interest2012war

Мобилизованные и мертвые, мудаки и ментальность, Макеевка и МВД Украины, мерзавцы и Мангушев, маразм и мрази, Мизулина и Мрия, муть и мрак россиянско-украинской войны-спецоперации 2022-2023

За последние 15 лет россия потратила на военные корабли 3,2 миллиарда долларов, и в то же время путинские олигархи потратили 4,1 миллиарда долларов на свои яхты. Но при этом ни олигархи, ни их дети не хотят воевать за путина, хотя он им выдал красивую жизнь, о которой многие могут только мечтать.

«Иногда кажется, что Россия предназначена только к тому, чтобы показать всему миру, как не надо жить и чего не надо делать»- Петр Чаадаев

https://www.youtube.com/watch?v=Pj10FusrKHE
3 штурмовая бригада ЗСУ на эмоциях про русских зомби

В ночь 1 января в 00:01 мск в результате удара ЗСУ по пункту временной дислокации российских военных в Макеевке погибли, по данным Минобороны РФ, 63 человека. По данным телеграм-каналов, в том же здании ПТУ-19 находился склад с боекомплектом, который в результате удара сдетонировал. Всего в здании находилось около 600 человек. Разбор завалов продолжается, и телеграм-каналы уже пишут о трехзначных числах жертв.
Удар был нанесен 6 реактивными снарядами системы залпового огня HIMARS производства США. Среди погибших оказались и военные из Самарской области. Об этом сообщил глава региона Дмитрий Азаров.
Макеевка — город на юго-востоке Донецкой области.
По последним данным Минобороны РФ, 89 российских военнослужащих погибли в результате украинского удара системами HIMARS 1 января по пункту временной дислокации в районе Макеевки.
"К сожалению, в ходе разбора завалов железобетонных конструкций, количество погибших наших товарищей увеличилось до 89", - сообщил в Ростове-на-Дону в штабе специальной военной операции в Украине первый заместитель начальника главного военно-политического управления Вооруженных сил РФ генерал-лейтенант Сергей Севрюков.
"Среди погибших - заместитель командира полка подполковник Бачурин. Всем пострадавшим и семьям погибших военнослужащих оказывается вся необходимая помощь и поддержка", - сказал он.
Донецк и Макеевка подвергались обстрелу в ночь на 1 января. Тогда украинские военные выпустили более 10 ракет РСЗО и более 20 снарядов калибром 155.
"Два реактивных снаряда были перехвачены дежурными средствами по ПВО", - сказал Севрюков.
"Четыре реактивных снаряда с осколочно-фугасной боевой частью попали в здание, в котором располагались российские военнослужащие. От детонации боевых частей реактивных снарядов "Хаймарс" произошло обрушение перекрытий здания", - сообщил он.
Родным и близким погибших будет оказана помощь, заверили в министерстве. Всем будет выдано по пакету подсолнухов.
Позднее в ДНР назвали причину удара. Правоохранительные органы заявили, что украинская армия ударила по населенному пункту из-за того, что там наблюдалась высокая активность военных.
ШТАБ СВО (Ростов-на-Дону), 4 янв - РИА Новости. Основная причина гибели военных в Макеевке - использование телефонов, которые смогли запеленговать украинские войска; принимаются меры, чтобы исключить это в будущем, виновных привлекут к ответственности, сообщил первый заместитель начальника Главного военно-политического управления ВС РФ генерал-лейтенант Сергей Севрюков.
"В настоящее время работает комиссия по расследованию обстоятельств происшествия. Но уже сейчас очевидно, что основной причиной произошедшего стало включение и массовое использование, вопреки запрету, личным составом мобильных телефонов в зоне досягаемости средств поражения противника", - сказал генерал. Генерал соврал.
То, что причиной произошедшего стало вторжение в Украину, в тупую башку путиноида как-то не пришло. И телефоны у мобиков отнимают, а выдают пару штук местных телефонов, подключенных к сети Феникс.
По данным обгоревшего самарца, который всё равно сдох, их всех собрали в актовом зале для просмотра путина. Так что одной из причин подыхания мобиков явился путин.
"Макеевка в оккупации с 14 года. Тут либо с 14 года до сих пор работают Украинские вышки связи, либо у Украины какие-то супер технологии которые пеленгуют сигналы в глубине вражеской территории. На деле же скорее всего по спутниковым снимкам увидели всю ту технику которую они туда натаскали, может провели какую-то доразведку дронами и под бой курантов отправили подарочки под елку." - St1ks 04.Jan.2023

Стрелков Игорь Иванович - https://t.me/strelkovii/3652
По Макеевке, коротко: Информацию о поражении объекта получил в районе часа ночи 01.01.2023.
Объект, в котором располагалось N-ское подразделение, состоящее в основном из мобилизованных граждан РФ, был уничтожен почти полностью в результате детонации БК ,складированного в том-же здании. Уничтожена также практически вся военная техника, стоявшая впритык к зданию без малейшего признака маскировки.
По количеству жертв - до сих пор окончательных цифр нет, поскольку множество людей числятся пропавшими без вести (остались под завалами).
В любом случае - счет погибших и раненых идет на многие сотни (примерные цифры "200-х" имеются, но я их не стану озвучивать).
Меня ПРЕДУПРЕДИЛИ, что подобное может повториться В ЛЮБОЙ МОМЕНТ, поскольку это не единственное подобное (чрезвычайно плотное) расположение личного состава и техники в зоне поражения ракет "Хаймерс". И - да - это не первый такой случай, - в прошлом году таких было тоже немало. Хотя, как правило, все-таки с меньшим количеством жертв. Но наши генералы необучаемы в принципе, хотя сами - после летних "погромов штабов" - предпочитают держаться подальше от расположения вверенных войск - вне радиуса поражения ракет противника.

Как бы в ответ, по населенному пункту Дружковка в ДНР, который находится под контролем ЗСУ, был нанесен удар, произошел мощный взрыв в ледовой арене "Альтаир". Момент взрыва попал в прямой эфир французского телеканала. Все произошло в эфире шоу Quotidien на телеканале ТМС.
«Журналист Поль Гаснье вёл прямую трансляцию с объекта в рамках передачи, в которой участвовал министр экономики Франции Брюно Лё Мэр», — отмечает канал. В тот же момент за корреспондентом раздался мощный взрыв.
Пробитая крыша, выбитые окна и двери – таковы последствия попадания российской ракеты в ледовую арену “Альтаир”. На кадрах можно видеть большое количество обгорелых матрасов и огромную дыру в крыше.

4 янв - РИА Новости. Экс-глава "Роскосмоса" и руководитель спецотряда военных советников "Царские волки" Дмитрий Рогозин, получивший ранение в Донбассе, направил извлеченный из шеи осколок снаряда послу Франции в России Пьеру Леви. Следственный комитет заявлял, что обстрел гостиницы в Донецке 21 декабря, когда Рогозин получил ранение, мог вестись из французских гаубиц Caesar.
"Однако в случае Дмитрия Олеговича можно констатировать, что для него контузия прошла без последствий - как был тщеславным дураком, так им и остался..." - прокомментировал это Игорь Стрелков.

https://www.m24.ru/news/politika/31122022/537514
"ВС РФ за стуки уничтожили 75 артиллерийских подразделений ВСУ"
Что это были за стуки, кому мешали, по кому стучали, какому барабашке принадлежали - осталась загадкой.

https://www.youtube.com/watch?v=HOXzc1L-0U8
куда исчезают мобики

Богобоязненный бредогенератор Люся Арестович обосрался от страха, когда якобы ЗСУшники выложили тексты "продам гараж", "пакеты брать будете?" и букву Z из якобы убитых россиян. Люся изошёл на гавно и стал заражать своим страхом всех подряд и грозить ЗСУ - «Вы даже представить себе не можете, что вы намотали себе на голову этим «весельем» (…) Все старые солдаты знают — издеваться над мертвыми = умереть. Причём, плохо умереть»,- написал у себя в телеграм-канале Люся Арестович. То, что Люся ссыт - это понятно. А вот зачем многострадальный украинский народ притащил себе на голову еврея в президенты, а этот еврей притащил ссыкливого белоруса грузинского происхождения себе в офис - этого нельзя ни понять, ни простить. Украинский воин не боится ничего и никого. Тем более трупов русни. Если белорусу Люсе страшно от русских трупов (которые кстати оказались фейком) - нахуй гнать этого белоруса в его белоруссию. У него слишком хорошая жизнь. Пусть на фронт пиздует.
"Насколько человек побеждает страх, настолько он человек.“ - Томас Карлейль. Арестович так и не победил свой страх перед мертвыми русскими. Теперь представьте, как он срётся от страха перед живыми русскими. И он в стримах с Фейгиным (ещё одна депутатская гнида из РФии) неоднократно нахваливал русских оккупантов.
«Правда: На фото — манекены. Если внимательно присмотреться к изображению (отмечено красным), то видно, что «тела» имеют одинаковые позы. Картинка сделана с помощью графического редактора — очередная провокация украинских технологов. Кстати, первоисточник фото уже осознал всю несостоятельность вброса и удалил пост», - сообщает телеграм-канал «Добрые Русские Z» в рубрике «борьба с фейками».
Люся Арестович, который везде нахваливает зеленского, на самом деле думает что зеля - человек слабый, и у него есть 2 кнопки - самолюбие и страх.
https://www.youtube.com/watch?v=gKA4He7fQkU
Ещё у зеленского есть третья кнопка - непроходимая тупость. Иначе давно бы уже выкинул Люсю из офиса. Арестович - это просто поток слов, бредогенератор, призванный засрать мозги.

"Украинский народ - он не очень умный, очень неумелый, и очень истеричный и это очень легко использовать"
Алексей "Люся" Арестович

https://www.youtube.com/watch?v=BgYRcap2YkQ
"Каждый день пребывания путина и его клики у власти наносит непоправимый ущерб россии, не только хозяйственно-экономический, но и общекультурный." Е. Понасенков
"Леша - дебилен... 20 лет он занимается оппозиционной деятельностью и ничего по сути не сделал... Он безответственнен. Путин только укрепился за эти годы." - Е. Понасенков о Навальном.
"...то, что происходит у зеленского, всё это будет списано на, так сказать, плохого путина и так далее. Это не отменяет того, что путин плохой, но это не отменяет что и зеленский тоже плохой и вот эта вся его так сказать компашка - это просто абсолютный позор, кумовство и так далее и так далее." Е. Понасенков

Стало известно о сдохшем в ходе спецоперации в Украине клирике Русской православной церкви - Иерей Александр скончался от тяжелых ранений. Он окончил Самарскую духовную семинарию в 2007 году. Переехал в Псков. Там окормлял десантниковиз грехоизмерителя. В зоне СВО Александр Цыганов попал под обстрел в Херсонской области вместе с протоиереем Михаилом Васильевым (последний был известен также как Батюшка ВДВ). Михаил (Васильев) сдох на месте, а Александр Цыганов был тяжело ранен. За его никчемную жизнь боролись врачи госпиталя в Севастополе, куда священника удалось переправить.
21 ноября 2022 года от полученных ранений издох воинский священник 76-й десантно-штурмовой дивизии ВДВ, клирик храма святого благоверного князя Александра Невского города Пскова иерей Александр Цыганов — говорится в официальной группе Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря в одной из соцсетей.
Бог ему не помог, потому что бога, как известно - нет. Зато Цыганов с Васильевым полетели сразу в рай на швабры, ведь путин договорился с раем, правда через гундяева или лично - не известно.

https://www.theguardian.com/world/2023/jan/06/roman-abramovich-trusts-transfer-leak-russia-sanctions
Ушлый масон Абрамович за три недели до вторжения РФ в Украину переписал на семерых своих детей миллиардные активы связанных с ним трастов - на сумму не менее $4 млрд. Об этом сообщает The Guardian, в распоряжении которого оказались соответствующие документы. Среди прочего это недвижимость, парк суперяхт, вертолетов и частных самолетов. Младшему из новых бенефициаров 9 лет.
Файлы были получены путем взлома базирующегося на Кипре офшорного поставщика услуг MeritServus, который более 20 лет управлял финансовыми интересами Абрамовича. Многие документы были анонимно переданы The Guardian. Согласно документам, до февраля 2022 года Абрамович был единственным бенефициаром как минимум 10 трастов на Кипре и острове Джерси (юрисдикция Британии). Но 4 февраля в трасты стали вноситься поправки, бенефициарами которых были назначены семеро детей Абрамовича.
В частности детям «отошла» суперяхта Eclipse с девятью палубами и двумя вертолетными площадками. 163-метровое судно, долгое время принадлежавшее Абрамовичу, в конечном итоге принадлежит Europa Trust. Документы показывают, что Абрамович был исключен из числа бенефициаров траста и заменен его детьми. Согласно документам, в конце 2021 года компании, которые она контролировала, владели активами на сумму $2,6 млрд.
Например, после реорганизации право олигарха на распределение активов траста A Corp было уменьшено до 49%, а его дети были назначены бенефициарами и получили право на 51%. Такое же изменение было применено по крайней мере к семи из 10 трастов, в том числе: Grano Trust, Zeus Trust, Zephros Trust, Proteus Trust и Perseus Trust. Дети также были назначены бенефициарами Sara Trust, но доля их прав на его активы неясна.
Бенефициарная доля Абрамовича в Ermis Trust была снижена до 49%.
В соответствии с законодательством США, если лицо, в отношении которого введены санкции, прямо или косвенно владеет 50% или более акций компании, его активы могут быть заморожены. Правила Великобритании и ЕС аналогичны, но позволяют замораживать активы, когда лицо владеет менее 50% компании, если оно осуществляет прямой или косвенный контроль над ней.
The Guardian отмечает, что реорганизация трастов может осложнить усилия по обеспечению соблюдения санкций против олигарха и потенциально сорвать попытки заморозить активы, которые ранее считались принадлежащими металлургическому магнату. Абрамович, имеющий российское, израильское и португальское гражданство, не внесен в санкционный список США. Сообщается, что Украина попросила Белый дом не вводить против него санкции после того, как хитрожопый Рома стал неофициальным посредником в мирных переговорах.
Санкции против Абрамовича были введены Великобританией и Евросоюзом в марте 2022. Абрамович отрицает финансовые связи с Кремлем и подал в суд, чтобы отменить введенные против него санкции ЕС. Вот же наглая сволота.
Получается, этот кремлевский упырь всё знал за 3 недели заранее. И при этом российские активы, долями в которых подсанкционный Абрамович продолжает владеть (а это «Норильский никель» и одна из крупнейших стальных компаний мира Evraz), по-прежнему эффективно приносят ему прибыль. С 2000 по 2008 год Абрамович был губернатором Чукотского автономного округа, а затем, до 2013 года — председателем Думы этого региона. То есть он - тварь конченая.
В 2017 году власти Швейцарии отказали Абрамовичу в виде на жительство.
Он чудом успел вывести из территориальных вод Евросоюза в Турцию две свои знаменитые яхты — Eclipse и Solaris, после начала боевых действий в Украине.
Суд острова Джерси заморозил активы, связанные с Абрамовичем, на сумму более $7 млрд. Несколько хедж-фондов из США заморозили его активы, плюс США запретили обслуживание его самолетов и выдали ордер на их арест.
В апреле Министерство экономики и финансов Франции заявило, что арестовало 12 объектов недвижимости, находящихся в собственности Абрамовича, в том числе виллу «Шато де ла Круа» и виллу бизнесмена на Сент-Барте. В мае в Португалии в Кинта-ду-Лагу был арестован дворец Абрамовича стоимостью около $12 млн, под угрозой ареста находится его имение в Аспене.

Военный историк Евгений Понасенков о гниде Невзорове, который участвовал в приходе путина к власти - "Невзоров был доверенным лицом путина и пользовался всеми благами, которые этот статус предоставляет... За всё нужно отвечать. Я хочу напомнить русским и украинцам - что Невзоров был долгое время частью этой системы, и сейчас он далеко не несчастный и не бедный, как он себя изображает... Глебыч... Ты всё время предаешь. Ты был в их компании, в путинской, ты их предал..."
Зеленский дал Невзорову украинское гражданство. Нужен ли зеленский Украине?

"Дугин это помойка. Помойка это сборище всего самого мерзкого." - Евгений Понасенков

"Почему нам надо выиграть войну - потому что россия всегда переписывает историю и всегда в ней врёт, всегда искажет её максимально" - советник руководителя Офиса президента Украины Михаил Подоляк

"Россия - не страна с признаками фашизма, это страна не как фашистская страна, россия - это именно фашистская страна. В россии всё - устоялся фашизм, там фашистская власть, фашистский режим. ... После 24 февраля моё отношение к владимиру зеленскому стало только хуже, потому что то, о чем я предупреждал гипотетически, в итоге сбылось и стало реальностью. Извините меня, но тысячи и тысячи жизней можно было спасти"
Аркадий "Свиная кровь" Бабченко, он же Дед Ванга

Мудак Алексей "Люся" Арестович допизделся. В эфире стрима с мразотным Фейгиным он сообщил, что российскую ракету, разрушившую дом в Днепре, могла сбить украинская ПВО. А затем заявил, что сказал об этом, «засыпая на ходу». Об этом он написал в своем телеграм-канале.
«Народ, я просто устал. <...> У меня нет редакторской группы. Я один волоку миллион разных процессов, от информационных до практических. <...> Позволяю себе роскошь не бояться говорить свободно, не подбирая слов, рассчитывая, что взрослые люди не будут валиться в истерику от определенных их сочетаний», — заявил Арестович.
Об обрушении подъезда многоэтажного дома в Днепре 14 января сообщил президент Владимир Зеленский. Утром 15 января глава Днепропетровской ОВА Валентин Резниченко заявил, что погибли 20 человек. Потом цифры стали - 40 человек числятся погибшими, 75 - пострадавшими. Потом сообщили о 45 погибших.
В ночь на 14 января Арестович сказал, что часть дома в Днепре обрушилась из-за падения на него сбитой украинскими войсками ракеты. «Ее сбили, она упала на подъезд. Она взорвалась, когда упала», — заявил он.
Представитель украинских ВВС Юрий Игнат через несколько часов после попадания ракеты в многоэтажный дом заявил, что это была российская ракета X-22, выпущенная бомбардировщиком Ту-22М3. Как пояснил позднее командующий украинских ВВС Николай Олещук, вооруженные силы Украины не имеют огневых средств, способных сбивать Х-22.
В Верховной раде потребовали уволить советника офиса Зеленского Арестовича.
Арестович - это гниль, мимикрирующая мразь и ящерица, отбрасывающая хвост. У нет своего мнения, нет морального стержня, нет своей позиции. Гнида, а не человек.
Вся команда гопника Зеленского - сброд болтунов-непрофессионалов. Порошенко имеет черты и характер государственного деятеля, зеленоиды - даже не слышали о том, что такое настоящий государственный деятель. Для Кулебы, министра МИД Украины, главное - заплатят ли ему за лекцию в Стэнфорде. Беспринципный приспособленец Арестович - бредогенератор. Никто из них не ощущает себя в вертикали власти, они как сраный поселковый театр - играют роли.
В последующем эфире Фейгин и Арестович затратили много энергии и слов для оправданий. Я скажу просто - враньё требует больше энергии.
17 января Арестовича уволили с должности советника. Надо было не красоваться, а помнить, что ты - госслужащий. Допизделся Люся.
https://compromat.group/dossier/66207-arestovich-aleksey-nikolaevich.html - про Люсю
29 августа 2022 года в эфире ютуб-канала «Фейгин. Live» Арестович в какой-то момент назвал себя «полковником», но 26 сентября 2022 года Министерство обороны Украины заявило, что Арестовичу звание полковника не присваивалось. Врун однажды - врун всегда. Арестович служил Порошенко, но предал его. Потом его пригрел Ермак - тот самый, который провалил операцию по захвату вагнеровцев. Предатель пригрел предателя. Люся получал 10000 долларов в месяц, и прикрывал Ермака, придумывая сказки про срыв операции по Вагнеру. Потом Люсе понизили зарплату до 3000 долларов, как сказал Олешко - "но 3000 долларов - Ермак их себе за час на хлеб намазывает, пока летит в Буковель гулять с Коломойским и Зелей... А потом ему оставили зарплату советника - 12000 гривен". И 11 месяцев назад Арестович тоже уволился, но потом как-то опять влез в форточку и снова стал советником.
Арестович есть на сайте Миротворец.

Общее количество заключённых РФ, которые были «призваны на войну» составляет 38 244 человека, а на 1 января 2023 года «снято с учёта» 29 543 человека. Это означает, что они убиты, ранены, пропали без вести или попали в плен. Официально амнистировано лишь 106 человек, что составляет 0.28% от общего числа. Значит, что на данный момент шанс вернуться живым с Украины, будучи зэком в ЧВК «Вагнер» составляет меньше процента с учётом погрешностей.

Три человека сдохли, 16 пострадали и еще 8 числятся пропавшими без вести после крупного пожара в Белгородской области, произошедшего после подрыва мобилизованным военнослужащим гранаты. Веселуха произошла 14 января в хуторе Тоненькое в Корочанском районе Белгородской области. 27-летний командир взвода Дмитрий Л. ради шутки решил подорвать ручную гранату РГД-5. Но не учел того, что рядом находится склад боеприпасов. В результате возникшего пожара произошла детонация зарядов в комнате хранения оружия.

19 января 2023. Вертолет с руководством МВД Украины упал в Киевской области. Погибли 18 человек. На борту находились глава МВД Денис Монастырский, его первый заместитель Евгений Енин, госсекретарь ведомства Юрий Лубкович и еще 6 человек. Предположительно это сделал дух Сикорского, русского изобретателя вертолетов.

https://www.wsj.com/articles/russian-spy-or-ukrainian-hero-the-strange-death-of-denys-kiryeyev-11674059395
Статья про Дениса Киреева, который был убит СБУ как предатель, а на самом деле он был сотрудником ГУР Украины и предупредил о нападении на Украину, в том числе конкретно слил информацию о высадке десанта в Гостомеле за несколько часов до высадки. Это дало возможность перебросить украинские войска в Гостомель.
5 марта он был с телохранителями у Софийского собора, когда сотрудники СБУ его забрали и увезли, а через полтора часа его труп нашли в центре Киева.
В июле Зеленский уволил главу СБУ Ивана Баканова и генерального прокурора Ирину Венедиктову, были привлечены к уголовной ответственности десятки генералов.
«Зарегистрировано 651 производство по госизмене и коллаборационизму работников прокуратуры, досудебного расследования и других правоохранительных органов, - перечислял Зеленский. - Более 60 работников прокуратуры и СБУ остались на оккупированных территориях и работают против нашей страны».
Олег Кулинич, которого уволили с должности в марте 2022 года, успешно создал целую сеть предателей. В силовых структурах общеизвестно, что Кулинич – правая рука Деркача, убежденный «русскомирец». Соответственно, сложно было бы ожидать иного результата, кроме полной информированности ФСБ о деятельности СБУ накануне войны.

https://www.youtube.com/watch?v=lbDNRMfABWg
Шведский солдат про бои в Ирпене, о сильных артобстрелах. Он был ранен в ногу, но выздоровел. Он был отравлен неизвестным русским веществом, но выздоровел. И был в числе тех, кто дал пиздюлей моторизованной части россиян, которые совершили преступления в Буче. В Украине погиб его друг канадец и шведский лейтенант.

Европейский правозащитник доктор Йозеф Зигеле, генеральный секретарь Европейского института Омбудсмена и заместитель Омбудсмана Тироля, вывез украинских детей из Австрии в россию.
Уполномоченный Верховной Рады Украины по правам человека Дмитрий Лубинец покинул Европейский институт омбудсмена из-за передачи двух детей из Луганской народной республики их родителям в россию.

Бывшего охранника британского посольства в Германии Дэвида Баллантайна Смита, которого заподозрили в сборе секретных данных в пользу России, удалось разоблачить благодаря спецоперации британской контрразведки MI5, пишут Bloomberg и Reuters.
Смит признал вину в шпионаже в пользу России в ноябре 2022 года. На слушаниях, которые проходили в лондонском суде 13 февраля, прокуроры заявили, что он собирал информацию с марта 2018 года до августа 2021-го. Именно тогда его раскрыли и задержали вскоре после встречи с офицерами MI5, которые выдавали себя за сотрудницу российской военной разведки по имени Ирина и россиянина Дмитрия.
Операцию решили начать после того, как выяснилось, что в ноябре 2020-го Смит направил военному атташе России в Берлине Сергею Чухрову письмо, содержащее конфиденциальную информацию о посольстве Великобритании в Берлине и его сотрудниках, в том числе их адреса, телефоны, документы и фотографии. В ходе операции Смиту предложили собрать данные о «Дмитрии», россиянине, который якобы сотрудничал с британскими властями. В суде показали кадры со скрытой камеры, как охранник записывал на видео действия «Дмитрия».
Позднее к Смиту подошла «Ирина»; она попросила охранника о помощи, поскольку кто-то «передал британцам информацию, которая может нанести ущерб России». Смит в ответ поинтересовался, какого рода помощь ей нужна.
После задержания в доме Смита в Потсдаме прошли обыски. Выяснилось, что охранник отсканировал копии письма бывшему премьеру Борису Джонсону и другие документы, касающиеся торговых вопросов. При обыске также нашли флешку с несколькими фотографиями сотрудников посольства и дипломатических паспортов, а также видеозаписи из здания дипмиссии. Прокуроры уверены, что Смит собирал эти и другие данные для России в обмен на деньги - «значительные суммы наличными»; бывший охранник настаивает, что не получал денег за информацию. Ну конечно, так все и поверили в его бескорыстие.

8 февраля 2023. Командир группы противодействия БПЛА народной милиции ЛНР «Сурикаты» и создатель ЧВК «Е.Н.О.Т.» неонацист Игорь Мангушев с позывным «Берег» сдох в больнице города Стаханов после того, как получил 9-мм пулю в затылок из короткоствольного оружия с близкого расстояния. Получил известность, когда пытался на своем стендапе сыграть Гамлета, держа в руке череп якобы военнослужащего АЗОВа. По одной из версий, его убили зэки из ЧВК Вагнера, когда сделали фейковый блок-пост-засаду для гопстопа.

В ночь на 15 февраля 2023 в небе над Киевом были зафиксированы около шести воздушных шаров, большая часть из которых сбила система противовоздушной обороны (ПВО).
Позднее представитель командования воздушных сил Украины Юрий Игнат в эфире телеканала «Киев» заявлял, что воздушные шары с радиолокационными угловыми отражателями, замеченные над небом Киева, были запущены РФ как ложная цель для истощения и отвлечения украинской противовоздушной обороны (ПВО).
«Объекты могли нести уголковые отражатели и определенное разведоборудование. По всем воздушным целям работали средства ПВО. Большинство зондов были сбиты», — сказано в сообщении.

2023. 13 февраля в подмосковном селе Голиково застрелился из карабина 72-летний бывший генерал-майор МВД Владимир Макаров, который занимал должность заместителя начальника Главного управления МВД по борьбе с экстремизмом. Его уволили в январе 2023 года. По данным канала «ВЧК-ОГПУ», тело Макарова обнаружила жена, рядом с ним лежал пистолет.
Макаров известен тем, что в свое время являлся главным организатором «охоты» на оппозиционеров и «неудобных журналистов» в России, которые думали, что они четвертая власть, а кремляди считали их пятой колонной. Макаров так прикипел к любимой работе, что не перенес разлуки со швабрами в анусах попозиции.

13.02.2023. Роскомнадзор запустил систему автоматического поиска запрещенного контента «Окулус».
«Информационная система «Окулус» уже запущена и выполняет возложенные на нее задачи в полном объеме: выявляет нарушения законодательства в изображениях и видеоматериалах», – заявил «Ведомостям» представитель подведомственного Роскомнадзору Главного радиочастотного центра (ФГУП ГРЧЦ). В декабре 2022 г. система была протестирована, а в январе 2023 г. началась интеграция системы с другими инструментами мониторинга Роскомнадзора.
Главная задача системы – это выявление нарушений российского законодательства в изображениях и видеороликах. «Система распознает изображения и символы, противоправные сцены и действия, анализирует текст в фото- и видеоматериалах. «Окулус» автоматически обнаруживает такие правонарушения, как экстремистская тематика, призывы к массовым незаконным мероприятиям, суициду, пронаркотический контент, пропаганда ЛГБТ и др.», – пояснил представитель ГРЧЦ.
«Окулус» – это система, которая предполагает выполнение задач по классификации изображений и видеороликов по заданным требованиям, включающим основные типы запрещенного контента, пояснила «Ведомостям» гендиректор компании «Социальная лаборатория» Наталия Тылевич. По ее словам, «Окулус» работает как классификатор с уже заданным набором источников информации, в которых анализируется контент на предмет соблюдения или несоблюдения требований закона, добавила она. То есть «Окулус» может анализировать конкретные страницы сайтов или же паблики и профили в соцсетях. Программа не занимается сбором данных, она их классифицирует.
До внедрения системы специалисты ГРЧЦ анализировали запрещенный контент «преимущественно вручную», отметил представитель подведомственного Роскомнадзору органа. «В среднем операторы обрабатывали 106 изображений и 101 видео в день. «Окулус» же будет анализировать более 200 000 изображений в сутки (около трех секунд на одно изображение). Система позволит автоматизировать и значительно ускорить мониторинг визуального контента», прорабатывается возможность добавления новых классов и типов нарушений, а также функции определения поз людей и их действий», – рассказал представитель. Система будет выявлять запрещенные материалы «на нескольких кадрах на видеофрагментах, в сложных рукописных текстах и рисованном контенте.
В дальнейшем, до 2025 г., систему планируется усовершенствовать. Впервые информация о разработке системы «Окулус» появилась в середине 2021 г., когда ГРЧЦ опубликовал закупку на разработку техзадания для системы стоимостью 15 млн руб. В дальнейшем ГРЧЦ опубликовал и закупку непосредственно на саму разработку «Окулуса» – уже за 57,7 млн руб. В то же время общая стоимость комплекса решений, которые позволят эффективно находить и блокировать различные типы запрещенного контента, оценивается в сумму около 1,5 млрд руб.
Разработчиком «Окулуса» стала IT-компания Execution RDC.
Необходимость использования автоматизированного решения для поиска запрещенного контента в ГРЧЦ объясняют агрессивно растущим потоком подобных материалов в интернете. Особенно много последнее время стало появляться запрещенных материалов, связанных с тематикой военной операции на территории Украины. Речь идет о «невиданных ранее объемах и скорости распространения фейков, которые направлены на подмену реальных фактов специально сконструированной «реальностью»».
На основании требований Генпрокуратуры россии было удалено или заблокировано свыше 100 000 интернет-ресурсов, которые содержат недостоверную информацию (в том числе о ходе военной спецоперации). В 2021 г. таких материалов было около 7000, в 2020 г. – порядка 1500, а в 2019 г. несколько сотен.
«Наиболее применяемым инструментом в руках антироссийских источников стал визуальный контент, который способен оказать большее впечатление на эмоции пользователей», – добавил ублюдок из ГРЧЦ. Но помимо тематики военной операции в интернете растет и массив материалов с пропагандой употребления наркотиков, призывами к суициду, детской порнографией, речь идет о «лавинообразном росте вбросов по всем видам запрещенной информации». «Такой контент необходимо находить и блокировать до того, как он широко разойдется в онлайн-пространстве, особенно среди детей и молодежи», – подчеркнул ублюдок из ГРЧЦ.
Количество деструктивного контента растет в разы с 2017 г., особенно за последний год выросло распространение различных экстремистских и террористических материалов, в том числе призывов к осуществлению диверсий, направленных на подростковую и молодежную аудиторию, растет число запрещенных материалов, связанных с ЛГБТ и наркотиками, подтверждает гендиректор Лиги безопасного интернета уёбище екатерина мизулина, которая не смогла выучить русский язык и общается американским интернет-сленгом ввиду своей полной ущербности. И это животное решило, что может запрещать что-то людям, которые в миллиарды раз умнее её. Интернет станет безопасным, когда наконец повесят младшую мизулину на кишках её мразотной мамаши.
Ну и помни - если ты полез в соцсеть, даже в личку, или в почту, то -
тебя уже отработал PRISM (SIGAD US-984XN), ECHELON, DSC1000 (Carnivore), Karma Police, засёк NarusInsight, заметил Tempora.
Краем глаза тебя зацепил X-Keyscore, рядом прошелся Frenchelon и Onyx в обнимку с Titan.
А если ты в концлагерашке - там резвится СОРМ, работает «Диспут», «Монитор-3», «Шторм-12», а теперь получи «Окулус».
Пока навальный махал белыми шариками - путиноиды воткнули видеокамеры в каждый лифт и усиливают концлагерь по всем направлениям.

Служба безопасности Украины заявила, что сотрудники государственного авиастроительного предприятия «Антонов» не приняли необходимых мер для сохранения самолета Ан-225 «Мрия».
Крупнейший в истории грузовой самолет с рекордной грузоподъемностью до 253,8 т был уничтожен на аэродроме в Гостомеле Киевской области в начале оккупационной специальной военной операции россии, а также самолеты Ан-26, Ан-74.
Бывшему гендиректору "Антонова" инкриминируют совершение преступления, предусмотренного частью 2 статьи 332 Уголовного кодекса Украины (незаконная переправка лиц через государственную границу). По версии следствия, руководитель в марте текущего года подавал в Госпогранслужбу Украины списки сотрудников, которые выезжают за границу для осуществления технического обслуживания самолетов, но включил в перечень людей, не имевших отношения к этому виду деятельности.

Взрывы на белорусском военном аэродроме в Мачулищах под Минском произошли утром 26 февраля 2023. Объединение бывших белорусских силовиков BYPOL сообщило, что в результате диверсии серьезно поврежден российский военный самолет дальнего радиолокационного обнаружения и управления (ДРЛО) А-50/ Взрывы были в районе диска и у носовой части фюзеляжа.

«Я не знаю даже, сможет ли сохраниться такой этнос как русский народ в том виде, в котором есть сегодня. Ну будут московиты какие-нибудь, уральцы и так далее», — сказал путин в интервью «России-1», опубликованном 26 февраля 2023 года. Я переведу, что это означает. Дело в том, что путин умолчал, в каком виде этот русский народ существует при путине. А русский народ при путине является концлагерными рабами, тупыми, нищими запуганными овцами, безграмотным быдлом, не знающим своего языка.
Путин украл у русского народа всё - обеспеченную старость, возможность зарабатывать, возможность творить, мечтать, мыслить и просто свободно дышать. И вот его беспокоит, сохранятся ли эти удобные в управлении рабы или нет.

2 марта на территорию Брянской области проникла украинская ДРГ. В селе Любечане Климовского района террористы обстреляли автомобиль, погибли два мирных жителя. А в селе Сушаны сбросили снаряд с БПЛА на жилой дом, который загорелся.
В тот же день украинские диверсанты обстреляли автомобиль в Климовском районе, убив одного мирного жителя и тяжело ранив десятилетнего ребёнка.
После указанных событий последовал минометный обстрел села Ломаковка Стародубского района. К счастью, обошлось без пострадавших. Вместе с тем, повреждения получили 2 дома.
Как сообщало EADaily, группа украинских диверсантов была выдавлена из Брянской области на территорию Украины, где по террористам был нанесён массированный артиллерийский удар. Об этом заявили 2 марта в ЦОС ФСБ.
Бывший пресс-секретарь Росгвардии, глава думского комитета по информационной политике санька хинштейн (тот самый наглый еврей который заявил, что россия - это его страна. С Израилем перепутал, наркоман думский) сообщил о подрыве на мине в Брянской области машины Росгвардии. «В ходе зачистки территории у с.Сушаны на мине подорвалась машина Росгвардии. Четверо росгвардейцев: трое сотрудников Брянского СОБр (командир боевого отделения, двое бойцов) и взрывотехник ОМОН — получили легкие осколочные ранения, их жизни и здоровью ничто не угрожает», — рассказал он.
Ответственность за инцидент взял на себя Русский добровольческий корпус. Боец РДК в анонимном интервью изданию «Важные истории» заявил, что на «задаче» было 45 человек.
Что вообще это было и к чему всё это? - мы узнаем позже, видимо.

14 марта 2023. Американский беспилотник MQ-9 Reaper упал в Черное море из-за двух СУ-27. Примерно в 7:03 утра по центральноевропейскому времени один из Су-27 задел пропеллер MQ-9, в результате чего американским силам пришлось затопить MQ-9 в международных водах, сказано в заявлении. "Несколько раз перед столкновением Су-27 сбрасывали топливо и пролетали перед MQ-9 в безрассудной, экологически небезопасной и непрофессиональной манере. Этот инцидент демонстрирует некомпетентность, а также небезопасность и непрофессионализм", - считают американские военные

В ночь на 6 марта 2023 года Силы обороны Украины сбили вражеский штурмовик Су-24 и 8 беспилотников различных типов, в том числе ударный БПЛА «Шахед».
Зенитчики Никопольского зенитно-ракетного полка Восточного командования ВВС также сбили российский истребитель Су-34 в районе оккупированного Россией города Енакиево Донецкой области, сообщили ВВС Украины 3 марта.

