы, чем были до того. Новое место позволяло нам вздохнуть свободнее и могло послужить отличной базой. Он распорядился установить 3 Клеймора на стороне периметра, обращенной к тропе, и еще по одному на каждом фланге.
Чемберз сказал мне, что видел на тропе свежие следы. Переступая через нее, я не останавливался для осмотра. Остаток дня мы провели в укрытии, пытаясь расслышать движение на проходящей в трех десятках метров от нас тропе. Если NVA и пользовались ею в дневное время, они не производили никакого шума.
Примерно в 15.30 мы услышали, как выше по склону кто-то рубит деревья. Это, похоже, было ближе к нам, чем местонахождение генератора. Мы вышли на связь и доложили о вероятном строительстве бункера и его предположительные координаты.
В 16.00 с запада начали приближаться темные облака. Через несколько минут вокруг нас засверкали молнии. Дно долины Ашау находилось почти в 2000 футов над уровнем моря. Когда гроза добралась до нас, мы оказались в облаках, прямо в ее центре.
Гром и молнии продолжались в течение 30 минут. Начался проливной дождь, быстро промочивший нас до костей. Видимость во время ливня упала, составляя менее 10 метров. Более редкие джунгли на этой стороне хребта давали мало защиты от непогоды. Мы вытащили из рюкзаков камуфлированные подстежки к пончо и натянули их на головы. Под ними мы не могли остаться сухими, но тяжелые струи ливня, по крайней мере, не били по нам со всей силы.
Все кончилось так же быстро, как и началось. Мы развесили наши промоченные дождем одеяла на низких кустах ниже по склону от нашего периметра. Если нам удастся хоть немного просушить их до наступлении темноты, ночь окажется гораздо менее бедственной. Через 3 часа станет темно, и на нас опустится вечерний холод.
Чередуясь, мы съели последний на сегодня паек. Доставшаяся мне порция спагетти по вкусу была похожа на дерьмо. Холодная вода, которую я залил в нее сразу после ливня, успела лишь частично размочить еду. Хрустящие на зубах макароны с холодным томатным соусом не вызывали никакого аппетита.
Тьма опустилась на нас как сырое одеяло. Это была наша вторая ночь в буше, и я убедился, что NVA, находящиеся в Донг Ап-Биа, понятия не имеют о нашем пребывании в этом районе. Если в течение следующих 2 дней мы избегнем столкновения с каким-нибудь из их патрулей, я искренне надеялся, что мы сможем пережить это задание, доказав этим, что мое предчувствие было ложным.
Примерно в 22.45 мы вновь услышали движение на тропе. Кто-то поскользнулся и шлепнулся на сырую землю, а затем приглушенное бормотание на вьетнамском языке предупредило нас о том, что еще больше вражеских солдат карабкается вверх к югу от нас.
Генератор врубился снова через несколько минут после полуночи. На сей раз, он проработал только около часа, а потом заткнулся.

22 апреля 1969

Мы пережили еще один день. У меня появилось ощущение, что, возможно, мы сможем пройти через это, когда Клоссон заявил, что хочет подняться вверх по хребту и разузнать, что там делает противник. Да ему надо расстрелять меня на месте! Внутри меня что-то оборвалось! Я смотрел на него как на чокнутого. "Клоссон, меня никакими ебучими силами не загонишь на этот хребет. Какого черта тебе надо, мужик? Ты и так знаешь, что там происходит".
Неприятие мной его идеи, очевидно, было для него весьма болезненным. Он встал передо мной и сказал: "Наша задача в том, чтобы узнать, что тут делает противник, и именно этим-то я и собираюсь заняться".
Он был серьезен!
"Ну смотри, Клоссон, хочешь рискнуть – иди. А я остаюсь тут. Чел, если мы сейчас поднимемся туда, гарантирую, мой сон сбудется. Я не пойду".
Я видел, что он очень расстроен. Он терял контроль над ситуацией, и должен был немедленно что-то сделать с этим.
"Линдерер, я отдам тебя под трибунал, если ты откажешься выполнять приказы".
Я засомневался было, имеет ли он в виду именно то, что сказал, но он уже зашел слишком далеко, чтобы остановиться: "Я имею в виду именно это, я подам обвинение, как только мы вернемся".
Чтобы предстать перед трибуналом, мне для начала нужно остаться в живых!
"Вперед, Ларри. Делай то, что должен делать. Все, что я знаю – я уже чертовски короток, чтобы отправляться с тобой на этот хребет. Джон и Мамаша тоже слишком коротки, а Чемберз не пойдет, если остальные не сделают этого. Если хочешь, иди вместе с Хиллменом. Вы, парни, сможете стать героями. А я остаюсь здесь, пока нас не эвакуируют завтра днем''.
Я принял его блеф и втянул в него остальную часть группы – на своей стороне. Теперь, если они не поддержат меня, я окажусь в жопе. Я оглянулся на Ракера и Соерса. Они переглянулись, потом повернулись к Клоссону и заявили, что тоже не пойдут. Соерсу оставалось провести в стране 28 дней, а Ракеру – 35. Чемберз поднялся, и сказал, что для обладания здравым смыслом не обязательно быть накоротке. Он тоже не собирается быть убитым лишь для того, чтобы убедиться в том, что нам и так известно.
Клоссон был изумлен. Он не мог поверить в происходящее, равно как мы не могли себе представить, что ему хочется взобраться на ту проклятую гору. По возвращении в Кэмп Игл он должен будет отправить нас всех под трибунал. Я посмотрел на Хиллмена. Он был ошеломлен. Бедный малый не мог понять, то ли мы затеяли какую-то охрененную шутку, то ли он стал свидетелем повторения мятежа на "Баунти".
В конце концов, Клоссон сдался. Он, должно быть, понял, что все это чертовски серьезно. Кроме того, мы находились не в лучшем месте, чтобы обсуждать достоинства наших аргументов, так что в соответствии с нормами демократического общества его только что "прокатили" простым большинством голосов.
Остаток дня мы провели в напряжении, пытаясь услышать движение противника по тропе. Становилось очевидно, что они пользовались ею только ночью.
В 16.00 налетела еще одна сильная гроза, попытавшаяся превратить нас во флотских "тюленей". Она обрушила на нас огромное количество воды и вытряхнула всю душу непрерывными залпами молний. Я начал понимать, откуда взялось название Арк Лайт.
Когда через полчаса все это закончилось, Клоссон сказал, что хочет перебраться в другое место, поскольку проводить 2 ночи подряд в одном и том же месте не годится. Я, похоже, решил искусить судьбу, беспечно заявив ему: "Отправляйся. А я остаюсь здесь, пока меня не заберут".
Но к этому моменту от моего стремления быть настоящим рейнджером ничего не осталось. Выживание было единственной мыслью, оставшейся в моем мозгу. Всего через каких-то 24 часа прилетит вертолет и заберет нас отсюда. А если Клоссон хочет куда-то пойти, да пожалуйста!
И вновь он не оспаривал мою точку зрения. Но на сей раз он был прав, нам нужно было переместиться. Было глупо слишком долго задерживаться на одном месте.
Наша последняя ночь прошла быстро. Около полуночи вновь включился генератор и промолотил почти до самого чертова рассвета. Однако мы не слышали никакого движения на тропе. Я начал ощущать легкую вину за то, как я обошелся с Клоссоном. Он всего лишь пытался делать свою работу. Если бы не тот дурацкий сон и тот факт, что я уже был так короток, я в ту же минуту отправился бы с ним на этот хребет. И тут меня поразила мысль о том, что как рейнджер я кончился. Мои нервы не выдержали. Мне уже приходилось видеть, как это происходит. Было 4 случая, когда LRP и рейнджеры, с которыми я служил, внезапно решали, что больше не будут ходить на выходы. Это были хорошие парни и хорошие солдаты, но они дошли до той точки, когда вдруг поняли, что с них довольно. Никто не стал думать о них хуже. Это было политикой роты – никогда не заставлять кого-либо идти на задачу. Оказавшись там, неспособный к этому человек мог подвергнуть опасности всю группу. Возможно, они смогут понять ситуацию, в которой я оказался.
В конце концов, я забылся сном, пытаясь понять, как же я умудрился потерять свое мужество. Я не мог найти оправдания своим действиям в тот день. Я стыдился и знал, что никто никогда не поймет этого.