ZOV
Павел Олегович Филантьев

Книга «ZOV» 33-летнего Павла Филатьева – участника «спецоперации». Он родом из Волгограда, с начала боев в Украине. После он вернулся домой и написал честный рассказ о том, что происходило на поле боя.
В 2010-х годах он служил в Чечне, потом уволился. Но стабильную работу найти не смог и вернулся в армию в августе прошлого года.
В Украине он участвовал в боях в составе 56-го десантно-штурмового полка. Его подразделение штурмовало Херсон, Филатьев получил травмы и был отправлен домой на лечение. На фронт он не вернулся.
В своей книге «ZOV» он рассказал, каким было обеспечение армии, как относились солдаты к «спецоперации» и о бессмысленных смертях.
13.08.2022

[Мои уточняющие вставки (их очень немного) - в квадратных скобках]

ZOV

Вот уже прошло полтора месяца как я вернулся с войны на Украине, да-да, я знаю что нельзя говорить это слово «война», его запретили, но всё таки я буду говорить именно «война», поймите правильно, мне уже 33 года и всю жизнь говорю только правду, пусть даже себе во вред, вот такой «не правильный» и поделать с этим ничего не могу. Так вот это война, наша российская армия стреляет в украинскую, а та стреляет в ответ, там взрываются снаряды и ракеты, Вы когда нибудь слышали звук приближающегося к Вам снаряда? Если нет то жаль, это незабываемое ощущение от вибрации и свиста воздуха когда все внутренности переворачиваются, просто дух захватывает, потом если повезёт, слышишь взрыв и думаешь что это точно твой день, конечно если понимаешь что тебе ничего не оторвало взрывной волной и твое тело не приняло какой нибудь осколок, ну а если нет, значит денек не задался и в этот раз тебе не повезло, короче работенка та еще…
При этом гибнут военные с обоих сторон, а также и мирные жители, которым посчастливилось жить там, где решили начать войну, называя ее спецоперацией.
Ах, да, нужно ещё не забывать про сопутствующие войне голод, болезни, бессонные ночи, антисанитарию и жизнь с постоянно зашкаливающим адреналином который расходует ресурсы твоего организма придавая силы, скорость и реакцию, но потом когда вернёшься с зоны войны, то чувствуешь себя как выжитый лимон и понимаешь что здоровье у тебя уже совсем не то.
Также есть потом и морально тягостное давление твоей совести на сердце и душу, если они есть конечно, ведь ты не вольно задаёшь себе вопрос за чем ты это делаешь и во благо чего. Для чего ты рискуешь своей жизнью и оставляешь здоровье. Для чего ты загаживаешь свою и так возможно не самую безоблачную карму.
Сейчас я расскажу, как видеть эту войну пришлось мне и как вообще на неё попал. Мне известно об ответственности за распространение информации о своей службе, но скрывать это, для меня означает продолжать увеличивать потери.
С передовой под Николаевском меня эвакуировали, так как начался кератоконьюктивит глаз, после очередного артобстрела по нам, мне в окоп залетела земля и попала в глаза, приятного мало, но там считай фигня, повезло, глаза стали воспаляться и один из них стал закрываться, через несколько дней фельдшер сказал что меня надо эвакуировать т.к. без лечения можно остаться и без глаза, меня отвезли в МедОтряд в оккупированном нами Херсоне, откуда эвакуировали в Севастополь.
Чувство которые ты испытываешь когда покидаешь зону боевых действий не описуемы… Два месяца грязи, голода, холода, пота и ощущения присутствия рядом смерти. Жаль что не пускают репортеров к нам на передовую, из-за чего вся страна не может полюбоваться на десантников заросших, не мытых, грязных, худых и озлобленных не понятно на что больше, на упрямых украинцев не желающих денацифицироваться, то ли на своё бездарное командование, не способных заняться их оснащением даже во время боевых действий. Половина моих ребят переодевались и ходили в украинской форме потому что она более качественная и удобная, либо своя была изношена, а наша великая страна не способна одеть, оснастить и накормить собственную армию. Например я с самого начала не имел комплекта Ратник и пересекал границу даже не имея спального мешка. Через неделю ребята подогнали старый, не командиры выдали прошу заметить, со сломаным замком, сказать что я ему был рад не сказать ничего.
Сон на земле в драном спальнике зимой, на передовой, а на Украине и в марте были морозы, это тот ещё трип. Короче где-то в середине марта у меня стали болеть ноги и спина, я долго думал что это мышцы или связки и тупо терпел прихрамывая и списывая все на то что броню и каски мы почти не снимали, но в последствии я узнал что от сна на замёрзшей земле, дефиците воды и еды в совокупности с нагрузками я заработал остеохондроз всех отделов позвоночника, протрузии, грыжу в шее, секвестрированную грыжу в пояснице и непонятные боли в суставах ног.
Так вот про эвакуацию, а тут бац, и тебя вывозят от туда и ты испытываешь одновременно радость от того что уезжаешь из этой жопы и чувство досады, от того что твои товарищи остаются там и неизвестно что дальше с ними будет, чувство счастья за себя перемешивается с чувством вины перед сослуживцами которые там, а ты их оставляешь.
Ехали мы в ПАЗике , водитель, а в салоне человек 20 раненых, грязных, измученных, форма в крови, на лицах тех кто был тяжело ранен читалась боль и тоска, тех кто легко радость того что они наконец уезжают от туда, т.к. я был не ранен, на эвакуации меня провели как больного, поэтому сидел на ступеньке перед дверью выхода (мест на всех не хватало) и многим там повезло меньше чем мне, ехать надо было часов 5 - 6, точно не помню, именно в этот момент я наконец-то расслабился и задумался о последних двух месяцах своей жизни, о том что это было, зачем оно мне было нужно, сделал ли я что-то хорошее или наоборот плохое, зачем участвовал в этом и как вообще там оказался. В тот момент и до сих пор внутри меня не прекращается внутренний диалог из коктейля совести, патриотизма и здравого смысла. Если обратиться к шаблонам то ответ будет таким что я военный, десантник, я обязан выполнять приказы и не имею право струсить и не ехать на войну когда она началась, я обязан служить на благо своей стране и защищать народ России, но тут же здравый смысл начинает перечить и задавать вопросы.
«А чем Украина угрожала России?»
Все вокруг говорят о том что Украина хотела вступить в НАТО. Но разве мы нападаем на все страны которые хотят в НАТО? Латвия, Литва, Эстония, Польша уже в НАТО. Финляндия теперь вступает в НАТО. Турция не так давно сбила наш самолёт но мы это быстренько забыли, Япония претендует на наши острова. Черт побери, США граничит с нами на Востоке, но все это почему-то не является поводом для начала войны. Мы ведь не нападаем на них или это только пока что? Выходит что не это причина.

«Если бы не мы напали на Украину то она напала на нас?»
Многие вторят телевизору о том что мы нанесли упреждающий удар, но как можно поверить в то что Украина бы напала на Россию, на Крым, если ВСУ даже не смогли удержать свои границы, они ведут войну в обороне неся огромные потери, любому известно что война в обороне легче, чем ведение атакующих действий. Как эта страна которая с трудом обороняется, медленно но теряя свои территории могла бы нападать?И не проще ли было бы нашей армии усилить границы и оборону вокруг Украины и в случае их нападения встретить противника в обороне, разбить их наступательный потенциал и перейти в контратаку, ведь в таком случае наши потери были бы гораздо меньше, а мировая общественность не смогла бы обвинить Россию агрессором и прославить нашу страну как оккупанта и захватчика. Выходит то что Украина собиралась нападать на Россию тоже не правда?

«Украину поработил нацизм и они ущемляют русское население?»
Но как не странно общаясь с людьми которые были на Украине до войны, мне никто вживую не смог вспомнить конкретного случая о том что его кто-то как-то ущемлял или обижал за то что он имеет русскую фамилию или не умеет говорить по украински. А какие-то единичные случаи бытовых конфликтов на национальной почве, можно найти в любой стране мира.

«Мы напали чтобы спасти ДНР и ЛНР»
Что такое ДНР и ЛНР? Ведь по факту и юридически это 2 региона которые были в составе Украины, которые взбунтовались и решили стать независимыми. Не то ли же самое если бы Карелия захотела уйти в состав Финляндии, Смоленская область к Литве, Ростовская к Украине, Якутия к США или Хабаровск к Китаю, разве это не то же самое? Зачем мы защищаем ЛДНР? Простым людям на Донбасе от этого стало лучше? Ведь в РФ мы бы такого не потерпели, как не дали когда-то Чечне независимости, заплатив за это тысячами жизней. Зачем мы устроили тоже самое у своих соседей? Но при этом верхушка ЛНР и ДНР, не смотря на поддержку правительства РФ не смогла обеспечивать своих людей социальным обеспечением и дать им безопасность из-за чего люди массово бежали в Россию, Крым и Украину. Общаясь с людьми убежавшими от войны в Донецке и Луганске я не слышал случаев нацизма о которых кричат из наших СМИ. Но все как один рассказывали о том что они бежали от войны и что они просто хотят мирно жить и трудится. Если мы пытались всячески помочь людям Донецка и Луганска, то почему мы не ограничились предоставлением всем желающим российских паспортов, у нас полно пустой земли которой не касалась рука человека, пожалуйста, пусть приезжают, живут и работают с нами, зачем нам ещё и территории по факту чужого государства? Зачем? Неужели нам мало земель? Неужели все те кто хотели жить в России ещё не получили российские паспорта и не переехали к нам?