23 апреля 1969

Я проснулся замерзшим, но успокоившимся, готовым встретить свой последний день в буше. Все, что нам оставалось, это провести следующие 11 часов не вступая в контакт, а потом Хьюи подберет нас с основной площадки приземления.
Я пропустил завтрак. Цыпленок с рисом из сухого пайка, пакет с которым я замешал перед сном, показался мне не слишком аппетитным. Мой желудок не был расположен к такого рода вторжению.
Клоссон избегал меня. Я не мог сказать, был ли он все еще разозлен, или просто болезненно переживал мой отказ следовать за ним на гору. Что-то поменялось, это витало в воздухе. Мы все начали ощущать себя как обитатели камеры смертников, которым в последнее мгновение смягчили приговор.
Остаток дня мы наблюдали за тропой и по очереди дремали. Мимо нашей позиции больше не прошло ни одной группы солдат противника, но пару раз до нас донесся слабый звук ударов.
В 15.00 Клоссон передал запланированный ситреп. Передав гарнитуру обратно Ракеру, он прошептал, что нас эвакуируют в 18.00, с той самой площадки, на которую мы изначально должны были высадиться. Мы начнем движение сразу после того, как закончится дневная гроза, и постараемся выйти на площадку за пятнадцать минут до запланированного времени эвакуации. Согласно нашей карте, площадка находилась всего в трехстах метрах к западу юго-западу от нас, у подножия горного хребта, на котором мы находились.
Чуть меньше трех часов, и мы уберемся с этого места. Предчувствие превратится в дурное воспоминание, а я начну собирать вещи, чтобы через 4 дня отправиться в отпуск. Когда я вернусь в роту – где-то седьмого мая, мне останется всего 29 дней и утро. Есть шанс, что мне больше не придется ходить на задания.
За несколько минут до 16.00 мы увидели, как над и вокруг Донг Ап-Биа начали собираться облака. Я подивился причудливости этого явления. И такое происходит каждый день? Конечно же, это должно меняться в зависимости от времени года.
Ровно в 16.00, как по расписанию, облака двинулись в нашу сторону. Мы слышали раскаты грома, когда они неслись к нам. Серое небо разорвали полосы молний, казалось, расстегнувшие выпирающее брюхо низко висящих облаков, заставив их истекать струями проливного дождя. Ливень был настолько плотным, что я едва мог разглядеть Чемберза, находящегося в 8 футах от меня, на другой стороне периметра. Он скорчился возле своего рюкзака, завернувшись в клеенчатое северовьетнамское армейское пончо, которое всегда таскал с собой. Оно нравилось ему, поскольку в дождь не давало такого шума, как стандартное американское пончо из тяжелой ткани с пластиковым покрытием. Именно поэтому никто из нас не брал их в поле. В течение некоторого времени нас могли защитить наши нейлоновые подстежки к пончо. Если же дождь был продолжительным, мы просто мокли. Если это не был сезон муссонов, мы знали, что, в конечном счете, вскоре вновь выйдет палящее солнце, и высушит нас.
Минут через 10 после начала дождь слегка ослаб, но лишь для того, чтобы смениться градом. Реально! Град во Вьетнаме. Самые настоящие куски льда посреди этой похожей на доменную печь страны. Что-то будет дальше? Может быть, у парней будет снег на это Рождество? Жаль, что я не собираюсь оставаться здесь, чтобы поглядеть на это!
Клоссон сидел в центре периметра, спиной ко мне. Я пристроил свой рюкзак возле молодого деревца и использовал его в качестве сидушки. По крайней мере, мне не приходилось сидеть задницей в грязи. Я взглянул на Клоссона, сидящего у меня в ногах, и не смог удержаться от искушения. Наклонившись, я подобрал пару градин и бросил их ему за шиворот. Он отреагировал, как будто его подстрелили, когда кусочки льда размером около дюйма прокатились вдоль его позвоночника. Соерс достал свою камеру и принялся фотографировать мои проделки. Командир группы наконец понял, что случилось, и добродушно прислонился к моим коленям, позируя для следующего кадра. На лице Клоссона появилась его знаменитая широкая улыбка. Я почувствовал, что прощен, и все вернулось на круги своя.
Соерс закинул камеру обратно в прозрачный пластиковый мешок из-под аккумулятора и засунул его в боковой карман рюкзака.
Клоссон толкнул меня локтем в колено: сигнал, что игры и забавы кончились. Уже почти настало время выдвигаться к точке эвакуации. Он дал Ракеру команду связаться с X-ray, находящимися по ту сторону долины, на базе огневой поддержки "Блейз", и сообщить им, что мы выдвигаемся на площадку приземления.
Я видел, как "Мамаша" повернулся и достал гарнитуру, засунутую под клапан его рюкзака. Для предохранения от влаги она была завернута в упаковочный пластик от аккумулятора. Хиллмен не уследил за гарнитурой своей радиостанции, она промокла на второй день, и с тех пор не работала.
Ракер склонился над своим шифроблокнотом, составляя сообщение, должное известить группу ретрансляции о нашем выдвижении. Закончив, он поднес гарнитуру к уху и нажал на кнопку передачи.
Нас объяла вспышка ослепительного света, сопровождаемая оглушительным взрывом, от которого мои уши, казалось, встретились вместе где-то в центре черепа. Я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как на нас накатывает волна черного дыма и летящего мусора. Она накрыла Чемберза со спины, и он исчез в ней. Я помнил, как взлетел в воздух и сильно ударился обо что-то, перед тем как упасть обратно на землю… потом все пропало.
Что-то капало мне на щеку… текло по губам. Я не мог вспомнить... где я? Должно быть, это ночь. Ничего не вижу. Стоп! Я вижу что-то... как сквозь вощеную бумагу. Звон в ушах... они болят. Такая тишина – только звук дождя. Что случилось? Где я? Боже мой, почему я не могу пошевелить ногами?
Меня охватила паника. Сон... сон... это произошло! Я умираю – может быть, уже мертв. Я ничего не чувствую кроме воды, стекающей по моему лицу. Мои руки... пошевелить ими... ощупать лицо. Да, боже, да – я могу двигать руками.
Я поднес правую руку к щеке, а потом к глазам. Я видел! Грязь! Моя рука была покрыта грязью. Мои глаза метнулись по сторонам. Все выглядело незнакомым. В поле зрения не было никого из членов группы. Все выглядело по-другому... ярче, светлее. Я понял, что вся находившаяся у нас над головой листва исчезла. Я попробовал повернуть голову, чтобы посмотреть налево. Было больно, но она двигалась. Я вытаращил глаза, увидев в считанных дюймах от своего лица большой ствол тикового дерева. Ничто не понимаю. Где остальная часть группы?
Мне нужно встать... узнать, что случилось. Последнее, что я помнил – это Ракер, выходящий на связь. Вспышка... взрыв... дым. Господи, в нас попали! Тогда почему я не умер? Двигаться... найдите свое оружие. Нет! Мои ноги... нет. Я не чувствую их. Взглянуть. Нет!
Я потянулся правой рукой вниз, вдоль бока, мимо бедра, к задней части ноги. Я медленно провел ладонью по чему-то, находящемуся там, где должно было быть мое правое бедро. Осязание подсказывало мне, что оно там, но от правой ноги в мозг не поступило никаких ощущений. Я сжал находящийся позади меня предмет. По консистенции он напоминал скорее желе, нежели плоть. Если это не моя нога, то что же? Я повернул голову, повторив глазами путь, проделанный моей рукой. Боже, нет! То, что сжимала моя рука, было именно моей ногой. Но я не чувствовал ее. Нога больше не была частью меня. Осознание этого ошеломило меня. Я был парализован! Потерял ноги! Я ничего не чувствовал ниже середины торса. Вот так мне и предстоит умереть – одному в джунглях, неспособному пошевелиться?
Мне хотелось кричать. Я умирал... хотел умереть. Я всегда знал: лучше умереть, чем оказаться в ловушке, заключенным в тюрьму из бесчувственной плоти и костей. Вопрос о том, выживу ли я, больше не стоял. Я не могу допустить, чтобы то, что от меня осталось, предстало перед девушкой, которую я любил. Я живо представил выражение жалости и горя на ее милом лице, и понял, что не в состоянии осудить ее на жизнь в качестве круглосуточной сиделки при калеке. Черт возьми, она заслуживает гораздо большего, чем это.
Мою душу охватило спокойствие. Я принял решение. Я умру там, где пал. Если меня вскоре не найдет противник, я просто умру сам по себе. Мне было незачем жить дальше. Я не чувствовал боли, но знал, что получил серьезные повреждения. Наверняка где-нибудь было кровотечение. Смерть от кровопотери безболезненна – это как заснуть. Я повернулся лицом к земле и закрыл глаза в ожидании конца. Передо мной возникло лицо Барб. Она плакала. Осталось недолго. Просто оставить все как есть… пока это не произойдет.
Я услышал голос, где-то вдалеке. Не мог разобрать произнесенное. Он звучал у меня в мозгу… Нет, я услышал его вновь. Теперь ближе. Послышался треск кустов, чье-то тяжелое дыхание. Враг на подходе… ищет меня. Скоро все будет кончено.
"Линдерер! Линдерер, эй, хреносос… отзовись!" - Это был Чемберз. Он был позади, ниже по склону. "Как ты там, сильно досталось?"
Я почувствовал, как он схватил меня за плечи, пытаясь перевернуть. "Держись, чувак. Сейчас поможем тебе. Просто держись".
Я повернул голову направо: "Оставь меня, Ларри. Дай мне умереть. Я не хочу вернуться таким. Я потерял ноги. Все прямо как в том сне, черт возьми. Просто уходи".
Он не сдавался: "Жопошник! Твои ноги в порядке. Что с тобой за херня?"
Я не ответил. Пускай суетится. Я знал, насколько все хреново, и собирался умереть прямо здесь. Чемберз никак не мог остановить меня.
"Я вернусь. Держись. Я приведу помощь". Я слышал, как он отползает назад. Вот и славно! Теперь я могу спокойно умереть.
Через несколько минут он вернулся. С ним был Соерс. И лишь тогда я понял, что Чемберз не мог ходить. Он полз, не в состоянии шевелить ногами. Соерс стоял, держась за левую руку. Он был ошеломлен и не мог понять, что происходит. Чемберз сказал, чтобы он помог затащить меня внутрь периметра. Я почувствовал, как они ухватили меня подмышки и поволокли.
Должно быть, я потерял сознание, потому что очнулся, лежа на спине, окруженной товарищами по группе. Соерс все еще держался за левый локоть. Я слышал его бормотание: "Где моя рука? Где моя рука? Она должна быть где-то тут".
Ракер стоял на коленях рядом с рацией, уставившись на свою почерневшую руку, и что-то кричал.
Клоссон стоял на краю периметра, его левая рука беспомощно висела вдоль тела. Было похоже, что мысли его находятся далеко отсюда... очень, очень далеко.
Хиллмен находился чуть выше по склону, все еще держа в руках оружие. Глаза нашего чернокожего красавца были широко раскрыты. Он никак не мог понять, что случилось с остальными членами его группы.
Я услышал, как Чемберз говорит Соерсу: ''Это не гуки, говорю тебе. В нас ударила молния. У Ракера расплавилась гарнитура и разворотило половину радиостанции. Все наши Клейморы взорвались. Где все наше снаряжение… наше оружие?".
Ракер, похоже, начал отходить от испытанного шока. Я слышал, как он говорит: "Давайте я займусь ремонтом второй рации. Нам срочно нужна помощь". Хиллмен принес ее и поставил перед ним. Он взял гарнитуру, пощелкал переключателями и вызвал группу ретрансляции. До этого рация не работала двое суток, но сейчас ответила голосом Луни, громким и чистым, как колокольчик. Ракер уменьшил громкость, а потом доложил, что у нас пятеро раненых и требуется срочная эвакуация всей группы. Луни подтвердил прием и сказал, чтобы мы держались: помощь в пути.
Менее чем через 20 минут рация ожила вновь. Это был медэвак, запрашивающий дым. Хиллмен кинул на склон под нами желтую дымовую гранату, пока Хьюи нарезал круги вверху. Он развернулся, зависнув над самыми верхушками деревьев. Я увидел, как он спускает на тросе эвакуационную корзину. Она повисла на верхушке возвышающегося на краю периметра дерева около 6 дюймов толщиной. Было видно, как борттехник пытается стряхнуть ее с ветки, но, похоже, ему никак не удавалось выдернуть ее. Соерс подобрался к стволу дерева и начал раскачивать его, пытаясь сломать. Внезапно, Клоссон бросился вниз по склону и всем телом обрушился на него. Дерево начало клониться, валясь в сторону от образовавшейся над нашими головами прогалины. Оно начало падать, когда командир группы всем телом навалился на его ствол.
Освободившись от препятствия, корзина продолжила свой путь вниз, оказавшись в итоге на земле в 5 футах от места, где лежал я. Чемберз подхватил ее и пододвинул ко мне. С помощью Соерса и Хиллмена он закатил меня на нее и закрепил ремнями. Я не верил в происходящее. Почему они не могут просто дать мне умереть? Но у меня больше не было ни сил ни желания протестовать.
Я почувствовал, как трос натянулся, а потом я оторвался от земли. Соерс отвел корзину в сторону от деревьев и, пока я был в его досягаемости, не давал ей цепляться за кусты. Я видел, как уходят вниз деревья и приближается брюхо Хьюи. Вскоре показалась облаченная в шлем голова борттехника, смотревшего на меня. Он протянул руку и схватился за трос, затаскивая меня в вертолет. Когда он оттащил корзину к задней стенке кабины и отцепил трос, на мои глаза навернулись слезы. Я почувствовал, что гибну, теряя сознание… уплываю. Наконец-то! Я не буду бороться с этим, а просто ускользну, и пусть благословенная тьма сомкнется надо мной…
Мне снилось, что я лежу на мягком белом облаке. Должно быть, я оказался на небесах. Это не может быть адом. Я только что покинул его. Он был зеленым и влажным. Яркий, ослепительный свет… в отдалении… голоса, приглушенные и неразборчивые. Лица, человеческие лица кружились вокруг меня, то расплываясь, то обретая четкость. Они смотрели на меня. Ко мне тянулись руки… касались меня… тянули. Я слышал, как ножницы разрезают ткань. Я был в госпитале. Я не был мертв. "Давайте его на рентген". Кто-то обтер мне лицо. Меня окружило несколько человек в костюмах хирургов. Свет был таким ярким… от него болела голова. Почему бы им не выключить его… не убрать от моих глаз?
Лица исчезли. Я почувствовал толчок. Свет отодвинулся. Кто-то сказал мне, что я в порядке: "Похоже, просто контузия. Никаких ранений". Не может быть, чтобы они говорили обо мне! Я же потерял ноги.
Меня откатили в другую комнату. Свет здесь не был таким ярким. Двое парней перетащили меня на стол. Я чувствовал его холод у меня под спиной. Почему я не чувствую его в других местах?
Кто-то сказал: "Замри, не двигайся". Они, конечно, имели в виду не меня. Я не смог бы пошевелиться, даже если бы захотел.
Подняв взгляд, я увидел над собой серый корпус рентгеновской установки. Раздался щелчок и шум откуда-то сбоку, когда техник сделал первый снимок. Потом он быстро поменял пластины и сделал еще один. Выйдя из-за просвинцованного экрана, он переместил находящуюся над ногами штангу к середине моего тела. Вновь исчезнув за своим щитом, он сделал еще один снимок моего позвоночника.
Меня оставили лежать. Казалось, прошло несколько часов пока они проявляли снимки. Наконец, появилась пара темнокожих медиков, которые переложили меня на каталку, а затем повезли по длинному коридору в палату. Я поднял голову и увидел, что кто-то, проявив порядочность, прикрыл мою наготу чистой белой простыней.
Через несколько минут пришел доктор с планшеткой в руках, и спросил, как мое самочувствие. Я ответил, что ничего не чувствую. Он улыбнулся и сказал, чтобы я не беспокоился. Мой паралич и потеря чувствительности вызваны травмой. Он переговорил с четырьмя из членов моей группы, находящимися в соседней палате, и смог восстановить ход событий. Молния ударила в нашу радиостанцию, когда радист нажал на кнопку гарнитуры, выходя на связь. Электрический разряд вызвал взрыв наших Клейморов и находящейся в боковом кармане моего рюкзака наступательной гранаты. Он сказал, что, поскольку я пострадал сильнее всех, да так, что у меня на ногах спалило все волосы, скорее всего, большую часть повреждений причинила именно эта граната. Чего он не мог понять, так это почему молния не взорвала остальные наши гранаты или одноразовый гранатомет, закрепленный на рюкзаке Соерса. Мне не хотелось даже думать о "вилли-питере", находившемся в противоположном кармане моего рюкзака. Кто-то там, наверху, явно присматривал за нами. Он продолжил, сообщив, что рентген не показал никаких повреждений скелета. Так что чутка времени и немного везения – и он не видит причин, по которым я не смогу выздороветь.
Я не мог поверить в его прогноз. Ведь лишь несколько часов назад я хотел умереть! Я спросил его, как там остальные. Он улыбнулся и ответил, что все они в разной степени пострадали от контузии, но находятся в лучшей форме, нежели я.
Я начал задремывать, размышляя, стоит ли написать Барб и моей семье о том, что случилось, или подождать, чтобы понять, удастся ли мне выздороветь, и насколько. В конце концов, понимая, что, с другой стороны, армия тоже может отправить телеграмму, я написал короткую весточку для Барб, сообщив ей, что у меня все в порядке, и я скоро поправлюсь. Оставалось надеяться, что доктор был прав.