Сначала нас решили мотивировать деньгами и 23 февраля наш комдив обьявил что за день мы будем получать 69$, что по тому курсу было примерно 7000 р., (хотя и тут нас кинули и в итоге мы получили по 3500 р. в сутки) с первого же дня когда мы осознали что это не Крымская операция «Вежливые люди» и не учения, а началась полноценная война и пересекая границу Украины под залпы ракет РСЗО в сопровождении боевых вертолетов и самолетов, уже тогда стали говорить что никаких денег такая работёнка не стоит. Но мы ведь защитники отечества, десантники, гордость отчизны и деньги не главное и если тебе приходится получить приказ «Вперёд!» на Войну, то наверное что-то случилось серьезное, может ВСУ уже захватывают Ростов или Американцы высадились на Камчатку! Без смеха, я серьезно, первое время допускал мысль что что-то подобное и произошло, раз мы пошли на прорыв границы Украины и получили приказ захватить Херсон, другого логичного объяснения я не видел.
Ой, простите, я не представился… Гв. мл. с-т. Филатьев 6 ДШР, 2 ДШБ, 56 ДШП,7 ВДД.
Да-да, именно той 56 ДШБ, которую наш МО С.К. Шойгу решил расформировать прямо накануне этой войны. Наверное чтобы уровнять шансы Украины против России, в прошлом году Бригаду расформировали, укомплектованную, слаженную и оснащённую Бригаду из 3000 десантников, состоящую из трёх штурмовых батальонов, парашютно десантного батальона, разведывательного батальона, танкового батальона, имеющую свою артиллерию и ПВО, расформировывают, в бригаде почти не было вакантных мест, бригаду которую создавали на протяжении 20 лет в г.Камышине! Расформировывают, руша судьбы семей и раскидывают по всей России.
Из бригады создают полк, ну как полк, от полка одно название, оставляя штатно лишь один парашютный батальон и переводят его в Крым в г. Феодосию объединяя его с уже находящимся там отдельным 171 штурмовым батальоном и вот из этих двух батальонов формируют «полк», полк состоящий из парашютно десантного батальона, десантно штурмового и разведроты (численность которой равна взводу).Мало того что это не полк ! Так ещё и десантно штурмовой батальон не был полностью укомплектован по численности. Мало того, наши великие реформаторы решили создать как нам говорили Ночной-Эксперементальный-Десантно-Штурмовой батальон посадив весь батальон на обычные УАЗики, не бронированные! Так вот именно так мой 2ДШБ и отправили на войну, забыл ещё упомянуть что батальон состоит из трех рот, моя Рота выехала на войну в составе около 45 человек, а две другие по 60 человек и того десантно-штурмовой батальон состоящий из 165 штурмовиков, гениально, ну в принципе что это я, на отчетах все получше выглядит, ведь батальон это порядка 500 человек, именно так же на отчетах была и численность войск вокруг Украины около 200 000.
На мой взгляд, учитывая коррупцию и систему фотоотчетов которую сейчас так расплодили в армии, когда командование скрывает проблемы, пересекло границу Украины в первый день около 100 тысяч российских военнослужащих и это против 200 тысяч военнослужащих ВСУ. Благодаря бесконечным нелепым экспериментам и отсутствию здравого смысла, армия окончательно перестала быть привлекательным и перспективным местом для «лучшей молодежи», ситуации когда в военных ВУЗах появился недобор, а контрактная служба (к которой мы шли с 2003) стала окончательно местом где собираются люди из низших социальных кругов (к которым к сожалению, выходит отношусь и я), ведь чем менее ты образован и подкован законом, тем проще тобой манипулировать. Кроме всего этого уничтожили институт срочной службы, превратив ее в смесь детского сада с колонией поселением, когда солдаты срочной службы отмотав свой срок уходят на гражданку абсолютно ничему не научившись, рассказывая потом об этом своим знакомым и любой кто имел возможность предпочитает попросту избежать такой бесполезной траты своей жизни. А ведь когда-то именно солдаты срочники успешно воевали в Афганистане и Чечне, успешно в плане того что задачи поставленные перед ними они выполняли и не несли таких потерь как нынешняя «профессиональная армия РФ» понесла уже сейчас на Украине.
Да, я забыл Вам сказать, что в 56 ДШБ я с 1993 года и его развал наблюдаю уже 30 лет.
Я помню 1999 год, начало войны в Чечне, тогда будучи подростком провожал отца, туда на войну. Примерно в три часа ночи 1ДШБ построился на плацу возле штаба и командир полка доводил до батальона боевое распоряжение о том что необходимо совершить марш-бросок, о том что необходимо вступить в бой с бандформированиями самопровозглашенной Ичкерии (ничего не напоминает?Разве не также Украина отреагировала на ЛДНР ?), о том что это опасно и если кто-то из солдат по каким либо причинам не хочет или не может этого сделать, то необходимо выйти из строя, что причины могут быть разные один в семье, религиозные или больная мама, но тогда никто из строя не вышел, не один, хотя кроме офицеров, батальон (это около 500 человек), состоял из солдат срочников возрастом преимущественно от 18 до 20 лет. Это была качественно и принципиально другая армия. Это та армия которую имели в 1999. Да, она была не идеальной, нуждалась в порядке и реформах, но армия того времени была на голову выше той что «нареформировали» за последние 23 года.
Что касается нынешней, то на войну с Украиной отказалось ехать огромное количество контрактников. Что также сыграло роль в провале «спецоперации». Я помню что все 2 месяца которые находился на передовой, мы ежедневно надеялись что нас сменят и дадут отойти на вторую линию чтобы отдохнуть, постираться, помыться, но этого так и не случилось, ведь как оказалось менять было не на кого…
Сначала меня доставили в город Севастополь, в госпиталь «Орион», наш пазик, о котором я говорил выше прибыл туда в первом часу ночи… Перед этим была остановка где-то в Красном Перекопе, там на территории гражданской больницы установлен медицинский палаточный лагерь, где нас встретил медицинский отряд из Буйнакска, в основном он состоял из дагестанских женщин которые встретили нас с теплотой. Мы выгрузились как одичалые из пазика, нас сразу окружили военные врачи из Буйнакска, нам было диковато из-за того что вокруг не стреляют, тишина и люди другие, появилось чувство спокойствия и безопасности, это не передаваемое чувство. Врачи стали быстро выяснять кому нужна перевязка, обезболивающее или другая помощь при этом провожая в уютную палатку где была организованна столовая , очень светлая и уютная, в тот момент она мне показалась уголком рая…
Там нас очень вкусно накормили супом из тушёнки и перловки, он был невозможно вкусным на тот момент. Чувствовалась забота и сострадание от этих женщин, это было очень странным и уже забытым чувством. Очень странное чувство из-за того что до этого момента нам казалось что везде что-то происходит, везде все затянули пояса, типа как «все для фронта, все для победы», но тут стало окончательно понятно что везде обычная жизнь, люди работают, отдыхают, тусят в клубах, а интернет не заблокировали. Не удивляйтесь, первые 2 месяца у нас практически не было никакой связи с внешним миром и жили мы в своём мирке, в войне, где вдобавок к не человеческим условиям нехватки еды, воды, сна, тёплой одежды и нормального человеческого быта, мы испытывали информационный голод, когда ты питаешься слухами, от водителя который съездил в тыл за сухпаями и там услышал что интернет блокируют, самолеты над Крымом не летают, цена на сахар подскачила в десять раз, а доллар перевалил за 120, находясь в изоляции боевых действий ты не можешь оценить картину объективно и начинаешь сам себе додумывать. Именно из-за этого я стал допытывать этих женщин о том что происходит в мире и что пишут в новостях. Помню что они показались мне расстроенными, но пытались не показывать вида, возможно из-за того что в день через них проходит несколько таких автобусов из-за ленточки как наш и они понимают что спецоперация идёт не по плану, (или у кого-то и был такой план?) возможно из-за того что они сами не понимают зачем это все. Мне запомнилась одна из них которая стала рассказывать расстроенная от высоких цен, но в то же время радостная от того что «селебрити и предатели валят из страны», при этом она почему-то радостно говорила о том что Собчак арестовали, чему я тогда удивился (все таки бывший кандидат в президенты),но потом ожидаемо оказалось, что это не так, как и множество других слухов.
После получасовой остановки там, когда нас покормили и сделали перевязки и обезболили раненых. Нас повезли дальше в Севастополь как говорил выше, в госпиталь «Орион», приехав туда в первом часу ночи, мы ещё полчаса бродили и кричали во дворе, потому что нас тупо никто не встречал. Вышли ребята которые там уже лежали, в основном наши коллеги из ВДВ, из 11 ДШБр , как мы их называли «Боевые Буряты», которые вместе с нами были на передовой с первых дней, они нас тепло приняли, помогли выгрузиться и набросились с вопросами как успехи на передовой, там особо успехов не было, мы попрежнему стояли на линии разграничения Херсонской и Николаевской области, артиллерия ВСУ обстреливала наши позиции, наша долбила по ним, а мы между ними ожидали подкрепления для дальнейшего наступления.
Через полчаса вышла женщина одетая в смесь военной и медицинской одежды, завела нас в приемную и нас стали оформлять и переодевать в пижамы и халаты, всех раненных тут же отправили на операции.У меня же состояние было измученным и все о чем тогда думал, это то что хочу быстрее лечь и уснуть, чувство было такое будто меня поезд сбил, все дико болело, точно объяснить не мог, болела спина и ноги, вдобавок к проблемам с глазами. Когда наконец-то оформили, то проводили в палату где медсестра дала мне какую-то микстурку и таблетку сказав «чтобы лучше спал». Я был очень удивлён тому что госпиталь был очень современным и новым, палаты были 2х местными, в палате душ, туалет, кондиционер и имеется второй выход на улицу прямо из палаты. Там было свежо, тихо и уютно, после окопов мне казалось что там лучше чем в гостиницах типа Radisson или Hilton. На войне я мечтал о душе, но в тот момент не смотря на то что руки мои были чёрными от въевшийся грязи, сил на душ не нашёл, просто лёг на кровать и уснул проспав все это время в одной позе, такое блаженство от возможности сна на кровати с чистым бельём, в безопасности и тишине не поймёт человек, не спавший на голой земле в морозе и обуви с ощущением постоянной опасности.
Пока я спал в мою палату положили моего однополчанина, мы вместе приехали на том ПАЗике, у него была разорвана барабанная перепонка на одном ухе, он слышал лишь одним ухом. Вот так нас вместе и положили слепой и глухой. Не помню сколько проспал, утром приходила медсестра, брала кровь из вены, а я смог только приоткрыть глаза и помню что не мог проснуться, глаза сами закрывались и засыпал обратно, но где-то к обеду меня разбудили и повели в другой старый корпус к окулисту.
Окулист был где-то на шестом этаже и подняться туда было очень тяжело, боль в теле отдавала при каждом шаге, а адреналин в помощь больше не выделялся, так что пухлая пожилая санитарка провожавшая меня, поднялась туда быстрее меня. Окулист осмотрел меня, оборудование там не плохое как мне показалось, врач заявил «нормальный такой махровый кератит у тебя на обоих глазах с астигматизмом», также сказал что зрение у меня на обоих глазах -5,5 и стал долго писать заключение, параллельно звоня и договариваясь с офтальмологическим отделением чтобы меня перевели туда. Как я позже узнал в этом образцовом госпитале людей долго не держат, распихивая по другим городам, госпиталям и санаториям.
После этого меня проводили обратно в палату где наконец-то пошёл в душ, намывался минимум минут 30 оттирая под горячей водой въевшуюся грязь . Потом был обед, очень хорошо там готовят, буквально по-домашнему. После чего снова лёг и отрубился. К вечеру меня стала будить врач и говорить чтобы я переодевался, меня увозят в другой госпиталь, не знаю почему но просыпаться было очень тяжело, неуклюже переодеваясь в свою форму, одновременно обсуждая будущее лечение с товарищем по палате, буквально минут через 5 она снова забежала и стала раздраженно возмущаться и заявляя «что ты копаешься», а я заметил что она по званию майор, мое раздражение в этот момент стало зашкаливать. Только в нашей современной армии такое возможно. Военные медики имеют свою структуру и занимаются лечением в госпиталях, но по факту они имеют воинские звания зачастую довольно высокие и согласно военным уставам они являются старшими по званию, от чего по отношению к простым контрактникам часто ведут себя очень высокомерно. От таких военных «врачей» часто слышишь такой тон какой у нас не позволяют себе наши прямые командиры в ВДВ. Любому уважающему себя взрослому мужчине будет унизительно когда с тобой разговаривают таким образом, а читая в её глазах, что она считает что у неё есть какое-то превосходство надо мной из-за того что она майор, меня окончательно стал бесить ее тон. Т.е. ты участвуешь в боевых действиях, рискуешь жизнью, оставляешь своё здоровье, пока эта мадам здесь дальше наращивает жировые складки, а она на тебя орет и пытается тебя «строить», потому что она майор, а ты простой контрактник да ещё и видок у тебя сейчас так себе – худой, заросший, одетый в беспонтовую больничную пижаму, да и с кровати ты встаёшь крехтя как старый дед потому что все тело болит.
Такое поведение в медицинских военных службах повсеместно, и сам сталкивался и от других слышал, какой нибудь Терапевт или Хирург из медицинской службы который имеет звание капитана или майора, но при этом ни дня в реальной армии не служивший, пытается не лечить тебя (его прямая обязанность), а строить. А в случае как с этой мадам-майор, когда тебе и так хреново, а за весь день к тебе никто из врачей не подошёл и не спросил как ты себя чувствуешь, так ещё на ночь глядя заявляется и раздраженно орет что ты медленно собираешься. Думаю что глаза у меня тогда были немного бешеными, но все что я смог из себя выдавить это «орать на меня не надо!» и продолжил завязывать шнурки на берцах, с такой же скоростью как и до этого, но не для того чтобы специально ее позлить, а потому что быстрее не мог.
Мадам-майор это возмутило, по ней было видно что она привыкла командовать и строить тех кто попал к ней на «лечение» и она завопила «как ты со мной разговариваешь! Я военную полицию вызову».
Я встал, отошёл от неё, пересел подальше и также ответил ей повышая голос «отойдите от меня, вызывайте военную полицию, но орать на меня не надо». Возмущённая от того что не получила порцию самоудовлетворения ,от того что доминирует над кем-то мадам-майор вышла из палаты пугая меня военной полицией, хоть и не имея на это никаких законных оснований. Через пару минут, завязав шнурки и попрощавшись с глухим товарищем по палате, я вышел с большим мусорным мешком на плече,(рюкзака у меня не было) где были мои маскхалат и кроссовки (подарок ставропольского спецназовца). Выйдя во двор увидел что машины которая ожидала меня не было, т.е. шум с тем, что меня там кто-то устал ждать был выдуманным, на улице шёл дождь и ещё минут 10 я стоял там, потому что тоже был раздражён от этой истерички-врача в звании майора, решив что лучше буду стоять здесь чем зайду обратно и снова с ней пересекусь. Во двор вкатил УАЗ буханка, сел в машину, вышла мадам-майор, отдала водителю какие-то мои документы и сказала чтобы он мне их не давал в руки, мы поехали. К слову именно она сладко спала прошлой ночью и недовольно вышла через полчаса встречать нас, пока мы эвакуированные полчаса стояли на улице, на холоде во дворе, хрен бы со мной, но почти все были с осколочными и пулевыми ранениями, у кого то повязки давно пропитались кровью, а кто-то кряхтел от того что обезболивающие перестали действовать, ладно когда приходится терпеть в зоне боевых действий, но когда мы «дома», когда должны работать все социальные службы которые содержатся государством именно для этой цели, а они так халтурно себя ведут, разве это не угроза безопасности страны, когда кто-то из-за этого может не выжить или остаться калекой, разве это не преступная врачебная халатность… но как известно, военным запретили разглашать о проблемах в армии.
Не хотелось бы быть не объективным, ведь возможно эта женщина неплохой человек и относится к своей работе ответственно, а то что она проспала приезд автобуса с раненными – следствие того что в госпитале острая нехватка персонала и огромные переработки которые наверняка не оплачиваются, я много слышал жалоб от медсестёр и врачей, но снова задаюсь вопросом, а не виноваты ли они сами в этом? Ведь они также как и мы все, не жалуются в трудовые комитеты, прокуратуру, суды (в которые обратиться большая проблема), на то что им приходится выполнять работу нескольких человек, то что не оплачиваются переработки, что у них нет необходимых медикаментов и оборудования, они терпят, что сказывается в итоге на качестве их работы и как следствие – вымещение озлобленности на других. Как например фельдшер отправлявший меня на эвакуацию с передовой, просил передать в мед.отряд. что у него нет шприцов и обезболивающих, на передовой нет даже этого, если просто хотели от всех нас избавиться, то вопросов нет, но если нет, то кто ответит за тысячи жизней российских солдат выполнявших приказы и не получивших качественную медицинскую помощь, гарантированную законом!
Зачем вообще содержать медицинскую службу как род войск (я не о полевой и экстренной медицине)? В чем проблема иметь независимые современные больницы для военных, где врач будет меня лечить , а не пытаться строить, как вообще можно ставить в один статус военнослужащего человека, занимающегося реальной военной службой и человека к реальной армии не имеющего отношения, при этом и лечат в военных госпиталях далеко не хорошо, но получают все льготы военнослужащего, которым дают высокие воинские звания и которые не будет гнить в окопах как ты…
Один мой товарищ, погибший в аэропорту Николаевска, летом ему был поставлен диагноз паховой грыжи в нашем госпитале Феодосии, он рассказывал как лёжа уже на операционном столе под местным наркозом и понимая что его уже разрезали, услышал как врачи перешептывались о том что грыжи то у него нет! Таких историй тысячи, а добиться правды и наказания виноватых не возможно, так устроена система взаимодействия служб и правосудия. Обычные контрактники частно недостаточно юридически грамотны, а военная прокуратура не занимается помощью, если на их взгляд, не произошло чего-то интересного для них в данный момент.
Продолжая тему, уже выскажусь и о том что я вообще против женщин в российской армии, либо пусть служат как в армии Израиля и США, т.е. наравне с мужчинами, либо вообще они там не нужны.Только в нашей армии женщины в подавляющем большинстве, служат как декорация, которых устраивают туда зачастую мужья и любовники, не считая единичных случаев фельдшеров рот, иногда реально пытающихся кому-то как то помочь, несмотря на маленькие полномочия. Про гражданские звания генеральш, которые по званию и должности выше командиров полков вообще молчу, это надо было додуматься, нужно действительно не понимать и не ценить свою армию.
Если продолжать тему военной медицины российской армии, то достаточно просто сравнить ИПП, аптечку российского солдата и американского, теперь часто встречающуюся у ВСУ, в нашей жгут, бинт и промидол, а как показывает практика не у всех на передовой и это есть, а заглянув в американскую, то сразу без опыта и не поймёшь что это такое, лучшей параллелью будет сравнение Жигули и Мерседес. Но нам ведь запретили распространяться о своей службе, а то вдруг все узнают об этих проблемах, проще ведь скрывать это, чем исправить.
Пока водитель вёз меня на другой конец города, в офтальмологическое отделение, я курил и пытался перестать злиться. От водителя узнал что в этом новом госпитале никого долго не держат и всех раскидывают по другим госпиталям и санаториям в разных городах.Обратив внимание на папку переданную мадам-майор водителю, я попросил его дать посмотреть что это, открыв, увидел форму справки, где было перечисление моих проблем со здоровьем, множество показателей которые на деле мне не проводились, листов было много и все о моем здоровье, к слову большинство параметров были оформлены наобум, написано что в ходе спецоперации на Украине попала земля в глаза…
Возможно из-за бесконечной бумажной работы и большой нагрузки, врачам не до того чтобы внимательнее заниматься лечением, какое ещё этому объяснение? Жалуется на боли в спине и ногах… Внизу ярко салатовым маркером надпись от руки «Ведёт себя агрессивно, нарушает воинскую дисциплину!». Вот и все что нужно знать об армии, если ты недостаточно шустришь перед старшими офицерами и не изображаешь перед ними вид придурковатый и на всё согласный, то тебе ставят клеймо, а добиться соблюдения воинской дисциплины от них по отношению к тебе законным путём практически невозможно. Из-за чего некоторые теряют терпение от несправедливости по отношению к себе и просто вступают в откровенные конфликты с командованием, что тут же означает крест на карьере, ведь в нынешней армии нужен лишь «Герасим на все согласен».
Поездка по ночному Севастополю закончилась, въезжаем на территорию военного госпиталя, здесь огромная территория но здания уже далеко не первой свежести, наследие предков из СССР, как почти все что нас окружает нас из другой великой страны прошлого. Меня снова таскают по регистратурам и отправляют в офтальмологическое отделение. Время было уже около 21:00. Корпус этого отделения уже совсем не то, а я грешным делом подумал что вернувшихся с фронта будут хорошо лечить, выходит этот госпиталь как танк армата и многое другое, показной. На входе меня встречает пожилая санитарка, выдаёт старые тапочки разного размера и определяет в палату с молодым парнем-срочником, ведут к врачу-офтальмологу который меня повторно обследует и назначает лечение…
Всю неделю лечения сплю, ем, смотрю в холе по телевизору новости с Украины чтобы собрать всю доступную информацию и общаюсь в курилке с ребятами, почти все отделение занято ранеными, с осколками, ожогами и контузиями глаз. Смотря новости по ТВ, я не мог понять почему там нет правды, война почти не освящается и никакой объективности не вижу.
Вот два случая которые стоит услышать.
В первый же день я жадно сидел перед экраном телевизора, ожидая услышать реальные новости с фронта, но кроме сплошной воды и непонятно где снятых репортажей ничего, у меня появляется диссонанс от того что видел и показывают по новостям, там, стоя на позициях под обстрелами было впечатление «Ни шагу назад, позади Сталинград», нам надо любыми силами держаться, наш голод, болезни, отсутствие сна и потери не важны, по новостям же рассказывают что потери минимальны и нас бесконечно снабжают всей страной всем что душа может пожелать. Ведущая начинает рассказывать короткую новость о том что на крейсере Москва, произошёл пожар, который успешно был потушен и крейсер куда-то там отбуксировали. Эта новость мне не показалась интересной, в морском деле ничего не понимаю.Но тут один парень сидевший рядом со мной произносит «Это мой корабль, нет больше Москвы», у парня тоже что-то с глазами после взрыва и от него узнаю, что Москва – это гордость и флагман Черноморского Флота, что они были в 40 км от Одессы, откуда производили пуски ракет, и что в них прилетело 3 ракеты, 2 из которых попали в корпус, корабль начал гореть, экипаж эвакуировали, но не весь… Ещё неделю потерю корабля скрывали, Но теперь об этой потере знают все, позор и печаль, не думаю что Петр I и Ф.Ф.Ушаков гордятся состоянием нынешнего флота.
После его рассказа, все вернулось на свои места и я вспомнил что телевизору верить нельзя…
Второй важный момент о срочнике. Молодой, худой и сутулый мальчуган срочник лежал там же. Из разговора я узнал что он тоже был на войне. Как ему сказали надо поехать, тебе ничего делать не прийдется, ты связист. Их подразделение было артиллерийским, в первый же день войны они поехали на Херсон, на мосту перед Днепром они столкнулись с ВСУ, там же где-то, были и мы, часть нашего полка вместе с 11ДШБ пробилась через мост и вела там бои , а артиллеристы, поняв, что приехали на передовую и увидев украинские Грады, развернулись и поехали назад по трассе чтобы развернуть гаубицы к бою, было уже темно, связи у них, как и у всех, рабочей не было, а на машинах были плохо различимые Z. В темноте колонна была расстреляна часть машин сожжены, 200-е, 300-е, остальные в панике в темноте разбежались, этот парень с несколькими товарищами сбежал и на следующей день вышел к нашим .На сколько знаю я (эту колонну я видел утром) и так же говорит срочник, что колонну расстреляли свои же.
Кажется что коррупция и бардак в армии слишком дорогого стоит. Погибнуть так, в первый день боев от дружественного огня, кто будет отвечать за эти жизни и раненых? Ведь виною их гибели послужили не профессионализм украинской армии, а бардак в нашей.
Спустя неделю лечения мои глаза стали снова белыми и раскрылись, врач разрешил надеть линзы и я снова стал хорошо видеть, в том числе обшарпанное состояние отделения, в котором лежал, где был один туалет на 40 человек. Пациентов там не задерживали потому что недостатка в новых не было, каждый день прибывали новые.
Перед выпиской меня отправили в травматологическое отделение, потому что я жаловался на боли в спине и ногах, было больно вставать с кровати, подниматься по ступеням и ходить. В травматологическом отделении веселый и румяный толстяк (наверняка тоже майор)выслушал мои жалобы и отправил на рентген, сделав рентгены костей ног и позвоночника, мне весело поведали что кости целы, а если не пройдёт боль то обращаться в госпиталь по месту службы. Было неприятно такое наплевательское отношение от доктора которому платит государство за мое здоровье, но я и сам не понимал что со мной и перспектива «воли» манила за ворота КПП, безумно хотелось после всего этого нормальной человеческой жизни, домашнего уюта, выпить и вкусной еды, да хотя бы просто походить по городу и посмотреть на людей…
Из Севастопольского военного госпиталя всех прибывших из Украины направляют в в/ч морской пехоты находящуюся на другом конце города, везли на УАЗ буханка, (классная тачка почему депутаты не ездят на ней?) в которой закончился бензин и мы, 7 одичалых, высыпались из неё возле супермаркета Метро, пугая прохожих своими ошалелыми глазами, бородами и дранной формой. Все были из разных городов, Черкеска, Волгограда, Ростова, Нальчика, Улан-Удэ и все хотели как можно быстрее домой.
Мне запомнился один парень из Волгограда, на форме до сих пор оставались метки свой-чужой(левая рука и правая нога с белой повязкой) он был механиком-водителем БМП3 (повезло - не старьё), в бмпшку прилетел Джавелин, машина сгорела, экипаж погиб, он один выжил, мелкий парень страшно заикался, одно слово выговаривал от 5 до 10 секунд, он поведал что его хотели отправить в психушку, но он отбился, написал отказ от мед.помощи и едет домой…
Добравшись до части морской пехоты нас привели в одну из казарм, которая была определена под тех кто выписан из госпиталя и направлен туда для ожидания отправки в часть. Не завидую этой части.
Сотня людей вернувшихся с войны, у которых едет крыша после пережитого и ощущения крышесносного счастья, от того что они остались живы и вернулись в цивилизацию, кто-то сильно заикается, двоих видел с потерей памяти, (они то вспоминали откуда они, то забывали) многие там жестко пьют, пропивая то, что заработали, выезжая ночью к проституткам и прогуливая по 100 тысяч за сутки (некоторые не едут домой до 10 дней), многие из них получили 3 млн за ранения, кто-то за сломаное ребро, кто-то за пулю. Я могу их понять, ведь крышу реально рвёт и хочется получить всё, чего не мог себе позволить там, тем более после пережитого, вернувшись с войны чувствуешь что ты заново родился, но я предпочёл уехать в тот же день, потому что понимал, что такой кутеж в компании боевых товарищей, людей переживших тоже самое, что и ты, с теми кто понимает сейчас тебя лучше чем самые близкие тебе люди, может очень сильно затянуть, (с 2007 по 2010 служил в Чечне и впадал в такой же кураж), а 3 млн. я не получил, как и многие другие, на счету моей карты за 2 месяца «спецоперации» у меня было 215 000. В тот момент я задумался о том, что наши бесполезные для общества депутаты, которых и народ то не знает, получают 500 000 в месяц, не оставляя своё здоровье и жизни во благо России, а нормальный программист заработает эти деньги за месяц. Такова нынешняя реальность.
К слову насчёт 3 млн., мы их называем «Путинскими», согласно указу о получении травм, контузий, увечий, ранений участникам спецоперации на Украине, так вот их перестали платить, выбирая пострадавших странным образом, когда у человека уж совсем все серьезно, кому-то осколок не достаточно глубоко вошёл в тело и ничего не платят, а кому-то выплатили за сломанный палец в первые дни войны.Также уже пошли слухи, что кто-то на этом не плохо зарабатывает, проводя как ранение какого либо бойца, тот об этом не знает, указывают нужные реквизиты и вуаля, бизнес готов. Также есть слухи и о том, что кто-то числится на войне, получает деньги, а по факту – просто находится где-то в другом месте. Например я уже 2 месяца в России, но почему-то мне до сих пор приходит по 120 тыс. р. в месяц, а кто-то вообще ни копейки не получил, т.к. числился в гарнизоне и никакие жалобы в МО, не решили эту проблему . Этим указом лишь увеличили коррупцию и недовольство в армии , оторвало ногу, на 3 млн, сломал ребро – держи 3 млн, а у тебя осколок пробил только кожу – обойдёшься.
Даже не хочу говорить о тех кто специально стрелял себе в ногу, ведь если его з.п. 30 т.р. (как моя), то ради 3 млн ему надо работать 100 месяцев!!! (велик соблазн) Ну принципе откуда на верху об этом знать и понимать о проблемах простых солдат, которые и должны выполнять всю грязную работу. На отчетах наверняка все хорошо.
Вообщем из этого места, я предпочёл свалить как можно скорее, не оформляя проездные документы, прибыв в свою часть, мне почти сразу предоставили 2х недельный отпуск, (за прошлый год я не отгулял ветеранский и мне пошли на встречу) с условием что после отпуска назад, «спасать оккупированную нацистами Украину».
Настало время прояснить как я отношусь к войне.Как и почти любой здравомыслящий военный, к войне я отношусь отрицательно. Конечно я люблю всё, что связанно с военным делом как и большинство мужчин, вырос в этом конце концов. Но ведь как говорится «о войне громче всех будут кричать те кто не будет принимать в ней участие». Вообщем не понимаю зачем нам нужна война с Украиной, не вижу не одной хоть сколько нибудь значимой причины для этого и даже больше, я был против присоединения Крыма (где находясь, пишу эти строки) и «заваривания каши» в ЛНР и ДНР, тем более что украинцы для русских самый близкий народ, для меня это не иначе как Гражданская война. Мой прадед в честь которого я назван Павлом, был кулаком с Украины, прошёл Первую Мировую войну (которая к слову, по факту ничего кроме смерти и страдания для нашей страны не принесла) где был отравлен немцами газом и никогда больше не чувствовал запахи, а по возвращению домой, был раскулачен и сослан в Сибирь, с тех пор за сотню лет, власть переходила из рук в руки и теперь его правнук Павел отправлен на родину прадеда оставить своё здоровье также ради ничего.
Царь, потом Вождь, потом секретарь, теперь президент…
Как говорится «бояре ругаются у холопов шапки летят», правильно бы было, на мой взгляд, если бы Путин и Зеленский вышли раз на раз и разобрались «чье там что», а десятки тысяч украинских, русских военных и гражданских, продолжили бы жить, сотни тысяч не потеряли здоровье, а миллионы дома и имущество. Но говорить мне такое запретили, я не имею на это никаких прав, поэтому и не буду этого предлагать, поэтому такой картины никто и никогда не увидит.
Ведь кто я такой, размышлять об этом, обычный контрактник-десантник, отдали приказ, ВДВ сказало «Есть!». Ведь армия действительно строиться на единоначалии. И на мой взгляд это верно, ведь действительно если кто-то нападет на нашу страну, а армия начнёт размышлять, правильно это или нет, хорошо или плохо, правда или ложь, то России это может дорого стоить , наши города могут начать бомбить и захватывать, наши родные и близкие будут страдать, пока каждый солдат не поймёт что командование было право.
Мы выполняли приказ, для меня лично было бы стыдно и позорно отказаться пересекать границу Украины 24 февраля, ведь я не владел информацией на тот момент и не знал стратегическую и военно-политическую обстановку. Всей этой информацией должны владеть большие дяди наверху, именно для этого народы нашей страны наделили почти безграничной властью, доверившись, для того чтобы приумножили или хотя бы сохранили благосостояние, могущество и величие нашей страны. Сила российской армии в их руках, если наверху забыли об этом, то этой властью наделил их народ и не для того чтобы уничтожали людей, а для того чтобы оберегать нашу страну и ее народы, чтобы ужаса татаро-монгольского нашествия, Москвы, спаленной Наполеоном [в башке Филатьева всё ещё сидит антиевропейская пропаганда – Французы были уверены, что Москва поджигается по приказанию московского губернатора – графа Ростопчина] или Сталинграда, разрушенного Гитлером не повторилось [Сталинград разрушил трусливый параноик Джугашвили, готовясь напасть в спину на абсолютно дружественных к русским немцев, но вермахт опередил его и напал первым. После выхода книг Резуна-Суворова это доказанный факт и об этом стыдно не знать]. Но забыв или проигнорировав это, Россия для всего мира превращается в четвёртый рейх. Кто виноват? Я? На деле же, я наблюдаю бесконечное падение России в мировое дно. Я человек воспитанный в семье военного, мой отец служил в той же самой 56ДШП которой сейчас служу и я, развал ВДВ наблюдаю всю свою жизнь.
Мой отец принимал участие в составе ООН от РФ, миротворцем в Югославии, в первой и второй Чеченской компании, все своё здоровье и жизнь он положил будучи патриотом РФ, он искренне верил в благие намерения, во время второй компании в Чечне, он был с одной почкой, для него было стыдно отказаться, обе чечеченские компании он прошёл… В 2017 он умер от рака, последний мой разговор с ним был о том что не жалеет ли он об этом, я вез его из онкологической больницы Волгограда домой в Камышин, ему было тогда 52 года. Расстояние от Волгограда до Камышина 200 км, это было начало августа, месяц назад ему удалили мочевой пузырь и как я говорил выше, он уже с 1999 был с одной почкой, продолжая служить в ВДВ, принимать участие в боевых действиях и при этом, например, подтягиваясь 30 раз. Рак у него диагностировали 2 месяца назад, стало резко плохо, срочно нужно было делать операцию , но допроситься помощи от армии, в Бурденко например, не вышло и операцию сделали в Нижнем Новгороде платно. В Волгограде нужно было тогда всего лишь поменять трубку от катетера в контейнер из последней почки.
Помню что весь день прошёл в очередях, в духоте, от которой даже у меня, здорового, голова начала кружиться и в итоге какая-то комиссия, где якобы решали что-то о том, что ложить его на эту процедуру или нет, помню отца, (несколько месяцев до этого это был крепкий спортивный мужчина) он сидит осунувшийся, худой без одной почки и мочевого пузыря перед врачебной комиссией из примерно 7 человек, во главе этой комиссии женщина около 35 лет, которая грубо и раздраженно задаёт какие-то вопросы , смотрю на отца и понимаю что ему уже совсем плохо, он не понимает что она спрашивает, а женщина доктор продолжает задавать вопросы все сильнее повышая на него голос, меня просто разорвало, наорал на них всех! Я не понимаю как можно так общаться с больными людьми!Я не понимаю почему так не справедлива наша страна, в которой люди отдают здоровье и жизни ради неё, а уважение к ним сводится лишь к пропагандисткой болтологии на федеральных каналах, не понимаю как прогнило наше общество, раз врачи позволяют так себя вести с пациентами.
После крика на них, я вышел и пошёл к главврачу, помню что залетел к ней в кабинет и рассказал о том что он военный пенсионер и ветеран и что если они сейчас не сделают ему ту процедуру которая нужна, то брошу его здесь помирать и поеду за журналистами, фсб, прокуратурой, полицией кем угодно, но он останется здесь. Как не странно врач распорядилась чтобы все сделали причём бесплатно, то ли ей вправду стало нас жалко то ли испугалась, то ли остались ещё люди с душой в этой системе.
Так вот, везя отца после нескольких дней в той больнице обратно, я разговаривал с ним 200 км дороги, в моей душе царили мысли из этой песни, Голубые Береты «Расскажи отец, расскажи», прежде чем читать дальше, послушайте ее…
Мне было очень обидно за него, за безразличное отношение к боевому военному пенсионеру со стороны нашей сгнившей системы, военную пенсию конечно ему платили, но она была маленькой около 15 т. р. Инвалидность при этом, так и не оформили, ведь там несколько кругов Ада прийдется пройти при жизни, доказывая что ты инвалид. Этот Человек был настоящим патриотом, десантник той старой советской гвардии которой к сожалению уже нет. Он до конца, даже будучи в том положении, которое описал выше, верил в благие намерения правительства для страны и то что они смогут сделать нашу страну и ее армию лучше. Он отказался когда-то эмигрировать в Германию (моя прабабушка была немкой и тоже была сослана в Сибирь), веря в Россию и ее правительство и считая себя только русским. Даже не смотря на то, что будучи 52 летним военным пенсионером, ему отказали в помощи военной медицины и лечиться приходилось платно в гражданских больницах, а он буквально теперь был инвалидом и никому, кроме его семьи и нескольких старых друзей, был не нужен. Мне было обидно за него, за то, что получив все эти заболевания во время службы в войнах России, он ничего кроме жалкой пенсии не имел, а когда ему понадобилось лечение, то государство выходит его просто забыло, как и многих других оставивших здоровье и жизни ни для яхт, дворцов и роскоши, а ради счастливого будущего Великой страны и ее многострадального народа, которому предки, победившие фашизм завещали -Лишь бы не было войны! Тогда я чувствовал и понимал, что жить ему осталось совсем немного, но из-за обиды за него, за то что он оставляет семью так рано, всего в 52 года, я разговаривал с ним о политике, о чеченских компаниях, коррупции и развале армии, спрашивал не жалеет ли он что здоровье отдал армии, а та в ответ даже не занимается его лечением не смотря на то, что со всех щелей орут о ее подъёме и непобедимости российского оружия,(уже тогда я в это не верил видя кухню изнутри). Он же в ответ протестовал что все не так плохо, что вокруг все налаживается и будет становиться только лучше, наша армия идёт в верном направлении, а президент делает все правильно… Из-за этого мы поссорились и последние полчаса пути молчали. Заведя его домой и оставив его с сестрой и матерью, я сел в машину и уехал (в то время работал в Волгограде), через 3 недели вернулся его хоронить. Государство дало ему бесплатное надгробие, место на кладбище и салют похоронной команды… Очень жалею что завел тогда тот последний разговор, но это сидит внутри меня до сих пор, то что ничего не меняется в армии в лучшую сторону, почему эти проблемы не решаются?
Я должен немного рассказать о себе для полноты картины о себе. С 2007 по 2010, после сержантской учебки частей ОВГО, я уехал на контракт в Чечню в 46 ОБРОН, мне было очень интересно увидеть настоящую службу, отец не смотря на то что когда-то предлагал мне поступать в военный институт, начал отговаривать меня ехать в Чечню, я решил что все сделаю сам. В мой гениальный (как тогда мне казалось) план, входило отслужить в армии и вне конкурса поступить в военный институт. Несмотря на то что тогда не все было идеально, теперь спустя 12 лет я понимаю что тогда служба там была намного серьезней.
Решив что обману систему, увольняюсь за полгода до окончания контракта. У меня уже было ветеранское удостоверение, которое давало мне право на поступление в военный ВУЗ, а срочная служба вышла. Спустя год, я готовлюсь к поступлению, прохожу комиссии и готовлю документы. Школу я закончил в 2005, тогда не было ЕГЭ, но теперь оно обязательно для всех. Мне как ветерану надо пройти проходной бал, не готовясь, сдаю ЕГЭ, набираю необходимое количество балов. Еду в военный институт в Саратове, но как оказывается, мое ЕГЭ туда не пришло и мне отказывают в поступлении. Помыкавшись там в поисках справедливости, сходя в прокуратуру и не найдя никаких выходов, зарекаюсь никогда больше не иметь ничего общего с этой системой и несправедливым государством. Поступаю заочно на учителя истории, потому что вроде как надо иметь высшее образование не понятно для чего, все так говорят, значит надо.
Вскоре я связываю свою жизнь с лошадьми. Сначала был конюхом, потом коноводом, отучившись в разных местах и по мере появления опыта, становился берейтором, инструктором верховой езды, управляющим конезавода и в итоге снова сблизился с государством став ведущим зоотехником по лошадям в многим известном теперь, Мираторге. Изначально был этому очень рад, своим трудом я развивался, компания круто развилась благодаря госбюджету, там работало около 300 американских и австралийских ковбоев, которые делились своим бесценным опытом. Вся компания это купленная техника, скот, лошади и технологии у Запада, за деньги которые я не могу себе представить. Все вроде бы круто, но в 2017 году, наше государство решает снова со всеми посраться, разрывая контракты со всеми американцами из компании Мираторг, в ответ на санкции. Доходило до смешного, их фоткали в баре, как они пьют пиво и на основании этого разрывали с ними контракты, у всех от такого подхода было чувство стыда перед людьми, которые делились с нами бесценным опытом. Весь смысл, вся технология выращивания мраморной говядины Blacк Angus, завязана на американских лошадях и коровах. Разорвав таким беспонтовым образом отношения, совет директоров, ставит задачу об импортозамещении, абсолютно не вникая в то что в России не производят амуницию вестерн и лошадей породы Quoter Horse не выращивают. В России было масса прекрасных лошадей, доставшихся нам от СССР (которые стали исчезать за последние 30 лет), но нет пород лошадей, которые по своим качествам подходили для этой работы. Но нет, задача была поставлена как в армии - «родить». Пытаясь находить шорные мастерские которые способны сделать такую амуницию, я с ужасом убедился в том что в России нет производства, даже такой простой вещи как трензель, это обычная железка вставляющаяся в рот лошади для управления ею. Пытаясь колдовать и ценить свою должность, я собирал лошадей на Кавказе, на которых компания выделяла такой бюджет как 75 т.р. (низшая цена за лошадь на рынке). При этой низшей цене, необходимо было отбирать, находить и торговаться, чтобы привезти молодых и здоровых лошадей.
На фермах рабочие были массово недовольны нехваткой лошадей и амуниции, из-за чего они не могли выполнять свою работу. Приезжая на вновь открытые фермы, я видел лошадей и коров в ужасном состоянии, рабочие высказывали недовольство положением дел, фермы открывались одна за одной по требованию и плану совета директоров, но всем было плевать как там обстоят дела, главное план и отчетность. От меня требовали контроля и успококоению людей любыми способами, обещанию им того что не будет. План надо выполнять, как не важно, не хочешь ты, найдётся другой, люди там, это инструмент и не более. В компании все знали, что по сути, всё это принадлежит Медведеву, его жена в совете директоров, не братья рулят компанией. Компания стала фактически монополистом занимая Брянскую, Орловскую, Калужскую, Смоленскую и Калининградскую области. Общаясь с людьми на высоких должностях в компании, (среди которых также была большая текучка), мне приходилось не раз слышать то что в компанию вбухали столько денег, что у неё нет срока окупаемости, она живет за счёт бюджета, за счёт дотаций. В 2018 появился новый сюрприз, в связи с попаданием совета директоров под санкции, в компании начинаются новые ограничения, всех ведущих специалистов лишают компенсации денежных средств за съемное жилье, начихав на трудовые договоры. Кто-то пытается отстаивать права, кто-то судиться, я решаю уволиться от туда, понимая что все это себе дороже. Там мне не платили столько, сколько обещали при устройстве, а в итоге ещё и лишили средств на съем жилья. Т.е. минус 15 т.р.
Пожалев что связался снова с государством, решаю что наверное, здесь мне не место. Начинаю искать попытки съездить заграницу.Вообще посмотреть – что это такое? Через месяц, мне выпадает возможность съездить в Германию, в Баварию, на обмен опытом по лошадям.
Помню своё взволнованное состояние от этого, впервые выехать за границу. Я так многое слышал об этом, но информация была очень противоречивой, кто-то восторженно отзывался, а где-то говорили что там все педики, все ужасно и делать там нечего. Но, надо увидеть самому и сделать выводы. В итоге, я бесконечно удивлялся порядку, красоте, жизнерадостным людям, тому что там полно пенсионеров наслаждающихся жизнью, тому что там в Баварии лошади почти на каждом шагу, они там не предмет роскоши и многие немцы умеют с ними обращаться, тому, что чувствуя себя профессионалом в России, у меня сложилось самоощущение дилетанта в Германии…
Честно, я хотел там остаться, но не нашёл законных способов для этого, а денег для этого у меня конечно же не было . Спустя время и также не найдя себя в России, я решил твёрдо уехать, у меня было чувство что на родине я не нужен. Для эмиграции по специальности, подходила Австралия и Канада, я учил язык и готовился к этому. Но тут, наступил Ковид в 2019, весь мир стал закрываться друг от друга, а мне пришлось принять эту реальность. Безуспешно мыкаясь и подрабатывая с лошадьми в разных местах, а зарплата в этой узкой сфере падала, в начале 2021, принимаю решение вернуться в армию, года мои идут, а к 33 годам я так и не имею своего жилья, решаю что это должно быть ВДВ и именно тот полк, в котором я вырос, 56ДШБ в Камышине, не смотря на то что МО С.К. Шойгу, решил его и расформировать и перевести в г.Феодосию, р. Крым. Я решил что значит судьба, если возвращаться в армию, то только туда где я вырос. Спустя трудности устройства на контракт, мне приходит приказ, прибыть в часть.
18 августа 2021 года я вновь подписал контракт.Изначально хотел подписать контракт в г.Камышине 56ДШБ (в которой я вырос, где служил моей отец). Но как я сказал выше, большие дяди на верху решили ее расформировать до состава одного батальона и перевести в г.Феодосию р.Крым, в Феодосии несколькими годами ранее, уже был создан 181ДШБ, на базе которого и планировалось создание 56ДШП 2х батальоного состава. Я принципиально хотел служить в 56, поэтому поехал служить 18.08.2021 в Феодосию, в 181ДШБ , чтобы с 1.12.2021 служить уже в 56ДШП.
Прибыв в Феодосию 18.08.2021 довольно таки счастливым, быстро стал терять оптимизм от того что видел. Пересекая КПП, где показал документы с приказом о контракте, передо мной открылись чудесные виды моего нового дома. Сразу за КПП маленький плац с ямами и раздолбанным бетоном, перед ним стоят 2 старые раздолбанные 2-этажные казармы, старая столовая и небольшая площадка для занятий по десантной подготовке. Пока шёл в отдел кадров, находящийся в одной из казарм, пересекая плац наткнулся на 2х спаривающихся собак (добрые тети в столовой их регулярно кормят из-за чего там отлично прижилась стая бездомных собак).
Прийдя в отделов кадров и сдав документы, мне сказали что командования сейчас нет, а так служи иди, узнав что моя рота находится здесь же на 2-м этаже, иду туда. Поднявшись и познакомившись с несколькими контрактниками, узнаю что офицеров здесь сейчас нет, в казарме жить контрактникам нельзя, потому что в моей роте половина срочников, да и кроватей свободных там вроде как нет , в общежитии мест нет (да и общежитие как меня предупредили сразу, в чем позже убедился, это Клоака), посоветовали сходить в соседнюю казарму в другой роте, иду туда объясняю проблему командиру другой роты, он говорит что здесь на этаже есть кубрик минометной батареи, они на полигоне, но там разведчики с 56 пригнали технику (началось переформирование, 56 перегоняло сюда часть техники), иду к ним, знакомлюсь, ребята хорошие и земляки, у них одна кровать свободная, отлично думаю, главное пока перекантоваться, скоро всё наладится, ведь за забором уже с начала года строят новые казармы…но даже спустя год, так и не достроили, но это я забегаю вперёд.
В ходе общения с разведчиками, меня расспрашивают, не понимая зачем я подписал контракт, рассказываю им про стабильность и ипотеку, а мне крутят пальцем у виска, ладно думаю, каждому своё…
Примерно 10 дней я слоняюсь по части пытаясь получить форму… в кармане осталось 15 тысяч рублей, в столовой кормят плохо, то еды на всех не хватает, то картошка в супе на воде сырая, то хлеб закончился…
Знакомлюсь с товарищами по несчастью которые также как и я приехали сюда подписав контракт, а теперь предоставлены сами себе… Помыться там проблема, души сломанные, перебои с водой из-за чего часто туалеты закрывались на ключ… Спустя дней 10 выдают форму, но только летнюю песчанку и зеленку, но берцев нужного размера нет, из-за чего чтобы наконец-то начать «служить», а не бестолку шарахаться по гражданке, иду и покупаю себе берцы…
Присутствуя на утреннем построении уже наконец-то по форме, думая что сейчас все будет интереснее, начинаю приходить в ужас от того что все это хрен пойми на что похоже, на плацу развивается два разодранных флага РФ и ВДВ, из колонки уныло играет гимн, а половина военнослужащих его не поёт. С 2007 по 2010 я служил контракт в 46 оброн в Чечне, до 15 лет жил в 56 ДШБ, постоянно ездил с отцом на полигон, но то что видел сейчас было похоже, просто на толпу людей в военной форме…
После развода на котором наконец-то появился мой командир роты, нас ново прибывших он ведет с собой разбирать какой-то мусор в контейнере под замком, это были какие-то запчасти и тряпки, которых у него не хватало, а скоро должна быть проверка и ему надо было это все пересчитать и нас человек 10 он взял с собой, даже не познакомившись с вновь прибывшими, нас таких было пятеро. В итоге несколько часов мы в 10 перекладываем какой-то мусор из одного места в другое, помню что даже брать в руки это было противно. Думал ну ладно, наверняка потом будет не так. Ведь ещё в 2007 на срочке, в учебке, у нас были ежедневные занятия с утра до обеда, теория, тактика, физо. Столько лет и реформ прошло, наверняка сейчас все стало лучше.
Через несколько дней в которых вспомнить нечего, командир роты после развода в 18:00, решил все таки показательно познакомиться. Дело в том что в этот день я высказывал недовольством о равнодушии командира и один пришпек передал ему, что новые контрактники недовольны командиром. Ротный представился показательно перед строем и стал подходить к нам поочередно, мы называли звание, фамилию, семейное положение и свой город. Когда очередь дошла до меня и я сказал что с Камышина, он разглядывая меня спросил «На х.я ты сюда приехал?».
Стою и думаю о том что мне не надо ругаться с начальством, поэтому пытаюсь отшутиться.
Я разглядывал его, мы с ним ровесники по 33 года, но выглядит намного старше меня, с хитрыми глазками вкупе с лишним весом. Ещё неделю ничего не происходит, лишь один раз приходится идти в автопарк, в котором стоят УАЗики Козлы нашей роты, рвать траву… иду рву, думая что не буду выпендриваться.
Наконец-то, наш молодой замполит роты по личной инициативе проводит нам занятие по тактике, не смотря на то, что командование пыталось всех отправить на очередную бесполезную рабочку, по принципу лишь бы сделать вид озадаченности. На следующий день едим на стрельбы, встаём в 5 утра, три часа строимся и ждём камазы, наконец-то едим, приезжаем в 12:00, строимся, стоим, командованию на полигоне не нравится как заполнена какая-то бумажка, майор рвёт лист и кидает в нашего молодого зам.полита перед строем, с какими-то истеричными воплями орет ,что стрельб из-за этого не будет, весь строй стоит и презренно смотрит на истеричного майора с сочувствием молодому старлею, которому отбивают любую здравую инициативу и желание связывать свою жизнь с армией. В итоге спустя еще час стрельбы начинаются, время 13:00, жара 50+, воды нет, ехали изначально до обеда, теперь оказывается что мы здесь на весь день, плюс ночные стрельбы, в час ночи едем обратно, обезвоженные и евшие один сухпай на 3-4х мужиков. Только не надо мне надо заливать про то что это закаляет и делает нас сильнее.На здоровье ни одного человека благотворно не повлияло отсутсвие нормального сна, еды и воды. Все это лишь забирает здоровье, здоровье людей в уставе которых написано что они обязаны следить за своим здоровьем, от здоровья которых зависит обороноспособность страны. Это не закалка организма, это не что иное как саботаж собственной армии.
Контрактники чаще всего просто забивают на приказы заняться какой-то уборкой, из-за чего косить траву или что-то куда-то бесполезно таскать заставляют срочников. Поэтому срочники выглядят ещё более замызганными, а учитывая что форму им выдают уже поношенную и даже дранную…, совсем не похоже на 56ДШП образца 1993-2003.
В середине сентября, нахожу себе комнату в гостинице за 12т.р. Сезон отдыхающих закончился, до следующего сезона можно что-то снять, май-сентябрь цены вырастают втрое.
Начинается десантная подготовка на допуск к прыжкам, занимаемся 3 недели, получаем допуск, ждём прыжки. Весь октябрь обещают прыжки, но их так и нет.
Всех заставляют сделать двухкомпонентные прививки от Ковид, т.к. массово диагностируют в батальоне Ковид , решаю сделать чтобы не лезть на рожон с командованием. Делаю прививку, Ковидом переболел бессимптомно, после прививки валяюсь с жаром 3 дня, решаю что вторую делать не за что не соглашусь.
К слову через месяц Ковид у всех в тестах куда-то чудесным образом исчез, несмотря на то что многие так и не делали эти прививки, чудеса.
В середине октября начинают выдавать демисезонную и зимнюю форму, но только поношенную и размеров нет, я отказываюсь получать поношенную форму не по размеру, из-за чего начинается обострение отношений с командованием , бунтарей тут не любят. После ругани с ротным, иду и покупаю себе бушлат. Ротный начинает мстить пихая в наряды через сутки.
Начало ноября всех отправляют в принудительный отпуск, так как президент объявил «не рабочие дни», несмотря на то что у меня ещё идёт испытательный срок и основной отпуск мне не положен. Иду в отпуск на 15 суток, но не куда не еду т.к. каждые несколько дней обещают прыжки, а программу мне надо сделать.
Зарплата 27 т.р. поднаём оформить почти не реально, сдачу физо для вновь прибывших контрактников до сих пор никто не проводил, если ещё и не успею сделать 4 прыжка, то весь следующий год з.п. будет 27 т.р. В Крыму при этом не имея жилья, это нищета, надо сдать физо и сделать прыжки.
Через неделю сообщают что прыжки будут точно, пишу рапорт о выходе из отпуска, несколько дней проходят впустую, укладка парашютов, выясняется что парашюты укладывать половина не умеет, укладываемся с утра до 21:00. В 2:00 выезд на прыжки.
Прибываем на площадку для прыжков в 4:00, ночью был минус, ехали в открытых камазах, все приехали одубевшими от холода, прыгаем на месте до 9:00 чтобы хоть как-то согреться, прилетели вертушки, наконец-то начинаются прыжки, часов в 11:00 отпрыгали, мой борт по ошибке выкинули на кладбище, хорошо что погода была хорошая, все вырулили, никто не приземлился на крест или чью нибудь могилу.
Едем обратно, на прыжках сломал замок на бушлате из-за чего ругаюсь с ротным, тот требует застегнуть бушлат у которого сломан замок, после отказа получать поношенную форму у нас особые отношения.
На следующий день в субботу просыпаюсь, у меня жар, понимаю что простыл, еду покупать уставную демисезонную и зимнюю форму, принципиально в поношенной и не по размеру как пугало ходить не буду.
Воскресенье жар. В понедельник иду на службу, ругаюсь с ротным, не хочет отпускать в госпиталь.
Ухожу в госпиталь, на флюорографии 2х стороннее воспаление лёгких. «Лечат» в госпитале.
Выйдя с госпиталя, узнаю что пока я там лежал, была наконец-то сдача физо, на которой мне поставили два, т.к. командир роты не падал меня в списках больных и то что я лежал в госпитале скрыл. Из-за этой двойки не видать мне доплаты за физо на следующий год. Иду к командованию части, добиться правды не реально, понимаю что весь этот бардак достал, пишу такую жалобу в министерство обороны:
Я, военнослужащий контрактной службы мл.с-т. Филатьев Павел Олегович, 09.08.1988г.р.
Вынужден оставить обращение с жалобой, в связи с тем что мое непосредственное командование в/ч 81505 не соблюдает в отношении меня мои права военнослужащего и ветерана боевых действий, а также допускает следующие нарушения: Я вновь заключил контракт на три года с 19.08.2021г.
Последней каплей для обращения в Министерство Обороны для меня послужил тот факт, что совершив свой первый прыжок с парашютом 12.11.2021г., я заболел пневмонией т.к. в два часа ночи мы выехали на прыжки в Джанкой, на улице был минус 6 градусов, ехали мы в открытых камазах, прибыв в 5:00, мы выгрузились, ждали до 8:00 начала прыжков и все это время не было возможности согреться кроме как прыгать на месте, многие военнослужащие были без тёплой одежды, кто-то не получил, кто-то отказался получать поношенную форму одежды (как я), либо форму не по размеру. После прыжков на следующий день я стал чувствовать недомогание,т.к. очень долго мёрз, надеялся отлежаться за выходные , но в понедельник утром проснувшись в пять утра на зарядку я почувствовал жар,с трудом приведя себя в состояние с помощью таблеток я пришёл в часть к разводу к 8:00 утра, с отдышкой. После развода я сообщил командиру взвода и командиру роты что мне плохо , у меня температура и что мне нужно в сан.часть. В ответ на что командир роты сказал что мне нужно идти и записываться в книгу записи больных и на следующий день идти в сан.часть, он меня не отпустил и приказал разгружать парашюты вместе со всеми, около 10:00 , когда парашюты были разгружены, он всё-таки сказал что теперь я могу идти в сан. часть. Прибыв в сан.часть. Мне измерили температуру которая оказалась 37,5 (учитывая что перед этим я принял три таблетки парацетамола) и отправили в госпиталь на флюорографию, на снимке мне поставили диагноз двухсторонняя пневмония, сделали тест на коронавирус и сказали что мне необходима госпитализация, я пытался выпросить амбулаторное лечение, но врачи сказали что если у меня будет выявлен ковид-пневмония, то могу быть привлечён к ответственности и что максимум я могу сходить домой за личными вещами.
Об этом я сообщил командиру взвода по телефону, на что он сказал прибыть мне в часть, написать рапорт и сдать справку. Врачи госпиталя в ответ на мои просьбы о справке, сказали что у меня госпитализация срочная и о моей госпитализации докладывается в другом порядке и идти в часть мне нельзя. Подчиняясь приказу командира я все таки пошёл обратно в часть, хотя и считал этот приказ не правомерным, прийдя в сан.часть. и объяснив ситуацию, дежурный фельдшер мне сказал что от меня не нужен рапорт и справка и мне необходимо лечь в госпиталь для оказания помощи, будучи уже обессиленным от ходьбы и задыхаясь в таком состоянии я отправился на такси в военную прокуратуру, где мне настоятельно порекомендовали лечь в госпиталь, а все остальные вопросы решать потом. Прибыв к вечеру снова в госпиталь , врачи меня отругали словесно, за неследование их требованиям и увезли на машине скорой с отдышкой в инфекционное отделение.
В течении недели в инфекционное отделение поступило около 30 военнослужащих моей части (все присутствовали на прыжках) с диагнозами ОРВИ, Бронхит, Ангина. Пробыв неделю в инфекционном отделении под антибиотиками, сделав три отрицательных теста на коронавирус я стал просить меня отправить на амбулаторное лечение т.к. прибывание в инфекционном отделении не подразумевало под собой возможности выхода на улицу, там негде нормально помыться, нельзя пользоваться телефонами, нельзя получать передачки, т.е. полная изоляция, а качество больничной пищи оставляет желать лучшего. Все это время в отделении неизвестный мне мужчина в гражданской одежде требовал от военнослужащих в разное время построений, я отказывался от построений ссылаясь на температуру и неясность для меня статуса этого мужчины, как оказалось в последствии он был майором медицинской службы, в воскресенье 21 ноября около 8:00 снова он объявил построение о котором мне объявили мед.сёстры, я снова отказался строится сославшись на температуру воскресенье 8:00 и неясность смысла и правомерности данных требований, в итоге он потребовал от мед.сестёр объяснительные о том что я отказываюсь от ежедневных построений в 14:00, хотя это было ,8:00.
В ответ на мои просьбы отправить меня на амбулаторное лечение я получил отказ и рекомендацию провести еще неделю в инфекционном отделении. В этот момент в воинской части шла сдача физо, до этого я претендовал на сдачу ФИЗО на высший уровень т.к. в свои 33 года находился в неплохой физ.форме. Сейчас оцениваю своё состояние неудовлетворительным. И в связи с тем что мне отказано в возможности вернуть свои медицинские документы и выписку о госпиализации с пневмонией, я вынужден проходить службу без возможности восстановления.
Окончательно расстроившись я допустил проступок и покурил в туалете госпиталя, за что пришёл мой лечащий врач и стал говорить что за курение меня выпишут за нарушение режима, я стал просить выписать меня, но мне снова отказали, собрав вещи я пришёл к майору в «гражданке» и стал просить выписать меня на что он сказал мне - «Тогда я выпишу тебя за нарушение режима».
Я настаивал чтобы хоть так, но выписывайте , тогда он произнёс с каким-то презрением - «Стоит тут целый младший сержант недовольный моим лечением».
В ответ на что я ответил «А вы целый майор позволяете себе издеваться над младшим воинским званием».
В ответ на что он приказал медсестре вызвать военную полицию, сам брал трубку и говорил что я буйный и меня надо посадить на губу, я ожидал военную полицию, т.к. данный вызов был ложным и порочащим , я хотел дождаться их чтобы отстоять свою честь, достоинство и дать объяснения по ситуации. В итоге спустя час мне позвонил командир роты и сказал что за мной сейчас приедет командир отделения и мне надо уехать с ним в часть, я снова подчинился и уехал с ним, майор медицинской службы,начальник отделения отказался мне предоставлять документы и назначение лечения. Прибыв в часть, командир роты отправил меня с командиром взвода к нач.меду который сказал в грубой форме чтобы я шёл служить дальше, что с этого дня я в строю,т.к. я себя не правильно вёл и меня выпишут за нарушение режима госпиталя,понимая что я не в состоянии приступить к исполнению обязанностейпо состоянию здоровья, я отправился к командиру части с просьбой освободить меня от обязанностей с целью закончить курс антибиотиков, в ответ на что он отпустил меня долечиться амбулаторно, через несколько дней закончив курс антибиотиков, прописанных лечащим врачом я вышел на службу не прося освобождений, хоть и чувствовал себя нездоровым и узнал что отсутствовал во время сдачи ФИЗО я незаконно и что мне поставлена оценка два, за что я лишусь ежемесячной надбавки -24%, и ежегодной премии 10/10, а также лишаюсь возможности получить надбавку к з.п. +70%.
На данный момент момент моя з.п. 27 т.р. из которых 12 отдаю за аренду жилья.На момент сдачи ФИЗО я был в госпитале с пневмонией по факту, что за документировано везде кроме строевой службы части, разбирательства не проводилось. Узнав это и обратившись к командованию за обоснованием законности этого факта в лице командира роты, заместителя командира части, заместителя командира части по политической работе, начальника медицинской службе и командира части меня стали все перечисленные лица убеждать на повышенных тонах что это я сам виноват, мне теперь самому надо доказывать что я действительно в эти дни был в госпитале.Из чего я делаю вывод что командование пытается скрыть мою болезнь полученную в ходе несения службы. Кроме того при всех выше перечисленных лицах, зам.полит. батальона стал говорить что меня можно уволить как лицо не прошедшее испытательной срок (испытательный срок окончен 2 недели назад) ,объявить мне НСС за курение в туалете,а также стал высказывать подозрение что звание мл.с-т. я купил и он будет это проверять! Что оскорбляет меня как военнослужащего и порочит мою честь и достоинство.Кроме того командир роты «потерял мой рапорт на ветеранский отпуск» сославшись на то что лично в руки я ему его не передал , нарушив ФЗ о Ветеранах.
С первого моего прибытия в часть в отношении меня появились нарушения, а именно мне пришлось искать самостоятельно место для жилья, т.к. общежитие на тот момент было занято, а в казарме командир роты не разрешал проживать военнослужащим контрактной службы, в итоге мне пришлось как бомжу бегать из одной казармы в другую ища себе кровать для ночлега, пока не нашёл себе жильё в аренду за свой счёт.(3 недели).
Необеспеченность формой. До сих пор 01.12.2021г я необеспечен полным комплектом положенной мне формой одежды, на вещевом складе выдаётся форма либо не по размеру , либо поношенная, я отказался получать такую форму руководствуясь тем что «военнослужащий обязан следить за своим внешним видом»,из-за чего стал привлекать к себе негативное внимание командования в лице командира роты, пытаясь решить вопрос самостоятельно я стал покупать необходимую форму в магазинах, на сегодняшний день я приобрёл форму ВКПО - форма демисезонная, куртка утеплённая, штаны утеплённые, шапка зимняя, ремень, шевроны. Обеспечение себя формой одежды на половину также легло на меня самого, так как форму в плохом состоянии и не подходящую мне по размеру я отказался получать.
Необеспеченность питанием. Питание в столовой организованно крайне плохо, сырой картофель в супе на воде обычное дело, не хватило котлеты, салата, закончилось масло, хлеб или соленый!!! чай.
В итоге контрактники практически никогда не едят в столовой, а у срочников просто нет выбора.
Книга переработок не ведётся, регламент служебного времени не соблюдается. За три с половиной месяца моей службы я так и не имею записи в военном билете о том что служу в этой воинской части! У меня не закреплено оружие! Но при этом я неоднократно ходил в наряды.Через 2 месяца службы командир роты все таки собрал у вновь прибывших контрактников военные билеты, но зайдя в канцелярию через несколько дней я увидел военные билеты разбросанные по столу и решил забрать свой переживая за его сохранность, больше про меня никто не вспоминал, а мне снова ходить напоминать об этом командиру роты кажется бесполезным, у него и так суд за судом.
За три с половиной месяца по факту отсутствовали какие либо занятия, если не считать предпрыжковую допподготовку. Среди контрактников царит атмосфера апатии и 90 % в курилках обсуждают то как быстрее бы закончился контракт. Военнослужащие срочной службы не понимают зачем вообще контрактники служат.Так же слышал и от ряда офицеров что служить здесь они не хотят.
Не однократно заступая помощником дежурного по части, мне приходилось принимать флаги РФ и ВДВ в таком виде будто они прошли войну, (лишь 2 недели назад их заменили), а наряд по штабу их сидел и латал т.к. там уже была дырка на дырке, поднятие флагов утром под гимн РФ (половина военнослужащих его не поёт).
Дежурное подразделение и подразделение антитеррора заступают лишь на бумаге и Ингода присутствуя на разводе. Я понимаю что мне необходимо обращаться в военный суд.
То что я наблюдаю течениии трёх с половиной месяцев меня повергает в ужас, находясь в столь важном стратегическом направлении по факту вижу полнейшую анархию, на боевую готовность здесь лишь блеклый намёк, среди местного населения слышно много насмешек насчёт Феодосийского ВДВ, я военнослужащий по контракту 46 оброн, в период с 2007-2010, ветеран боевых действий, проходил службу на Кавказе, видя то что происходит сейчас, и будучи военнослужащим по контракту я не знаю где искать поддержку кроме МО и СМИ, я обращаюсь к МО с целью отстоять честь и достоинство военнослужащего РФ ВДВ, гражданина РФ, ветерана боевых действий РФ. Я прошу провести независимую проверку данных мной показаний , на время проверки прошу предоставить мне защиту, готов нести ответственность за дачу ложных показаний в плоть до уголовной.