24 апреля 1969

В 03.00 меня разбудила медсестра, сделавшая укол в бедро и давшая пару таблеток. Впервые в жизни я получил совершенно безболезненный укол. Я обратил внимание, что на моей подушке полно песка и кусочков коры. Проведя руками по волосам, я почувствовал, что там столько дерьма, что хоть цветы сажай. Я задумался, сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь решит, что настало время вычистить эти джунгли.
В 07.00 принесли завтрак. Я не ел уже больше 36 часов. Еда была хорошей, куда лучше, чем стандартная армейская жрачка. Чтобы я смог поесть, меня пришлось поддерживать. Нижняя половина моего тела не работала. От внезапного понимания, что я запросто могу провести весь остаток своих дней в таком состоянии, на мои глаза навернулись слезы. Я не мог смириться с тем, что омертвевшие конечности, лежащие под простыней на другом конце моей койки, принадлежат мне.
Ближе к вечеру возле моей койки появилась симпатичная темноволосая медсестра и сказала, что сержанты Соерс и Клоссон выписались. Они полностью выздоровели за исключением звона ушах и легкого онемения. Она сказала, что они рассказали о случившемся с нами, и что мы все чрезвычайно удачливые молодые люди. Я ответил: "Да, мэм, все так, уверен, я определенно удачлив".
Если бы она знала, насколько удачливым я чувствовал себя в тот самый момент, она бы засунула мне в рот пистолет и спустила курок.
"Все правильно, сержант! Через пару-тройку дней вы вновь будете на ногах. Шок, от которого вы пострадали, вот-вот должен начать проходить. О да, вы можете испытывать некоторое онемение и покалывание в ногах, но все это должно полностью пройти. Да, кстати, сержант Соерс сказал, что через несколько месяцев вы женитесь. Удачи вам''. Она повернулась и быстро вышла из палаты.
Я уставился в потолок, когда меня охватило чувство облегчения.
"Боже мой, я действительно смогу пережить все это, оставаясь одним куском? В конце концов, тот сон – он ведь был всего лишь сном?".
Внезапно я понял, что для меня война закончилась. Когда я выздоровею, то у меня еще будет отпуск. А к тому времени, когда я вернусь в роту, мне останется меньше 4 недель.