Когда я писал это обращение, то была надежда, что не все потеряно в нашей армии. Хотя большинство сослуживцев говорило, что все это бесполезно и кроме проблем мне ничего не принесёт. После ответа от Министерства Обороны на мою жалобу, где мне желали крепкого десантного здоровья и рекомендовали следить за собственной дисциплиной, служить в этом царстве дурдома желание отпало окончательно.
Также мои надежды были связаны с тем что с 1.12.2021 у нас будет мой «родной» 56 и точно порядка станет больше. Но увы, ничего особо, кроме каких-то неуклюжих попыток закрутить гайки не поменялось.Легендарный 56, канул для меня в века, люди формировавшие его, почти все давно уволились.
1 декабря, мы официально стали в/ч 74507 56 ДШП из двух батальонов, кое как укомплектованных, на формирование полка прибыл заместитель командующего ВДВ с огромной свитой из штаба ВДВ, из-за которого мы строились с 8:00 до 15:00, мы тупо как обычно просрали весь день, вместо того чтобы чему-то учиться, по сути у нас никто ничего не проверял, генерал даже не удосужился подойти, мы тупо стояли, в парке они проверяли технику УАЗы, КАМАЗы, БМД2, НОНЫ. Всему этому сто лет в обед, многое не исправно, но на их отчетах наверняка все было хорошо и это за 2 месяца до спецоперации. Я, стоя в строю, думал что сейчас он нас всех обойдёт и будет спрашивать вопросы, жалобы, предложения и тогда точно скажу ему о проблемах прямо, но нет, ни к кому из контрактников генерал не подошёл, даже равнодушно прошёл мимо срочников которые стояли в драной поношенной форме не по размеру.
Когда я рос в 56, срочники так не выглядели и это спустя 20 лет реформ.
В субботу 4 декабря, у нас была укладка парашютов, многие были без программы прыжков, ещё надеялся что выполню ее и зарплата моя немного вырастет. С утра до обеда мы лишь уложили по одному куполу, что просто смешно…
Офицеры не помогали, кроме вдсников, командир роты которому я при всех предъявил это, с издёвкой и смехом ответил - «Вы профессионалы, Вы должны все уметь!».
К обеду, когда я с товарищем укладывал запаску, он подошёл ко мне и напряжённо сказал «мл.с-т.Филатьев, форма одежды номер 5 , нас с тобой вызывает командир полка», по этому обращению, стало ясно, что «прилетело» с верху по поводу моей жалобы в Министерство Обороны, пока мы с ним шли, он пытался меня отчитать, по поводу того что че это я жалуюсь и то что не положено цепочку с крестиком носить на шее, большего ему на ум не пришло. Я ответил, что предупреждал всех о том что не спущу все это им так просто. После конфликта с госпиталем, мне было уже плевать на него, если уже идти за правдой, то до конца.
На самом деле, я не хочу его обидеть, но он отражение проблем нашей армии, командир которому плевать на свой личный состав, полный человек, с отдышкой, обвиняемый в воровстве, но в суде это доказать не смогли, карьера в 56 в Камышине не задалась и он свалил в Феодосию, но волею судьбы 56 перевели в Феодосию спустя пару лет, от чего он не стесняясь постоянно причитал об этом перед личным составом.
Прийдя к командиру полка в кабинет, тот стал пытаться предьявить мне за то что я жалуюсь и это плохо, когда ему рассказал суть претензии и что они адресованы к прошлому руководству, тот обрушился на командира роты, описывать это не буду… Дальше меня он отпустил…
Уйдя из части мне начали названивать, заместитель командира дивизии по работе с личным составом, звонил и недовольно требовал объяснительные по поводу моих жалоб в министерство обороны, всячески мне пытались дать понять, что я теперь в опале. До этой жалобы в министерство обороны, у меня не было выговоров, но после неё появилось сразу три. Некоторые офицеры разговаривая со мной тет-а-тет, полностью поддержали меня, говоря что все это конечно правда, но жаловаться бесполезно.А также до меня дошла информация что мое командование подготовило документы для уголовного дела за то, что я их якобы оклеветал, но как мне известно по слухам, Командир дивизии не дал этому ход…
Как я уже сказал, желание служить отпало совсем. Глядя на все это, понимал что боеспособность наша, мягко говоря не очень, мы занимаемся ерундой, бесполезными рабочками, нарядами или деланием вида что у нас занятия (даже вид занятий делали редко).
После 15 января, я точно решил что увольняюсь, стал проходить ВВК, лёг в госпиталь, да и отношение от командования ко мне, конечно было уже не очень, а мне стало плевать и откровенно стал на многое забивать. В армии ценится твоё умение не выделятся, совсем соглашаться, права свои не отстаивать, недовольство не проявлять, а если тебя не устраивает что твои права не соблюдаются, то командование предпринимает все меры чтобы испортить тебе жизнь. Самое удивительное что большинство сослуживцев мне говорили что правильно сделал, написав в министерство обороны, большинство жаждет порядка и действительно хотят перемен, заниматься военной подготовкой, а не созданием вида бурной деятельности, но видя примеры вроде меня, что попытки чего-то добиться приводят лишь к проблемам с командованием, сами добиваться порядка ценой такой ценой не хотят.
Уволиться из армии ещё сложнее чем в неё устроиться… Не смотря на то что уже почти вся страна знает что в российской армии, царит дурдом и все на показуху, все равно находятся люди которые как и я туда приходят, думая что может все не так уж плохо или что-то там наладилось. К сожалению в армии есть и те кого все устраивает, те кто всю жизнь потратил на карьеру, достигли звания майора или выше и теперь когда до пенсии осталось не много, они не хотят все это терять (на них и держится сгнившая система), которые слепо верят в то что все так быть и должно, те кто верили, что мы с таким бардаком в министерстве обороны захватим Украину за 3 дня…
Кто и как ответит за такое положение дел в армии!? И это в ВДВ, элита, резерв верховного главнокомандующего! Как сейчас обстоят дела в других подразделениях, страшно представить.
В середине февраля, моя рота как и многие другие подразделения, была на полигоне в Старом Крыму. Смотря новости, я понимал что точно что-то назревает, на полигон сгоняли всех кто увольнялся или болел. С одной стороны я не хотел иметь больше ничего общего с такой армией, где ты никто, а твои прописанные в законе права написаны лишь на бумаге, где твоя зарплата меньше чем у грузчика в Магните, понимал и то что армия не боеспособна, о чем и писал в Министерство Обороны, которое в ответном письме, пожелало мне крепкого десантного здоровья и посоветовало следить за своей дисциплиной. Вот и все, ты пишешь о том какой бардак происходит в армии, а в ответ Министерство Обороны, пишет что желает тебе крепкого десантного здоровья и рекомендует следить за собой!
Так какая цель у Министерства Обороны?! Развалить саму себя?! Как я позже узнал, командование части быстро состряпало разбирательство, где выставило меня как регулярно нарушающего дисциплину и как худшего военнослужащего в части. Даже в личном деле, не найдя мои фотографии в форме, они просто состряпали на фотошопе, вставив мои глаза, нос и рот из фотографии в интернете, другому человеку в форме, на той фотографии не я!
С другой стороны я думал что сейчас когда что-то назревает, отказаться будет постыдно, равносильно тому что струсил. Слухи и информация ходила разная, от того что Украина и НАТО нападет на Крым и мы просто должны собраться у границ чтобы этого не допустить и заканчивая тем, что Украина нападет на ДНР и ЛНР, хоть я и не сторонник всего этого, но отказаться ехать на полигон, побоявшись возможного конфликта, мне было постыдно, не знаю что мой руководило, патриотизм или нежелание дать заднюю.Тем более увольнения ждать долго, а прямо сейчас меня никто не уволит. Тогда я не верил в то, что действительно Украина или НАТО нападет, но если бы все таки так произошло, то выглядело бы так что я струсил. Мне казалось что скорее всего, нас всех перекинут в ДНР и ЛНР, мы встанем на их территории, под российскими флагами объявим о референдуме, присоединив горемычный Донбас таким способом, думал о том, что возможны бои, но только в виде того что мы их поведём в обороне, стоя на границе Украины и Донбасса, либо на границе Крыма. Мне казалось логичным, что проведут операцию под видом миротворцев…
Прибыл на полигон, где-то 15 февраля, прийдя к замполиту батальона который отвечал за то что отправить туда всех и заявив что мне надо на полигон, что что-то назревает, тот выкатив на меня шары как на сумасшедшего, несколько раз спрашивал с чего это я взял, но в итоге отправил меня туда, забив на то что у меня стояла тогда, категория «Г», что означает временно не годен к службе . Прибыв на полигон, я продолжил охреневать от того как все устроено. Наша рота жила вся одной палатке, человек 40, (срочники все оставались в гарнизоне) в палатке нары, печка буржуйка, к слову даже в Чечне, где мы тогда жили только в палатках либо землянках, быт был организован лучше. Питание в столовой ещё хуже чем в гарнизоне, хотя на полигонах ещё по срочке ,в далеком 2007, питание всегда было лучше в полевой кухне. Мыться там было негде. Ещё в нашей роте было так, что комплект Ратника, вещмешка, спальника, тебе выдаётся только когда решит командир роты, например на смотр или полигон. Я уже давно слышал что в роте их не хватает, из-за чего были у него суды. Ну и соответственно, те кто приехали позже остальных, как я, таких было человек 5, не имели ни спальника, ни маскхалата, брони, каски и т.д. Получалось так что мы ими менялись поочередно. Приехав в палатку, где у моих сослуживцев был уже довольно одичавший вид от такой прекрасной жизни и поняв что спальника и места для сна у меня нет (они там были уже 2 недели), я улегся на место командира роты. Как я узнал, коллектив роты стал прямо высказывать тому своё недовольство бытом, питанием и тем, что у роты нет бани, из-за чего тот в палатке почти не ночевал. Потом от многих подразделений согнанных в Крым на «учения», я слышал что условия были и похуже, например кому-то было нечем топить в феврале печки, негде было мыться, из-за чего люди ходили на море зимой, в итоге госпиталя уже в феврале были забиты больными и даже пришёл приказ на запрет ложиться в госпиталь. Как только вечером я увидел своего командира, а тот точно был не рад ещё и моему присутствию вдобавок к другим недовольным, задаю ему вопрос где мой спальник и комплект Ратника, на что тот ответил что его нет и в общем где спать и где брать амуницию это моя проблема. В общем с самого начала, я заметил такую атмосферу в роте, что командир пытается всячески выставить молодых командиров взводов и старшину не в лучшем свете, те в свою очередь пытаются что-то предъявить личному составу, личный состав начинает предъявлять, что у них нет того то или какие-то ещё проблемы, в итоге все проблемы повисают в воздухе, так как проблемы личного состава, это только их проблемы, из-за чего все сходится к тому, что каждый сам за себя.
Следующие несколько дней, мы ходили на стрельбище, тупо высаживая боекомплект, там я наконец-то впервые взял свой автомат, который был судорожно закреплён за мной командиром роты только с 1 декабря, прямо на плацу, во время проверки генералом, до этого 4 месяца у меня вообще не было закреплённого оружия! К слову, даже во время моей службы в 2007-2010 такое вообще было не возможно представить. Так вот, оказалось что мой автомат со сломанным ремнём и просто ржавый, на первых же ночных стрельбах произошло затыкание после нескольких выстрелов, после чего долго чистил его в масле пытаясь привести в порядок.
Каждую ночь патрулировали палаточный городок, в одну из ночей мы с товарищем, заступили в патруль примерно в 1:00 ночи, дежурный по части, дал нам радиостанцию и сказал останавливать всех и докладывать ему о прибывших, мы пошли в патруль на указанную нам дорогу на въезде в лагерь. Примерно через полчаса, вдалеке увидели, что по дороге к нам едит машина, мы встали поперёк дороги с намерением ее остановить и доложить дежурному по части, как тот и приказал, машина приближалась все ближе слепя фарами, мы стояли расставив руки, стало очевидно то что автомобиль не остановится и в последний момент мы сошли с дороги, в моей руке была радиостанция, отходя в строну и недоумевая от наглости неизвестного водителя, я чирканул по кузову антенной и тут уже рассмотрел что это военный УАЗ Патриот, тот остановился метров через 20 и оттуда донёсся истошный вопль с матом что мы охуели, что за долбоебы и какой урод приказал останавливать машины, потом мне дали замечание что шапка у меня не уставная и командир полка поехал дальше… желание выполнять приказы командования отпадает сразу.
Где-то 20 февраля, пришёл приказ всем срочно собраться и выдвигаться налегке, предстоял марш-бросок неизвестно куда, тогда большинство надеялось что этот марш-бросок означает окончание учений, некоторые прикалывались что сейчас мы нападем на Украину и захватим Киев за 3 дня, мне уже тогда было не до смеха и я говорил что если такое что-то будет, ничего за 3 дня мы не захватим и выдвигал свои догадки, что нас отправят на Донбас…
Собирались мы весь день, большинство подразделений оставили свои мобильники там, все оружие было загружено с собой, часам к 17:00, собрался наш полк, состоящий из моего штурмового батальона на УАЗ, минометной батареей 82мм, парашютного батальона на БМД2 , сокращённой разведроты, артдивизиона с минометами 120мм и гаубицами д30 и отдельных взводов. По моим впечатлениям там было 500-600 человек.
И снова каждый добывал еду и воду как хотел, наше командование это не заботит.
Оружия на роту было масса, НСВ Утёсы, АГСы, РПГ-7, птуры Фагот, пулеметы Печенег и ак 74 м «обвес» с подствольниками. Только проблема оказалась в том, что с птуров никто стрелять не умел.Или например у меня был закреплён ак74м «Обвес» с подствольником, а у товарища с больными ногами, которого из-за запрета не отправляли в госпиталь был ПКП, так вдобавок нам достался ещё и внезапно НСВ Утёс, а у гранатометчика вдобавок к РПГ7 появился АГС, ну что же, надо так надо.
Примерно в 20:00, когда стемнело, колонна начала выдвигаться на трассу, кроме нас, с разных направлений выдвигались и другие колонны, на трассе появились Машины ГАИ и ВАИ с мигалками, огромные колонны начали ползти, всю дорогу мы гадали куда едем, водители ехали за впереди идущими не зная конечной точки. В итоге мы приехали в поля, где-то возле Красного Перекопа, примерно к 3:00 ночи.
Во многих УАЗах даже не работали печки. Утром мы получили сухпаи.
Уже тогда все были грязные и измотаные, некоторые почти месяц жили на полигоне без каких-либо условий, нервы у всех были на пределе от этого, тем более что атмосфера становилась все серьезнее и не понятнее. Связи у большинства уже не было и все питались слухами о том, что атмосфера накаляется. Предполагаю что на уровне командиров полков, уже тогда знали что будет. Через двое суток мы снова, ночью колонной переехали на новое место, ближе к границе, где-то возле Армянска.
Спали в машинах, усиленно патрулируя по ночам. В ночь с 22 на 23 февраля прошла информация от командования что через границу к нам прошли диверсионные группы с целью диверсий, ночь была уже у всех напряженной, но весь прикол был в том что боеприпасы нам так и не выдали, а некоторые как и я были без Ратника… Один из моих товарищей, отнесясь очень серьезно к этому, предложил всем замотать руки для обозначения свой-чужой и со смехом предложил пароль на ночь - «Херсон-наш» (фраза оказалась пророческой).
В темноте, каждая рота стояла на расстоянии друг от друга, в ту ночь был дождь и туман. Никто толком не понимал что происходит, все гадали. 23 февраля прибыл командир дивизии и на построении поздравив нас с праздником, обьявил что с завтрашнего дня, зарплата в сутки составит 69$, курс тогда был больше ста рублей и по нашим прикидкам это составляло больше двухсот тысяч в месяц, плюс обычная зарплата, это был четкий знак, что будет что-то серьёзное. После построения, началась суета с выдачей боеприпасов, гранат и промедола, поползли слухи что поедим на штурм Херсона, мне это казалось бредом.
Что будет завтра никто не знал, кто-то говорил что будем защищать границу Крыма. Кто-то что пойдём на Киев и возьмём его за 3 дня, с такими я сразу вступал в спор о том что за 3 дня мы ничего не возьмём и что это будет просто жопа, мне казалось что такого приказа даже никто попросту не отдаст и мне не нравилось такое легкомысленное отношение к этом от сослуживцев. У меня складывалось впечатление, будто толи на нас нападут, а вся суета чтобы показать нашу готовность, толи каким-то образом, нас погрузят на вертушки и перебросят в ЛДНР, то ли нас оставят на границе в усилении, а с востока войдут войска в ЛДНР на референдум. Уже было точно ясно, что что-то назревает, но связи и доступа в интернет уже давно не было. В этот день я поругался и с командиром взвода и командиром роты, ситуация нагнеталась, а у меня не было даже бронежилета.
Я пошел искать комбата(царствие ему небесное). Подполковник обладал сочетанием командирских качеств того что мог и рявкнуть как батя и вникнуть в проблему как мать. Найдя его возле минометной батареи, он как-то по-отечески поздоровался за руку, сказал что я молодец что все таки поехал, выслушал мою проблему о том что нет Ратника и сказал что уже распорядился чтобы вечером с полка привезли их тем у кого их не было. Он давно знал про мои конфликты с ротным и предложил прикомандировать меня пока в минометную батарею, там почему-то вечно также, вечно не хватало людей, с командиром минометной батареи я несколько раз пересекался в спортзале и он мне казался неплохим офицером, я согласился уставши от конфликтов, смирившись что изменить ничего не смогу и желая чтобы это все быстрее закончилось, чтобы по скорее уволиться.
Получив к вечеру, когда стало темнеть, бронежилет, каску и рюкзак, я пошёл к КАМАЗам минометки , подошёл к ее командиру, тот уже был в курсе что я прикомандирован. Объяснил что в минометах вообще не соображаю, но буду делать все что тот скажет, командир сказал чтобы я был со взводом управления, показал на их КАМАЗ, я залез туда, там было человек пять, лица были знакомыми, все таки служили в одном батальоне, тут же темнело и колонна начала вновь выстраиваться.
Вообще в тот день все стало меняться, я заметил как стали меняться люди, кто-то нервничал и пытался ни с кем не общаться, у некоторых откровенно читался страх, кто-то наоборот был необычно весел и бодр, у меня было странное чувство смирения одновременно с легким чувством задора, это адреналин.
Колонна начала движение, перестраиваясь, миномётка 82мм из 5 орудий, состояла из трёх КАМАЗов и трех Уралов. КАМАЗ управления, в пяти других минометы, мины к ним и примерно 5 человек расчёт орудия.
На ходу, ребята стали объяснять мне, что функция взвода управления это разведка и корректировка орудий и что если что-то будет, то мы все равно должны быть сзади на 3 километра для поддержки штурмовых рот, тут я задумался что как то стремно выходит, моя рота будет спереди , а я сзади за ней прятаться, из-за своих конфликтов, но тут же стал гнать эту мысль, что будет? Ничего не будет, какая война, в 21 веке, максимум будем где-то стоять и делать грозный вид, но тут же появлялись мысли что все как-то странно выходит, куда мы едем, последнее время все спали часов по 5, буквально живя на улице, я уснул с остальными в кузове КАМАЗа…

00:00 24 февраля

По расстоянию наверное мы ехали немного, какими-то полями, был дождь и грязь ночью, проснулся наверное часа в два ночи, колонна выстроилась где-то в глуши вдоль железной дороги в несколько рядов, все заглушили двигатели, фары выключены, прошла команда всем намотать белые повязки свой-чужой , левая рука – правая нога, откуда-то стали передавать друг другу внезапно появившийся малярный скотч.
Ещё выезжая 19 февраля с полигона, на машины были нанесены горизонтальные белые полосы.
Вечером с 23 февраля на выезде пришла команда водителям дорисовать полоску, получилась галочка, сейчас же стоя где-то у железной дороги в полной темноте и заматывая левую руку и правую ногу, водителям приказали дорисовать ещё одну полоску на машинах, получилось Z.
Пока стояли мотая руки и ноги, переговариваясь и куря возле плотно стоящих машин, ребята из соседней машины с орудием стали прибалтывать меня присоединится к ним, на их орудии 3 человека вместо 5, подошёл в темноте их взводник, молодой лейтенант, сказал что там рук не хватает, давай мол к нам, я взял свой РП и каску, пошёл в соседний Урал, думая о том что может там буду при деле, один хрен в минометах ничего не шарю.
Закинув в кузов рюкзак и шлем, стал залазить через закрытый борт в полной темноте. Перелезая через борт, зацепился магазинами на бронежилете, штаны мешали задрать ногу выше, как то на весу, облокотившись броней на борт Урала, заваливаюсь в кузов головой вперед и тут же вырывается крик от боли, из глаза в темноте как будто свет вспыхнул…
Не могу ничего понять, уже находясь в кузове держусь рукой за глаз, чувствую что-то мокрое и сильную боль… Вокруг темнота, кто-то в кузове пытается чиркать зажигалкой и посветить мне в лицо, убираю руку и пытаюсь понять, вижу двумя глазами или одним. Тот кто светит мне в лицо восклицает «Оох, блядь!».
Я тут же его спрашиваю, у меня глаз на месте? Тот светит и говорит «Убери руки, не пойму!», смотрю что на руке кровь и чувствую что горячее течёт по лицу. Оказалось что глаз цел, но разодрал верхнее и нижнее веко правого глаза. Осматриваясь под слабым светом в кузове, понимаю что налетел глазом на ручку армейского термобачка под жратву, со злости пинаю бачок, осматриваясь вижу молодого парня минометчика, все завалено ящиками с минами, миномет, тренога, буссоль. Ехать прийдется в кузове на ящиках с минами, охеренно, думаю, что нахрена мне все это надо в 33 года, не хватило что ли приключений на Кавказе, лучше бы молча сидел в своей роте, хорошо хоть глаз не выбил, покурили знакомясь и снова уснули…
Примерно в 4:00 утра снова открываю глаза, слышу грохот, гул, вибрация земли ,чувствую резкий запах пороха в воздухе, выглядываю из кузова, откинув тент вижу что небо стало светлым от залпов, освещая в темноте то ли облака, то ли дым, справа и слева от нашей колонны работала реактивная артиллерия, были слышны мощные залпы от дальнобойных орудий где-то, как показалось позади нас, воздух наполнился тревогой и вибрациями, сон сразу слетел, было не непонятно что происходит, кто и от куда стреляет и по кому, так же исчезла усталость от недостатка еды, воды и сна. Через минуту, закурив сигарету чтобы проснуться, соображаю что огонь ведётся в сторону перед лицом нашей колонны, километров на 10-20 вперёд, вокруг все стали просыпаться и закуривать, пошёл тихий ропот - «началось».
Наверное у нас есть какой-то план… Я скурив сигарету и переваривая то что вижу, почувствовал прилив адреналина с зарядом бодрости, необычную четкость и ясность мысли и тревожное осознание того что сценария КрымНаш не будет, появилось четкое предчувствие «пиздеца».
Я не мог понять до конца что происходит, мы ведём огонь по наступающим украинцам? Может по НАТО? Или мы нападаем? По кому ведётся этот адский обстрел? Откуда появилась реактивная артиллерия? Референдум в ЛДНР? Захват Херсона? На нас напала Украина? Ей помогает НАТО?
По любому у нас есть какой-то план. Армия так устроена, что задавать вопросы там не кому, да и похоже что и приказы командованию поступают на ходу, поэтапно, мне никто ничего объяснять не будет, я могу лишь бросить оружие и побежать куда-то назад и стать трусом, либо идти за всеми, чем выше должность, тем больше ты знаешь , мой уровень-десантника контрактника, это уровень жеребца которого ведут на кастрацию.
Когда-то, как я уже говорил, был тренером лошадей, вроде даже неплохо преуспел в этом , но потом наверное сошёл с ума и решил снова пойти в армию.
Когда-то мы с товарищем купили десяток диких , молодых жеребцов предназначавшихся на мясо, мы решили что так как их ждёт смерть на мясокомбинате, то лучше мы их купим по цене мяса, кастрируем, немного обучим и продадим. Получается жеребцы продолжат жить, а мы сможем на этом заработать. Несмотря на то что нам обоим это было не по душе и жеребцам мы искренне сострадали, мы все таки сделали это грязное дело, типа выбрали из двух зол меньшее, так мы себя оправдывали. Так вот, чтобы кастрировать диких жеребцов, их надо было хоть немного приучить, давать надевать на себя оголовье и ходить в руках человека, жеребцы были уже здоровенными двухлетками и просто силой их не взять, приходилось идти на всевозможные ухищрения с огромным риском для своего здоровья. Когда жеребец уже ходил за тобой и давал надеть на себя оголовье, то мы вели его в загон и вместо обычного лакомства в конце, связывали, валили и отрезали ему яйца…
Жеребец понятия не имел что он сейчас пойдёт на эту процедуру, он привык, что сказали идти туда, он привыкает что лучше пойти, никто не будет тебя доставать, лучше согласиться, а после ещё и сахарок дадут. Так вот тоже самое и армия для контрактника, иди туда, иди туда, молодец, хорошо, иди туда теперь и в один прекрасный момент это приведёт тебя в пиздец, тебя выдрессировали. Знать тебе ничего не положено, просто сделай это. Сейчас я понимаю что меня использовали, также как когда-то я использовал лошадей, где-то хитростью(сми и патриотизм), где-то силой (закон и наказание), сахарком (зарплата), где-то похвалой (награды и звания). Где-то наверху есть некий дяденька, который умнее, сильнее и больше знает. Он использует такие же инструменты как использовал я с лошадьми для «воспитания нужного мне». Вопрос лишь в том, какие цели он преследует, выбирает из двух зол меньшее, зарабатывает деньги как наёмный ветеринар выполняющий процедуру или для того чтобы лошади были послушнее , а может он просто садист? Ответ знает лишь этот дяденька.
Колонна заметно оживилась и начала медленно двигаться вперёд , я увидел как моя рота проехала мимо меня вперёд и испытал странное чувство, что несмотря на то что вчера оставил ее без раздумий, сейчас в момент опасности и неизвестности я предпочёл бы быть с ними, как лошадь которая предпочтёт держаться своего табуна, неужели мы не так уж и отличаемся…
Возможно кому-то все это покажется бредом, но я хочу пересказать все откровенно и без утайки тех эмоций и мыслей, что испытывал тогда.
Мы проехали Армянск, в городе была суматоха, над ним летели снаряды в сторону Украины и через него сейчас двигалась огромная колонна, ВАИ и ДПС перекрывали дороги чтобы случайные гражданские не мешали ей, через откинутый в Урале тенд, видел дома в которых уже горел свет, а люди выглядывали в окна и балконы пятиэтажек, вдруг мы резко остановились врезавшись во что-то , как оказалось на Урале котором я ехал не было тормозов и когда перед водителем резко остановилась машина, то он принял решение уйти вправо врезавшись в забор, война все спишет, кто обратит внимание на забор, когда полетели ракеты. Рядом, то обгоняя то отставая, двигались УАЗы штурмового батальона и БМДшки парашютного, когда УАЗы моей роты были уже впереди и ближе к границе проехав Армянск, слева был лес , а справа поля, я слышал стрельбу и взрывы в той стороне куда мы едим, в тот момент я жалел что согласился прикомандироваться в миномётку, где у меня нет какой то эмоциональной связи с людьми и мы мало знакомы, да и этому подразделению отводится как мне казалось второстепенная роль, из долбанного кузова, видно только то что позади, а что если моя рота сейчас в «жопе», что там происходит? Куда мы едем? Я хочу вперёд, во мне играет адреналин и легкий мандраж, но в тоже время ничего не понимаю. Над нами вперёд стали пролетать боевые самолеты, за ними штурмовые вертолеты, впереди были слышны взрывы, воздух с запахом пороха. Эта картина была одновременно завораживающе пугающей и тревожно прекрасной.Уже был рассвет, возможно часов шесть, солнце ярко по весеннему святило и начинало греть после ночной мерзкой мокроты и дождя, я видел одновременно десяток вертолетов, десяток самолетов, по полю справа летели бмдшки и откуда-то появились танки, сотни единиц техники с флагами ВДВ и РФ и это только то, что я мог охватить своим взором с разбитым и запекшимся от крови глазом, из кузова долбанного Урала без тормозов.
Что происходит, эта мысль крутилась в моей голове одновременно с восхищением, недоумением и тревогой. Чувства стаи, этой огромной мощи частью которой ты являешься опьяняет, но куда мы несемся под эти залпы и что происходит не ясно.
Мой Урал медленно пересёк разбитый погранпост таможни Крым-Украина, колонна стала замедлятся, то останавливаться, то снова набирая скорость, я увидел покореженные, дымящиеся или расстрелянные автомобили, проезжая границу видел как взвод из штурмового батальона рассредоточился, их УАЗы стояли по краям дороги, они держали погранпост пока мы его проезжали, заметил кровь, трупов не видел, возможно уже убрали, справа в поле гусеничная техника пересекала границу по полю, заметил как один огромный поток техники, стал делиться на более маленькие, уходя все дальше в поле справа, проехав пост, показались указатели, надписи на украинском, флаги Украины, у меня появилось новое чувство, чувство того что я не хрена не понимаю, чувство того что все это вокруг реальнее реального, но в то же время как во сне. Никакое видео, не передаст все это, тем более там где самое интересное, нет репортеров, а очевидцам не до того чтобы снимать видосики. Тут же за постом горит расстрелянная заправка, здесь впереди шли бтры наших разведчиков, здесь кто-то ушёл на тот свет, то и дело на дороге брошенные или уничтоженные машины. Колона постоянно то останавливается, то снова разгоняется, УАЗы моей роты то обгоняют нас , то отстают, машины движутся то в два то в 3 ряда, справа появляются ветреные мельницы, прекрасный вид полей, погода такая будто начало апреля, залпы артиллерии стихли, начинаю видеть места прилетов снарядов и куски ракет РСЗО, такое ощущение что стреляли в никуда, но может там был противник и он отошёл.
Наша колонна ушла с трассы на право, для водителя налево, постоянно когда останавливается колонна, встаю в кузове и смотрю вперёд , как только колонна непредсказуемо снова начинает ход, приходится резко возвращаться в кузов и садится на ящик с минами, которые прыгают в кузове и не добавляют уверенности в завтрашнем дне, дорога становится все хуже и хуже, ящики с минами по кузову скачут все больше и больше, нравится быть минометчиком мне становиться все меньше и меньше.Ширина колоны то уменьшается, то снова увеличивается, дороги переходят из грунтовых, снова в асфальтированные.Руководство впереди колонны периодически останавливается, судя по всему ожидая следующих координат, теперь мы удаляемся все дальше на запад. Переодически видны штурмовые вертолеты и самолеты, то возвращающиеся, то снова удаляющиеся в глубь Украины.
Вдруг мы резко останавливаемся на какой-то безлюдной дороге, поступает команда «к Бою!», мы все резко, но не умело высыпаемся из машин и разбегаемся по сторонам дороги, занимая позиции к бою, кто на колено, кто лёжа, а кто-то тупо стоит потому что в падлу пачкаться, хорошо что команда ложная, иначе хорошо подготовленный противник хорошенько бы потрепал нас с такой выучкой.
Вот первый населенный пункт, мы с большой скоростью проносимся по неплохой, асфальтированной дороге сквозь него, возле каких-то ангаров вижу группу мужчин, по ним видно что это обычные фермера работяги, которые недовольно недоумевают от того как началось это утро, но держатся на расстоянии, бойцы нашей колонны также недоумевают куда и зачем мы едем, это видно по уставшим и несколько растерянным лицам, но что делать? Выпрыгивать из машины бросая автомат и восклицая «я не сдвинусь с места пока мне все это не объяснят!?». Все едут молча «охуевая», наверняка у нас есть какой-то план!
Пока мы пролетали эту деревню кроме озадаченных кучкующихся мужиков, видел нескольких стариков, они выходили и встречали нас крестным знаменем, двоякое чувство, толи провожали на тот свет, толи благословляли… Пока ехали через этот посёлок, меня удивило то что деревни эти были приятны глазу, несмотря на теперь враждебные, часто встречающиеся флаги Украины или покрашенные в цвета желто-блокитного заборы…
Мы проехали еще несколько подобных деревень с угрюмыми кучкующимися хлопцами и одиночных, крестивших нашу колону стариков. Все это время я ехал с патроном в патроннике автомата и был готов выстрелить в любого представляющего опасность, куда, зачем и почему мы едим не было ясно, было точно понятно что все теперь очень серьезно, очевидно началась настоящая война.
Мы проезжали какие-то ангары, медленно, на минимальной скорости проползали, вдоль каких-то заброшенных с виду ангаров, что-то вроде советских коровников, между которых увидел натянутую маскировочную сеть и военный КАМАЗ типа КШМ, тут же была необычная вышка, внутреннее чувство подсказывало мне опасность и мне хотелось в ту сторону открыть огонь чтобы привлечь внимание остальных, логика говорила что впереди идут бтры разведки и УАЗы штурмовиков и если они не заметили странности, значит все Ок. Но я снова был не прав, логика и современная армия РФ не совместимы, как только Урал отъехал от этого места, началась беспорядочная стрельба, колонна стала останавливаться и изготавливаться к бою, так как я стал «миномётчиком», то вместе с остальными, быстро спрыгнул из грузовика и мы начали изготавливаться к бою, вытаскивая минометы и мины, прямо за углом здания за которым я видел странный КАМАЗ, спустя буквально минуту пришёл приказ свернуться, стрельба продолжалась, мы закинули миномёты и полетели дальше колонной из грузовиков и УАЗ по дороге метров 300, тут же снова команда «к бою!», опять выпрыгиваем из грузовиков, доставая минометы и мины, начинаем изготавливать их к стрельбе, слышна пальба, вижу что все стреляют из стрелкового оружия и Утёсов в ту сторону где я видел КАМАЗ не похожий на наш, изготовив минометы к бою, командир орет что надо их поставить на сто метров дальше, мы хватаем минометы и мины и бежим в сторону указанную им, бегу обливаясь потом, держа в каждой руке парплеты с минами «тяжелые блядь, на хрена мне эта минометка!», пока бегу, вижу перед нами земляной вал за которым другая штурмовая рота, укрываясь ведёт огонь в сторону странного КАМАЗа, пока бежали в их сторону возле нас появлялись всплески, подкашивалась трава и был слышен свист пуль рядом, понятно что пули ложатся рядом с нами, остальные молодые парни с минометки, как мне показалось этого так и не поняли, пока я не стал кричать «пригнись, это пули рядом ложатся!», от куда стреляют, так и не понял, тут же пришлось снова бежать назад за «переменными зарядами», собирать миномет я не умел и решил что таскать прийдется мне, хоть какая-то польза, пока опять бежал с минами от грузовика к расчету, снова проклинал что поперся в минометку, не хрена не соображаю в этом, так и бег с такими грузами под обстрелом убивает дыхалку сразу, погода была прекрасная и тёплая, пот с меня полился ручьём, пока бежал, снова рядом видел всплески от пуль , этим прекрасным погожим днём, я вспоминал что сам пару дней назад прикалывался что если будет война, то скорее свои же подстрелят чем хохлы. Командир сзади, метрах в ста наводил бусоль, давая координаты на вышку, я лёг и повернулся назад в его сторону, навёл автомат в сторону ангаров за его спиной, прошла информация что там тоже противник, увидел что в те ангары побежали передовые с нашей колоны. Над нами стали кружить наши штурмовые вертолеты, они выпустили ракеты, но куда-то в другую сторону, что там – я не видел, после этого они несколько раз заходили над нами, вероятно выясняясь что происходит. В тот же момент, сзади метрах в ста от командира с буссолью дающего координаты что-то взорвалось, похоже это был подствольник, растерявшись как привлечь внимание, но поняв что он этого не заметил, из-за пальбы вокруг, я закричал «мины!», некоторые повернулись но больше взрывов не было, пока мы навели минометы по координатам и ожидали разрешения открыть огонь, вышку рядом с КАМАЗом расстреляли из Утёсов, установленных на УАЗы, она начала гореть, оттуда взяли пленных, я так и не понял сколько, от одного до трёх, через сутки с одним из них еще познакомлюсь.
После этой перестрелки, запрыгнув в Урал, я точно был уверен что пули ложившиеся рядом, как и взрыв гранаты подствольника за командиром, были своими же, колонна остановилась и начала палить с трёх сторон, по нам были прилеты тех кто стрелял метрах в трёхсот с другой стороны, «противник» был посередине.
Там свою роту я потерял из виду, она где-то свернула и поехала другим маршрутам, слышал что они ехали на штурм моста через Днепр на Херсон, мы должны тоже ехать туда, другим маршрутом, но вовремя не доехали. Примерно к полудню колонна оказалась в песках хвойного леса, в херсонском заповеднике, он мне очень напоминал питомник Камышина, который я так хорошо знал…
В этих песках ещё несколько раз мы изготавливались к бою, была слышна стрельба, колонна растянулась и где то, кто то в кого то стрелял, деталей не знаю.
Вертолеты и самолеты, по мере нашего углубления в территорию Херсонской области встречались уже все реже. Техника стала ломаться и ее просто бросали на дороге, а ее экипажи подсаживались к другим.
К часам 13 мы выехали на огромное поле , позади были песочные хвойные леса, впереди огромное поле с уже или ещё зелёной травой, состояние наверное у всех было уже порядком подзаебанным, продвигаясь по этому огромному полю наши грузовики увязли в грязи на нем, там образовывалась своего рода незаметная низина, где снег давно растаял но вода в земле не просохла и была незаметная сразу топь.
Часть УАЗов прорвалась вперёд за счёт своей легкости и уехали вперёд , наши грузовики завязли, часть осталась в охранении колонны, несколько бтров разведки, некоторые бмдшки, прикомандированные с 7 дивизии КШМ, ракушки и бмд 4 , была какая-то непонятная мне сборная солянка. Вообщем как мне показалось нас было там человек 300 кто откуда, но большинство из 7 дивизии ВДВ, ещё человек 300 были впереди, колона разделилась. БМДшки стали подъезжать и пытаться вытащить грузовики, при этом сами вязли в грязи. То одну машину вытащат, другая уже застревала на ее месте. Застряла медицинская бронемашина Линза, единственная современная техника не считая БМД 4 и Ракушки в нашей колоне. Было очевидно, что слева и справа по краям поля можно проехать, но все как истуканы вязли в том же месте…
Глядя на все это в течении 30 минут, я стал нервничать, огромная колонна посреди открытого поля, слева в километре холмы, справа в километре лес, колона стоит посреди этого поля уже полчаса, это просто идеальная мишень. Если противник нас заметит и находится поблизости, то нам «пиздец», идеальная мишень для артиллерии или авиации. Многие стали вылазить из экипажей и стоять курить, походивши от одних к другим, узнаю то о чем уже почти все в курсе, приказ ехать на Херсон, захватить мост через Днепр.
Стало понятно что мы напали на Украину… Пока мы ехали, несмотря на то что слышна была стрельба и уничтожалась редкая, одиночная легкая военная техника ВСУ, а авиация куда-то работала, до сих пор никакого серьезного сопротивления встречено не было.
Стоим в поле и никто не может принять решение что грузовики надо бросить, часть наших ребят уехали вперёд , мне стало понятно что мы используем эффект неожиданности, основные силы шли другой дорогой, а ВДВ поставили задачу сделать незаметный манёвр и через поля и леса, выехать к мосту и захватить его создав плацдарм основным силам. Было очевидно что любое промедление сейчас это преступление, из-за этого сейчас нас где-то не хватает, мы можем не оказаться в нужном месте, там где на нас рассчитывают сейчас по плану, нас не будет из-за того что никто не может принять решение бросить застрявшие грузовики .Ситуацию усугубляло то, что впереди справа и слева шли бои, это было слышно, кто и с кем неизвестно, а огромная колонна плотно стоит на открытой местности и не занимает оборону.
Прошло уже часа 2. Пить было нечего, есть тоже, хотя есть и не хотелось. Слева за холмом темп боя нарастал, что то горело, иногда что-то взрывалось, были прилеты артиллерии туда, я взял у командира бинокль и старался безрезультатно там что нибудь рассмотреть, сидя коленями на земле. Я уже был весь грязный и засыпанный дорожной пылью, как почти все остальные, а мокрое термобелье не добавляло комфорта.
За холмом где шёл бой, стали появляться то белые, то красные ракетницы…
Я не знал установленных сигналов и стал ходить от машины к машине и всем показывать туда, спрашивать что это значит, никто не мог ответить. Я стал ходить от офицера к офицеру и спрашивать, показывая в ту сторону. Вообще атмосфера была странная, все были уже давно уставшие, все видели и слышали тоже самое, но то ли у людей уже не было сил(некоторые спали в машинах), толи просто, банально, как обычно «похуй». Сзади подъехали бтры разведчиков, они вытаскивали застрявшие машины в песках леса позади нас, я пошёл к ним покурить с ними и узнать что нибудь. Эти ребята больше интересовались тем, что происходило вокруг и видок у них был бодрее, не зря разведку считают более боеготовной чем штурмовые и парашютные батальоны, люди там в большинстве идейные. Пока курил с ними , узнал что у нас уже есть раненые и убитые, одного парня они привезли из песков, пуля 7,62 вошла сзади между лопаток и пробив броню убила его. Умер от украинской или от российской пули, не ясно. Несмотря на то что они только приехали, начинаю перед ними возмущаться бардаком, они разделяли мое мнение, уже радостнее от того что не всем «похуй», стал показывать на холм и рассказывать про сигнальные ракеты от туда, стрельба там стихала и валил дым от горевшей техники, они решили что съездят посмотрят, прочешут холм, вдруг там противник. Узнав от них кто старший в колоне, пошёл к подполковнику, найдя его возле других застрявших машин которые полезли также вытаскивать грузовики и сами увязли.
Подпол стоял с группой людей, кто офицер было теперь не понятно, почти все были в маскхалатах Ратник, соответственно без знаков различия. Подойдя к нему говорю «товарищ полковник, там за холмом бой идёт, два максимум три километра, сигнальные ракеты и дымы пускали, красные и белые, что значат эти сигналы, может там нашим помощь нужна или хохлы!?». Он на меня смотрел как-то странно, но выразительно, может переваривал кто я такой вообще, лицо у него было уставшим, на форме были капли крови, наверное он помогал раненому, точно кровь была не его. После паузы глядя то мне в глаза, то на холм он ответил «Я хуй его знает что это значит, уебывать отсюда надо нахуй!».
Он дальше стал совещаться хер пойми о чем, с офицерами, я охуевая от этого театра военных действий побрел к своей машине, как уже понял ни у кого больше нет связи, так же мы не знаем судьбу тех кто уехал вперёд , тех кого мы должны были догонять, впереди была слышна пальба и периодически взрывы, кто там и с кем воюет не ясно, расстояние тоже не понятно, по слухам мы должны быть недалеко от Херсона, а пока шёл обратно видел как 2 бтр наших разведчиков поднимались по склону на холм. Дойдя до своего Урала, по пути останавливаясь и обмениваясь слухами со всеми подряд. Кто-то спит в машинах, кто-то бродит от одного экипажа к другому, вид у всех уставший и какой-то растерянный. Кто-то заметил беспилотник и в колоне пошёл ропот. Потом низко над нами пролетел истребитель, чей он наш или нет, никто не понял, у командования связи нет.
Я ушёл дальше от машин метров на 150, сел на колени положив на них автомат, если будет обстрел то лучше находится подальше от машин, осматриваясь вокруг понимаю что до сих пор не выставлены даже посты наблюдателей и охранения колоны, которая стояла по среди поля, расстояние между машинами порой было чуть ли не в упор, если сейчас «вьебет» по нам артиллерия или авиация, то вся эта толпа превратится в множество 200 и 300 .
Я продолжал сидеть на коленях, курить и осматриваться вокруг, погода была прекрасная, как будто весна, время около 17:00 и солнце уже заходило, 24 февраля 2022 года, чувство было волнующее, вспомнил про маму в Краснодаре, сестру в Москве, стал перебирать в голове своих бывших девушек, я до сих пор не женат и не имею детей, в горле почему-то появился комок. Последние 10 лет я работал с лошадьми, вроде как-то и неплохо было, но заработанных денег не хватало чтобы откладывать на жилье, хотелось и погулять и приодеться, так и не имея своего жилья, в 32 года принял решение что пойду снова в армию, возьму военную иппотеку, года летят, надо стать серьезнее и задуматься о будущем. В итоге моя зарплата меньше 30 тысяч и служить в такой армии нет ни малейшего желания. Стал вспоминать что мне говорили все кто близко меня знал, что моя проблема в том что я правдоруб, гордый, упрямый и идеалист , что хочу чтобы вокруг все было идеально, а так не бывает. Может они правы, даже в армии я пришёл и для всего командования встал как кость в горле, постоянно качаю права, говорили мне сослуживцы что жалобы в Минестерство Обороны ни к чему не приводят, что систему не сломать, она тебя перемелет и выплюнет. По итогу они оказались правы, кроме испорченных отношений с командирами, ничего не изменилось. Может и сейчас также , ну нет связи, бывает, устали все, также как и я не понимают что происходит. Не выставили охранение , может у них есть информация что по флангам другие подразделения. Может все реально не так плохо и я просто загоняюсь. Я понимал что происходит что-то глобальное, но что именно не известно, в голове крутились самые разные мысли, не могли же мы просто напасть на Украину, может реально НАТО полезло и мы вмешались, может в России тоже идут бои, Украинцы напали совместно с НАТО, может на Дальнем Востоке тоже что-то, если Америка влезла с нами в войну то масштаб будет огромный, а ядерное оружие, тогда наверняка кто-то его использует, фу блядь, бред какой-то… выход либо бросить оружие и идти назад в сторону Крыма, либо делать то что говорят и не надумывать себе хер пойми что, один хрен сейчас ничего не узнаю.
От колонны стали отъезжать УАЗы по флангам, они все таки выставили что-то типа охранения, вперёд снова уехали, часть машин в основном БМД , «это пиздец,я блядь знал что весь этот сранный бардак что был в мирное время, приведёт к пиздецу в военное, на хуя я пошёл в эту армию!? Я даже был не рад присоединению Крыма, был против каши в ЛДНР, считал что Сирия нам на хрен не нужна, а теперь сам не пойми где, под этим бездарным руководством. Наверняка и парня завалил какой нибудь осел в спину случайно, как и меня чуть не подстрелили утром свои же, знал уже что одному сегодня сломали ногу непонятно как повернув пушку на БМД, ещё одному проехали гусеницей по ноге, этой армии противник не нужен, сама себя уничтожит».
Я встал и пошёл метрах в 250 от меня начинали собираться, блядь, они ещё и построение устроили, посреди поля, когда вокруг идут бои, строился артдивизион к которому я теперь как «миномётчик» относился. Командир артдивизиона нехотя поздоровался со мной косясь на мой запекшийся глаз, раньше мы с ним не плохо общались, после моей злополучной жалобы в Минестерство Обороны, он тоже старался держаться от меня подальше.Строясь со всеми , в голове крутились мысли какой же это все бред, начал вспоминать рано умершего отца, как все детство до 15 лет прошло в 56ДШП, сейчас спустя 17 лет все так изменилось, я не видел ничего общего с ВДВ из прошлого и ВДВ настоящего, люди стали другие, лоск потерялся, огонёк в глазах исчез, теперь я служу в 56ДШП, но для меня от неё осталось только название.
Командир пытался всех подбодрить, говорил что связи нет, хрен пойми что происходит, но главное не «ссать», сейчас мы поедем дальше, технику застрявшую оставляем (меня бы спросили раньше), всем быть готовыми к бою, прорываемся к своим уехавшим вперёд, они нас ждут но связи с ними тоже нет, впереди ожидаются засады диверсионных групп ВСУ. Он говорил это с напускной храбростью, но в глазах я видел что он тоже «в ахуе». Но молодец что хотя бы что-то прояснил людям.
Уже темнело, пока расходились по машинам, у меня окончательно сложились пазлы картины что вперёд изначально уехали 2 роты штурмового батальона вместе с моим комбатом, моя рота свернула уже давно где-то по пути и должна была ехать также на мост но другой дорогой, командир полка с бмдшками, недавно поехал вслед за ними потому что те не выходили на связь, нам надо было догонять и тоже быть на мосту, изначально весь наш полк усиленный подразделениями из 7 Дивизии ВДВ, должен был прибыть туда целиком к обеду, укрепиться на мосту и войти в Херсон.
Уже в темноте колона начала двигаться вновь, оставив часть увязшей техники позади, пока ехали, я с молодым миномётчиком сидя в «Урале без тормозов», на ящиках с минами, изготовив автоматы к бою, думал о своей роте и тех кто впереди, там по-любому «пиздорез», мне было не ловко, что я не с ними, там нет близких мне друзей, но если им пиздец, а я их оставил из-за своего скандального характера. Меня некоторые подкалывали в роте «где наш ветеран», я обижался тогда, но сейчас выходит ветеран в тылу, а рота в «пиздорезе», здесь на этой пороховой бочке, если мы попадём в засаду, ещё и в темноте против грамотного противника, то наверняка нам «пиздец», уже ни у кого не было шуток, все резко повзрослели и стали серьезнее, проехав медленно минут 30 вперёд колона остановилась, стояли около часа. Было совсем темно прошла команда что стоим здесь до рассвета, заглушить двигатели, ожидать нападения противника, фары не включали, на открытой местности колона выстроилась как в тире. У меня было мерзкое осознание того, что в случае нападения опытного противника на нас ночью, шансов у нас мало, тем более что я в Урале с минами. В колоне было машин 30, грузовики, УАЗы, 2 БТР82 разведчиков , несколько БМД2 и БМД4 и КШМ Ракушки.
Достаточно подорвать бронетехнику, которая не выдержит даже РПГ, про Джавелины вообще молчу, а дальше поливай колону из пулеметов, в темноте с просони вообще не разберёмся кто от куда стреляет.
Решили спать, я с пареньком в кузове, парни дали мне чей-то спальник, двое которые ехали в кабине спят там же, вместе нас четверо, мы расчёт миномета, от каждых трёх машин 2 человека патруль, то есть колонну ночью патрулировало человек 20.Залезли в спальники не разуваясь, лежали на ящиках с минами в обнимку с автоматами. Ничего не ели, уснули около 23, начал моросить дождь.