25 апреля 1969

Утром я проснулся в тревоге, надеясь, что к моим бесполезным конечностям вернулась чувствительность. Ничего! Я пытался сопротивляться волне страха, зародившейся где-то в кишках, и пытающейся ледяными пальцами сжать мое сердце. О боже, как же хотелось верить, что я выздоровею. Они обещали, уверяли меня, что чувствительность вернется. Когда? Когда?
Во время ужина ко мне зашла все та же милашка-медсестра и сказала, что у Ракера и Чемберза восстановилась чувствительность конечностей. Они вернутся в роту L 26 апреля. Она спросила, начал ли я что-нибудь ощущать. Я смог лишь покачать головой и ответить: "Ничего!"

26 апреля 1969

Сразу после завтрака ко мне пришел врач с парой медсестер и сказал, что они хотят провести несколько тестов, если я готов к этому. Я ответил: "Давайте, действуйте".
Они стянули простыню, обнажив мои ноги. Вдруг обнаружилось, что меня кто-то помыл. Я лишь никак не мог вспомнить, когда именно.
Они провели ряд тестов, проверяя рефлексы, кожную чувствительность и реакцию мышц на стимуляцию, температуру и боль. Все результаты оказались провальными. Это выглядело, как будто я лежал, наблюдая, как они тыкают, толкают и колотят кого-то, находящегося на соседней койке. Закончив, они улыбнулись и попытались продемонстрировать, что со мной все в порядке, однако я ощутил возникшее у них беспокойство, противоречащее их виду. Я был вовсе не в порядке!
Сразу после обеда меня приподняли в койке и я попытался написать своей невесте, сообщив ей правду о моем состоянии. Какой-то чувак в другом конце палаты слушал на своем магнитофоне Литла Ричарда – очень громко. Мне было тяжело сосредоточиться. Я лежал там, размышляя о том, как сказать то, что я должен сказать, и разглядывал свои безжизненные ноги. Те самые ноги, существование которых я в течение 22 лет считал само собой разумеющимся, и мне никогда не приходило в голову, что настанет время, когда они откажутся служить мне. Находясь в туманном состоянии жалости к себе, я едва не упустил движение. На самом деле, я даже не был уверен, что это было движение. Но что-то привлекло мое внимание. Я быстро оглянулся. Там никого не было! Я вновь взглянул на ноги. Они были все там же, в положении "вольно". Черт возьми, но что-то же пошевелилось! Я вновь посмотрел на них… желая вдохнуть в них жизнь. Двигайтесь, ублюдки! Шевелитесь! Пальцы на моей левой ноге согнулись. Я не мог сказать, был ли это ответ на мою команду, но они зашевелились. Я был в восторге! Я начал кричать – звать медсестру, кого угодно.
В ответ на мои вопли с поста медсестры примчался темнокожий медик. Он усмехнулся, увидев, что я показываю на пальцы своих ног. Они бешено шевелились. Он быстро вышел из палаты и вскоре вернулся с моим врачом и симпатичной медсестрой-брюнеткой. Они все улыбались, стоя вокруг кровати и наблюдая за моими упражнениями.
Я не мог поверить, насколько быстро обрел полный контроль над мышцами своих ног. К 15.00 я уже расхаживал взад-вперед по палате. Вряд ли я смог бы выиграть в каком-нибудь забеге, но ей-богу, я хотя бы не отправлюсь домой в инвалидном кресле.
Доктор вновь проверил меня спустя 3 часа и заявил, что за исключением легкого онемения и плохой кожной чувствительности я опять как новенький, и на следующий день меня выпишут. Я на мгновение задумался, а потом попросил, чтобы он выписал меня прямо здесь и сейчас. На следующий день я должен отправляться в отпуск. Если я не вернусь в подразделение, то пропущу свой рейс. Он рассмеялся: "Солдат, 3 дня назад ты уверял меня, что ты уже мертвец. А теперь волнуешься, как бы не пропустить свой отпуск. Будь я проклят, если встану на твоем пути!"
Через час я стоял у главного входа госпиталя, одетый в поношенное тропическое обмундирование, и ожидал прибытия джипа из роты L. Я чувствовал себя вернувшимся из мертвых. В мои ноги вернулось достаточно сил, чтобы я вновь мог ходить, ни за что не держась.
Когда я вернулся в расположение рейнджеров и доложился, Первый сержант Карден сказал, что штаб-сержант Дедмен из 1-го взвода был убит в 6 кликах от того места, где нас ударило молнией. Слик, на котором он летел беллименом, на подходе к площадке приземления получил гранату из РПГ.

27 апреля 1969

В 11.00 следующего утра я снова оказался в Фубае, ожидая вылета C-130 в Биньхоа. Получалось, что я окажусь на Гавайях за день или два перед тем, как написанное прошлым вечером письмо доберется до моей девушки. Я срочно отправил его, написав, что буду в Гонолулу тридцатого. До этого я писал ей двадцать пятого, чтобы сообщить, что не смогу отправиться в отпуск из-за ранения. Я планировал позвонить ей в день прибытия и рассказать, что случилось. Я, конечно, совсем запутаю ее, но она будет счастлива.
С-130 летел без промежуточных посадок, прямо до оживленного аэропорта Биньхоа. Я прибыл в 14.30 и доложился в центре отправки отпускников, предъявив им копию моего приказа. Они отправили меня в медпункт, где сделали пару уколов и проверили на отсутствие симптомов инфекционных заболеваний. Медик полюбопытствовал, что случилось с волосами на моих ногах. Не думаю, что он поверил рассказанной мною истории.
Пройдя медосмотр, я поспешил на склад, чтобы получить оставленные там на хранение парадную форму и гражданскую одежду. Кто-то залез в мой вещмешок и спер спрятанные на самом дне "Ливайсы", спортивные рубашки и мокасины. Мои хаки и пилотка были скомканы и засунуты под прыжковые ботинки. Тыловой ублюдок, копавшийся в моих вещах, прибрал даже гражданское нижнее белье. Ну и ладно, мне просто нужно будет снова завести все это, как только я доберусь до Гавайев.
Я поспешил в корейскую прачечную и отдал свою хаки, чтобы они вычистили его и нашили шевроны E-5. Потом я бросился в лавку, чтобы купить колодки. К ленточке "Национальной обороны" , которую я носил еще в Штатах, добавилась неплохая компания. Я взял планки за Вьетнамскую Кампанию, за службу во Вьетнаме, Бронзовую Звезду со знаком V, Пурпурное Сердце и Серебряную Звезду. Боевой пехотный знак, который я приобрел затем, будет хорошо выглядеть рядом с двумя рядами планок и парашютными "крылышками". По крайней мере, никто не примет меня за чертового вишенку.

29 апреля 1969

Проведя пару дней, загорая и купаясь, я погрузился на 707-й авиакомпании "Пан Американ" для двенадцатичасового перелета на солнечные Гавайи. На борту нас было 126 человек, в большинстве своем офицеров. О званиях, похоже, забыли, когда мы начали веселиться, стараясь по максимуму использовать предоставленную нам передышку в войне.

30 апреля 1969

Когда мы приземлились в международном аэропорту Гонолулу, я увидел множество женщин, ждущих нас на балконе здания терминала. Я слыхал подобные истории про Сидней в Австралии, но никто из возвращавшихся с Гавайев не рассказывал об этом. Когда мы выгружались из самолета, я подготовился отбиваться. В конце концов, в течение почти 11 месяцев моего нахождение в экзотическом Вьетнаме я избегал кишащих болезнями очагов греха и разврата. Я решил настроиться и оставить все по-прежнему в течение последнего месяца моей службы, чтобы потом получить гораздо большее удовольствие, занимаясь любовью с женщиной, которая так преданно ждала моего возвращения. В то время это казалось слащавым, но соответствовало благородному облику вернувшегося солдата, в котором я пытался предстать.
Я сдерживался, пока мы шли по бетону перрона к терминалу. По крайней мере, мне не придется пробиваться сквозь них. Когда мы подошли ближе, девушки принялись бешено размахивать руками. Некоторые из этой толпы женщин были настоящими красотками. Моей решимости предстояло серьезное испытание.
Они ждали нас, когда мы прошли таможню. Я был поражен, увидев, что они, казалось, точно знали, кого из солдат они хотят. Когда безумный порыв завершился, я огляделся, увидев, что остались лишь я и младший капрал морской пехоты. Ладно, возможно, я не самый красивый парень в мире, но, черт возьми, достаточно далек от того, чтобы считаться полным уродом. Я не мог поверить, что оказался на последнем месте среди 126 солдат – разделив его с лысым морпехом. Лишь резинки, стягивающие мои штаны, не дали моей самооценке сползти по ногам и растечься по полу терминала.
Я заметил, что морпех присматривается ко мне. Вспомнив слухи о том, что они там, у себя в Корпусе, склонны к мужеложеству, я надеялся, что он лишь пытается быть дружелюбным. Я улыбнулся в ответ, и он двинулся ко мне, стоящему рядом со своим вещмешком.
"Что, тоже возникает желание оказаться женатым, не так ли?".
Я полагаю, удивленное выражение моего лица заставило его уточнить.
"Да, все эти женщины прилетели сюда из Штатов, чтобы встретить своих мужей. Практически все, кто сюда приезжает, женаты. Это был мой второй вариант. Я хотел в Сидней, но чтобы оказаться в Австралии нужно дослужить до середины второго срока или отсосать у какого-нибудь генерала. Полагаю, ты тоже не женат, а?".
Я покачал головой. "Нет, но, черт возьми, скоро буду!" Мы вышли наружу и поймали такси до центра Гонолулу. Я был совершенно уверен, что не собираюсь отправляться в Форт Деросси, чтобы армия объясняла, как мне следует наслаждаться моим собственным отпуском. В моих планах было в течение следующих 6 дней поесть в каждом из ресторанов Гонолулу. В качестве тренировки между кормежками я буду загорать на Вайкики-Бич. Таковы были мои мысли по поводу отдыха и релаксации.