25 февраля

Казалось что только уснули , нас уже будит патруль чтобы их сменили, было 2:00, пока спали промёрзли до костей. Вдалеке слышны стрельба и взрывы. Патрулируем в полной темноте, интенсивно ходим чтобы как-то согреться. Все стали как будто ближе друг другу, офицеры стали проще.
Через час будим смену, снова укутываемся в спальнике и замёрзшие засыпаем. Где-то в 5 утра всех будят, готовимся выдвигаться, все и так готовы, никто не раздевался и в кровати не лежал, все «спали» в своих заглушенных машинах, не видел никого, кто хотя б снимал обувь, непонятно что ждём и снова едем с рассветом.
По машинам передают чтобы все были готовы к засадам. Впереди БТРы разведки, остальные машины чуть позади. Настроение стало веселее, был удивлён что ночью на нас никто не напал, учитывая наше уязвимое положение, это значило что дела не так уж плохи и в ВСУ либо действительно дела ещё хуже чем у нас, либо мы сейчас попадаем в ловушку.
Колона ползёт мелкими проселочными и грунтовыми дорогами, снова один из грузовиков завяз, из-за перегруженности грузовик сел в песке на подъёме, мы начинаем перегружать мины из него по другим грузовикам.Я таскаю с остальными тяжеленные ящики мы и так обессилены) и ворчу что лучше бы бросили машину и спешили к своим, ведь снова время теряем, офицер стоящий рядом (старый знакомый) улыбаясь подкалывает меня «Так ты напиши жалобу в Минестерство Обороны» и стоит смотритуставшим взглядом ожидая моей реакции. Я остановился и повернувшись к нему выдал речь о том что если бы все сделали как я , а не занимались фотоотчетами, бесполезными построениями и рабочками, вместо того чтобы чему то учиться и заниматься реальной боевой подготовкой, то мы бы сейчас не были в такой жопе, без связи и кучей техники не способной доехать до Херсона.
Он отвёл от меня взгляд, сделав вид что где-то, есть что-то интереснее, не понял что это значит, что он не хочет разговаривать или что он со мной согласен. По воинской дисциплине я вообще не имею права с ним так разговаривать, поэтому молча продолжил перегружать ящики. Спустя час разгруженный грузовик смог выехать из песка.
Колона выехала на асфальтированную дорогу и снова встала. Я проклинал все вокруг , мы стояли в идеальном месте для засады, по обоим сторонам заросли. Я спрыгнул из «Урала без тормозов» и стал курить бродя вдоль колоны, рядом с «Уралом без тормозов», стоял БТР82 разведчиков, бросив на них взгляд мне показалось что никого из них я не знаю, полк только недавно сформировали не все знали друг друга, а учитывая, что к нам сейчас прикомандирован РазведБат 7 дивизии, то не найдя знакомых лиц, решил что БТР оттуда, прошёл молча мимо, сладко покуривая одну из последних сигарет, кто-то с БТРа мне весело крикнул «Че не здороваешься!?», рассматривая обратившегося, понимаю что это молодой лейтенант который проводил мне начальную десантную подготовку, несмотря на то что он был намного моложе меня, это был один из немногих молодых офицеров которого я по настоящему уважал, иногда встречал его на стадионе, он очень хорошо бегал, возможно лучше всех в полку. Вышестоящее командование ещё не успело отбить ему желание служить и он перевёлся в разведроту, что не удалось мне, опять же благодаря моим отношениям с ротным и долбаной идеи пожаловаться в Министерство Обороны с целью сломать сгнившую систему.
Мы постояли общаясь не о чем и обо всем, улыбаясь друг другу. Я заметил что отныне все резко стали, все чаще называть друг друга братишками и видя знакомых теплее и радостнее общаться.
Вдруг появился начмед полка, он ходил и искал куда переложить раненого, ночью встретил его в патруле и несмотря на прошлые конфликты между нами из-за моего инцидента, пока лежал в госпитале с воспалением лёгких, мы не плохо пообщались о том что происходит, видя что в кузове нашего «Урала без тормозов» всего два человека и кузов «ровно» уложен ящиками с минами на которые можно положить раненого на носилках, выбрали нашу машину.
Положив парня в бреду на ящики, начмед залез в кузов, сделал ему укол, завернул в фольгу и накрыв спальником, сказал чтобы мы смотрели и если начнётся кровотечение, перетянуть жгут. Похоже что это был тот парень которому сломали ногу поворотом пушки на БМД, он лежал и очень тихо стонал, периодически проверяя идёт ли у него кровотечение, он постоянно говорил что ему холодно, из-за чего сверху мы укрыли его ещё и нашими спальниками. Как мне сказал один человек потом, этот парень умер, вместо того чтобы как в «американских фильмах» эвакуировать его в госпиталь к прекрасным и заботливым медсёстрам, мы везли его все дальше в тыл противника на ящиках с минами в «Урале без тормозов».
Всю дорогу с молодым миномётчиком мы сидели у края кузова на ящиках с минами, были сосредоточены готовясь к засаде.Как я уже понимал, в случае боестолкновения наша задача резко выгрузить минометы, установить их, навестись по координатам и вести огонь поддерживая пехоту. Минометы 82 мм с максимальной дальностью до 4км и с них ещё никто не стрелял, они были только выданы батареи, до этого они работали с 120 мм. Гениально, все как всегда в последний момент, на ходу разберутся.
Ехали через ужасные дороги, какие-то дачи, теплицы, посёлки. В населённых пунктах нас встречали редкие люди и провожали угрюмым взглядом. Над некоторыми домами, казалось показательно развивались украинские флаги, эти флаги бросались в глаза и вызывали смешанные чувства уважения к отважному патриотизму этих людей и чувство того что эти цвета теперь принадлежат вроде как врагу и этим эти люди так демонстрировали что нам они не рады. Было чувство тревоги и ощущения опасности от этих домов, одновременно с чувством уважения к их патриотизму, я понимал что если вдруг из одного из домов мимо которых проезжала наша колона, мне покажется опасность, то буду стрелять не думая, не внимательность или промедление – смерть моя или товарищей, сомнения опасны. Но в то же время мне не хотелось никого убивать, не было сомнений что сделаю это в случае необходимости или угрозе мне или моим товарищам, но хотелось чтобы все прошло без крови. Я до сих пор не понимал что нас ждёт дальше, какая обстановка? Что происходит в мире? Кто на кого напал? Зачем нам Херсон? Что с теми кто уехал вчера вечером вперёд? На хрена я поперся в минометку?
Мы выехали на трассу часов в 8:00, немного и медленно проехали по ней и стали встречать наших, бтры, тигры… прокричав незнакомым тиграм, которых не было в 56 «Мужики вы откуда!?», в ответ кричали «11 бригада! Вы откуда?».
Медленно проезжая дальше я увидел подбитый БТР съехавший с трассы, дальше ещё подбитые, расстрелянные военные машины или сгоревшие, брошенные грузовики с гаубицами, какие то с пулевыми отверстиями, какие-то не понятно чьи, окрас гаубиц какой-то не обычный, машины некоторые зелёные как наши, некоторые странного не понятного цвета, на дороге стекло, кровь, опаленные следы, грязь, гильзы, в воздухе запах крови и боя , ещё идёт дым от некоторых из них, хотя вроде бы на каких-то из них виднеется Z по бокам , но маленькая z, видно что техника двигалась в другую сторону, на ходу соображая сложилось впечатление что это наши расстреляли колону ВСУ ехавшую из Херсона, но на хрена ВСУ нарисовали, маленькие буквы Z по бокам своей техники или это наша техника?
Позже дошли слухи про то что наши уничтожили ночью свою же колону, ещё позже лежа в палате офтальмологического отделения госпиталя Севастополя, с маленьким сутулым срочником который рассказал что он был артиллеристом, впервые дни войны они попали в засаду ночью и их колона попала под огонь своих же, большинство разбежалось по лесам вдоль дороги, Херсонского заповедника, не понимая что происходит …
Тут же рядом выстраиваются УАЗы в колону, понимаю что это УАЗы моей роты, наша колона тоже останавливается рядом, я выпрыгиваю из «Урала без тормозов» и иду к своим ребятам.
Подойдя к ним понимаю что у них вид какой-то ошалевший, ходя от машины к машине и расспрашивая о том как дела, мне все отвечают непонятно: «Блядь, это пиздец», «Мы всю ночь ебашились, есть курить?», «Я в ахуе, у тебя с глазом что?», «Я трупы с дороги собирал, там у одного мозги на асфальте остались», «Дай сигарету, у нас закончились, а тебе кто вьебал?», «Привет, а ты где был, дай закурить?!», встречаюсь глазами с одним сержантом , он даже старше меня решаю пройти мимо, теперь уже не до конфликтов , в 2014 в первый же день войны он был ранен, за что тут же получил орден мужества, он очень любил рассказывать не обстрелянным какой он профессионал, мне обычно забавно было послушать его истории и я молча с улыбкой слушал, но 22 февраля рассказывая ребятам у костра как его бригада вырезала «Хохлов» как котят в какой-то деревне или как их рота уничтожила полк ВСУ, я стал закипать, понимая опасность таких «баек у костра» и начал встревать в спор , задавая неудобные ему вопросы, за сутки наши отношения были уничтожены и видно было что он уже опустился на землю.
Я дальше ходил от машины к машине роты , здороваясь и искренне радуясь видя ребят, с целью узнать есть ли у нас потери мне рассказали что молодой лейтенант, тот что был за взводника, с которым я поссорился и от части из-за которого я теперь в первый день войны в новом подразделении, этот лейтенант пропал, позже оказалось что он сел и уехал с комбатом и двумя ротами вперёд, что с ними теперь неизвестно, похоже им «пиздец»…
Вид у всех был измотанный, но все чаще все стали называть друг друга «Братишка».
Мимо нас постоянно проезжали гражданские автомобили, маневрируя между техникой, такси, скорые, некоторые автомобили выглядели подозрительно, но никто на гражданских не обращал внимание, лишь иногда останавливая и стреляя сигареты у проезжающих.
Почему моя рота не там куда уехал комбат штурмового батальона с двумя ротами, а моя 6 штурмовая рота стоит здесь, я так и не понял.
Один более грамотный парень из роты поделился новостями со мной так «Паша, это пиздец, похоже ротный затупил, не привёл нас куда надо, мы заблудились, но тем самым он всех нас спас, Комбату похоже «пиздец» с двумя ротами, утром здесь был командир полка , он ротному прописал при всех, а ты вообще где был, дай сигарету!».
Побродив вдоль колоны, пообщался с другими парнями из 11 ДШБ и из спецназа морской пехоты их было немного, но у этих подразделений присутствовали бронемашины «Тигр».
Единственное что я сообразил, это то что рота получила боевое крещение и хорошо что вроде как все целы в ней, хотя это странно, по рассказам всю ночь шёл бой, как рассказывают, в перестрелке участвовало три стороны, наши, украинцы и неизвестно кто третий, но чтобы не было потерь после боя длившегося всю ночь, это просто что то нереальное. Как говорится, у страха глаза велики.
Поступила команда «по машинам» и пытаясь переварить собранную информацию, я начал залазить в кузов «Урала без тормозов», лишь бы второй глаз не разбить. Раненого из кузова забрали и куда-то унесли.
Выходит что дела вроде бы у нас не так уж и плохи. Сейчас мы выстраиваем колону на трассе в несколько рядов. К нам подошёл сослуживец с минометки и передал нам воды в полторашках и два сухпая. Прошлые сутки мы не ели, напившись, открыли один сухпай, взяли по консерве и стали ее холодную жевать, вроде есть не сильно хотелось, легкое возбуждение от адреналина перебивало голод, ведь было понятно что сейчас мы снова собираемся чтобы идти на Херсон, наверняка будут боестолкновения.
Мимо колоны по трассе ходили гражданские с сумками, очевидно те кто убегал от войны, в основном все шли и ехали из Херсона, оттуда куда мы сейчас готовились выдвигаться. Мне было и жаль этих людей и одновременно меня бесило и заставляло нервничать, что автомобили, не проверяя пропускали через колону из-за чего мешали ее построению, ведь понятно уже было что это война и нас с распростертыми объятиями никто не встречает, среди этих людей наверняка есть военные, в любой момент они могут передать наши координаты для артиллерии, авиации или БПЛА, тогда тесно выстроенной колоне на трассе «пиздец».
Мне в глаза бросился молодой парень в гражданке проходивший мимо нас, который в отличии от остальных, шёл в сторону Херсона, я встал и крикнул «Эй, иди сюда?!». Парень испугано подошёл, ему было лет 20 на вид, грязная великоватая ему одежда, небольшого роста, смуглый, видно что он не много трясся передо мной от страха, в нем было что-то настораживающее, я стал расспрашивать кто он и зачем идёт в ту сторону, он стал отвечать тараторя с сильным украинским акцентом, что где-то там работал на какой-то овощной базе, что из-за войны хозяин сказал ему что работы больше не будет, что живет он в Николаевской области и идёт теперь домой. Мне все это казалось каким-то бредом, он не вызывал доверия и был похож на солдата переодевшегося которого отправили на разведку, либо на дезертира, я ему сказал об этом, он начал трястись оправдываясь, заикаясь и показывая свой пластиковый паспорт, ему действительно было 20 лет.
Мы стали его успокаивать «Не бойся мы тебе ничего не сделаем», но ты не иди сейчас в Херсон, лучше иди туда после того как наша колона уедет, было ощущение что там сейчас будет замес и гражданским лучше не попадать между военными. Парень продолжал тараторить что ему нечего есть и поэтому надо идти…
Мы переглянулись с товарищем и отдали ему один из наших сухпаев, я сказал ему чтобы он ушёл с трассы в лес, развёл костёр и погрелся, поел и дальше шёл когда мы уедим, тот взял сухпай и ушёл в лес. Мне казалось что парнишка врет, но что если я прав и что мне с ним тогда делать, может он и правда просто дезертир который не хочет воевать, злости к нему нет, плевать, немного жалко его, какое-то чувство вины закралось что мы вторглись и разрушили жизнь всех этих людей, а в то же время вдруг я прав и он выйдет к своим передаст координаты, с другой стороны мимо нас уже проехали сотни автомобилей с видео регистраторами, а некоторые через стекло открыто снимали нас на телефон, какой же дурдом.
Эта возня с построением колоны продолжалась где-то до обеда, после чего колона стала набирать ход и на высокой скорости понеслась в направлении Херсона, мы проезжали разбитую, сгоревшую или брошенную украинскую технику, это была старая советская техника ещё хуже чем у нас БТР, БРДМ, ГАЗоны, Уралы, Старые ПВО типа ОСА, было впечатление что по ней местами ударили вертолеты, а большая часть была брошена, либо обстреляна стрелковым оружием, скорее всего нашими парнями прорвавшимися вперёд, интересно что с ними сейчас.
Несколько раз колона останавливается и мы по команде к бою высыпаемся по краям дороги занимая позиции, впереди идёт стрельба, в голове колоны БТРы разведчиков, толпа из 10 человек ложится рядом со мной в упор, я начинаю на них орать чтобы рассредоточились и не кучковались, все какие-то растерянные, ору чтобы оружие друг на друга не наводили, один из них с тупым видом шутит, «о, у нас профессионал появился!» тут же водитель «Урала без тормозов» стреляет рядом со мной и покрасневши, извиняется перед всеми что он случайно, всматриваемся в лес, туда из БМД впереди кто-то высадил несколько очередей из пушки от чего столбы нескольких деревьев разлетелись в щепки, дальше спереди колоны тоже кто-то куда-то давал очереди в лес, прошла информация что там противник, лежу всматриваюсь в лес, адреналин зашкаливает, погода серая и прохладная, лес перед нами выглядит мрачновато и в нем ни хрена не видать, кто-то рядом говорит что кого-то кажется видел, спустя минут 10 снова команда по машинам. Дальше развилка и указатели на Херсон и Одессу, в голове пролетают мысли что всю жизнь мечтал побывать в Одессе, мне всегда казалось что мне бы там понравилось, неужели сейчас наши войска сейчас так заходят во все областные города, проведут типа референдумов и присоединят к России, мне стало смешно оттого что вспомнил фразу «мечты сбываются», держа на мушке мрачный лес справа от себя, сидя на ящике с минами у края борта «Урала без тормозов», напарник контролировал лес слева.
Колонна неслась с высокой скоростью, я видел несколько разбитых гражданских авто, наш сгоревший «Тигр», тоже наш «Рысь», в окно переднее был выстрел из РПГ, машина брошена, подбита но не сгорела. У меня крутятся мысли о том как мы будем штурмовать Херсон, не думаю что выйдет мэр города с хлебом и солью, поднимет флаг РФ над зданием администрации, а мы парадной колонной войдём в город, всё, что я вижу последние 2 дня не похоже на крымский сценарий. Эти 2 дня войны не понятны. Что происходит, что в России? Что на Донбассе? Что происходит в мире? Надеюсь наше командование не додумается входить в город колонной. Насколько я слышал, Херсон крупный город, если мы заедем туда колонной, то нам «пиздец», Грозный был намного меньше, неужели ошибки прошлого ничему не учат нас, я знал наш уровень подготовки и организованности и готовился к худшему , насколько же должны быть плохи дела в украинской армии, что наше командование решило что мы возьмём наскоком этот город, тем более что взять мы его должны были его ещё вчера, вчера был эффект неожиданности на нашей стороне, но все как всегда, в мирное время бардак, в военное он стал ещё хуже.
Я сидел в броне и шлеме, потертые очки с шлема на глазах защищали от пыли с дороги но мешали четко видеть , амуниция неудобная, автомат с сломаным замком ремня из за чего пришлось закрепить конец ремня на шомпол, балаклава неудобная и холодная, мешает дышать, от лямок бронежилета болят плечи, я не снимал его уже 2 дня, уставные берцы неудобные, ноги в них спрели и замёрзли, эти тупые белые повязки на руке и ноге уже потемнели от пыли и грязи, кто вообще их придумал, мы че в страйкбол играем, в бою на дистанции никто не будет их разглядывать. В пачке осталось 2 сигареты, а почти у всех вокруг они уже закончились. Ладно, соберись, наверняка у нас есть какой-то план!
Похоже где-то уже рядом должен быть мост через Днепр, вдруг начинаем замедляться, скорость низкая, то останавливаемся, то снова еле едем, мимо нас в обратную сторону начинают пролетать наши военные машины но в обратную сторону, видно что водилы жмут газ в пол, выжимая при этом из техники всё возможное, начинаю видеть знакомых в мимо проносящихся машинах, в голове появляется тревога, не хрена не понимаю, вся колона летит на всех парах обратно, начинаем и мы разворачиваться и лететь с максимальной скоростью обратно, нас обгоняют все те, кто мог и в итоге наши грузовики без охранения догоняют остальных…
«Пиздец», что там происходит?! Время уже часов 16:00, не хрена не понятно, по ощущениям в обратном направлении мы пролетели километров 50, колона снова выстраивается и начинает сворачивать в лес по песку ломая деревья, в лесу в 150 метрах от трассы начинают ставить технику в указанных им местах, люди начинают вылезать из машин и обмениваться информацией стреляя друг у друга покурить, через командиров доводят что впереди были замечены украинские грады, всем готовится к обстрелу, срочно закопаться как можно глубже, в машинах почти закончилось топливо, проблемы со связью, непонятным мне образом выставляют позиции в подобие круговой обороны, но где должны стоять минометы пока не ясно, сложилось впечатление что позиции каждый командир выбирал хаотично. Кто-то начинает рыть окопы, кто-то не понятно и куда зачем идёт, кто-то вскрывает сухпаи и быстрее пытается поесть пользуясь моментом, кто и как руководит этим не ясно…
Мы с товарищем тоже решаем погреть сухпай на горелке пока позиции для нашего миномета нам не указаны, минут за 15 мы погрели и закидали в себя горячую кашу, в это время кто-то из миноиметки высказывает старшине минометки, прапорщику дагестанцу, что он 2 дня не ел и не знал что у нас есть сухпаи и вода, тот в ответ орет что ему похуй и вон в том КАМАЗе иди возьми и сожри хоть все за раз, я молча ем сидя на земле и наблюдая эту сцену, похоже что они просто срываются друг на друге, понимая что надо быстро жевать пока есть возможность. Поев и понимая что вокруг ни у кого нет сигарет и позиции для минометов пока не определены, иду по лагерю пытаясь найти покурить, при этом ища знакомые лица, но знакомясь со всеми вокруг, кого не знал.
Очередному какому-то встречному я говорю «Братишка, дай закурить», он останавливается, уставши смотрит на меня и говорит «Братишка, я вообще-то замкомдив дивизии», при этом достаёт сигарету и потягивает мне, беру сигарету закуриваю и говорю с похуистическим видом «извините тогда, спасибо за сигарету». Мне реально так сейчас насрать какие у него звания и должность, очевидно что ему вообще-то тоже. Все вокруг ходят без знаков различий. Учитывая что сейчас по нам ожидается отработка Градов противника и очевидно что тогда будет много 200 и 300, мы занимаем круговую оборону, наших самолетов и вертолетов давно не видно, связи нет, мы находимся в тылу на сто километров, все устали и хотят спать, но умирать тоже никто не хочет, некоторые усилено роют окопы из последних сил обливаясь потом…
Сладко покуривая сигаретку, хожу по «лагерю» в поисках информации и желанием стрельнуть ещё про запас, получается мы заняли квадрат примерно километр на километр, нас здесь человек 500, техника расставлена хаотично, роются окопы и траншеи, почва – песок, понимаю что окопы в песке точно не спасут нас от РСЗО, но над нами большие хвойные деревья, возможно они как-то помогут, хотя если ракеты будут взрываться об них, то осколки все равно будут лететь вниз забирая 200 и 300.
Хожу с комком в горле, понимая что до утра могу не дожить и те кого я вижу вокруг тоже, от этого всех их очень рад видеть, похоже как и они меня. Подойдя к одной из групп и снова стреляя сигарету, мне отвечают что есть нацвай, ну что ж, нацваю теперь я тоже рад, закидываю зелёные гранулы за губу, они меня сильно расслабляют и сплевывая слюну стою и общаюсь с ребятами, они мне рассказывают что они из 11 бригады, что их осталось человек 50, что похоже что они последние из своей бригады, остальных наверное нет в живых, их 11 бригаду закинули сюда на вертолетах.
Хладнокровно выслушав их, я пошёл дальше с чувством обиды в сердце за нашу армию, которая занималась всем блядь, чем угодно кроме реальной подготовки и теперь находящуюся в таком положении , мне было обидно от осознания того что наверное вот так бесславно умру с этими парнями под ударами РСЗО и контратакой ВСУ или хрен пойми кого, с кем мы воюем, с НАТО?
Кто мог уничтожить тех прорвался вперёд? Где основные силы? Где арматы, сарматы, белые лебеди и все остальное дерьмо из пропаганды по ТВ?!. Тогда уже внутренне я осознавал что смерть рядом, но настраивался не отдать дёшево свою жизнь, несмотря на это и обойдя весь лагерь, я понял что здесь примерно половина моего полка, усиленного 7 дивизией, 11 бригадой и немного спецназа морской пехоты не понятно как с нами оказавшимися, т.е. почти все десантники…
Я продолжал ходить по лагерю с мыслью что свои позиции мы спалили и РСЗО 100% ударит по нам, потери будут ещё , если одновременно подойдут диверсионные группы ВСУ атакуя нас после обстрела, то для нас это будет просто «мясорубка»,мы истощены, мы не на своей земле, не знаем местность, связи нет , поддержки авиации и артиллерии нет, те кто порвались вперёд, уже похоже уничтожены. Ходя по лагерю и ища свою роту, я вспоминал отца, все что я знал о 56 в Югославии, Чечне 1 и 2 компании, высоте 776 и 6 роте, похоже мы повторим их судьбу, бардак коррупция, отсутствие нормальной подготовки и сразу в пиздорез, в войне один в поле не воин, успех будет зависеть лишь от общей слаженности, подготовки и мотивации, я понимал что с слаженностью и подготовкой у нас пробелы, но ходя и общаясь с братишками, понимал что мотивация есть у нас, не смотря на то что у нас дела плохи, все смирились с тем что уехавшие вперёд десантники скорее всего погибли, а это около тысячи, я как судя по всему и остальные сошёлся на мысли о том что возможно прийдется погибнуть здесь. Пока ходил и искал свою роту с комком в горле и обидой на все блядство вокруг, на то что так нелепо многие из нас могут погибнуть , но окончательно укоренилась мысль, что несмотря на то что я против Войны, за ВДВ и всех десантников отдавших свои жизни раньше, я умру, пусть так, обидно что наша подготовка была лишь на бумаге, но славу ВДВ прошлого, мы не имеем право запятнать, помирать так с музыкой. Если наши братья украинцы перебили тех кто уехал вперёд, значит все очень серьезно и надо настроиться биться до конца, мы так просто не отдадим свои жизни. В это время какой-то ублюдок, сидел в тепле и уюте болтая о том что ему теперь стало стыдно быть русским (узнал это по возвращению), я думал о том что же теперь происходит, может Москва тоже под ударом? У меня там сестра. Что происходит в Мире вечером 25 февраля мы не знали…
Найдя свою роту, увидел как все в спешке роют окопы и траншеи, чем глубже ты сейчас окопаешься, тем больше шансов выжить при ударе артиллерии. Грунт был мягкий-песочный скорее всего что в случае взрыва рядом окопы осыпятся сразу, мне казалось что лучше бы распределили людей на большее расстояние друг от друга, там было человек 500 на площади километр на километр, тут же грузовики с боеприпасами, в случае артобстрела противник всегда будет попадать в яблочко. Но меня никто не спрашивал, «отцам командирам» виднее, но кто командует всем этим безумием не понятно. Походив и здороваясь с парнями, каждого я был очень рад видеть, хотелось каждого подбодрить и чтобы кто-то подбодрил меня, ведь возможно больше не увидимся.
Вспомнился первый прыжок с парашютом, прыгали под Джанкоем в Крыму, в борту все были перворазниками, когда вертушка резко начало подниматься в небо и загорелся желтый свет у рампы, я также как и все был «в ахуе», но видя что все вокруг стали бледными а лица изменились, то стал через силу улыбаться и показывать всем палец вверх ища при этом зрительный контакт, все о чем думал тогда это главное не лохануться, примерно также все выглядело и сейчас, только ситуация намного хуже.
Увидел пленного украинца, я видел нескольких издалека в УАЗах утром. Он сидел у дерева, с стянутыми руками, рядом лежали пара пустых консерв и пустая пластиковая бутылка из подводы, консервы были украинскими, наверное его сухпай, видно было что тот недавно поел. Рядом стоял и охранял его мой товарищ, дагестанец, к слову человек с большой буквы, сложилось впечатление что он охраняет его больше от своих. Один из мимо проходивших сослуживцев орал ротному «давайте расстреляем его нахуй, сколько они наших положили», было видно что он бы его действительно завалил, если бы дали. Теперь когда пошли потери, в людях проснулась жестокость и жажда мести. Под глазом у пленного был огромный фингал с кровоподтёком, видно было что удар был очень сильным и скорее всего не рукой. Мне почему-то сильно захотелось рассмотреть его и поговорить с ним, я присел рядом на корточки. Это был полный мужчина лет 45, он жадно курил косячок из махорки который ему только что заботливо передал и дал подкурить дагестанец. Мне казался он своим и чужим одновременно, вся разница между нами это то что теперь наши страны в конфликте, а ведь родились мы с ним в СССР. Я разглядывал его как пришельца, но ничего не обычного не нашёл, у меня не было к нему злости, мне было почему-то его жаль. Я глядя ему в глаза, зачем-то громко сказал «Ну что, братишка, вместе подыхать будем?» , он сидел смирившись, удивлено посмотрел на меня и спросил «почему?», я глупо улыбаясь, пояснил «потому что сейчас по нам теперь ваши, будут херачить градами», тот улыбаясь ответил «наверное вместе». У охранявшего его дагестанца узнал что один из наших ребят, решил его подопрашивать и ему не понравилось как тот ему отвечает в за что тот прописал ему с ноги. Это заметил командир полка и заставил его извиниться перед пленным, пригрозив трибуналом.
А где командир полка? Я его так не разу и не видел, но знал что он где-то рядом. Меня увидел ротный, проходивший мимо и подкалывая спросил «Ну что Филатьев, нравится в минометке? Ушёл наконец-то от командира виноватого во всех твоих бедах?». Я злобно ответил что теперь мы все в одной лодке, а выяснять кто в чьих бедах виноват не лучшее время, он отвёл взгляд как будто соглашаясь со мной и пошёл дальше на ходу криком во всю глотку отдавая какие-то приказы больше похожие на вопли.
Кто-то куда-то бежит, кто-то идёт, кто-то роет, кто-то тащит… Встаю и иду обратно к минометке, надо спешить, резко начинает темнеть, проходя мимо КАМАЗа роты , меня останавливает старшина роты и в суматохе просит помочь загрузить 200, я говорю что мне надо спешить, он настаивает, что не долго это.
Несколько человек в КАМАЗе принимают трупы на носилках, все очень уставшие, другие падают им носилки с земли, сколько уже в КАМАЗе загружено, не вижу, на земле три 200-х на носилках, помогаю их загрузить, какие же они тяжелые, или это я так устал. На ходу спрашиваю из нашей ли роты они, мне отвечают что нет.
Загрузив тела, спешу к минометке, подойдя к ним, узнаю что определили позиции для минометов, выгружаем минометы, всего пять расчетов теперь по 4 человека. Тащим минометы на край позиций, ещё глубже в лес, тяжело, ноги в песке под грузом вязнут, пришли, бросаем мины и минометы…
Стою и ворчу что это пиздец, а не позиция, маленькая полянка, пять минометов линией ставим направляя орудия в разные стороны. До ближайших наших метров 200 идти, получается что мы без прикрытия, у нас только автоматы. Если на нас выйдут из леса то пиздец нам. Остальные даже не в курсе что мы здесь, как бы не накрыли ночью свои в случае чего из Утёсов и АГС…
Понимаю что у меня куда-то пропал автомат из-за спины…блядь, ну это пиздец… замок у ремня сломан и пока тащил парплеты с минами на спине, не почувствовал как он отстегнулся и упал.
Иду обратно по тому же пути и вглядываюсь в поисках автомата, почти стемнело, дошёл почти до середины лагеря где стояли грузовики минометки, один из наших орет «кто автомат проебал!», подбегаю и с чувством облегчения кричу «это мой!», проверяю точно мой, «спасибо», иду назад на окраину к минометам. Прийдя вижу что парни уже роют окопы под минометы, копаю с ними, почти стемнело, сил у нас нет, но роем…
Когда мы закончили было уже давно темно, примерно 21:00.
Мы мокрые от пота, а в лесу стало очень холодно.
По нам до сих пор не было залпов, это очень хорошо, но возможно противник специально ждёт ночи, обстрелять нас ночью, а потом возможно пойдёт на нас пехота, в полной темноте, в лесу. Как ещё объяснить что грады противника до сих пор не ударили по нам.
Вспоминаю как расположились позиции, такое впечатление что там друг друга перестреляют в бою.
Начинаем совещаться что делать и как будем спать, наш миномет самый крайний, с трёх сторон лес, там никого из наших нет. Если на нас выйдет противник то наши минометы будут легкой добычей.
Какой идиот решил что здесь будет хорошая позиция для минометов? Толку в лесу от них все равно будет мало. Один молодой парень, выдвигает теорию что нас специально командование выставило в глубь леса, что толку от нас мало с минометами здесь, из вооружения у нас только автоматы, из леса основные силы видят трассу и противника с трассы засекут, но если наступление будет из леса, то мы стоящие на маленькой песочной полянке идеальная мишень и приманка. Понимаю что мы все похоже на измене, надо успокоиться, план командования не понятен. Все что передало командование это вгрызаемся в землю, готовимся к обстрелу Градами и атаке противника, связи нет, авиации нет, топливо в баках почти закончилось, мы глубоко в тылу.Если выйдут на нас, то пока нас перебьют основные силы будут готовы. Может он прав? Почему здесь разведчики не стоят? Логичнее бы было выставить по периметру секреты на удалении от лагеря, но их никто не выставлял. Бред какой-то. Нашего командира батареи мы не видели со вчерашнего дня, по слухам, командир батальона взял его с собой как корректировщика, тогда возможно он тоже погиб. Спрашиваю об этом молодого товарища, тот отвечает что ему не жаль этого урода, отличный настрой, жалею что поднял эту тему. А может они прорвались в Херсон, закрепились там и ведут бой в окружении ожидая нас. У нас остались 2 лейтенанта, командиры взводов, но они с командованием где-то в середине лагеря. Кто координаты то нам давать будет? В теории мы можем стрелять из минометов по трассе, но деревья в лесу очень высокие. Там полно техники с крупнокалиберным вооружением, трассу можно простреливать как в тире, нахрена здесь наши 82мм минометы. Вспоминаю что позиции моей роты направлены примерно в нашу сторону, их не видно за лесом.
Короче если противник нападет через лес то шансов у нас почти нет, если отойдём назад в случае боя в лагерь, нас свои же перекосят не разбираясь в суматохе кто мы. Настраиваю себя что в случае нападения надо отбиваться как угодно, отступать некуда. Снова как и прошлой ночью в подсознании стал задумываться о боге, наверное все мы люди такие, когда поджимает, вспоминаем о нем. Смирился что скорее всего эту ночь не переживу, но дёшево свою жизнь не отдам, прошлой ночью нас не атаковали пока мы стояли как в тире, хотя недалеко шли бои. Не думаю что в эту ночь нам снова так повезет. По-моему уже вся Украина знает где мы и сколько нас. Иногда доносилась стрельба и взрывы от куда-то издалека. По любому местные военные хорошо знают этот лес.