5 мая 1969

Возвращение во Вьетнам было тяжелым. Цивилизация проделала героические усилия, чтобы вернуть меня в свое лоно. Я вверг себя в почти сексуальные удовольствия изысканных трапез и обильных возлияний, и в итоге прожрал и пропил все кишки.
Трехсотдолларовый, двух с половиной часовой телефонный разговор с моей невестой стал исполнением всех сексуальных фантазий, какие я мог себе представить. Ей не терпелось выйти за меня замуж, так же как и мне. Я обещал ей, что, когда наступить 20 июня, ведомый похотью LRP/рейнджер сделает ее брачную ночь действительно незабываемой.
На протяжении всего отпуска меня терзало чувство вины перед моими товарищами, оставшимися в поле. Как я могу наслаждаться жизнью, когда они там, в Наме, страдают и умирают в горных джунглях? Да уж, если 6 паршивых дней смогли вызвать у меня такой комплекс вины, что должен будет сотворить со мной дембель?

9 мая 1969

С-130 мягко коснулся взлетно-посадочной полосы в Фубай. Я почувствовал, что вернулся домой. Меня не было почти 2 недели, а казалось, что прошли годы. Я беспокоился, не потеряли ли мы кого-нибудь, пока меня не было. Каждый из рейнджеров был мне братом, и потеря любого из них оставит неизгладимый шрам в моей душе. Когда я шел по горячему, липкому асфальту в сторону терминала, меня охватила паника. Я ощутил предчувствие. Я не стал тратить время, звоня в роту, чтобы вызвать джип, а напросился на поездку в грузовик к инженерам, направляющимся в 326-й батальон.
Они высадили меня у входа в расположение роты. Я кивнул знак благодарности и быстро пошел вверх по дороге, по направлению к дежурке.
Я бросил мешок у входа в канцелярию и вошел в затянутую сеткой дверь. Тим Лонг сидел за своим столом и читал последний выпуск "Звезд и Полос". Он поднял голову и улыбнулся, а затем взял протянутые ему бумаги и полюбопытствовал, как прошел мой отпуск. Я ответил, что, должно быть, поправился фунтов на 50.
Я вышел обратно на яркий солнечный свет и направился мимо линии казарм в сторону второй с конца, служившей жильем 22-й и 24-й группам. Я натолкнулся на Кена Миллера, переходившего дорогу, возвращаясь из складской палатки. Увидев меня, он помахал рукой, и я остановился, дожидаясь, пока он догонит меня.
"Слыхал про Хаммонда и Рейнольдса?" - спросил он, когда вскарабкался на насыпь рядом со мной.
"Нет! А что случилось?"- я засомневался, хочу ли услышать то, что, вне всякого сомнения, будет плохой новостью.
"Хаммонд погиб на задании 4 дня назад. Этому тупому сукину сыну приспичило сходить хоть на один выход перед тем, как дембельнуться. Не мог просто быть водителем ротного и смотреть, как остальные все время ходят на задания. Говорил со мной, чтобы я взял его к себе в группу. Ни за что не надо было соглашаться". На глазах у Миллера появились слезы, когда он начал свой рассказ.
"Мы получили предварительное распоряжение на выход первого числа, наш район разведки находился к юго-востоку от Ашау. Во время постановки задачи нам сказали, что за прошедшие 12 месяцев в этом районе бесследно исчезли 2 разведгруппы "зеленых беретов", одна с FOB-1 (Forward Operating Base), а другая из "Проекта Дельта". Обе группы не вышли на связь в назначенное время. Перед своим исчезновением ни одна из групп не докладывала о каком-либо движении или чем-либо подозрительном. Нам дали координаты их последнего известного местонахождения, но не сообщили никакой информации о предполагаемых маршрутах передвижения, которые они должны были подготовить перед выходом.
Местность была гористой, с сильно изгибающейся долиной, в которой была довольно широкая речка, которую мы видели с воздуха во время предварительного облета. Речка находилась восточнее нашего района разведки. В основном там были двухъярусные джунгли, но было несколько достаточно открытых участков, поросших высокой травой с купами деревьев на склонах и гребнях. Часть долины с севера на юг была полностью покрыта трехъярусными джунглями, однако в сегментах на северо-запад и юго-восток от излома была только лишь слоновая трава и отдельные деревья.
Мой зам, Диринг, решил, что, должно быть, несколько лет назад в той части долины случился чертовски сильный пожар. Мне показалось странным полное отсутствие воронок от авиабомб практически на всей территории нашего района разведки, кроме хребта, на котором нас высадили.
Мы должны были выйти утром третьего. Хаммонд просил нас взять его с собой на выход. Он должен был дембельнуться через 10 гребаных дней, и хотел иметь возможность, вернувшись домой, рассказать хотя бы одну настоящую военную историю. Со времени твоего отъезда в отпуск он заведовал рейнджерской ложей. Не надо было мне соглашаться. У меня было плохое предчувствие относительно этого задания, но я выбросил его из головы, решив, что это первое проявление нервозности, характерной для всех, кто становится короток.
К нам заявился майор из разведотдела и сказал, что мы получим паллету пива и ящик виски любого сорта, какого захотим, если притащим пленного. Еще он хотел, чтобы мы попытались найти какие-нибудь следы тех двух исчезнувших групп Зеленых Беретов. Они даже дали нам новый малогабаритный ночной прицел – размером с бутылку содовой. Он выдал нам недавно разработанные складные противогазы, годные лишь против слезоточивого газа, и порекомендовал при взятии языка использовать гранаты с CS. Все это показалось мне полным дерьмом, но я просто не стал придавать этому значение.
Наша "высадка на рассвете" закончилась тем, что мы оказались на месте где-то около 10.00. Мы высадились на покрытом воронками хребте и провели довольно много времени, ловя тишину. Пока мы прятались там, к моей руке присосалась здоровенная пиявка. Она лопнула как фейерверк, когда я ткнул в нее горящей спичкой.
Мы спустились по склону, и обнаружили целую сеть троп, идущих вдоль хребта параллельно друг другу. Растительность между ними была недостаточно густой, чтобы обеспечить маскировку. В паре сотен метров от точки высадки мы нашли комплекс из 5 или 6 заброшенных хижин, которыми не пользовались на протяжении нескольких месяцев. Они находились возле перекрестка трех троп. Мы сделали несколько снимков, а потом продолжили движение вниз по склону.
Не успели мы отойти далеко, как обнаружили еще одну тропу со свежими следами на ней. Мы укрылись в густых зарослях, в то время как Хаммонд и Диринг отправились на разведку. Они вернулись через несколько минут, сообщив, что обнаружили свежий тайник.
Я вывел к этому месту всю группу и дал команду организовать круговое охранение. Мы разрыли свежую землю, и вытащили старый деревянный гроб. Видел бы ты это! Все выглядело так, как будто эту проклятую хреновину только что закопали, но сам гроб был очень старый. Я проверил его на предмет ловушек, а потом медленно поднял крышку. Внутри был скелет, лежащий поверх слоя черной грязи. Больше в могиле ничего не было. Мы сфотографировали ее, а потом зарыли все обратно.
Остаток дня мы провели, наблюдая за находящимися ниже нас по склону тропами. Мы все еще находились под покровом двухъярусных джунглей, но должен заметить, что ниже нас шли уже только трава и кусты. Мы обнаружили несколько мест, где рядом с тропами была расчищена растительность. Они были достаточно большими, чтобы там мог встать на ночь целый взвод. Мы нашли поблизости хорошее укрытие и провели там ночь, вслушиваясь, не появятся ли гуки.
Около полудня следующего дня мы спустились по склону хребта еще ниже, туда, где начиналась трава. Мы нашли широкую, утоптанную и хорошо проходимую тропу, и устроили НП для наблюдения за ней. Место выглядело подходящим для захвата пленного и быстрого отхода, так что мы установили вдоль тропы несколько гранат со слезоточивым газом с электрическими детонаторами и засели в ожидании.
Через час мы услышали, что кто-то поет, и увидели чертова гука, одетого в форму, идущего по тропе. У него не было оружия, но он нес большой брезентовый ранец. Мы взорвали наши CS, когда он оказался прямо перед нами. Диринг и Док Глэссер бросились вперед, чтобы схватить этого чувака, пока он не пришел в себя, но тот ринулся прочь по тропе, вопя и зовя на помощь. Диринг и Глэссер поняли, что не смогут поймать его, и открыли по нему огонь. Они попали в него, но это нисколько не замедлило его. Похоже, CS этого ублюдка даже не побеспокоил.
Мы услышали, как с дальнего конца тропы кто-то закричал в ответ, тут же вскочили и со всех ног повалили оттуда. Мы покрыли пару сотен метров, и я укрыл группу в густых зарослях. Было похоже, что установившаяся у нас хорошая погода собиралась подойти к концу. С запада надвигалась облачность. Зная, что нас засекли, я вышел на связь и запросил эвакуацию с нашей запасной площадки приземления. Группа ретрансляции передала запрос ротному, и я услышал, как этот ублюдок отвечает связистам, чтобы мы и не думали об этом. Он хотел, чтобы мы остались на месте и выяснили обстановку.
Не стал я ни хрена выяснять. Так что, мы изо всех сил бросились к нашей запасной площадке эвакуации. Погода испортилась даже раньше, чем мы добрались до нее. Это был чертовски сильный ливень, самый хреновый из всех, что я когда-либо видел. Вокруг потемнело, а дождь обрушился с такой силой, что кроме него мы ничего не слышали. Я не знал, обгадиться мне, или вознести благодарность.