American Sniper
Chris Kyle, Скотт Макьюэн, Джим ДеФелис

[Christopher Scott Kyle (8 апреля 1974 – 2 февраля 2013)
2 февраля 2013 года, Кайл в компании Chad Littlefield и Eddie Ray Routh прибыл на стрельбище в округе Эрат в центральной части Техаса. 35-летний Литтлфилд был другом Кайла, они вместе занимались спортом и жили по соседству. С 25-летним Рутом, ветераном иракской войны, страдающим посттравматическим стрессовым расстройством, они познакомились недавно и впервые отправились стрелять вместе с ним. На стрельбище Routh (он был под влиянием марихуаны и алкоголя) открыл по ним огонь из полуавтоматического пистолета, убив обоих, а затем скрылся. Кайл получил 4 выстрела в спину и один раз в лицо. Littlefield получил 5 выстрелов в спину.
Routh был приговорён к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение и пересмотр приговора.]

Пролог
Зло в перекрестье прицела

Конец марта 2003 года. Пригород Насирии, Ирак

Я смотрел сквозь оптический прицел снайперской винтовки, разглядывая улицу маленького иракского городка. В 50 ярдах от меня женщина открыла дверь и вышла с ребенком из домика.
Больше никого не было видно. Местные жители попрятались по домам, и лишь самые любопытные выглядывали из-за занавесок в окна и ждали, что будет дальше. Вдали слышался шум приближающейся колонны американских войск. Подразделения морской пехоты продвигались на север, чтобы освободить страну от Саддама Хусейна.
Нашему взводу было поручено обеспечить безопасность морских пехотинцев. Несколькими часами ранее мы скрытно заняли полуразрушенное здание, и в данный момент следили, чтобы морпехи не попали в засаду.
Дело казалось очень простым, и я был рад, что морская пехота на нашей стороне. При виде их огневой мощи совсем не возникало желания помериться с морпехами силами. У иракской армии шансов не было. Совсем. Иракцы, видимо, это и сами понимали, и мы не без оснований считали, что их армия уже покинула эту территорию.
Война к тому времени шла почти 2 недели. Мой взвод «Charlie» (позднее «Cadillac») 3-го разведывательно-диверсионного отряда SEAL активно участвовал в ней с самого начала, с раннего утра 20 марта. Мы высадились на полуостров Фао [Фао – полуостров в районе, прилегающем к Персидскому заливу на крайнем юго-востоке Ирака, около Басры (Ирак) и Абадана (Иран). Здесь располагается ряд важных нефтяных объектов Ирака, прежде всего 2 основных нефтяных терминала: Хор аль-Амайя и Мина аль-Бакр. Единственный значительный город на полуострове – Умм-Каср, рыбацкий городок и порт, который был основной морской базой Ирака до вторжения вооруженных сил США и Великобритании. В 2003 году американские и британские войска в течение нескольких дней захватили Фао] и заняли нефтеналивной терминал, чтобы Саддам не мог поджечь его, как в 1991 году во время первой войны в Заливе. Теперь мы прикрывали морпехов, продвигавшихся на север к Багдаду.
Я был Navy SEAL, военнослужащий спецназа ВМС США. Само название нашей службы (SEAL) [англ. Sea, Air and Land – море, воздух, земля] в полной мере отражает широкий спектр возможных театров ее применения. В данном случае мы находились далеко от берега, в глубине материка, гораздо дальше, чем обычно, но в ходе войны с терроризмом это стало обычным делом. 3 последних года я провел в тренировках и учениях, я стал настоящим солдатом; я был подготовлен к бою, насколько это вообще возможно.
У меня в руках была снайперская винтовка – точнейшее оружие с ручной перезарядкой под патрон Винчестер Магнум калибра 7,62 мм. Platoon chief какое-то время прикрывал улицу, и теперь ему требовался отдых. Он попросил сменить его и дал мне свое оружие, а это значило, что он верит в мои силы. Я всё ещё считался в отряде новичком, и по стандартам SEAL меня ещё нужно было проверить в деле.
Я не был снайпером, хотя и собирался им стать во что бы то ни стало. Взводный дал мне в руки винтовку, и это был его способ проверить меня.
Мы лежали на крыше обветшалого здания на окраине города, через который собирались пройти морпехи. Вдоль разбитой дороги под нами ветер гонял пыль и обрывки бумаги. Воняло сточными водами, этот типичный иракский запах – единственное, к чему я так и не смог привыкнуть.
Здание стало подрагивать.
«Морпехи на подходе», – сказал взводный. – «Продолжай наблюдать».
Я снова взглянул в оптический прицел. На улице никого не было, не считая женщины и пары детей.
Колонна морской пехоты остановилась. Из машин выпрыгнули 10 молодых, гордых собой парней в красивой униформе – пеший патруль. Как только они построились, женщина быстро достала что-то из-под платья, и я заметил резкое движение, которое она совершила второй рукой.
Она выдернула предохранительную чеку из гранаты, но в тот момент я этого ещё не осознал.
«Мне это не нравится», – сказал я взводному. Впрочем, прекрасно все видел сам.
«Угу, что-то не так… Да у нее граната в руке! Это китайская граната!».
«Вот черт!».
«Давай, стреляй».
«Но…».
«Стреляй. Стреляй по гранате. Там наши!».

Я колебался. Рация молчала – связи с морпехами не было. Отряд двигался вниз по дороге, прямо навстречу женщине.
«Стреляй!» – прогремел голос взводного.

Я нажал на спусковой крючок. Пуля вылетела из ствола.
Грохнул выстрел. Из руки женщины выпала граната. После второго выстрела граната взорвалась.
Так я впервые убил человека из снайперской винтовки. В первый раз в Ираке, и в первый и в последний раз кого-то, кто не был вооруженным мужчиной.
Я должен был стрелять, и я не жалею об этом. Женщина была уже мертва, я просто сделал все для того, чтобы никто из морпехов не составил ей компанию.
Мне очевидно не только то, что она хотела убить морских пехотинцев; ей было абсолютно все равно, что станет с детьми на улице, с людьми в домах по соседству, возможно, с ее собственным ребенком, с теми, кто погибнет от взрыва или в последующей перестрелке…
Её ослепило зло, она не думала ни о чем больше. Она просто хотела убить американцев любой ценой.
Мои выстрелы спасли нескольких моих соотечественников; их жизни, несомненно, были более ценными, чем извращенная душа той женщины. Будучи абсолютно уверен в правильности своего поступка, я готов предстать перед богом. Я всей душой ненавидел то зло, что было в женщине. Я ненавижу его по сей день.
Дикое, непредставимое зло. Вот с чем мы сражались в Ираке. Вот почему многие, включая меня, называли наших противников «дикарями». Никак по-другому не назовешь то, с чем мы там столкнулись.
Люди постоянно спрашивают меня: «Скольких же ты убил?».
Обычно я отвечаю: «А что, от ответа на этот вопрос зависит, в какой степени я могу считаться человеком?».
Число не имеет значения. Я бы хотел убить больше. Не из хвастовства; я искренне считаю, что мир станет лучше, если в нем не будет дикарей, убивающих американцев. Все жертвы моих выстрелов в Ираке пытались нанести вред американцам и иракцам, лояльным к новому правительству.
Я служил в SEAL и делал свое дело. Я убивал врагов, которые денно и нощно планировали убийства американцев. И если им удавалось достичь своей цели, это тяжелым грузом ложилось на меня. Такое бывало не часто, но потеря даже одной американской жизни – это слишком много.
Меня не волнует, что думают обо мне другие люди. Именно эта черта больше всего восхищала меня в моем отце, когда я взрослел: ему было все равно, что о нем думают другие. Он был самим собой. Это одно из качеств, позволивших мне сохранить себя.
Несмотря на то что эта книга вот-вот уйдет в печать, мне немного не по себе из-за того, что я публикую историю моей жизни. Во-первых, я всегда считал, что если кого-то интересует, каково быть членом разведывательно-диверсионного отряда SEAL, он должен получить свой собственный Трезубец: заслужи право носить наш отличительный знак, символ того, чем мы являемся. Выдержи подготовку, принеси жертвы, физические и моральные. Другого пути нет.
Во-вторых, кому какое дело до моей жизни? Я ничем не отличаюсь от остальных людей.
Да, я попадал в разные переделки. Говорят, это интересно, но я так не думаю. Другие сами предлагают написать книгу о моей жизни и о том, что я делал. Это немного странно. Поскольку это моя жизнь, уж лучше я сам расскажу все, как было.
Есть много достойных людей, о которых стоит рассказать, и никто этого не сделает за меня. В общем, не нравится мне эта идея с книгой. Не меня надо прославлять.
ВМС утверждают, что я самый результативный снайпер за всю историю американских вооруженных сил. Скорее всего это правда. Вот только с окончательным результатом они не могут определиться: сперва говорят о 160 убитых, потом это число значительно растет, а спустя некоторое время оказывается посредине. Хотите знать итоговый результат? Обратитесь к ВМС. Если вам повезет и вы зайдете с нужного направления, возможно, вам скажут правду.
Люди так устроены: им нужно число. Впрочем, даже если бы мне дали официальное разрешение, я бы числа не назвал. Мне не важны числа. Те, кто служат в SEAL, не ищут публичной славы, а я SEAL до глубины души. Если вы хотите знать все точно, добудьте свой Трезубец. Если хотите меня проверить – спросите у того, кто служит в отряде.
Если вам нужна та история, которую я готов рассказать, – пусть даже без особого желания – читайте дальше.
Я не самый лучший стрелок и не самый лучший снайпер, и я отнюдь не скромничаю. Мне много пришлось работать, чтобы отточить свои умения, но все было бы не впрок, если бы не гениальные инструкторы, которые заслуживают самых лучших характеристик. И вот ещё что: основной вклад в мой успех внесли парни из SEAL, армии, морской пехоты, которые сражались вместе со мной и помогали мне делать мою работу. Мой высокий снайперский счет, и моя так называемая «легенда» во многом связаны с тем, что я очень долго был в дерьме. У меня просто было больше возможностей, чем у других. Я отслужил в Ираке 6 лет, с самой высадки в 2003 году и до моего увольнения в 2009-м. И все это время мне посчастливилось быть на передовой.
Есть ещё один вопрос, который мне любят задавать: «Не тяготит ли вас то, что вы убили стольких людей в Ираке?».
Я отвечаю: «Нет».
Я серьезно. Когда ты впервые стреляешь в кого-то, то нервничаешь. Думаешь: а смогу ли я выстрелить? Как оно, действительно ли все будет о’кей? И лишь увидев труп своего врага, ты понимаешь, – все действительно о’кей. Все просто отлично!
Ты делаешь это снова. Потом снова и снова. Ты убиваешь врагов, чтобы они не смогли убить тебя или твоих соотечественников. И так до тех пор, пока стрелять будет не в кого.
Это и есть война.
Мне нравилась моя работа. Она и сейчас мне нравится. Если бы обстоятельства моей жизни сложились по-другому, если бы я не был так нужен моей семье, я бы вернулся туда, где столько адреналина. Я не вру и не преувеличиваю, когда говорю, что это было весело. В SEAL я жил настоящей жизнью.
Какие только ярлыки мне не навешивали: крутого парня, задницы, старого доброго традиционалиста и даже такие, которые вряд ли подойдут для книги. И во всем этом есть доля истины. В конце концов, моя история о пребывании в Ираке и вне его – это больше, чем история об убийстве людей или о сражениях за свою страну.
Это история о том, как быть человеком. История о любви и о ненависти.

Глава 1. Объездка лошадей и другие способы развлечься

Ковбой в душе

У каждой истории есть свое начало.
Моя началась в северной части Центрального Техаса. Я вырос в маленьких городках, где сильны традиционные ценности: семья, патриотизм, уверенность в своих силах, как важно присматривать за своей семьей и помогать соседям. Я могу сказать, что до сих пор пытаюсь жить в соответствии с этими ценностями. У меня обостренное чувство справедливости, и жизнь я вижу в черно-белых тонах, без оттенков серого. Мне кажется, что защищать других – очень важно. Я никогда не отказываюсь от тяжелой работы, но в то же время не прочь повеселиться. Жизнь слишком коротка, чтобы этого не делать.
Меня растили в христианской вере, я до сих пор не утратил ее. Если бы было нужно, я бы расставил свои приоритеты в следующем порядке: Бог, Страна, Семья. Можно поспорить по поводу второго и третьего места, так как со временем я пришел к убеждению, что при некоторых условиях Семья может быть важнее. Впрочем, разрыв очень маленький.
Я всегда любил оружие, обожал охоту, и в определенном смысле вы могли бы назвать меня ковбоем. Я научился держаться в седле тогда же, когда начал ходить. Впрочем, нынче я бы себя ковбоем не назвал: прошло слишком много времени с тех пор, как я работал на ранчо, и я разучился обращаться с лошадьми. Но если я не спецназовец ВМС, то точно ковбой, или должен был бы им быть. Проблема в том, что это нелегкая жизнь, особенно когда у тебя семья.
Я не помню точно, когда я начал охотиться, но знаю, что это было в детстве. В нескольких милях от дома у моей семьи была охотничья делянка, которую мы сдавали для янки [Янки – житель северо-восточных штатов США] (я поясню – это значит, что у собственника есть участок земли, на котором он за деньги предоставляет право охотиться. Платишь деньги и иди охоться. Наверное у вас, там, где вы живете, дело обстоит иначе. Но здесь подобное в порядке вещей). Там мы и сами охотились каждую зиму. Кроме оленей, мы охотились на индеек, диких голубей и перепелок, смотря по сезону. Мы – это мой отец, мама, я и мой брат, который младше меня на четыре года. Выходные мы проводили в нашем старом кэмпере, доме на колесах. Он был невелик, но для нашей дружной сплоченной семьи места хватало, и нам было хорошо.
Мой отец работал в Юго-Западном отделении Bell и AT&T, и на протяжении своей карьеры отец пережил разделение компаний и их повторное слияние. Он работал менеджером, и с каждым его повышением, происходившим довольно регулярно, мы переезжали на новое место. Так что я рос в Техасе в буквальном смысле везде.
Несмотря на то что отец быстро продвигался по карьерной лестнице, он ненавидел свою работу. Не совсем работу, если быть точным, а то, что было ее неотъемлемой частью: бюрократию, сидение в офисе, ежедневную необходимость надевать костюм и галстук.
«Не имеет значения, сколько у тебя денег», – говорил он мне. – «Деньги не приносят счастья сами по себе». Самый ценный его совет звучал так: «Делай в жизни то, что хочешь». До сих пор я стараюсь следовать этой философии.
Во многом отец был моим самым лучшим другом, пока я рос, но в то же время он смог сочетать нашу дружбу с жесткой дисциплиной. Существовала граница, которую я не мог перейти даже в мыслях. Когда я того заслуживал, мне доставалась добрая порка (у вас, янки, это называется «отшлепать»), но не больше чем нужно, и никогда отец не наказывал меня в гневе. Если он злился, то он сначала несколько минут давал себе остыть, и только потом принимался за мое наказание. Все было под контролем. Потом он обнимал меня.
Мы частенько дрались с братом. Хоть он и на 4 года младше, но характер у него был непростой. Он всегда шел до конца и никогда не просил пощады. Он один из самых близких мне людей. Несмотря на то что мы устраивали друг другу настоящий ад, мы весело проводили время вместе, и я всегда чувствовал его поддержку.
В холле нашей старшей школы стояла статуя пантеры. Каждый год, традиционно, ребята из выпускного класса пытались посадить на эту статую новичков. В год, когда я выпускался, мой брат стал старшеклассником. Я предложил сто баксов тому, кто усадит его на пантеру. В общем, та сотня до сих пор хранится у меня.
Я довольно часто дрался, но драки затевал не я. Отец рано дал понять, что если я буду задираться ко всем, то порки не избежать. Он считал, что мы должны быть выше этого.
Зато мне не запрещали драться, если нужно было постоять за себя. Тут я отрывался по полной. А уж когда пытались бить брата (если кому-то приходила в голову такая идея), то имели дело со мной. Бить брата мог только я сам.
Как-то так получилось, что я принялся защищать ребят младше меня, которым доставалось в школе. Я чувствовал, что должен приглядывать за ними, и это стало моей обязанностью.
Может быть, это началось из-за того, что я умел найти оправдание для драки, не влипнув в историю. Но мне кажется, дело не только в этом: привитое отцом чувство справедливости и стремление к честной игре влияли на меня больше, чем я тогда осознавал это. Даже больше, чем я могу объяснить сегодня, когда вырос. Но, в чем ни была причина, я мог драться, сколько захочу, благо поводов хватало.
Моя семья искренне верит в бога. Отец был дьяконом в церкви, а мама преподавала в воскресной школе. Я помню, как мы ходили в храм каждое воскресное утро и вечер, и в вечер среды. И все равно мы не считали себя сильно религиозными, просто добрые люди, которые верят в Господа и живут жизнью общины. Честно говоря, тогда мне это не особенно нравилось.
Мой отец очень много работал. Подозреваю, что это фамильная черта – мой дед был канзасским фермером, а это настоящие труженики. Одной работы отцу всегда было мало: у него был маленький магазин, и, когда я подрос, у нас появилось небольшое ранчо, где все мы трудились. Сейчас он уже официально на пенсии, но если не занят на ферме, то подрабатывает у местного ветеринара.
Моя мама тоже человек редкого трудолюбия. Когда мы с братом подросли достаточно, чтобы нас можно было оставить одних, она устроилась в местный центр по работе с трудными подростками. Это было очень непросто – справляться со сложными детьми, и со временем она оставила эту работу. Она также теперь на пенсии, но подрабатывает и приглядывает за внуками.
Работа на ферме помогала заполнить дни. У нас с братом были свои обязанности: объезжать и кормить лошадей, выпасать скот, проверять, цела ли ограда.
Скот всегда доставляет массу проблем. Лошади лягали меня в ноги, в грудь, и да, туда, где солнце не всходит. Зато меня никогда не лягали в голову. Хотя, может, это бы наставило меня на путь истинный…
Я выращивал бычков и телок для организации FFA [Future Farmers of America («Будущие фермеры Америки») – общественная организация, основной целью которой является развитие навыков лидерства у молодежи, стремящейся сделать карьеру в области сельского хозяйства и агробизнеса]. Обожая это занятие, я провел много времени, ухаживая за скотом и представляя его на выставках, хотя это иногда очень выматывало. Я злился на них и считал себя королем мира. И когда ничего больше не помогало, приходилось изо всех сил лупить их по здоровенным головам, чтобы вбить хоть немного разума. Руку я ломал дважды.
Как я и говорил, удар в голову мог бы направить меня на путь истинный.
Я сохранил свою страсть к оружию и позже, уже будучи на службе в ВМС. Как и у многих мальчишек, моим первым ружьем была мультикомпрессионная духовая винтовка Daisy. Чем больше раз качнешь рычаг – тем мощнее выстрел. Позже я заимел пневматический револьвер на газовых баллончиках, он выглядел точь-в-точь как легендарный Colt Peacemaker образца 1860 года.
С тех пор я всегда был неравнодушен к оружию Старого Запада, и после увольнения из вооруженных сил занялся коллекционированием хороших реплик. Моим любимцем стал револьвер Colt Navy образца 1861 года, изготовленный на станках и по технологиям того времени.
Настоящее огнестрельное оружие появилось у меня в возрасте 8 лет. Это была винтовка под патрон 30–06 (Патрон 7,62x63 мм Springfield) с ручной перезарядкой. Это была добротная, надежная винтовка, такая «взрослая», что поначалу я побаивался из нее стрелять. Потом я полюбил ее, но единственным оружием, от которого я был сам не свой, была винтовка Marlin под патрон 30–30 (Патрон 7,62x51 мм) с рычажным взводом, принадлежавшая моему брату. Оружие настоящего ковбоя.
Отличное было время.

Объездка лошадей

Ты не ковбой, пока не объездил лошадь. Эту науку я начал постигать ещё в школе. Поначалу я ничего не понимал в этом деле.
Я знал одно: надо залезть ей на спину и оставаться там, пока лошадь не прекратит брыкаться. Изо всех сил постараться не упасть оттуда.
С возрастом я узнал намного больше, но начальную подготовку, так сказать, я получал прямо в седле, совмещая работу и учебу. Что-то делал конь, что-то делал я, и рано или поздно мы находили общий язык. Главное, чему я научился в то время – терпение, хотя от природы я нетерпелив. Это умение я настойчиво развивал. Позднее оно мне очень пригодилось, когда я стал снайпером; ещё полезнее оно оказалось, когда я ухаживал за своей будущей женой.
В отличие от коров лошадей я никогда не бил. Я ездил на них, пока они не уставали. Я не вылезал из седла, пока нам обоим не становилось окончательно ясно, кто здесь главный. Но ударить лошадь? Ни разу не было повода. Лошади намного сообразительней коров. Они сами помогут тебе, если потратить на это определенное время и вложить терпение.
Не знаю, был ли у меня талант к укрощению лошадей, но работа и общение с ними полностью удовлетворяли мою натуру ковбоя. И нет ничего удивительного в том, что уже в школе я начал участвовать в родео. Тогда я ещё играл в футбол и бейсбол, но ничто не захватывало меня так, как родео.
Каждый школьный коллектив делится на группы: есть спортсмены, ботаники и т. п. Парни, с которыми я тусовался, называли себя «наездники». Мы носили джинсы и сапоги, вели себя и выглядели как настоящие ковбои. Я тогда ещё не был настоящим наездником, так как не поймал с помощью лассо хоть какого-нибудь завалящего бычка, но это не помешало мне в 16 лет окунуться в мир родео.
Я начал с того, что объезжал бычков и лошадей на небольшой местной площадке, из тех, на которых тебе платят 20 баксов за выезд при условии, что продержишься достаточно долго. Снаряжением приходилось обзаводиться самому: покупать шпоры, кожаные брюки для верховой езды, и остальное. В этом не было ничего выдающегося: ты взбирался на лошадь, падал с нее и поднимался вновь. Со временем я мог продержаться не падая все дольше, и в итоге дошел до того, что стал чувствовать себя достаточно уверенно, чтобы выступать на местных маленьких родео.
Объезжать быка и укрощать лошадь – две разные вещи. К примеру, когда бык начинает брыкаться и наклоняется вперед, вы тоже сдвигаетесь вперед, но из-за толстой кожи быка, которая висит складками, ещё и смещаетесь из стороны в сторону. А ещё бык может закружить вас. Скажу так: удержаться на бычьей спине – нелегкая задача.
Я ездил на быках целый год, не достигнув никакого успеха. Одумавшись, я пересел обратно на лошадей и попытал счастья в объездке. Это классическое упражнение, где нужно не только продержаться в седле 8 секунд, но и сделать это с определенным чувством стиля и изящества. По какой-то причине в этом я преуспел больше, так что я продолжал выступать в данном виде соревнований ещё какое-то время, добавив в коллекцию трофеев не одну ременную пряжку и искусно изготовленное седло. Не то чтобы я был чемпионом, но у меня было достаточно призовых денег, чтобы не скучать в баре.
Девчонки, которые заводили публику и поддерживали выступающих, вроде чирлидерш на спортивных матчах, не обделяли меня вниманием. Все шло хорошо, мне нравилось путешествовать из города в город, веселиться на вечеринках и объезжать лошадей.
Назовем это жизнью по-ковбойски.
Я продолжал заниматься любимым делом, после того как закончил школу в 1992 году и поступил в колледж в Государственном Университете Тарлтон, Стефенвилль, штат Техас. Для тех, кто не знает, Тарлтон был основан в 1899 году, и присоединился к объединению Texas А&М University system в 1917 году. Тарлтон – третий по величине сельскохозяйственный университет в стране. У заведения заслуженная репутация вуза, готовящего отличных управляющих ранчо и фермами и преподавателей сельскохозяйственных дисциплин.
В то время я хотел стать управляющим ранчо. Хотя, перед поступлением, я какое-то время размышлял о карьере военного. Отец моей мамы был пилотом армейской авиации, и я тоже раздумывал над этим, правда, недолго. Затем я хотел пойти в морскую пехоту, чтобы повидать, как оно, в настоящем бою. Сама мысль о сражении мне очень нравилась. Я также слышал о специальных операциях и очень хотел в разведку морской пехоты, ведь это элита сил специального назначения. Но семья (в особенности мама) хотела, чтобы я сначала получил образование в колледже. С их точки зрения все должно было выглядеть так: я получаю образование и потом иду на службу. С моей точки зрения все выглядело вот как: перед тем как заняться настоящим делом, у меня будет время для вечеринки.
Я все ещё принимал участие в родео, и у меня неплохо получалось. Но моя карьера внезапно прервалась в конце моего первого года обучения, когда жеребец упал на спину (где сидел я) на соревнованиях в Рендоне, штат Техас. Из-за того, как упал конь, нельзя было открыть выгородку, так что пришлось вытаскивать лошадь прямо через меня. Одна моя нога все ещё была в стремени, и, пока меня тащили, конь лягался так сильно, что я потерял сознание. Очнулся я в вертолете по пути в больницу. Итог: шпильки в костях запястья, выбитое из суставной сумки плечо, сломанные ребра, отбитая почка и легкое.
Хуже всего мне досаждали именно эти чертовы шпильки. Никакие они не шпильки, а здоровенные болты толщиной в четверть дюйма. Они торчали из моего запястья, как у чудовища Франкенштейна. Выглядело все очень странно и чесалось жутко, но зато кости были в нужном положении.
Через несколько недель после травмы я решил, что пришло время позвонить девушке, с которой я давно хотел сходить на свидание. Я не мог позволить каким-то шпилькам мне помешать. Мы ехали в машине, и конец одного из болтов цеплялся за переключатель указателя поворота. Это меня так взбесило, что я взял и обломил шпильку у самой руки. Не думаю, что мне удалось произвести правильное впечатление, потому что свидание закончилось быстро.
Моя карьера в родео закончилась, но веселился я так, будто ничего не произошло. Деньги, естественно, быстро закончились, и мне пришлось искать работу. Я нашел место на лесопилке: доставлял заказчикам древесину и другие товары.
Я хорошо работал и, видимо, это заметили, так как позднее ко мне подошел коллега и сказал, что у его приятеля есть небольшое ранчо и он ищет наемного работника в помощь. Не хочу ли я попробовать?
«Черт побери», – ответил я. – «Я завтра же буду на месте».
Так я стал настоящим ковбоем, хотя в то время я параллельно получал образование.

Жизнь ковбоя

Я начал работать на Дэвида Лэндрама в графстве Худ, Texas, и быстро выяснил что до настоящего ковбоя мне ещё очень далеко. Но Дэвид постарался исправить это и многому научил меня: работать на ранчо и кое-чему ещё. Он был грубиян. Если что-то шло не так, он ругал меня и сквернословил. Но если я все делал правильно, от него слова нельзя было добиться. Со временем он мне понравился.
Работа на ранчо – это настоящий рай.
Это тяжелая жизнь, ты много и тяжело работаешь, и в то же время это легкая жизнь. Ты находишься на улице большую часть времени. В основном ты и животные. Не нужно налаживать отношения в офисе, никакого подобного дерьма. Просто делаешь свою работу.
Участок Дэвида занимал 10 тысяч акров. Это было настоящее старомодное ранчо: у нас даже была специальная повозка с походной кухней и продуктами, которую использовали каждую весну во время сборов.
Скажу вам, это было прекрасное место. Несколько невысоких холмов, пара ручьев и поля. Глядя на ту красоту, я чувствовал, что живу. Сердцем ранчо был старый дом, который раньше, в XIX веке, был путевой станцией, трактиром, как говорят янки. Это чудесное здание, с верандами, хорошими комнатами и большим камином, у которого согревалось не только тело, но и душа.
Естественно, что у меня, наемного работника, апартаменты не были такими роскошными. У меня была ночлежка размером 6 на 12 футов. Кровать занимала ее большую часть. Сушилки не было, так что выстиранную одежду и белье мне приходилось развешивать на жерди.
Стены не имели теплоизоляции, а в Центральном Техасе зимой довольно холодно. Мне приходилось спать в одежде, несмотря на то что обогреватель был установлен рядом с кроватью, а газовая плитка включена на полную. Хуже всего то, что под половыми досками не было нормального фундамента, и мне приходилось вести вечное сражение с броненосцами и енотами, которые каждую ночь копали норы прямо у меня под кроватью. Еноты были злобные и ничего не боялись. Я пристрелил, наверное, штук 20, пока до этих наглых тварей дошло, что здесь им не рады.
Сначала я работал на тракторе и сажал зерновые на корм скоту, потом начал развозить корма. Дэвид заметил, что у меня появилось свободное время, и дал мне дополнительную работу. Он поднял оплату до 400 долларов в месяц.
После того как заканчивался последний урок, в час или два пополудни, я направлялся на ранчо. Там я работал до заката, и потом час или два сидел за учебниками и ложился спать. С утра я кормил лошадей и ехал на учебу. Летом было лучше всего. Я садился на лошадь в 5 утра и слезал в 9 вечера.
Незаметно пролетели 2 года, и я, поднабравшись опыта, начал тренировать лошадей для работы с коровьим стадом и готовить их для аукционов. (Такие лошади помогают ковбою отделять нужных коров от стада. Само собой, коровы покидать стадо вовсе не желают. Так что правильно подготовленная лошадь стоит немалых денег.)
Тогда-то я и научился работать с лошадьми по-настоящему, и научился терпению. Если ты сорвешься на лошади, то ничего от нее уже никогда не добьешься. Я заставил себя быть спокойным и не выказывать отрицательных эмоций с лошадьми.
Лошади исключительно умные животные. Если ты все делаешь правильно, они моментально обучаются. Нужно продвигаться небольшими шагами, с повторами. Я заметил, что когда лошадь учит для себя что-то новое, она облизывает губы. Останавливаешь урок на хорошей ноте, и на следующий день продолжаешь с того же места.
Конечно, осознание всего этого пришло не сразу, и если я был неправ, Дэвид сразу же об этом говорил. Он ругался как проклятый, говорил что я никуда не годный кусок дерьма, но я не обращал на это внимания, и говорил себе: я лучше, чем ты думаешь и я докажу это. Именно такое отношение к жизни помогло мне стать военнослужащим SEAL.

Флот говорит «нет»

Там, на природе, у меня было полно времени, чтобы думать над тем, куда идет моя жизнь. Учеба и аудитории – все это было не мое. Поскольку моя карьера в родео закончилась, я решил бросить колледж, уволиться с работы и следовать своему первоначальному плану: пойти в армию и стать солдатом. Поскольку именно этого я хотел больше всего, смысла тянуть с принятием решения не было.
Так что однажды, в 1996 году, я направился к рекрутеру с твердым намерением записаться на военную службу.
Вербовочный пункт представлял собой мини-ярмарку: армия, флот, авиация и морская пехота. Офицеры сидели в кабинках, выстроенных в один ряд, и все смотрели на тебя, как только ты входил. Они соперничали друг с другом, и не всегда по-доброму.
Сперва я направился к морскому пехотинцу, но у того был ланч. Я развернулся, чтобы уйти, но меня окликнул армеец через холл:
«Эй, почему бы тебе не зайти сюда».
«В самом деле, отчего бы и нет?» – подумал я, и зашел.
«Чем бы ты хотел заниматься на службе?» – спросил офицер.
Я ответил, что мне нравится мысль о специальных операциях, об армейском спецназе, где я хотел бы служить, если запишусь в армию, конечно. (Спецназ армии США [U. S. Army Special Forces; «зеленые береты» – отборные подразделения Армии США, предназначенные для ведения партизанской войны и организации специальных операций (контрпартизанских, диверсионных, террористических и т. д.] – это элитное армейское подразделение, выполнившее огромное число специальных заданий. Если я говорю просто «спецназ» – речь всегда о «зеленых беретах», а не о спецназе ВМС или других диверсионно-разведывательных подразделениях).
Есть одно «но» – в армейский спецназ берут только военнослужащих в звании сержанта или выше (разряд Е5 в табели о рангах). Мне не понравилось, что нужно ждать столько времени, чтобы получить то, что хочешь.
«Ты можешь стать рейнджером», – предложил рекрутер.
О рейнджерах я мало что знал, но то, что мне рассказали, звучало довольно заманчиво: прыжки с парашютом, штурмовые операции, специализация в легком вооружении. Он раскрыл мне глаза на возможности, что лежали передо мной, но торг был ещё не окончен.
«Я подумаю над этим», – сказал я, собираясь на выход.
Я уже шел по холлу к выходу, и тут меня позвал рекрутер флота.
«Эй, парень, подойди-ка сюда».
Я подошел.
«О чем ты там разговаривал?».
«Я хочу попасть в армейский спецназ, но туда берут только сержантов. Так что мы говорили о рейнджерах».
«Что, правда? А ты слышал что-нибудь о SEAL?».

В то время о флотском спецназе мало что было известно. Я немного слышал о них, но совсем чуть-чуть. Кажется, в тот момент я пожал плечами.
«Почему бы тебе не зайти внутрь», – сказал моряк. – «Я расскажу тебе о них».
Он начал рассказывать мне о «курсе молодого бойца», принятом SEAL (BUD/S или Basic Underwater Demolition/ SEAL (базовые подводные упражнения на выносливость)). Нынче есть сотни книг и фильмов о BUD/S и SEAL, даже в Википедии написана достаточно длинная статья. Но в то время BUD/S был тайной (по крайней мере для меня). Когда я услышал, насколько сложен этот курс, как инструкторы отсеивают до 90 % претендентов, и через что приходится пройти курсантам, чтобы дойти до конца, я был потрясен. Для того лишь, чтобы пройти первоначальную подготовку, ты должен быть крутым сукиным сыном.
Это мне понравилось.
Затем рекрутер рассказал мне, какие задания выполняет флотский спецназ, и как работали их предшественники UDT (underwater demolition team , боевые пловцы, начавшие свою службу во время Второй мировой войны с разведки береговой линии противника и других специальных операций). Это были истории проникновения сквозь заграждения на берега, занятые японцами, яростные схватки за линией фронта во Вьетнаме. Это была та самая крутая работа, о которой я мечтал. Я вышел из пункта набора с твердым намерением во что бы то ни стало стать «морским котиком».
Многие рекрутеры, особенно хорошие, всегда немного жулики, и этот ничем не отличался. Когда я вернулся, чтобы подписать бумаги, он сказал, что я должен официально отказаться от вознаграждения за поступление, чтобы гарантированно попасть в SEAL. И я отказался.
Конечно, он был жулик. Наверняка мой отказ от вознаграждения добавил ему очков в глазах начальства. Не сомневаюсь, что в дальнейшем он преуспел как продавец подержанных автомобилей.
Флот не обещал, что я стану SEAL, мне нужно было ещё бороться за эту привилегию. Они гарантировали лишь то, что дадут мне шанс попытаться. Поскольку я был уверен в успехе, мне этого хватило, ведь я не собирался проигрывать ни в коем случае.
Проблема была в том, что шанса мне не дали.
Я не прошел флотскую медкомиссию из-за сложного перелома руки, который фиксировался шпильками. Я спорил, я умолял – ничего не помогло. Я даже предложил подписать бумаги, что никогда не буду предъявлять к ВМС претензии из-за этой травмы. Они отказались наотрез. Это, как я считал, было концом моей карьеры военного.

Звонок

Поскольку с военной службой ничего не вышло, я сосредоточился на карьере ковбоя – ранчеро. Поскольку у меня уже была работа на ранчо, смысла оставаться в колледже я не видел.
Дэвид удвоил мою зарплату и подбросил ещё работу. Время от времени я принимал заманчивые предложения от других владельцев ранчо, но в итоге, по разным причинам, возвращался к Дэвиду. Зимой 1997/98 года я был на пути в Колорадо.
Я думал, что сменить техасские равнины на горы Колорадо будет довольно приятно, поэтому принял предложение работы вслепую, что оказалось большой ошибкой.
Но – что бы вы думали? Я получил работу на ранчо, расположенном на единственном плоскогорье в Колорадо. Оно было намного более плоским, чем равнины Техаса. А ещё там было намного холоднее. В общем, вскоре я позвонил Дэвиду и спросил, не нужна ли ему помощь.
«Давай, возвращайся», – ответил он.
Я начал паковать вещи, но далеко не продвинулся. Перед тем, как я окончательно договорился об отъезде, позвонил флотский рекрутер.
«Ты до сих пор хочешь быть боевым пловцом?» – спросил он.
«А что?»
«Ты нам нужен», – ответил моряк.
«Даже со шпильками в руке?»
«О них можешь не беспокоиться».
Я и не беспокоился. Я стал готовиться к встрече.

Глава 2. Обработан отбойными молотками

Добро пожаловать в BUD/S!

«Отставить! Сто отжиманий! НАЧАЛИ!».
220 с чем-то тел плюхнулись на асфальт и начали отжиматься. Все курсанты были одеты в камуфляжную форму и свежевыкрашенные зеленые шлемы. Это было самое начало курса BUD/S. Мы были смелы, возбуждены и чертовски взвинчены.
Нас почти что отправили в нокаут, и нам нравилось это.
Инструктор даже не подумал выйти из своего офиса в небольшом здании, расположенном рядом. Его глубокий голос, в котором слышались слегка садистские нотки, доносился к нам на плац прямо из холла.
«Ещё отжимания! Ещё сорок! СОРОК РАЗ, Я ГОВОРЮ!».

Мои мускулы ещё не начали болеть, когда я услышал странный свистящий звук. Я вскинул голову, чтобы посмотреть, что происходит. В ответ мне в лицо полетела мощная струя воды. Вокруг нас стояли несколько других инструкторов с пожарными шлангами. Каждый, у кого хватило глупости посмотреть на них, получал ледяной душ. Добро пожаловать в BUD/S.
«Принять положение лежа на спине! Махи ногами! ПОЕХАЛИ!».

BUD/S расшифровывается как Basic Underwater Demolition/SEAL – базовые подводные упражнения на выносливость. Это курс первоначального обучения, который обязаны пройти все кандидаты, мечтающие служить в SEAL. В настоящее время он проводится в Учебном центре ССО ВМС в Коронадо, Калифорния. Он начинается с введения, цель которого – познакомить кандидатов с предъявляемыми требованиями. За ним следуют 3 фазы: физическая подготовка, дайвинг и ведение боя на суше.
Суровые испытания, которые приходится преодолеть курсантам BUD/S, отражены во множестве историй и документальных свидетельств. Почти все, что мне доводилось слышать об этом, правда. (Ну или почти правда; ВМС и инструкторы немного приукрашают вещи, если речь об этом заходит в телевизионных шоу. Но и в таком, смягченном варианте достаточно правды.) Действительно, сначала инструкторы просто уничтожают тебя, потом ещё немножко. После того как дело сделано, они, со знанием дела, дают хорошего пинка твоей заднице и добивают то, что осталось.
Основная мысль такова. Я люблю это. Ненавижу это. Не хочу этого, проклинаю… и все же люблю.

Лагерь и ламер

На то, чтобы достичь этого места, у меня ушла лучшая часть года. Я был принят во флот и отправлен в базовый тренировочный лагерь в феврале 1999 года. Лагерь меня разочаровал. Я помню, как позвонил отцу и сказал, что базовые тренировки не сложнее работы на ранчо. Не за этим я сюда шел. Я записался во флот, чтобы стать SEAL, испытать себя. Вместо этого я набрал вес и потерял форму.
Дело в том, что базовый тренировочный лагерь ВМС рассчитан на то, чтобы подготовить тебя к сидению на корабле. Тут вам очень много расскажут о флоте, что прекрасно, но мне хотелось чего-то, более напоминающего «курс молодого бойца» морских пехотинцев, с упором на физическую подготовку. Мой брат пошел в морскую пехоту, и покинул базовый лагерь, будучи в прекрасной физической форме. Если бы прямо из тренировочного лагеря ВМС я получил направление на BUD/S, то, вероятно, провалил бы испытание. С тех пор кое-что изменилось. У SEAL появился отдельный тренировочный лагерь, где упор делается на спортивные упражнения.
Курс BUD/S продолжительностью более полугода предъявляет исключительно высокие требования к кандидату – как в отношении физической формы, так и в отношении мыслительных способностей; как я уже говорил, отсеиваются около 90 % курсантов. Наиболее примечательная часть BUD/S – «адская неделя», 132 часа непрерывных занятий и физических упражнений. Некоторые процедуры изменялись и проверялись в течение многих лет, и я думаю, что они продолжат эволюционировать. Адская неделя в значительной степени была тяжелейшим физическим испытанием, и, вероятно, ее и в будущем можно будет назвать кульминационным моментом (или катастрофой, кому как). Когда я проходил BUD/S, «адская неделя» приходилась на конец первой фазы. Но подробнее об этом – ниже.
К счастью, я попал в BUD/S не сразу. Мне ещё предстояли другие тренировки, а нехватка инструкторов в BUD/S на какое-то время избавила меня (да и многих других) от издевательств с их стороны.
В соответствии с флотским регламентом я должен был выбрать специализацию (военно-учетную специальность, ВУС), по которой мне пришлось бы служить, если бы не смог пройти отбор в SEAL. Я выбрал разведку – я наивно полагал, что это будет что-то вроде приключений Джеймса Бонда. Можете немного посмеяться.
Но именно во время этого тренинга я стал относиться серьезнее к тому, что я делаю. Я провел 3 месяца, изучая основы флотской разведки, и, что более важно, приводя себя в нужную физическую кондицию. Случилось так, что я встретил на базе несколько настоящих SEAL, и они вдохновили меня взяться за дело по-настоящему. Я должен был ходить в тренажерный зал и методично развивать главные группы мышц: ноги, грудь, трицепсы, бицепсы и т. д. Я также начал бегать 3 раза в неделю, от 4 до 8 миль в день, при этом до 2 миль преодолевая прыжками.
Бегать я не люблю, но так моим мыслям было задано правильное направление: добивайся цели, несмотря ни на что.
А ещё я научился в базовом тренировочном лагере ВМС плавать, или, по крайней мере, научился плавать лучше, чем умел раньше.
Я из той части Texas, что далеко от воды. Среди прочего, мне следовало научиться хорошо плавать на боку – это критически важный навык для SEAL.
Когда обучение в разведшколе было окончено, я уже набрал приличную форму, хотя все ещё недостаточную для BUD/S. Хотя в тот момент мне так не казалось, но мне очень повезло, что в учебном центре ССО ВМС не хватало инструкторов, в связи с чем среди кандидатов образовалась очередь. Флот решил откомандировать меня в помощь специалистам по кадрам SEAL на несколько недель, пока это место оставалось вакантным.
Я проводил там половину рабочего дня, либо с 8 до 12, либо с 12 до четырех. Когда я не работал, я тренировался с другими кандидатами в SEAL. Мы занимались физподготовкой – тем, что старые добрые учителя физкультуры называют «калистеникой» (физические упражнения с собственным весом) – по 2 часа в день. Вам знакомы эти упражнения: подтягивания, отжимания, приседания.
С отягощениями мы не занимались. Идея была не в том, чтобы накачаться, подобно культуристу; требовалось приобрести силу, сохранив максимум гибкости.
По вторникам и четвергам мы плавали на выносливость. Иными словами, плавали до тех пор, пока не начинали тонуть.
По пятницам был кросс: 10 или 12 миль. Неслабо, но в BUD/S ты ожидаешь, по меньшей мере, полумарафона.
Где-то в это время мои родители решили поговорить со мной. Я постарался подготовить их к тому, что будет впереди. Они мало что знали о SEAL; да и к лучшему.
Кто-то говорил, что упоминания обо мне должны быть стерты из официальных документов. Когда я сказал об этом родителям, они слегка изменились в лице.
Я спросил у них, как они к этому относятся. Не то чтобы у них был выбор, но все же.
«Нормально», – ответил отец. Мать промолчала. Они оба были более чем обеспокоены, но старались не подавать виду, и ни в коем случае не сказать чего-нибудь такого, что могло бы повлиять на мою решимость идти по выбранному пути.
Наконец, после примерно 6 месяцев ожидания, работы и ещё небольшого ожидания, я получил назначение: прибыть для прохождения курса BUD/S.

Моя задница получает пинка

Я вылезаю из задней двери такси, распрямляюсь и разглаживаю складки на форме. Выгрузив багаж, я делаю глубокий вздох, направляюсь на шканцы (нидерл. schans – помост либо палуба в кормовой части парусного корабля, где обычно находился капитан, а в его отсутствие – вахтенные или караульные офицеры. Шканцы считались на корабле почетным местом), к зданию, где я должен доложить о своем прибытии. Мне 24 года, и я нахожусь в одном шаге от осуществления моей мечты.
И в одном шаге от всех неприятностей, связанных с ее осуществлением.
Было темно, но не особенно поздно, где-то между пятью и шестью вечера. Внутренне я был готов к тому, что мне придется отпрыгнуть, как только я подойду к двери. Ты слышишь все эти слухи о BUD/S, и о том, как это круто, но всей правды ты никогда не знаешь. Ожидание трудностей хуже самих трудностей.
Я увидел парня, сидящего за столом. Я прошел к нему и представился. Он зарегистрировал меня, определил меня в кубрик, и дал бланки, которые следовало заполнить.
Все это время я думал: «Это все не слишком сложно».
И: «На меня могут напасть в любую секунду».
Естественно, мне было трудно уснуть. Я не мог отделаться от мысли, что инструкторы ворвутся ко мне и начнут лупить мою задницу. Я был возбужден, и одновременно слегка встревожен.
До самого утра меня никто так и не побеспокоил. И только тогда до меня дошло, что я ещё не приступил к курсу BUD/S: я был на предварительном этапе, который называют «Индок» – от слова Indoctrinaire, то есть «Введение». Индок должен подготовить тебя к BUD/S. Это как бы BUD/S с тренировочными колесами (Маленькие колеса, наподобие тех, что ставятся на детские велосипеды; помогают мотоциклисту, осваивающему навыки спортивного прохождения поворотов), если можно себе представить SEAL с колесами…
Indoc продолжается месяц. В это время на тебя немного орут, но ничего даже близко не похоже на BUD/S. Мы проводили много времени, изучая основы того, что от нас могло потребоваться, например, преодоление полосы препятствий. Идея заключалась в том, чтобы к моменту, когда начнутся серьезные дела, у нас был нужный запас глубины. Мы много времени проводили, помогая в мелочах, в то время как другие группы проходили настоящие тренировки.
Это было отличный период. Мне нравились тренировки, наливавшие силой мое тело и оттачивавшие навыки. В то же самое время я видел, как обращаются с кандидатами, проходящими BUD/S, и думал: «Вот дьявол, мне следует быть серьезнее и больше работать над собой».
А затем, прежде чем я осознал это, началась Первая фаза. Теперь тренировки стали реальностью, и моя задница стала получать настоящие пинки. Регулярно и весьма чувствительные.
Вот мы и добрались до эпизода, с которого началась эта глава, когда во время отжиманий мне в лицо ударила струя ледяной воды из брандспойта. Я уже много месяцев занимался физическими упражнениями, но все же эти были намного труднее. Приятное заключалось в том, что, хотя я более-менее представлял, что должно произойти, я не отдавал себе отчета в том, насколько все это будет тяжело. Пока не испытаешь что-то на практике, ты просто не можешь об этом судить.
В то утро в определенный момент я подумал: «Черт побери, эти парни собираются убить меня. Мои руки вот-вот отвалятся, и я рассыплюсь прямо на тротуаре».
Но каким-то образом я находил в себе силы и продолжал отжиматься.
В первый момент, когда ледяная струя достала меня, я инстинктивно отвернул лицо. Это привлекло внимание инструктора. Дурной знак.
«Не отворачиваться!» – заорал инструктор, добавив несколько отборных словечек, касающихся отсутствия у меня способностей и характера. – «Поверни голову обратно и продолжай!».
Так я и сделал. Я не знаю, сколько сотен отжиманий и других упражнений было в тот день. Я знаю только, что я чувствовал, что вот-вот провалюсь. Почему я этого не сделал? Мне очень не хотелось проваливаться.
Я повернулся лицом к этому страху, и продолжал делать это изо дня в день, иногда по несколько раз в день.
Меня спрашивают, насколько тяжелыми были те упражнения, сколько пришлось сделать отжиманий, сколько приседаний. Ответ на этот вопрос – сто, но число само по себе ни о чем не говорит. Насколько я помню, сто приседаний или отжиманий мог сделать любой из нас. Дело не в количестве, а в том, что это был постоянный и повторяющийся стресс, ругань, сопровождавшая упражнения; все это и делает BUD/S таким тяжелым. Трудно понять все это, если сам не пережил.
Есть всеобщее заблуждение о том, что все SEAL – это огромные крепкие спортивные парни. Последнее, впрочем, правда – любой спецназовец ВМС из любого отряда поддерживает великолепную физическую форму. Но у нас есть бойцы самых разных габаритов. Во мне 6 футов 2 дюйма роста (188 см) и 175 фунтов веса (80 кг); со мной служили парни от 5 футов 7 дюймов (170 см) до 6 футов 6 дюймов (198 см). Но объединили нас всех не мускулы; нас объединяла готовность идти до конца, если необходимо.
Те, кто прошли испытания BUD/S и стали частью SEAL, крепки в первую очередь духом, а уж потом телом. Быть упрямым и никогда не сдаваться – вот ключ к успеху. Каким-то образом я наткнулся на победную формулу.

В зоне, недоступной для радара

Всю первую неделю я старался делать все возможное, чтобы радар меня не обнаружил. Быть замеченным не сулило ничего хорошего. Было ли это во время физических упражнений, занятий или просто на построении, любая мелочь могла поставить вас в центр внимания. Если вы сутулились в строю, это тут же привлекало внимание инструктора. Если инструктор приказывал что-то сделать, я старался сделать это первым. Если я выполнял приказ правильно (и, можете поверить, я очень старался), они игнорировали меня и переключались на кого-то другого.
Я не мог, конечно же, полностью избежать замечаний. Несмотря на все мои усилия, несмотря на занятия физкультурой и все остальное, у меня были большие проблемы с подтягиваниями.
Думаю, упражнение вам знакомо: вы хватаетесь руками за перекладину и тянете свое тело вверх. Затем опускаетесь. Ещё раз. Ещё. Ещё.
Во время прохождения курса BUD/S это упражнение делалось следующим образом: держась руками за перекладину, нужно было провисеть на ней до тех пор, пока инструктор не давал команду начать подтягивания. И вот, когда наш курс выстроился перед тем, как впервые выполнить это упражнение, инструктору случилось остановиться прямо напротив меня.
«Иди!» – скомандовал он.
«Уффф», – вздохнул я, выходя из строя.
Большая ошибка. Я немедленно был взят на заметку как слабак.
Поначалу я мог подтянуться не так много раз, может, с полдюжины (что соответствовало предъявляемым требованиям). Но теперь, будучи в центре внимания, я не мог «проскочить». Я должен был подтягиваться идеально. И много. Инструктор отделил меня ото всех, и стал давать мне отдельные задания. Больше упражнений, чем другим. Намного больше.
Это вскоре возымело эффект. Подтягивания стали одним из моих лучших упражнений. Я стал подтягиваться 30 раз без особого труда. Лучшим на курсе я не стал, но теперь у меня уже не было причин вздыхать и смущаться.
А плавание? За работу, которую я проделал перед началом BUD/S, мне воздалось сторицей. Плавание действительно стало моим лучшим упражнением. Я был одним из быстрейших пловцов (если не быстрейшим) на курсе.
И опять: цифры, обозначающие проплываемую дистанцию, ни о чем не говорят. Чтобы квалифицироваться, вы должны проплыть 1000 ярдов (914 м) в океане. К моменту окончания BUD/S тысяча ярдов – ничто. Вы плывете все время. Заплыв на 2 мили – это упражнение. А потом наступает момент, когда курсантов выбрасывают с лодок в открытом море в 7 морских милях (13 км) от побережья.
«У вас только один путь домой», – говорит инструктор. – «Плывите».

От еды до еды

Вероятно, каждый, кто слышал о SEAL, знает и об «адской неделе». Это 5 с половиной дней непрекращающейся борьбы, спланированной так, чтобы выяснить, достаточно ли у вас твердости духа и выносливости, чтобы стать совершенным воином.
У каждого SEAL собственная история «адской недели». Моя начинается двумя днями раньше, в полосе прибоя, на скалах. Наша группа была в малой надувной лодке IBS (Inflatable Boat, Small) – шестиместной резиновой шлюпке, которую нам следовало вытащить на берег через эти чертовы скалы. Я был дозорным, и в мои обязанности входило первым спрыгнуть с лодки и удерживать ее до тех пор, пока все остальные не покинут IBS и не поднимут шлюпку на руки.
Как раз в тот момент, когда я держал лодку, гигантская волна приподняла лодку и швырнула мне на ногу. Боль была адская, а нога сразу же онемела.
Я терпел сколько мог, а потом перевязал ногу. Позднее, когда программа дня была выполнена, я пошел к приятелю, чей отец, по счастью, был доктором, и дал ему осмотреть ногу. Тот сделал рентген и обнаружил трещину в кости.
Естественно, он хотел наложить гипс, но я ему не позволил. Появиться с гипсом во время BUD/S означало отложить окончание курса на неопределенное время. И если я сделаю это перед началом «адской недели», мне придется начинать все с самого начала, невзирая на то, что большую часть пути я уже проделал. Никаких других вариантов попросту нет.
(Даже во время BUD/S вам разрешается в свободное время с разрешения начальства выходить за территорию базы. И конечно, я не пошел к флотскому врачу со своей ногой, потому что он должен был бы незамедлительно отправить меня лечиться).
Ночью, когда должна была начаться «адская неделя», нас собрали в большой комнате, накормили пиццей. А затем начался киномарафон. Нам показывали «Падение Черного ястреба», «Мы были солдатами», «Храброе сердце». Мы расслаблялись, хотя расслабиться было невозможно: все мы знали, что вот-вот начнется «адская неделя». Это все напоминало вечеринку на «Титанике». Фильмы подняли нам настроение, но в темноте на нас уже неумолимо надвигался айсберг.
И снова мое воображение заставляло меня нервничать. Я знал, что в какой-то момент в помещёние через эту дверь должен ворваться инструктор с ручным пулеметом «М-60», стреляющим холостыми, и мне следовало выбежать наружу, чтобы построиться на плацу. Но когда?
С каждой минутой под ложечкой сосало все сильнее. Я сидел и повторял: «Боже». Снова и снова. Весьма красноречиво и глубоко.
Я пытался задремать, но сон не шел. В конце концов кто-то действительно ворвался и начал стрелять.
Хвала богам!
Не думаю, что когда-либо ещё в жизни я был столь счастлив подвергнуться насилию. Я выбежал на улицу. Инструкторы кидали светошумовые гранаты и били в нас струями воды из пожарных рукавов. (Светошумовые гранаты при взрыве дают ослепительную вспышку и очень громкий звук, но не ранят вас. Армия и флот используют разные модели этих устройств, но для нас это не имеет значения).
Я был возбужден, внутренне готов к тому, что называют главным испытанием для курсантов SEAL. Но в то же время я думал: «Что, черт возьми, происходит?». Несмотря на все то, что я знал об «адской неделе» или думал, что знаю, я никогда через это не проходил и не ощущал всем телом прежде.
Нас разделили на группы. Развели по разным участкам, и мы приступили к упражнениям: приседания, горизонтальные махи ногами, выпрыгивания из полного приседа…
После этого мы побежали. Моя нога? Она болела меньше, чем все остальное. Мы плыли, мы делали физические упражнения, мы поднимали лодки. Мы ни на минуту не переставали двигаться. В какой-то момент времени один из парней был настолько обессилен, что принял каяк с инструкторами за акулу, и начал громко кричать, предупреждая об этом. (Вообще-то это был наш командир. Я не знаю, сочтет он это комплиментом, или нет).
Перед началом BUD/S кто-то сказал мне, что самый лучший способ уцелеть – жить от еды до еды. Старайся продержаться изо всех сил до ближайшего приема пищи. Нас кормили каждые 6 часов, строго по расписанию. От спасения меня всегда отделяло не более чем 5 часов 59 минут.
Несколько раз я думал, что не выдержу. Меня подмывало встать и добежать до рынды (судовой колокол), которая могла разом прекратить мои мучения. Звонишь в рынду, и все, можешь идти пить кофе с пончиками. И – «прощай», поскольку позвонить в рынду (или даже просто встать и сказать «я ухожу») – значит, распрощаться с программой.
Верите или нет, но моя сломанная нога стала болеть все меньше и меньше по мере того, как «адская неделя» продолжалась. Возможно, я притерпелся, и мне стало казаться, что все в порядке. Но вот чего я не мог вынести – так это холод. Лежать в прибое на берегу, раздеваться, морозить задницу – вот что было хуже всего. Я крепко держал руки парней справа и слева, и меня всего трясло, как отбойный молоток, от озноба. Я молил, чтобы кто-нибудь помочился на меня.
И они мочились. Моча была чуть ли не единственной теплой субстанцией, которая у нас оставалась. Если вам когда-нибудь случится быть на берегу в то время, как там занимаются кандидаты по программе BUD/S, и вы увидите кучу парней, прижавшихся друг к другу, то это означает, что один из них писает, и все пытаются извлечь из этого возможные преимущества.
Если бы рында была чуточку ближе, я бы мог встать, добежать до нее, ударить в колокол и идти пить кофе с пончиками. Но я не сделал этого.
Может, я постеснялся, а может, оказался слишком ленив, чтобы встать. Решайте сами.
У меня были все виды мотивации, чтобы продолжать. Я помню всех тех, кто говорил, что меня отчислят за неуспеваемость с курса BUD/S. Я должен был удержаться назло им. Другой стимул – вид кораблей, отплывающих от берега. Я спрашивал себя, хочу ли я покинуть это место.
Нет, черт побери.
«Адская неделя» началась воскресной ночью. Где-то в районе среды я начал осознавать, что, похоже, я пройду это испытание. К этому времени главной проблемой для меня стала борьба со сном (за все время мне удалось поспать 2 раза по часу). Множество ударов осталось позади, и теперь основные трудности имели уже не физическую, а скорее, ментальную природу. Многие инструкторы говорят, что «адская неделя» на 90 % – испытание духа, и они правы. Вы должны доказать, что у вас достаточно воли, чтобы продолжать даже тогда, когда вы полностью исчерпали силы. Именно это и есть главная цель испытания.
И это, безусловно, эффективный способ отбора. Хотя, честно говоря, тогда мне это не приходило в голову. Я понял все позже, уже будучи в боевых условиях. Ты не можешь подойти к рынде и позвонить, чтобы оказаться дома, если по тебе стреляют. Здесь некому сказать: «Мне чашечку кофе и пончик, который вы обещали». Если ты уходишь, ты умираешь, и некоторые твои парни тоже.
Мои инструкторы по BUD/S всегда говорили что-то вроде: «Ты думаешь, что сейчас тебе плохо? Представляю, как ты отсосешь, если окажешься в Отряде. Там хуже, ещё холоднее и ещё тяжелее».
Лежа в полосе прибоя, я думал, что они – мешки с дерьмом. Мог ли я тогда вообразить, что через пару лет «адскую неделю» я буду вспоминать как cakewalk («прогулка с пирогом» – негритянский танец под аккомпанемент банджо, гитары или мандолины).
Холод стал моим ночным кошмаром.
В буквальном смысле слова. После «адской недели» я всегда просыпаюсь дрожащим. Меня можно накрыть целой горой одеял, и мне все равно будет холодно, потому что я вновь прохожу через это в мыслях.
Об «адской неделе» снято так много фильмов и написано столько книг, что я не хочу тратить здесь ваше время на ее описание. Хочу сказать только одно: выдержать это испытание было намного тяжелее, чем прочитать о нем.

Отправлен назад

За «адской неделей» следует короткая восстановительная фаза, называемая «прогулочная неделя». К этому моменту вы так избиты, что ваше распухшее тело все сплошь покрыто синяками. Вы носите теннисные туфли и не бегаете – вы только быстро ходите.
Это состояние продолжается не долго, и через несколько дней вы вновь начинаете огребать по полной.
«О’кей», – говорит инструктор. – «Смирись: ты выше этого».
Они говорят это и тогда, когда ты чувствуешь боль, и тогда, когда нет.
Пережив «адскую неделю», я решил, что теперь смогу свободно вздохнуть. Сменив белую рубашку на коричневую, я приступил ко второй фазе BUD/S – обучению дайвингу. К несчастью, где-то по пути я подхватил инфекцию. Вскоре после того, как началась вторая фаза, я выполнял упражнение в башне для погружений (это специальный тренажер, в котором имитируется погружение на глубину). В данном конкретном случае я выполнял упражнение «всплытие с положительной плавучестью» из водолазного колокола, при котором требовалось уравнять давление в моем внутреннем и наружном ухе. Есть несколько способов выполнения этой процедуры. При наиболее часто используемом требуется закрыть рот и зажать ноздри, после чего плавно выдохнуть через нос. Если вы не сделаете это, или не сможете сделать это правильно, у вас будут проблемы…
Мне обо всем этом говорили, но, поскольку я уже заболевал, я, видимо, пропустил все мимо ушей. Поскольку я проходил курс BUD/S и не имел опыта, я решил просто сглотнуть и нырять. Это была серьезная ошибка, результатом которой стала баротравма с разрывом барабанной перепонки. Когда я вынырнул, кровь шла у меня из глаз, ушей, носа…
Мне оказали первую помощь и отправили в санчасть – лечить уши. Из-за медицинских проблем командование приостановило мое участие в программе BUD/S; после выздоровления я должен был присоединиться к следующему курсу.
Это было своего рода заточение. Поскольку я уже прошел через «адскую неделю», мне не требовалось начинать все с самого начала – хвала богам, не бывает второй «адской недели»! Тем не менее я не мог просто лежать, ожидая, пока следующий курс подхватит меня. Насколько я был в состоянии, я помогал инструкторам, делал ежедневную гимнастику, бегал с курсантами в белых рубахах (первая фаза), пока они рвали свои задницы.
Я люблю жевательный табак.
Привычка эта у меня с подросткового возраста. Отец как-то поймал меня за жеванием табака в старшей школе. Это ему не понравилось, и он решил отвадить меня раз и навсегда. И заставил меня сжевать целую коробку мятного табака. С тех пор я даже не могу чистить зубы мятной пастой.
Впрочем, это никак не повлияло на мое отношение к другим сортам табака. Ныне я предпочитаю марку «Копенгаген».
Кандидатам, проходящим курс BUD/S, табак запрещён. Но поскольку я был временно отстранен от программы, я решил, что на меня этот запрет не распространяется. Однажды я закинул в рот порцию любимого «Копенгагена» и присоединился к группе курсантов для пробежки. Я был глубоко в строю, и никто не мог обратить на меня внимания. По крайней мере, я так считал.
Что бы вы думали? Один из инструкторов подошел и задал мне какой-то вопрос. И стоило мне открыть рот для ответа, как я тут же был уличен в употреблении табака.
«Лечь!»
Я вышел из строя и принял исходное положение для отжиманий.
«Где остальное?» – спросил инструктор.
«В носке».
«Достань».

Я, разумеется, должен был оставаться в том же положении «лежа», пока проделывал это, поэтому я с трудом дотянулся одной рукой до ноги и достал пакет. Инструктор открыл его и высыпал содержимое передо мной. «Ешь!»
Каждый раз, когда в процессе отжиманий мое лицо опускалось вниз, я должен был брать добрую порцию «Копенгагена» ртом и глотать. Поскольку я регулярно жую табак с 15 лет, и при этом неоднократно проглатывал его, это не было так ужасно, как вы можете подумать. И уж точно не было так плохо, как того хотел инструктор. Может, если бы табак был мятный, все обернулось бы иначе. Его разозлило, что я не плевался, так что он в течение нескольких часов заставлял меня делать различные упражнения. Меня почти что рвало – но не от «Копенгагена», а от изнеможения.
В конце концов инструктор сжалился надо мной. Кстати, он оказался неплохим парнем. И тоже любителем жевательного табака. По мере приближения курса к завершению он и ещё один инструктор из Техаса стали со мной на короткой ноге, так что от них я узнал тонны полезной информации.
Многие люди с удивлением узнают, что травмы вовсе не обязательно должны помешать вам стать SEAL (если только они не столь серьезны, чтобы вовсе положить конец вашей карьере во флоте). Это, впрочем, имеет смысл, поскольку служба в SEAL скорее требует силы духа, нежели физической доблести – если вы нашли в себе мужество вернуться после травмы и завершить программу, вы проявили задатки хорошего SEAL. Я лично знал военнослужащего спецназа ВМС, который так серьезно травмировал тазобедренный сустав во время тренировки, что ему понадобился протез. Он полтора года восстанавливался после травмы, но закончил курс BUD/S.
Я слышал, как какие-то парни хвастались, будто их отчислили из программы BUD/S за то, что они якобы подрались с инструктором и выбили из него дерьмо. Они просто лживые куски навоза. Никто не дерется с инструкторами. Никогда. Поверьте мне, если вы попробуете, инструкторы просто придут к вам вместе, и так надают вам по заднице, что вряд ли вы уже когда-нибудь на нее сядете.

Маркус

По мере прохождения курса BUD/S ты сближаешься с людьми. Но до окончания «адской недели» ты стараешься держать дистанцию побольше. Именно там происходит основной отсев. Из нашего набора было выпущено две дюжины парней; меньше 10 процентов от начальной численности. Я был одним из них. Я начинал с курсом номер 231, а выпустился с 233-м, задержавшись из-за травмы. Кандидаты, успешно одолевшие BUD/S, направляются для более глубокого освоения специальности на курсы SQT (SEAL Qualifying Training). Попав туда, я воссоединился с моим другом по BUD/S – Маркусом Латтреллом (Marcus Luttrell – петти-офицер спецназа ВМС. Принимал участие в операциях Вооруженных сил США в Афганистане. 28 июня 2005 года группа SEAL, возглавляемая лейтенантом Майклом Мерфи, в состав которой входил Luttrell, высадилась в горном регионе Гиндукуш для поисков Ахмада Шаха. Группа попала в засаду и приняла бой. Когда на помощь окруженным бойцам был выслан вертолет с группой экстренного реагирования, он был сбит с земли талибами. Маркус Латтрелл был сброшен взрывом со скалы, и несколько часов провел без сознания, благодаря чему выжил. В той операции американцы понесли самые большие потери в афганской кампании вплоть до 2011 года (погибли 16 человек). Впоследствии Латтрелл написал книгу Lone Survivor, по мотивам которой в 2013 году был снят художественный фильм).
Маркус и я сразу поладили. Это было естественно: мы ведь оба из Texas.
Вряд ли вы поймете это, если вы не родились в Texas. Между нашими земляками как будто протянуты невидимые нити. Я не знаю, почему это происходит: может быть, дело в общих переживаниях или в техасской воде что-то такое (а может, в пиве). Техасцы обычно хорошо ладят друг с другом, и мы с Маркусом быстро и крепко подружились. Никакой мистики. В конце концов у нас с было много общего: от привитой с детства любви к охоте до поступления во флот и успешного окончания программы BUD/S.
Маркус завершил BUD/S раньше меня, после чего был направлен для прохождения специальных тренировок и лишь после этого вернулся в SQT. Поскольку он получил специализацию санитара, то именно Маркус проводил первичный осмотр при первом моем отравлении кислородом во время погружения. (Отравление кислородом случается тогда, когда содержание этого газа в крови превышает норму; это может быть вызвано самыми разными обстоятельствами. В некоторых ситуациях отравление кислородом имеет весьма серьезные последствия, но у меня была самая легкая форма)
Каждый раз, когда мне приходится нырять с аквалангом, я говорю: «Я – не SEAL. Я – …L. Я – сухопутный человек, оставьте воду и воздух кому-нибудь другому!».
В день, когда случилось то происшествие, моим напарником был лейтенант, и мы определенно должны были получить золотой плавник – награду за лучшее чертово погружение в день. В ходе выполнения упражнения нужно было проплыть под килем судна и установить магнитную мину «Лимпет» на его днище (это заряд взрывчатки, предназначенный для разрушения корпуса судна. Обычно такая мина имеет взрыватель замедленного действия).
Мы все сделали исключительно удачно, как вдруг, в тот момент, когда я находился под днищем судна, я почувствовал сильное головокружение, и мой мозг превратился в овощ. Я попытался нащупать опору и схватиться за что-нибудь. Напарник в этот момент передавал мне мину, но я не взял ее, и лейтенант понял, что что-то не так. Он начал подавать мне сигналы, но я лишь смотрел в океан. Наконец, сознание мое прояснилось, и я смог продолжать.
Золотой плавник в тот день мы, конечно, не получили. К моменту, когда мы поднялись на поверхность, я уже чувствовал себя лучше, и инструктор с Маркусом вдвоем эвакуировали меня.
И хотя мы многие годы служили в разных отрядах, мы никогда не теряли контакт. По-моему, каждый раз, когда я возвращался с боевого задания, Маркус появлялся, чтобы подбодрить меня. Мы проводили время за ланчем, обмениваясь новостями.
Ближе к окончанию SQT нам приказали написать, кто в каком отряде SEAL желает проходить службу. Несмотря на то что все мы успешно окончили BUD/S, мы все ещё не считали себя настоящими бойцами SEAL. Мы станем ими, лишь когда нас зачислят в отряд и выдадут Трезубцы – и то надо будет сперва пройти проверку в деле. (Трезубец SEAL – который ещё называют Будвайзером – металлический значок, обозначающий принадлежность к SEAL. Помимо трезубца Нептуна, композиция включает якорь и орла.)
На тот момент существовало 6 отрядов, по 3 на каждом побережье, тихоокеанском и атлантическом. Больше всего мне хотелось попасть в Третий отряд (SEAL Team 3), базировавшийся в Коронадо (California). Я выбрал этот отряд, поскольку он принимал участие в боевых действиях на Ближнем Востоке, и, вероятно, должен был вновь туда отправиться. Я хотел туда, где жарко. Я думаю, каждый из нас этого хотел.
Два других отряда, которые я рассматривал, располагались на восточном побережье, поскольку я находился в Виргинии, где был их штаб. Я не большой фанат Виргинии, но она мне нравится все же больше, чем California. В Сан-Диего – городе близ Коронадо – прекрасный климат, но в Южной Калифорнии очень странный народ. Мне бы хотелось быть окруженным более вменяемыми людьми.
Специалист по кадрам, которому я когда-то помогал, сказал, что он практически уверен, что я получу самое лучшее назначение. Я не был на 100 % уверен, что произойдет, но в тот момент я был согласен на любое место службы – хотя бы потому, что это не слишком меня волновало.
В действительности все произошло очень буднично. Нас собрали в большой комнате и раздали бумаги с нашими назначениями. Я получил то, что хотел: Третий отряд.

Любовь

Кое-что ещё произошло этой весной, что нарушило плавное течение не только моей военной карьеры, но и всей моей жизни.
Я влюбился.
Я не знаю, верите ли вы в любовь с первого взгляда. Я думаю, что сам я не верил вплоть до того вечера в апреле 2001 года, когда я увидел Таю, стоящую у стойки бара в одном из клубов Сан-Диего и разговаривающую с моим другом. Она носила черные кожаные брюки, в которых выглядела сексуально и стильно. Это произвело на меня впечатление.
Я только что был зачислен в Третий отряд. Мы ещё не приступили к тренировкам, и мне дали неделю отдыха перед тем, как заняться серьезными делами: стать настоящим «морским котиком» и заслужить свое место в отряде.
В момент, когда мы встретились, Тая работала в фармацевтической компании торговым представителем. Она родом из Орегона, училась в Висконсине и переехала на побережье за два года до нашей встречи. Первое мое впечатление о ней – очаровательна, хотя и рассержена чем-то. Когда мы заговорили, я обнаружил, что девушка к тому же очень умна, и обладает хорошим чувством юмора. Я прямо там понял, что она именно тот человек, который мог бы быть со мной.
Впрочем, может быть, эту историю должна рассказать она; ее версия звучит лучше моей.

Тая:
Я помню вечер нашей встречи; вернее, кое-что помню. Я вообще не собиралась никуда идти. В моей жизни был не лучший период. Я проводила день за днем на нелюбимой работе. В городе я жила относительно недавно, и все ещё искала надежную подругу. Ну, и с хорошим парнем я тоже пыталась познакомиться, но без особого успеха. Пару раз мне удалось завести приличные отношения, столько же было неудачных, а между ними – отдельные знакомства. Помню, как я буквально молилась Богу перед встречей с Крисом, чтобы он послал мне хорошего парня. Ничего больше меня не волновало. Мне просто нужен был по-настоящему хороший человек.
Мне позвонила приятельница и предложила съездить в Сан-Диего. Я в то время жила в Лонг-Бич, примерно в девяноста милях, и ехать не очень хотела, но как-то ей удалось меня уговорить.
Мы гуляли этим вечером и заглянули в бар, который назывался Maloney’s. Там гремела песня «Land Down Under» группы Men at Work. Моя подруга предложила зайти, но входная плата была невероятно высока – 10 или 15 долларов.
«Не буду я столько платить, – заупрямилась я. – Тем более за бар, где играют Men at Work».
«Помолчи», – сказала моя подруга. Она заплатила за вход, и мы оказались внутри.

Мы стояли у барной стойки. Я выпила и была раздражена. Ко мне подошел высокий симпатичный парень и заговорил со мной. Перед этим я разговаривала с одним из его приятелей, который выглядел как тупица. Настроение у меня все ещё было ни к черту, хотя этот парень определенно внес свежую струю. Он сказал, что его зовут Крис, я тоже представилась.
«Чем вы занимаетесь?» – спросила я.
«Вожу фургон с мороженым».
«Не ври», – сказала я ему. – «Ты военный, это же видно».
«Нет, нет», – запротестовал он.

Он наговорил мне ещё кучу всяких вещёй. «Морские котики» почти никогда не говорят посторонним, чем они в действительности занимаются, и у Криса было несколько историй на такой случай. Одна из лучших была о том, что он работает полировщиком дельфинов: дескать, в неволе дельфинов обязательно нужно натирать воском, чтобы их кожа не разрушалась. Это была очень убедительная история – для молодой наивной подвыпившей девушки.
К счастью, мне он лапшу на уши не стал вешать, наверное, понял, что я не поверю. Ещё он рассказывал девушкам, что он оператор банкомата: сидит внутри терминала и выдает деньги по кредитным картам. Я была не настолько пьяна или наивна, чтобы в это поверить.
С одного взгляда на него я поняла, что это военный. Он был раскован, носил короткую стрижку, а по акценту без труда угадывалось, что парень не местный. В итоге он подтвердил, что он на военной службе.
«Ну, и что ты делаешь в Вооруженных силах?» – спросила я.

Он наговорил кучу всего, и под конец я услышала правду: «Я только что закончил BUD/S».
Я была готова согласиться, о’кей, что он – «морской котик».
«Угу».
«Я все знаю об этом».

Моя сестра только что развелась со своим мужем. Мой шурин хотел служить в SEAL, и даже прошел несколько испытаний, так что я знала (или думала, что знала) об этом все. Так я и сказала Крису.
«Ты высокомерный, эгоцентричный, ищущий славы», – сказала я. – «Ты лжешь и думаешь, что тебе все можно».

Да, я была в ударе.
Мне было интересно, что он на все это ответит? Он не ухмыльнулся, не сделал умное лицо и не обиделся. Он казался… озадаченным.
«Почему ты так говоришь?» – спросил он очень искренне и невинно.

Я рассказала о своем шурине.
«Я готов отдать жизнь за мою страну», – ответил он. – «Где же здесь эгоцентризм? Как раз наоборот».

Он настолько романтично и идеалистично относился к вещам наподобие патриотизма и служения родине, что я не могла ему помочь, но поверила.
Мы ещё немного поговорили, потом вернулась моя подруга, и я переключила внимание на нее. Крис сказал что-то о том, что он собирается домой.
«Почему?» – спросила я.
«Ну, ты говоришь, что не хочешь заводить знакомство или встречаться с кем-то из SEAL».
«Нет! Я сказала, что не выйду замуж за «морского котика». Я не говорила, что не стану встречаться».

Его лицо посветлело.
«В этом случае«, – сказал он, хитро улыбнувшись, – «похоже, мне понадобится твой телефон».

Он никуда не торопился. Я тоже никуда не торопилась. Мы проболтали до самого закрытия заведения. Когда мы поднялась вместе со всеми на выход, толпа прижала меня к Крису. Он был такой крепкий, мускулистый, от него хорошо пахло, что я подарила ему небольшой поцелуй в шею. Мы вышли наружу, и он проводил нас до парковки… И тут мои мозги начало просто рвать от виски, который я выпила.

Как можно не влюбиться в девушку, которая потеряла голову во время первой встречи? С самого начала я понял, что с этим человеком я бы хотел проводить вместе много времени. Но поначалу ничего не выходило. Я позвонил на следующий день после нашей встречи, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Мы немного поговорили и посмеялись. После этого я позвонил ей и оставлял сообщения. Она не перезванивала.
Другие ребята из отряда начали подтрунивать надо мной. Они делали ставки на то, что рано или поздно Тая назовет меня своей собственностью. Мы несколько раз говорили по телефону, но всегда звонил я, а она брала трубку – может быть потому, что ждала звонка от кого-то другого. Через некоторое время даже мне стало очевидно, что она никогда не звонит первой. Затем что-то изменилось. Я помню, как она впервые мне позвонила. Мы проводили тренировки на восточном побережье. Когда мы закончили разговор, я вбежал в казарму и начал прыгать на койках моих сослуживцев. Звонок дал мне понять, что она заинтересована в продолжении наших отношений. Я был рад посрамить всех скептиков.