Мы провели ночь, заняв круговую оборону лежа пятками друг к другу посреди самых густых зарослей, какие только смогли найти. Они находились прямо между двух троп, одна из которых была прямо под нами. У нас не было связи и мы провели всю ночь, морозя задницы и наблюдая, как гуки шляются вокруг с фонарями, разыскивая нас. Паре наших парней даже почудилось, что они слышали собак. Никто из нас не сомкнул глаз.
На следующее утро дождь ослаб. У нас вновь появилась связь, и я доложил, что творилось вокруг ночью. Ротный сказал, чтобы мы выдвигались на площадку приземления для эвакуации.
Мы немедленно начали движение. На земле повсюду были отпечатки подошв. Мы никого не видели, и я не думаю, чтобы кто-нибудь нас заметил, но кто может сказать наверняка? Когда прибыл вертолет, мы увидели, что Майнер, бывший беллименом, готовится сбросить веревочную лестницу. Ненавижу эти долбаные лестницы. Проклятые перекладины находятся слишком далеко одна от другой.
Ветки мотались туда-сюда, когда мы начали подниматься. Диринг держал конец лестницы. Когда первые четверо парней взобрались наверх, я услышал стрельбу. Я полез вверх и махнул Дирингу, чтобы он следовал за мной. Едва я начал забираться в кабину, как увидел, что бортстрелок машет и орет, чтобы я прыгал с лестницы. Я решил, что он просто спятил.
Внезапно вертушка закрутилась на месте и я понял, что мы вот-вот погибнем. Мы пару раз подпрыгнули, а потом покатились вниз по склону. Я помню, как затрещали деревья, когда мы переворачивались. Должно быть, тогда-то я и вывалился за борт. Я скатился вниз по склону – один, без рюкзака, без оружия. Почувствовал боль в руке и, глянув на нее, обнаружил, что кусок металла проткнул ее насквозь.
Увидев лежащие выше по склону обломки вертолета, я направился к ним. Я нашел свой рюкзак и рядом с ним тот сраный ночной прицел, но нигде не мог обнаружить свой CAR-15. Я остановился возле небольшого ручейка, стекающего по склону, чтобы смыть грязь лица, и тут понял, что это было топливо с вертолета.
Я решил, что Диринга прихлопнуло первым же ударом. Хьюи должен был свалиться ему прямо на голову. Потом я увидел его возле точки эвакуации. Я находился в 50 метрах от того места, с которого вертушка пыталась забрать нас. Объединившись, мы двинулись к месту крушения.
По дороге мы обнаружили тело Хаммонда. Верхняя часть его головы была срублена – ровно и чисто. Я не мог поверить – отправиться на одно-единственное чертово задание, и тут же получить такое. Его рюкзака и оружия нигде не было видно.
Мы двинулись к верхнему концу небольшой лощины. Пилот, капитан, метался вокруг, обвиняя нас в том, что его борт сбили, и пытался отдавать совершенно бессмысленные приказы. Чтобы заставить его успокоиться, мне пришлось достать пистолет и сунуть ему в морду. Я сказал, что здесь, на земле, командую я, а не он. Он, наконец, заткнулся. Мы вытащили из обломков таблицы радиосвязи, пулеметы М-60 и радиостанции. Бортстрелки сидели там, совершенно ошеломленные.
Я знал, что гуки могут подойти к нам в любой момент. Взглянув наверх, я увидел "Кобру", нарезающую круги, делая заход за заходом. Мы связались с капитаном Кардоной, и тот сообщил, что во всей зоне I Корпуса нет свободного борта, оборудованного седлами Макгвайра или веревочными лестницами, так что пройдет некоторое время, прежде чем мы сможем получить какую-нибудь помощь.
"Кобра" расстреляла боекомплект, и ней пришлось отправляться обратно на перезарядку. Следом за ней улетел ротный на своей вертушке управления. Единственно, кто мог составить нам компанию, это группа ретрансляции – и гуки. К этому времени мы уже слышали, как они движутся по сторонам и выше нас. По какой-то неизвестной причине они так и не решились спуститься к нам.
Мы подобрали тело Хаммонда как раз перед тем, как к нам вернулся ротный. Я запросил разрешения уничтожить вертолет, прежде чем они займутся нашей эвакуацией. Он ответил, что ему не достаточно моих слов или утверждений пилота о том, что вертушка пострадала настолько, что не подлежит восстановлению. Чтобы дать нам разрешение на его уничтожение, он должен получить одобрение от вышестоящего командования. Я не мог поверить этому. Какая разница, мы его взорвем, или гуки.
Наконец прибыл даст-офф и завис над нами. Я связался с ним через нашу группу ретрансляции, чтобы сообщить, что внизу "горячо". Когда я сообщил ему, что вижу, как он получает попадания в брюхо, тот отозвался и передал, что все в порядке – он хочет вывезти тело нашего друга. Боже, я бы хотел, чтобы он прилетел, чтобы эвакуировать нас! Он вновь вышел на связь и спросил, есть ли у нас раненые. Я дал отрицательный ответ и отослал его. Я уже вытащил кусок металла из своей руки и замотал ее бинтом. На минуту я испытал трусливое желание эвакуироваться как раненый, но искушение прошло столь же быстро, как и наступило. И все равно, я до сих пор стыжусь, что мне пришла в голову такая мысль.
Наконец, через полтора часа, к нам прибыл оснащенный лестницей вертолет с Чемберзом в качестве беллимена. Мне пришлось заставить экипаж сбитого Хьюи вскарабкаться на нос их вертолета и прыгать, чтобы поймать нижнюю перекладину лестницы. Чел, ни за что бы не подумал, что они смогут сделать это. Забавно, какой результат может дать немного адреналина!
Они проделали половину пути, а потом обгадились и застряли. Чемберзу пришлось вылезти на посадочную лыжу, а потом еще и спуститься до середины лестницы, чтобы помочь им залезть. Пилот опустил вертолет так низко, как только смог, а Чемберз находясь снаружи, направлял его и помогал карабкающимся по лестнице. Вертолет оказался буквально в окружении препятствий. Я подумал было, что он вот-вот цапанет лопастями находящийся над ним склон.
Снова появилась "Кобра", ее обстреляли, она сделала несколько заходов, а потом опять ушла.
Я так больше и не видел вертолета управления. Я слышал ротного по радио, но ему удалось остаться вне поля зрения. Эвакуационный борт забрал экипаж вертолета вместе с 3 нашими парнями и направился к ближайшей базе огневой поддержки.
Наконец, спустя пять или шесть часов после того, как нас сбили, на земле остались только я и Маккейн. Я раздобыл пистолет, M-79 и чью-то М-16. У нас обоих были рации. Я взглянул наверх и увидел, что на нас вновь надвигаются черные штормовые облака. Так и знал, что они вернутся как раз вовремя.
Потом мы увидели возвращающийся вертолет, совсем крохотную точку, несущуюся впереди облачного фронта. Вскоре он был уже над нами, и Чемберз поднял нас на борт в тот самый момент, когда начался шторм. Мужик, еще несколько минут и мы бы так там и остались.
Когда мы уже улетали, налетели истребители, пытающиеся уничтожить обломки Хьюи. По-видимому, где-то далеко отсюда какой-то генерал, наконец, дал нашему ротному разрешение. Предполагаю, что там-то он все это время он и находился!
Ох, парень, я испытал огромное облегчение, убравшись оттуда. Когда мы вернулись в Игл, Чемберз рассказал, что пилот думал, что нас собьют, как только мы начнем набирать высоту. Он глянул вниз и увидел, как по всему склону, с которого мы только что взлетели, роятся гуки. Очень похоже, что они ждали, когда мы будем взлетать. Надеюсь, F-4 их всех поимели".
Я стоял столбом, все еще пытаясь осмыслить смерть Хаммонда. Он был опрятным парнем, старше большинства из нас, с хорошим образованием. Он получил степень магистра в каком-то из роскошных университетов Восточного побережья. Он был рейнджером, но не годился для задач, подобных этой. Я мог лишь надеяться, что мой друг, Миллер, не винит себя в смерти Хаммонда. Он выглядел очень расстроенным тем, что армия не отнесла Хаммонда к погибшим в результате действий противника. Они числился как погибший в результате несчастного случая.
Я покачал головой, а потом спросил Миллера, что случилось с Рейнольдсом. Он ответил, что еще не знает все в точности, однако группа Рейнольдса днем раньше вышла на задание в район заказника. Они шли вдоль выходящей из джунглей тропы. Рейнольдс занял место в голове. Когда они вышли на открытое место, гуки уже ждали их. Они открыли огонь по группе, убив Рейнольдса на месте. Группа забрала его тело и отступила, запросив срочную эвакуацию. Они вызвали огонь артиллерии по позициям противника, чтобы, пока они не взлетят, прижать гуков к земле.
Рейнольдс был высоким, красивым E-6, закончившим курсы подготовки сержантского состава в Беннинге. Всего за месяц до этого он получил почетный кинжал "Гербер" в Школе Рекондо. Он был чертовски хорошим командиром группы до того как дал себя прикончить.
Мы с Миллером зашли за казармы. Утрата еще двоих рейнджеров тяжелым грузом легла на каждого из нас. Мы забрались на крышу крайнего бункера и, выкурив сигарету за сигаретой полпачки Винстона, рассуждали о том, как оно будет, когда мы вернемся домой. Предполагалось, что он уедет через пару дней и свой заключительный месяц проведет в Биньхоа, отбирая пополнение для роты. Мне оставалось 27 дней и утро, и я просто хотел выжить в течение этих четырех недель.

12 мая 1969

Кто-то собрался грохнуть нашего Первого сержанта. Вчера вечером он нашел под своей койкой Клеймор, направленный прямо туда, где должна быть его голова. Провод от него уходил из-под его хибары к тыльной стороне нашего расположения. Похоже, он был слегка шокирован произошедшим и назначил охрану, которая должна будет патрулировать вокруг казармы лайферов в темное время суток.
По подразделению прошел слух, что 3 батальон 187-го полка вляпался в какое-то дерьмо в Ашау. "Раккассаны" (ВДВшники) полковника "Блэкджека" Ханикатта наткнулись на выстроенный на склонах Донг Ап-Биа комплекс бункеров NVA. Мы слышали, что это совсем рядом с тем местом, где мы пострадали от молнии 23 апреля. Я ничуть не завидовал им. Само название этого места теперь вызывало у меня страх, так что это было совсем не то, с чем я в данный момент хотел бы иметь дело.

14 мая 1969

У нас появились кое-какие проблемы с членами банды из 501-го батальона связи. Они попытались пройти в расположение роты после наступления темноты, но натолкнулись возле входа на одного из наших парней. Когда он сообщил им, что вход в расположение рейнджеров запрещен, они навалились на него и ему пришлось довольно худо, пока Первый сержант и еще несколько рейнджеров не услышали шум и не пришли на помощь. Избиение было прекращено, но прежде чем наконец уйти, бандюки разразились непристойными угрозами. Никто из нас не имел ни малейшего понятия о том, что происходит, но дела, похоже, стремительно катились ко всем чертям.

16 мая 1969

Около 23.00 я сидел на своей койке, сочиняя письмо невесте, когда на другом конце линии казарм разверзся настоящий ад. Сначала раздался глухой взрыв, за ним последовал кратковременный шквал огня из автоматического оружия. Я схватил свою M-16 и бандольеру с патронами, и выскочил через задний ход казармы, намереваясь зайти со стороны тыльной части находящегося между моей и соседней казармами бункера. Я решил, что это саперы, пытающиеся прорваться сквозь наш периметр.
Когда я выскочил из хибары, то услышал еще одну автоматную очередь, и увидел, как красные трассера рикошетят в направлении расположения 501-го батальона связи. Моей первой мыслью было, что гуки позади нас, и уже серьезно углубились на территорию базового лагеря.
Я передернул затвор и направился к месту событий вместе с еще 15 вооруженными рейнджерами. Когда мы добрались до задней стороны хибары лайферов, то обнаружили, что стрельбу устроил рейнджер, несший охрану возле сержантской казармы.
Он сказал, что заметил кого-то, стоящего с внутренней стороны проволочной спирали, натянутой вдоль тыльной части нашего расположения. Он крикнул, чтобы тот остановился и назвался, и тут же услышал щелчок отлетающего рычага гранаты, а потом глухой стук, когда что-то тяжелое приземлилось на верх выложенной из мешков с песком защитной стенки, окружающей казарму лайферов – примерно в том месте, где спал Первый сержант Карден.
Часовой схватил гранату, прежде чем она взорвалась, и вышвырнул ее за находящуюся позади дежурки насыпь, а потом дал по диверсанту очередь из своей М-16. Когда граната взорвалась, не причинив никому вреда, он выпустил остаток магазина в направлении убегающей фигуры.
К счастью, в этом происшествии никто не пострадал. Напуганный Первый сержант немедленно удвоил охрану вокруг сержантской казармы и поклялся, что это, должно быть, были те бандиты, которых он заставил убраться пару дней назад. Они вернулись, чтобы свести счеты.
Ситуация в Наме стремительно ухудшалась. Каждую неделю до нас доходили известия о фрэггинге (fragging – производное от "осколочная граната" (fragmentation grenade)) и солдатах, отказывающихся исполнять приказы. У нас, в 101-й это было редкостью, но в находящихся южнее нас подразделениях "прямоногих" такого хватало. Нарастающие дома антивоенные настроения и межрасовая напряженность начинали ощущаться и в войсках. До сих пор это, похоже, в основном проявлялось в небоевых подразделениях. Во Вьетнаме было достаточно опасно и без такого рода дерьма.

19 мая 1969

Ночью 18-го я возглавил группу из 8 человек, отправившуюся в засаду за периметр. Должен признаться, это было здорово – вновь оказаться на выходе. Это была сущая ерунда, никто так и не появился в нашей зоне поражения. Хотелось бы мне в последний раз шваркнуть по врагу, прежде чем покинуть страну. Хотя конечно, я повидал достаточно случаев, когда мои друзья погибали и получали ранения на таких вот пустяковых заданиях, на которых ничего не должно было случиться.
Когда мы вернулись на рассвете, я узнал, что в ночь накануне на задании погиб мой товарищ по бриджу, Билл Марси. Его группа на закате высадилась на вершину горы, находящейся неподалеку от базы огневой поддержки "Раккассан", к западу от Кэмп Эванса. Они ловили тишину до наступления темноты, а потом начали спускаться с гребня. Пройдя по склону 20 метров, они услышали внизу движение, и Марси отвел группу обратно на точку высадки.
Вскоре движение было уже повсюду вокруг них. Марси вышел на связь и сообщил, что их высадка была замечена, и запросил эвакуацию.
Когда вертолеты были на подходе, Билл выбрался за периметр и включил свой стробоскоп. Он передал пилоту, чтобы тот садился в 25 метрах от сигнального огня, рядом с местом, где укрылись остальные члены группы. Подобравшиеся совсем близко гуки начали группироваться для штурма. Марси бросился бежать в сторону периметра. Шквал огня из АК-47 ударил ему в спину, убив на месте.
Фрэнк Андерсон принял командование и вышел на площадку приземления, чтобы забрать тело Марси и его рацию. К счастью, NVA отошли, и группа смогла эвакуироваться.
Это был печальный день для роты L. Билла любили. Родом из Массачусетса, он был сыном адмирала флота. Отец отрекся от него за то, что тот отказался от шанса поступить в Военно-морскую Академию, пойдя вместо этого на службу в армию. Это была большая трагедия! Марси был еще одним прекрасным командиром группы. Мы не могли позволить себе такие потери. Меньше чем за 4 недели мы потеряли убитыми четверых, и 3 из них были командирами групп. По количеству понесенных ротой потерь май вышел на второе место.
18-го нас покинул отправившийся домой Соерс. Он обещал быть на моей свадьбе 20 июня. Тим Лонг, Джим Шварц и Джон Луни, они все тоже поклялись, что будут там – чтобы удостовериться, что я довел это дело до конца. Если бы они только знали!
Я не мог не думать о Терри Клифтоне. Терри был бы там, если бы не был убит в ноябре. Я избегал думать о его смерти, но по мере приближения к дембелю она постоянно приходила мне на ум. Моя вина в его смерти, всегда лежавшая под самой поверхностью, превратилась для меня в эмоциональный кризис. Он был бы жив сейчас, если бы не вызвался поменяться местами с другим членом группы лишь для того, чтобы пойти со мной. Я был в ответе за его смерть.

23 мая 1969

Пару дней назад завершились боевые действия на высоте Донг Ап-Биа. Операция получила названия "Апачи Сноу". 3 батальон 187-го полка наступал на позиции 29-го полка NVA, закрепившегося на вершине горы в Ашау. Прежде чем длившиеся 11 суток бои закончились, в них успели принять участие 1 и 2 батальоны 506-го полка, другие части 3-й Бригады 101-й и два батальона 1-й пехотной дивизии ARVN. Мы уничтожили полк NVA, но понесли в ходе этого тяжелые потери. Основной частью операции стал штурм базового лагеря полка NVA, расположенного на вершине горы, находившейся в западной части долины Ашау. 4 недели назад, когда мы наблюдали, как больше двух сотен солдат NVA, направляясь вверх по склону, прошли мимо нашего НП, ее называли Донг Ап-Биа. Месяц спустя оставшиеся в живых бойцы 3-й бригады назовут ее "Высота Гамбургер".

24 мая 1969

Всего лишь 12 дней и утро, и я свалю отсюда. Я получил приказ о назначении в 82-ю воздушно-десантную дивизию, в Форт-Брэгг. Вполне возможно, что из-за ранения в правую ногу и повреждения позвоночника, причиненное взрывом наступательной гранаты, я больше не смогу прыгать с парашютом. Если у меня будут медицинские ограничения, то, скорее всего, я подам рапорт о переводе в другое место службы, поближе к дому. Я не буду служить в 82-й и не смогу прыгать, но моей будущей жене будет легче, если я смогу быть ближе к дому. В конце концов, я столь многим ей обязан.

27 мая 1969

До меня только начала доходить понимание, что я стал "карликом" с однозначным числом дней. Где-то там, в Штатах, какой-то гражданский пилот уже получил расписание полетов, согласно которому ему предстоит прилететь на "птице свободы", чтобы забрать меня и отвезти в Мир. Быть короче уже просто невозможно!

29 мая 1969

После обеда я должен буду вылететь из Фубая в тыл. Неделя на оформление и ожидание рейса, и Вьетнам станет всего лишь воспоминанием. Я понял, как буду скучать по этим парням. Большинство из них уже разъехалось. Джон Соерс, Джим Шварц, Дэйв Бидрон, Джо Билеш, Кен Миллер и "Мамаша" Ракер уже отправились в тыл. Джон Луни, Джон Мезэрос, "Клеймор" Оуэнс и "Бум-Бум" Эванс поедут в Биньхоа примерно в то же время, что и я.
Поздним утром в роте провели церемонию награждения. Мне вручили еще одну Серебряную Звезду. Приказ гласил, что я награжден за действия во время засады, устроенной нами утром 20 ноября 1968. Для меня это была бессмыслица. Я уже получил Серебряную Звезду за свои действия в тот день – ее мне вручили прямо в госпитале. Теперь они решили разделить засаду, организованную нами и засаду, в которую мы попали. Никогда не смогу понять армию.
Мне также вручили еще одно Пурпурное Сердце. Вот это действительно имело смысл! В том бою меня ранило дважды. Это должно стоить пары Пурпурных Сердец. Кроме того, Хиллмен и я остались единственными рейнджерами в группе, не получившими Пурпурных Сердец после того, как месяц назад в нас ударила молния. Кроме того, полковник Делоач прикрепил над моим левым нагрудным карманом Бронзовую Звезду за отличную службу, армейскую Благодарственную Медаль со знаком "V" (за действия возле базы огневой поддержки "Джек"), и Авиационную Медаль с дубовыми листьями. Ну что же, по крайней мере, я не отправлюсь домой с голой грудью.
Я испытывал чувство истинной гордости – не из-за медалей, а за то, что мою работу оценили по достоинству. У медалей и наград за доблесть есть одно свойство – они никогда не расскажут подлинную историю. Но благодаря героизму людей, с которыми я служил, эти медали стали для меня символом того, что я был одним из них. Людям, пересидевшим войну там, дома, никогда не понять чувства, сжавшего в тот момент мое сердце.

5 июня 1969

Большой 707-й авиакомпании Тайгер Эйрлайнс набирал скорость, катясь по взлетно-посадочной полосе авиабазы Биньхоа. Я закрыл глаза и затаил дыхание, когда нос самолета задрался вверх и он оторвался от асфальта, устремившись вверх сквозь раскаленный воздух над самым оживленным аэропортом мира. Давление в ушах убедило меня, что мы находимся в воздухе. Я открыл глаза и уставился в потолок. Я сделал это! Я прожил свой год в аду.
Внезапно, я обнаружил, что ору как баньши вместе с остальными отправляющимися на родину "джи-ай". Для нас война закончилась. Раны, боль, страдание, ночные кошмары, погибшие товарищи – все это осталось там, позади. Мы были на пути домой, чтобы вновь начать ту жизнь, которая была прервана Вьетнамом. По крайней мере, мы верили в это в данный момент.
На мои глаза навернулись слезы, когда я бросил прощальный взгляд на Вьетнам. Зеленая и коричневая сеть рисовых полей, джунгли, иссеченные извивающимися ленточками серебрящихся рек и ручьев, все это выскользнуло из поля зрения, когда самолет оказался над Южно-Китайским морем. Вьетнам навсегда останется частью меня.

ЭПИЛОГ

Война во Вьетнаме закончилась в 1975 году. Для меня она завершилась 15 лет спустя, в 1990. Я провел двадцать один долгий год, думая, что оставил свою войну в тех жарких, зеленых джунглях Юго-Восточной Азии. Но нет. Она последовал за мной обратно, в Мир. Она возникала за моей спиной темными ночами, открывала старые раны каждый раз, когда я видел фильм про Вьетнам. Она мешала мне любить мою жену и детей так, как это должен делать муж и отец. Она заставляла меня избегать глубоких привязанностей и бояться каких-либо эмоциональных связей, способных впоследствии вновь стать источником боли.
Ее реалистичные, яркие кошмары посещали меня так часто, что я уже не мог спать, как нормальный человек. Мне приходилось заставлять себя бодрствовать каждую ночь, пока, наконец, полное истощение не отправляло меня в бессознательное состояние, в котором отсутствовали сны.
Воспоминания о ней, как хорошие, так и плохие, никогда не покидали меня. Я гордился своей службой, но стыдился того, что выжил. Я потерял многих хороших друзей и товарищей, чьи лица стоят передо мной по сей день – не преследуя меня, но постоянно возникая в моих мыслях и молитвах. Наши узы, скрепленные огнем, страхом и кровью, не действовали все те годы, что прошли со времен Нама, однако их отсутствие оставило во мне зияющую пустоту, лишило меня ощущения целостности.
В 1986 году, в Форт Кэмпбелл, штат Кентукки, состоялась первая встреча тех, кто служил в LRRP 1 батальона 101-й, роте F (LRP) 58-го пехотного и роте L (рейнджеров) 75-го пехотного полка. Почти двести из нас, доживших до средних лет разведчиков, собрались там, чтобы вновь восстановить и утвердить то чувство товарищества, которое так тесно связывало нас во времена нашей молодости. Не для того, чтобы вернуть молодость, но чтобы вновь разжечь тот дух, который мы никак не могли забыть.
Мы вместе любили и смеялись, играли и веселились, сражались и умирали. Мы делали это не ради Америки, не ради традиций и не ради какого-то архаичного чувства патриотического долга. Мы делали это друг для друга. Когда дело доходило до финального занавеса, все, что у нас было – это мы сами.
Описание моего года, проведенного во Вьетнаме, помогло залечить открытые раны, оставленные этим событием. Во мне никогда не было озлобленности, и я не винил кого-либо за провал наших усилий во Вьетнаме. Однако во мне всегда подспудно присутствовало чувство вины за свою долю ответственности в этой неудаче. Но теперь я понимаю, что наши усилия были так же доблестны, благородны, чисты, и жертвенны, как любые усилия, предпринимаемые любым солдатом, когда-либо защищавшим наш флаг. К сожалению, в результате позорного и предательского влияния наших СМИ и осуждавшего нас нелояльного и бездушного, но крикливого меньшинства из числа наших сограждан, наши усилия были поставлены в один ряд с нелепой и постыдной политикой нашего правительства.
Мы искали прощения и понимания, но в ответ не получали ничего, кроме презрения и насмешек. Большинство из нас переносило эти раны молча, пряча боль своих воспоминаний в глубинах подсознания, и надеясь, что они никогда больше не возродятся. Однако все мы обнаружили, что бездонные глубины нашего подсознания оказались недостаточно глубоки, чтобы защитить нас от кошмаров и воспоминаний Вьетнама.
Когда временами эти ужасные воспоминания поднимались на поверхность, мы пытались, чтобы нас поняли другие, но никто не хотел слушать наших рассказов. Ну что же, Америка, теперь настала пора послушать. Мы страдали достаточно долго.
Целебный бальзам для наших ран существовал всегда, лишь ожидая, когда мы найдем его. Он не в стыде и боли за службу, которую мы несли. И не в консультациях и советах преисполненных благими намерениями специалистов. И уж точно не в приставленном к виску стволе заряженного револьвера. Нет, друзья мои, средство, столь необходимое нам для заживления старых ран, находится внутри каждого из нас – помогите друг другу восстановить старые узы дружбы и преданности, выкованные в пламени войны. Постарайтесь найти своих старых товарищей. Посещайте встречи. Упокойте демонов, являющихся, чтобы преследовать нас по ночам. Если слова прощания не были произнесены, значит на самом деле мы никогда и не прощались. Поддерживая друг друга мы выжили во Вьетнаме. Точно так же мы сможем выжить и после него.

Eyes Behind the Lines: L Company Rangers in Vietnam - ГЛАЗА ЗА ЛИНИЕЙ ФРОНТА - The END