Тая:
Крис всегда был в курсе моих чувств. Он вообще чрезвычайно наблюдателен, и это относится в том числе и к его осведомленности о моих эмоциях. Он не любит много говорить. Простой вопрос или какой-то жест дают мне понять, что ему на 100 % понятно, что я испытываю. Крис не обязательно с удовольствием говорит о чувствах, но он хорошо понимает, когда это уместно и нужно.
Я обратила на это внимание, когда наши отношения ещё только завязывались. Мы говорили по телефону, и он всегда был очень заботлив.
Во многих отношениях мы противоположности. Тем не менее мы всегда были на одной волне.
Как-то раз Крис спросил меня, что я думаю о нашей совместимости. Я решила рассказать ему кое-что о том, что меня в нем привлекло.
«Мне кажется, ты очень хороший парень. Симпатичный. И чувственный».
«Чувственный?!!» – В голосе Криса я услышала изумление и обиду. – «В каком смысле?!»
«А ты что, не знаешь, что означает это слово?»
«Что я плачу во время кинофильмов и тому подобное?»

Я расхохоталась. Пришлось объяснить ему, что он часто угадывает мои чувства ещё до того, как я сама себе даю в них отчет. И он позволяет мне выплеснуть эти эмоции, и, что важно, оставляет мне мое личное пространство.
Я не думаю, что большинство людей представляет себе «котиков» такими, но это точный портрет. По крайней мере одного из них.

11 сентября 2001 года

По мере того как наши отношения становились все ближе, мы начали проводить друг с другом все больше времени. В конце концов мы стали ночевать друг у друга, то в Лонг-Бич, то в Сан-Диего.
Однажды утром я проснулся от крика Таи: «Крис! Крис! Вставай скорее! Ты должен посмотреть на это!».
Спотыкаясь, я побежал в гостиную. Тая включила телевизор и прибавила звук. На экране горела одна из башен Всемирного торгового центра, шел сильный дым.
Спросонья я мало что соображал. Часть меня ещё спала.
Как раз в этот момент в остававшуюся целой вторую башню врезался самолет.
«Вот ублюдки!» – выругался я.
Злой и обескураженный, я смотрел на экран, не вполне осознавая, что все происходит в действительности.
Внезапно я вспомнил, что не включил свой мобильный телефон. Я схватил его, нажал на кнопку и увидел целую кучу непринятых вызовов и SMS. Все они сводились к одному: «Кайл, мчи на базу. Немедленно!».
Я схватил ключи от машины Таи (у нее был полный бак бензина, а мой джип требовал заправки) и рванул на базу. Я не помню точно, с какой скоростью я ехал, кажется, там было три цифры, но очень быстро. По дороге в Сан-Хуан Капистрано я взглянул в зеркало заднего вида и увидел сзади проблесковые маячки.
Я остановился. Полицейский, который подошел к моему пикапу, был явно не в духе.
«Вы двигались очень быстро. У вас имеется для этого причина?»
«Да, сэр», – ответил я. – «Я приношу свои извинения. Я военный и только что получил вызов из части. Я понимаю, что ты обязан выписать мне штраф, так не мог бы ты сделать это побыстрее, и отпустить меня?»
«В каких войсках вы служите?»

Вот ублюдок, подумал я. Я же только что сказал тебе, что тороплюсь на базу. Ты не можешь просто выписать мне чертову квитанцию?
Но внешне я оставался спокоен.
«Военно-морские силы».
«Чем вы занимаетесь во флоте?»

Я был уже заметно раздражен.
«Я служу в спецназе ВМС».

Полицейский закрыл бланки квитанций.
«Вставайте за моей машиной, я провожу вас до городской черты. Думаю, это слегка окупит задержку».

Он включил свою иллюминацию и перестроился передо мной. С эскортом мы ехали чуточку медленнее, чем я в одиночку, но все равно сильно превышали разрешенную скорость. Он проводил меня до границы своей зоны ответственности, может быть, даже чуть дальше, и махнул на прощание рукой.

Тренировки

Мы были переведены в состояние повышенной боевой готовности, но выяснилось, что в тот момент мы не были нужны в Афганистане или где-либо ещё. Наш взвод прождал около года, прежде чем мы оказались в деле, и это оказалась война против Саддама Хусейна, а не против Усамы бен Ладена.
Гражданские плохо понимают, что такое SEAL и в чем состоит наша миссия. Большинство считает, что мы просто морские коммандос, которые всегда действуют с кораблей против морских или береговых целей.
Действительно, добрая часть нашей работы делается на море. В конце концов, мы же подразделение флота. И если взглянуть на дело в исторической перспективе, то SEAL ведет свою историю от специальных подразделений подводников-взрывников (Underwater Demolition Team, UDT), предназначенных для расчистки прибрежных вод и береговой полосы в местах высадки десанта, и решения других задач (проникновение в гавани, установка подрывных зарядов на корабли противника). Это были одни из самых хорошо подготовленных и обученных боевых пловцов Второй мировой войны и послевоенной эры, и SEAL продолжают их дело.
Но по мере того как круг задач, решаемых UDT, расширялся, командование флота поняло, что специальные операции не должны ограничиваться береговой полосой. Были сформированы новые части специального назначения – SEAL, гораздо более универсальные, и они пришли на смену UDT.
И, хотя в аббревиатуре SEAL буква L (land, земля) – последняя, она далеко не последняя по своей значимости. Каждый вид подразделений специального назначения в американской армии имеет собственную специализацию. В нашей подготовке много общего, и диапазон выполняемых заданий частично пересекается, при этом каждый остается экспертом в своей области: армейский спецназ («зеленые береты») отлично готовит иностранные контингенты для ведения как обычной, так и партизанской войны. Рейнджеры – великолепные штурмовые войска. Если вам нужно захватить крупную цель, назовите аэродром, место выброски, а дальше – их дело. Части специального назначения ВВС – параджамперс – идеально приспособлены для вытаскивания людей из дерьма.
Мы же – профессионалы в области акций прямого действия (Direct Actions, DA).
Акция прямого действия – это очень короткая, быстрая атака чрезвычайно важной цели. Ее можно назвать хирургически точным ударом по врагу. Это может быть, к примеру, диверсия на важном мосту в тылу противника или рейд в логово террористов с целью ареста изготовителя бомб – «вырвать и схватить», как некоторые это называют. Хотя это совершенно разные операции, их объединяет метод исполнения: атаковать быстро и решительно, не давая противнику опомниться.
После 11 сентября «морские котики» начали подготовку к борьбе с исламским терроризмом, считая, что вероятными театрами боевых действий будут в первую очередь Афганистан, а также Ближний Восток и Африка. Мы по-прежнему делали все то, для чего предназначены SEAL: погружения с аквалангом, прыжки с парашютом, минирование судов и т. д., но акцент сместился в сторону сухопутных операций.
Эта перемена активно обсуждалась на уровнях, которые значительно выше моей компетенции. Например, было предложение ограничить операционную зону SEAL 10-мильной полосой вдоль побережья. Моего мнения никто не спрашивал, но если бы спросили, то я бы сказал: не нужны никакие ограничения. Да, лично я буду счастлив все время оставаться на земле, но дело не в этом. Дайте мне возможность делать то, к чему меня готовили, там, где в этом возникнет необходимость.
Тренировки по большей части у нас были отличные, даже если нам приходилось выдерживать жестокие испытания. Мы ныряли, мы выживали в пустыне, мы работали в горах. Нас даже пытали водой и газом.
Каждый из нас прошел через пытку водой в ходе тренировок. Это делалось для того, чтобы подготовить нас на случай попадания в плен.
Инструкторы пытали нас настолько серьезно, насколько могли, связывали и били, едва избегая серьезных повреждений. Они говорили, что у каждого из нас есть точка перелома и что каждый пленный в конце концов сдается. Но я должен постараться сделать все возможное, чтобы заставить убить меня прежде, чем сломаюсь и выдам секреты.
Пытка газом была ещё одним испытанием. Получив добрую порцию газа CS, вы должны продолжать сражаться. CS – он же «каперский спрей» (captor spray), или слезоточивый газ, активный компонент которого – 2-хлорбензальмалонодинитрил, для тех из вас, кто хорошо разбирается в химии. Мы называли его «кашляй и плюй» (cough and spit), потому что это лучшее, что можно делать под его воздействием. В ходе тренировок ты узнаешь, что глазам надо позволить слезиться, а худшее, что ты можешь сделать – это начать протирать их. Пусть текут сопли, пусть ты кашляешь и плачешь, но ты все ещё можешь продолжать вести огонь и сражаться. В этом и заключается главный урок.
Мы отправились на Аляску на остров Кадьяк для прохождения курса ориентирования на местности. Была ещё даже не середина зимы, но снега выпало столько, что мы вынуждены были использовать снегоступы. Мы начали с базового инструктажа по сохранению тепла (многослойная одежда и т. д.) и узнали много интересного, например о снежных убежищах. Один из важнейших пунктов данного исследования касался регулирования веса при выходе в поле. Вы должны решить, что для вас важнее: быть легче и мобильнее, или иметь больше боеприпасов и бронезащиты.
Я предпочитаю легкость и скорость. При сборах я считаю каждую унцию, а не фунты. Чем ты легче, тем мобильнее. Маленькие бестии быстрее ада; вы должны использовать любую возможность, чтобы получить над ними преимущество.
Тренинг был очень напряженным. Нам сообщили, что лучший взвод в отряде будет отправлен в Афганистан. С этого момента началась жесткая конкуренция, и не только в ходе самих тренировок. Офицеры начали подставлять друг друга. Они подходили к командиру и говорили: вы видели, как эти ребята кисло выглядят на полигоне?..
Мы проиграли в этом соревновании. Наш взвод оказался вторым. На войну поехали другие, мы остались дома. И это худшая судьба, какую может себе представить «морской котик».
Как только на горизонте замаячил конфликт в Ираке, наши надежды воскресли. Мы начали отрабатывать ведение боев в пустыне; мы практиковались в ведении уличных боев. Мы упорно трудились, но между тем бывали у нас и веселые моменты.
Однажды мы проводили тренинг по ведению уличного боя в обстановке, приближенной к реальной. Для проведения таких учений муниципалитет предоставлял нашему командованию настоящее здание – например, пустой склад или дом – в общем, что-то более аутентичное, нежели декорации на полигоне. В тот раз мы отрабатывали зачистку жилого дома. Все было в деталях согласовано с местным департаментом полиции. Для проведения тренинга были даже наняты несколько «актеров», каждый со своей ролью.
Я обеспечивал безопасность периметра. Я перекрыл движение, жестами показывая водителям двигаться в объезд, а несколько полицейских наблюдали за происходящим со стороны.
В какой-то момент я увидел парня, который пересек заграждение и направился ко мне. Я был с оружием, и вряд ли выглядел дружелюбно.
Я начал делать все в точности по инструкции. Сначала я жестом приказал ему вернуться; он по-прежнему шел ко мне. Я посветил ему в лицо фонариком; он по-прежнему шел ко мне. Я навел на него указатель лазерного прицела; он по-прежнему шел ко мне.
Конечно, чем больше он приближался, тем крепче во мне становилась уверенность в том, что это один из актеров, задача которого – проверить меня. В это время я прокручивал в голове ROE20, где было описано, как я должен реагировать на такое поведение.
«Что ты, Попо?» – спросил он, практически уперевшись в меня.

«Попо» (так бандиты называют полицейских) в правилах не было, но я догадался, что актер решил немного добавить своего текста. Дальше в моих инструкциях полагалось уложить его лицом на землю, что я и сделал. Он начал сопротивляться, пытаясь достать из-под куртки что-то, что я принял за оружие, то есть вести себя именно так, как полагается актеру, играющему плохого парня. Я ответил именно так, как полагается бойцу SEAL: крепко врезал, повозил немного лицом в грязи и заломил руки за спину.
Предмет под курткой, который я принял за оружие, хрустнул, и потекла жидкость. Парень ругался и продолжал сопротивляться, но у меня в тот момент не было времени думать обо всем этом. Как только он немного успокоился, я надел на него наручники и посмотрел по сторонам.
Полицейские, сидевшие поблизости в машине, надрывались от хохота. Я поднялся и подошел к ним, чтобы узнать, в чем дело.
«Дело вот в чём», – объяснили они. – «Этот парень – один из крупнейших наркодилеров в городе. Мы бы дорого дали за удовольствие так отмутузить его, как ты только что сделал».

Видимо, «мистер Попо» не заметил ни одного предупреждающего знака и забрел на территорию проведения учений, чтобы вести свой бизнес, как обычно. Идиоты есть везде – и именно этим, я думаю, в первую очередь объясняется то, какую работу себе выбрал этот персонаж.

Дедовщина и женитьба

В течение многих месяцев ООН добивалась от Ирака выполнения резолюций Совета Безопасности: в связи с имевшимися основаниями полагать, что эта страна располагает оружием массового поражения, необходимо было проведение инспекций.
Война ещё не была неизбежной. Саддам Хусейн мог удовлетворить эти требования, и допустить инспекторов на интересующие их объекты. Но большинство понимало, что этого не будет. Поэтому, когда нам приказали готовиться к погрузке на корабли, следующие в Кувейт, мы обрадовались. Стало ясно, что мы отправляемся на войну.
Так или иначе, но нам предстояло ещё многое сделать. Соединенные Штаты объявили о том, что вводят мониторинг границ Ирака и берут под защиту курдское меньшинство (в прошлом Саддам устраивал массовые убийства в Курдистане и даже травил мирное население газами). США также установили закрытые для полетов самолетов зоны на севере и на юге страны. В нарушение санкций ООН Саддам продолжал контрабандный вывоз и ввоз нефти и других товаров. США и их союзники решили активизировать свои действия по предотвращению этого.
Перед отправкой в Ирак мы с Таей решили пожениться. Это решение стало неожиданным для нас обоих. Как-то мы начали разговаривать в машине, и оба пришли к одному и тому же выводу: нам надо оформить брак.
Решение ошеломило меня, хотя я сам его принял. Я был с ним согласен. Оно было абосолютно логичным. Мы определенно любили друг друга. Я знал, что с этой женщиной хочу провести свою жизнь. И все-таки, по ряду причин, я думал, что наш брак долго не продержится.
Мы оба знали, что среди «морских котиков» процент разводов исключительно высок. От брачного консультанта я слышал, что эта величина достигает 95 %, и склонен был этому поверить. Так что, возможно, именно это меня беспокоило. Возможно, какая-то часть меня не была готова к подписанию пожизненного контракта. И конечно, я понимал, какие высокие требования будет предъявлять моя работа, раз уж мы едем на войну. Я не мог объяснить противоречия.
Но я знал, что я бесконечно люблю ее, а она любит меня. И что, хорошо это или плохо, будет война или мир, но следующим шагом в наших отношениях будет женитьба. К счастью, мы все смогли преодолеть.
Есть ещё кое-что, что вам следует знать о SEAL: новичков, попадающих в отряд, принято подвергать «дедовщине». Взводы представляют собой чрезвычайно сплоченные группы. Новичков – их тут называют «молодые» – адски третируют до тех пор, пока они не докажут свое право считаться «своими». Но это, как правило, случается не раньше проверки настоящим боем. Молодые делают всю неприятную работу. Их постоянно испытывают. Им постоянно достается.
Эта «дедовщина» принимает самые разные формы. Представьте: весь день вы провели на тренировках, получая пинки от инструктора. Когда все заканчивается, взвод отправляется на вечеринку. Во время тренировок на полигоне мы обычно ездим на большом двенадцатиместном автобусе. За рулем всегда молодой. Естественно, это означает, что он не может выпить в баре, по крайней мере таковы неписаные правила SEAL.
Но это цветочки. По большому счету, это и не дедовщина даже. А вот придушить (не до смерти, конечно) молодого в тот момент, когда он ведет автобус – это уже дедовщина.
Как-то вечером, вскоре после того, как меня распределили во взвод, мы отправились вечером после тренировок в бар. Когда мы вышли из бара, все старослужащие заняли места в конце автобуса. Я не был за рулем, но – никаких проблем: я люблю сидеть впереди. Мы некоторое время ехали на довольно приличной скорости, как вдруг за спиной я услышал: «Раз-два-три-четыре, я объявляю автобусную войну».
Дальше меня принялись бить. «Автобусная война» означает открытие сезона охоты на «молодых». Я вылез из машины с отбитыми ребрами и фингалом под глазом (или двумя). Пока я оставался «молодым», мои губы разбивали в кровь десятки раз.
Не надо смешивать «автобусные войны» с драками в барах, которые стали визитной карточкой SEAL. «Морские котики» хорошо известны своим свойством бесконечно влипать в потасовки в барах, и я не был исключением. Несколько раз меня арестовывали, хотя обвинения, как правило, не предъявлялись или в скором времени снимались.
Почему «котики» так часто дерутся? Я не проводил специального исследования по этому поводу, но я думаю, что это из-за постоянно сдерживаемой агрессии. Нас готовят, чтобы убивать людей. В то же время нас приучили думать о себе как о непобедимых сукиных детях. Это гремучая смесь.
Когда вы приходите в бар, кто-нибудь обязательно грубо толкнет вас в плечо или как-то иначе спровоцирует вас. Это случается во всех барах во всем мире. Большинство людей просто игнорирует это.
Но если вы зацепите «морских котиков», мы развернемся и отправим вас в нокаут.
Справедливости ради замечу, что «котики» редко задираются первыми. В большинстве ситуаций драка возникает из-за идиотской ревности или желания какого-нибудь придурка показать свою удаль и заработать почетное право называть себя «победителем морских котиков».
Когда мы идем в бар, мы не планируем съежиться в углу или тихонько сидеть в сторонке. Мы идем очень уверенно. Может быть, громко. Мы, по большей части, молоды и крепки физически. Девушек притягивает к компаниям «морских котиков», а их парни, естественно, ревнуют. Или же парни хотят что-то доказать по иной причине. В любом случае страсти накаляются, и заканчивается все дракой.
Вообще-то я говорил не о драках, а о дедовщине. И о моей свадьбе.
Мы были в горах Невады. Погода стояла холодная, настолько холодная, что шел снег. Я получил краткосрочный отпуск для того, чтобы жениться; утром я должен был улетать. У остальных моих сослуживцев по взводу оставалось ещё много работы.
Вечером мы вернулись на нашу временную базу и собрались в комнате, где происходит планирование операций. Шеф сказал всем, что мы должны расслабиться и выпить пива, пока будем планировать завтрашний день. Он повернулся ко мне.
«Эй, молодой», – сказал он. – «Тащи сюда пиво и другую выпивку из автобуса».

Я помчался за бутылками. Когда я вернулся, все сидели в креслах. Незанятым оставалось только одно, и оно стояло посередине. Я не придал этому значения и уселся в него.
«Отлично, вот что мы завтра будем делать», – сказал шеф, стоя перед грифельной доской посреди комнаты. – «Мы устроим засаду. Цель будет в центре. Мы окружим ее со всех сторон».

Не слишком удачная идея, на мой взгляд. Если мы будем окружать цель со всех сторон, то попадем под «дружественный» огонь. Именно поэтому мы обычно во время планирования засад используем L-образное построение.
Я посмотрел на шефа. Шеф посмотрел на меня. Неожиданно серьезное выражение на его лице сменилось хитрющей улыбкой. И тут же остальные набросились на меня.
Секундой позже я уже лежал на полу. Затем меня привязали к креслу, и начался мой «суд кенгуру»21.
Против меня было выдвинуто множество обвинений. Первым был тот факт, что я сделал достоянием гласности свое намерение стать снайпером.
«Молодой неблагодарен!» – гремел голос обвинителя. – «Он не хочет делать свою работу. Он считает себя лучше нас!».
Я попытался протестовать, но судья – он же шеф собственной персоной – быстро призвал меня к порядку. Я обратился к моему адвокату.
«А чего ты от него ждешь?» – сказал он.
«Виновен!» – огласил судья. – «Следующее обвинение!»
«Ваша честь, обвиняемый проявляет неуважение к суду!» – заявил обвинитель. – «Он только что послал командира нахуй!».
«Протестую», – заявил мой адвокат. – «Он послал нахуй дежурного офицера».

Между командиром и дежурным офицером большая разница. Но только не в этом случае. «Виновен! Следующее обвинение!»
За каждое преступление, в котором я был признан виновным – то есть за вся и за все, что судьи смогли припомнить, – я должен был выпивать порцию виски с колой.
В результате я был пьян ещё прежде, чем они добрались до felony [понятие в англосаксонской системе права, означающее тяжкое преступление. Следует отличать от понятия misdemeanor (проступок)]. В какой-то момент меня раздели и положили лед мне в кальсоны. Наконец я отключился.
Затем они разрисовали меня при помощи баллончиков с краской, и маркером изобразили у меня на груди и на спине кроликов из «Плейбоя». Как раз такого боди-арта мне и не хватало для медового месяца.
В какой-то момент мои друзья внезапно обеспокоились моим здоровьем. Тогда меня, совершенно голого, привязали скотчем к доске, вынесли на улицу и на какое-то время оставили в снегу – приходить в сознание. Когда я очнулся, мои зубы от холода отбивали такую чечетку, что едва не вылетали изо рта. Мне дали солевой раствор, чтобы купировать симптомы отравления алкоголем, и, наконец, внесли меня обратно в отель (так и не отвязав от доски).
Все, что я дальше помню – это как меня тащили по какой-то лестнице, вероятно, в мой номер в отеле. Наверное, собрались зеваки, потому что мои товарищи кричали: «Не на что здесь смотреть, не на что!», покуда меня тащили.
На следующий день при встрече Тая отмыла почти всю краску и отчистила нарисованных маркером кроликов. Правда, они все же немного просвечивали сквозь рубаху, и мне пришлось поплотнее застегнуть пиджак во время церемонии.
К этому моменту отеки на моем лице почти сошли. Синяки вокруг глаз (от «дружественного огня» моих товарищей по взводу несколькими неделями раньше) благодаря качественному лечению были почти незаметны. Губа, разбитая во время тренировки, тоже почти зажила. Наверное, не каждой невесте понравилось бы идти под венец с раскрашенным из баллончиков и покрытым свежими шрамами женихом, но Тая, похоже, была совершенно счастлива.
Больным вопросом, однако, был медовый месяц, вернее – то время, которое мне дали для его проведения. Отряд отпустил мне целых три дня на то, чтобы жениться и съездить в свадебное путешествие! Как «молодой», я по достоинству оценил подобную щедрость. А вот моя новоиспеченная жена – не вполне и ясно мне дала это понять. Тем не менее мы поженились и провели короткий медовый месяц. Затем я вернулся к работе.

Глава 3. Высадки на суда

Оружие наизготовку

«Подъем. У нас танкер».
Я просыпаюсь на борту лодки, где я смог урвать I несколько минут для отдыха, невзирая на холодный ветер и неспокойное море. Я пропитался брызгами. Несмотря на то что я – «молодой» и это – моя первая боевая операция, я успел стать настоящим мастером по части сна в самых разнообразных условиях – это неафишируемое, но критически важное умение для «морского котика».
Нефтяной танкер маячит впереди. Он нагружен контрабандной нефтью на одном из терминалов Ирака, и теперь пытается проскочить по Персидскому заливу, но его заметили пилоты нашего вертолета. Наша задача – подняться на борт, проверить документы, и если подтвердится, что судно нарушает режим санкций ООН, то его следует передать морской пехоте или другим властям для дальнейших действий.
Я изготовился. Наш катер RHIB [Жёстко-корпусная надувная лодка - rigid-hulled inflatable boat] выглядел как нечто среднее между резиновым спасательным плотом и гоночной лодкой с двумя монструозными двигателями в задней части. Имеющий в длину 39 футов (около 13 м), он способен брать на борт 8 бойцов SEAL и развивать скорость до 45 узлов (примерно 83 км/ч) при спокойном море.
Выхлоп от 2 двигателей веял над лодкой, смешиваясь с брызгами по мере того, как мы набирали ход. Мы шли в хорошем темпе, следуя за танкером в зоне, где радар не мог нас обнаружить. Я поднял с палубы лодки шест, начиналась моя работа. Поравнявшись с огромным судном, мы замедлились, уравнивая скорости. Двигатели иранского танкера громко пульсировали в воде, заглушая шум наших моторов.
Как только мы оказались рядом с танкером, я поднял шест вверх, пытаясь крюком зацепиться за поручень на верхней палубе. Как только мне это удалось, я резко рванул шест вниз. Попался!
Эластичный корд соединяет крюк с шестом. К крюку присоединена металлическая гибкая штурмовая лестница. Один из наших хватается за ее нижнюю часть и удерживает, пока ведущий десантной партии карабкается на палубу танкера.
Заполненный нефтью танкер может очень низко сидеть в воде, так низко, что, выбрав удачный момент, вы можете ухватиться за поручни и перемахнуть на палубу. Сейчас все не так: ограждение намного выше нашей маленькой лодки. Я не большой любитель высоты; если не думать о том, что я делаю, я чувствую себя комфортнее.
Лестница раскачивается вместе с судном и на ветру; я лезу вверх настолько быстро, насколько могу. Мои мускулы помнят сотни подтягиваний, сделанных мной во время BUD/S. К моменту, когда я достиг палубы, ребята, поднявшиеся первыми, уже направились к мостику и рулевой рубке. Я побежал догонять их.
Внезапно танкер начинает набирать скорость. Капитан, понявший, что его берут на абордаж, направляет судно в иранские воды. Если ему удастся этот маневр, нам придется прыгать за борт – наши приказы недвусмысленно запрещают действия где-либо, помимо международных вод.
Я догнал остальных в тот момент, когда они открывали дверь на мостик. Видимо, в тот же самый момент кто-то из команды судна добежал до двери изнутри и попытался запереть ее. Он оказался либо недостаточно быстрым, либо недостаточно сильным – один из членов абордажной команды отшвырнул его и распахнул дверь. Я вбежал внутрь, держа оружие на изготовку.
Мы провели десятки подобных операций за последние дни, и редко кто мог даже подумать о сопротивлении. Но капитан этого судна был не робкого десятка. Несмотря на то что у него не было оружия, он сдаваться не собирался. Он побежал на меня.
Очень глупо. Я не только был больше его, но ещё на мне и был надет довольно тяжелый бронежилет. Не говоря уже о том, что в руках я держал автомат.
Я взял оружие за ствол и ударил идиота в грудь. Он рухнул как подкошенный. Каким-то образом я поскользнулся и тоже упал. Мой локоть заехал капитану прямо в лицо. Пару раз.
Это отбило у него желание продолжать сопротивление. Я перевернул его и застегнул наручники.
Поиск и досмотр судов – официально называемый VBSS [Visit, board, search, and seizure - посещение, абордаж, обыск и конфискация] – стандартная операция «морских котиков». В то время как «регулярные» ВМС специально обучают моряков делать свою работу в мирной обстановке, мы тренируемся проводить досмотр судов там, где возможно сопротивление. Предвоенной зимой 2002/03 года таким местом был Персидский залив у берегов Ирака. ООН предполагала, что, в нарушение режима международных санкций, миллиарды долларов, полученных от контрабанды нефти и других товаров из Ирака, оседают в карманах Саддама Хусейна и его режима.
Контрабанда принимала различные формы. Вы могли найти нефть в бочках на борту балкера, предназначенного для перевозки пшеницы. Гораздо чаще танкеры везли тысячи и тысячи галлонов нефти сверх квот, разрешенных к экспорту ООН в рамках программы «Нефть в обмен на продовольствие».
Но везли не только нефть. Той зимой нам удалось перехватить контрабандные поставки больших партий фиников. По-видимому, они могли бы получить достойную цену на мировом рынке.
В первые месяцы после нашего прибытия в регион я познакомился с бойцами из подразделения Wojskowa Formacja Specjalna GROM im. Cichociemnych Spadochroniarzy Armii Krajowej – Отряд специального назначения ГРОМ имени бесшумных и невидимых парашютистов Армии Крайовой – более известного как «Гром». Это польский спецназ, имеющий великолепную репутацию в спецоперациях. Они участвовали в высадках на суда вместе с нами.
Обычно мы базировались на крупные суда, которые использовались как мобильный носитель наших лодок. Половина взвода в течение 24 часов должна была отдыхать. Другой половине полагалось ночью выйти в заданный район и лечь в дрейф, ожидая. При известной доле удачи мы могли получить предупреждение по радио от пилота вертолета или капитана дружественного корабля о том, что из Ирака вышло судно, глубоко сидящее в воде. Все, что могло везти груз, должно было быть взято на абордаж и досмотрено, в этом и заключалась наша работа.
Несколько раз мы работали с катерами Mk-V. Mk-V – это судно специальной постройки, которое некоторые сравнивают с торпедными катерами времен Второй мировой войны. Катер выглядит как бронированная гоночная лодка, и ее задача – доставить «котиков» в самое пекло как можно быстрее. Построенный из алюминиевых сплавов, он может перевозить очень серьезные задницы – говорят, его скорость достигает 65 узлов (120 км/ч). Но что нам больше всего нравилось в конструкции этого катера – это то, что гладкая палуба у него расположена за надстройкой. Обычно там находятся две маленькие надувные лодки типа «Зодиак», но, если они по каким-то причинам не используются в операции, туда можно сгрузить целую роту спецназовцев с наших «морен», и они там будут спать, вытянувшись во весь рост, пока не появится очередное судно. Намного удобнее, чем спать, свернувшись калачиком или уткнувшись головой в борт.
Досмотр судов в заливе быстро стал для нас рутиной. За ночь их могли быть десятки. Но самая крупная наша операция была проведена не у берегов Ирака, а в пятистах милях от него, близ африканского побережья.

Скады

Поздней осенью взвод SEAL, базирующийся на Филиппинах, начал слежение за сухогрузом. С этого момента северокорейское судно было под постоянным контролем.
У сухогруза водоизмещёнием 3500 тонн была интересная история транспортировки грузов в Северную Корею и из нее. Ходили слухи, что это судно транспортировало компоненты для производства нервно-паралитических газов. В данном случае, впрочем, по судовым документам генеральным грузом на борту был цемент.
Но на самом-то деле оно перевозило баллистические ракеты SS-1c Scud.
Пока администрация Буша решала, что с ним делать, сухогруз обогнул мыс Горн. Наконец, президент отдал приказ высадиться на северокорейское судно и обыскать его: наша привычная работа.
У нас был взвод SEAL в Джибути – гораздо ближе к цели, нежели находились мы. Но из-за того, что наш взвод находился в прямом подчинении командования ВМС, а ребята из Джибути подчинялись морской пехоте, приказ о проведении досмотра северокорейского судна поступил именно нам.
Можете представить чувства нашего сестринского взвода, когда мы высаживались в Джибути. Мало того, что мы «украли» принадлежащее им по праву задание, так им ещё и пришлось унизительно помогать нам в разгрузке и при подготовке к выходу.
Выйдя из самолета, я увидел приятеля.
«Эй!» – окликнул я его.
«Пошел ты», – ответил он. – «Чего тебе?»
«Да имел я тебя…»

Таков был оказанный нам радушный прием. Не могу его винить; на его месте я бы тоже чувствовал себя оскорбленным. Он и остальные в конце концов подошли к нам; они злились не на нас, их взбесила сама ситуация. Нехотя они помогли нам подготовиться к выполнению задания, а затем погрузиться на транспортный вертолет, который доставил нас на борт десантного вертолетоносца Nassau в Индийском океане.
Вертолетоносцы – это большие боевые корабли, способные перевозить десантные войска и вертолеты, а также самолеты вертикального взлета и посадки Harrier, принадлежащие Корпусу Морской пехоты. Они напоминают старомодные авианосцы с одной большой полетной палубой во всю длину судна. В островной надстройке этих огромных кораблей расположены командные и контрольные пункты, которые используются для планирования действий в ходе десантных операций.
На судно можно высадиться разными способами, в зависимости от условий и поставленной цели. Мы могли бы использовать вертолеты, чтобы попасть на северокорейский сухогруз, но при внимательном изучении его снимков обнаружили, что над верхней палубой натянуто множество проводов. Перед высадкой их следовало убрать, что потребовало бы времени.
Поняв, что применение вертолетов лишает нас фактора внезапности, мы решили использовать наши лодки RHIB. Мы решили попрактиковаться близ Nassau на лодках, которые были доставлены туда ребятами из Special Boat Unit. (Служба Special Boat Unit – это «такси» «морских котиков». Они водят «Морены», Mk-V и другие плавательные средства, доставляющие морской спецназ. Помимо прочего, эти части имеют специальную подготовку и снаряжение, позволяющее осуществлять рейды под огнем, помогая спецназу выходить из трудных положений.)
Сухогруз, тем временем, продолжал двигаться по направлению к нам. У нас все было готово, мы ждали, пока судно окажется в пределах нашей досягаемости. Но, прежде чем погрузиться на лодки, мы получили приказ приостановить операцию: в дело направлялись испанцы. Что?
Испанский фрегат «Наварра» вступил в конфронтацию с северокорейским судном, которое пыталось кого-то одурачить, выйдя в море без флага и с закрытым от посторонних глаз названием на борту. Согласно более поздним сообщениям, испанский спецназ вмешался после того, как сухогруз отказался остановиться. Конечно же они использовали вертолеты и, как мы и думали, потеряли время на расчистку пространства над палубой от проводов. Насколько я слышал, эта задержка дала капитану судна возможность избавиться от компрометирующих документов и других возможных доказательств; возможность, которой, как я думаю, он не преминул воспользоваться.
Очевидно, за кулисами происходило много такого, о чем мы не имели понятия. Да все что угодно.
Наша задача быстро поменялась. Теперь надо было уже не брать судно на абордаж, а высадиться на нем и проверить груз – и обнаружить ракеты «Scud».
Вы, вероятно, думаете, что найти баллистические ракеты проще простого. Но… их нигде не было!
Судно было под завязку набито мешками с цементом, каждый весом 80 фунтов (36 кг). Там их, должно быть, были сотни тысяч.
Было только одно место, где можно спрятать ракеты «Scud». И мы начали таскать цемент. Мешок за мешком. Эта работа продолжалась двадцать четыре часа. Никакого сна, только таскать мешки с цементом. Лично я перенес тысячи. Это было ужасно. Я весь покрылся пылью. Бог знает, как выглядели мои легкие. В конце концов под мешками мы обнаружили контейнеры. Пришло время для факелов и пил.
Я орудовал отрезной пилой. Это электроинструмент, по внешнему виду похожий на пилу с цепью, но режет она при помощи большого отрезного круга в передней части. Она разрежет что угодно, включая контейнеры с ракетами «Scud».
15 ракет лежали под мешками с цементом. Я никогда прежде не видел «Scud» с близкого расстояния, и, честно скажу, выглядели они впечатляюще. Мы сфотографировали их, а потом появились саперы из службы обезвреживания неразорвавшихся боеприпасов, чтобы убедиться, что ракеты не представляют опасности.
К этому времени весь взвод был полностью покрыт слоем цементной пыли. Несколько парней прыгнули за борт, чтобы смыть ее. Но я с ними не пошел. Учитывая мои, скажем так, непростые погружения в прошлом, вряд ли у меня был хоть какой-нибудь шанс. Столько цемента… Кто, черт возьми, знает, что произойдет, когда он намокнет?
Мы передали судно морпехам и вернулись на борт «Нассау». Там мы получили сообщение от командования, что нас незамедлительно вернут в Кувейт «тем же самым способом, которым доставили в район операции».
Конечно, это была наглая ложь. Мы оставались на борту «Nassau» ещё целых 2 недели. По каким-то причинам ВМС не могли освободить один из бесчисленных вертолетов, которыми была уставлена палуба корабля, чтобы доставить нас в Джибути. Так что мы коротали время, играя в видеоигры и тягая железо в спортзале. Ну и отсыпались, конечно.
К несчастью, оказалось, что единственная видеоигра, которая была у нас с собой, это Madden Football. Я стал очень неплохим игроком. Надо сказать, что до того момента видеоиграми я почти не интересовался. Теперь я в них эксперт. Особенно в Madden. Похоже, именно там меня зацепило. Думаю, моя жена до сих пор проклинает те 2 недели на «Nassau».
Примечание по поводу «Scud»: ракеты везли в Йемен. Ну, или, по крайней мере, Йемен так заявил. Ходили слухи о том, что это была часть сложной сделки с Ливией, включая выплаты Саддаму Хусейну в изгнании, но правда это или нет – не имею понятия. В любом случае ракетам позволили прибыть в Йемен, Саддам остался в Ираке, а мы вернулись в Кувейт готовиться к войне.

Рождество

В том декабре я впервые встречал Рождество не в кругу семьи, и чувствовал по этому поводу легкую депрессию. Этот день был такой же, как остальные, ничего запоминающегося, никаких торжеств.
Хотя я помню, какие подарки мне на то Рождество прислала родня Таи: радиоуправляемые «Хаммеры».
Это были маленькие игрушки с дистанционным управлением, на которых можно было устраивать гонки. Некоторые из иракцев, работавших на базе, вероятно, никогда ничего подобного раньше не видели. Я направлял машинку в их сторону, и они с воплями разбегались. Не знаю, быть может, они думали, что это такая управляемая бомба? Их истошные крики в сочетании со стремительным бегом в противоположном направлении заставили меня повторить эксперимент. Дешевые развлечения бесценны в Ираке.
Некоторые из тех, кто работал на нас, точно не были лучшими из лучших. Не все они особенно любили американцев.
Одного из иракцев поймали, когда он мастурбировал в нашу пищу. Его моментально выдворили с базы. Командир базы понимал, что как только кто-нибудь из солдат об этом узнает, иракца, вероятно, попытаются убить.
В Ираке у нас было 2 разных лагеря: Али Аль-Салем и Доха. Наши объекты в обоих лагерях были самыми простыми.
Доха – большая американская база, сыгравшая важнейшую роль как в первой, так и, позже, во второй кампании в Заливе.
Нам дали там склад и каркасное жилье, сооруженное с помощью инженеров ВМС (их называют «морские пчелки» – Seabees). Мы и впредь будем полагаться на помощь «пчелок».
Али аль-Салем был ещё примитивнее. Там мы располагали палаткой и несколькими стеллажами. Так вот, об этом. Я полагаю, что такой силе, как SEAL, достаточно малого.
В Кувейте я впервые в жизни увидел песчаную бурю. День внезапно превратился в ночь. Вихри песка были повсюду. С большого расстояния это выглядит как огромное коричневое облако, надвигающееся на вас. Потом внезапно все чернеет, как будто вы оказались в огромной вращающейся шахте или полощетесь в гигантской стиральной машине, которая использует песок вместо воды.
Я помню, что я находился в самолетном ангаре, и, хотя двери были плотно закрыты, количество песка в воздухе было просто невероятным. Песок был настолько мелким, что если бы он попал в глаза, вы бы ни за что не смогли извлечь его оттуда. Мы быстро научились надевать защитные очки; солнечные в такой ситуации ничем помочь не могут.

Пулеметчик

Поскольку я все ещё считался «молодым», я был взводным пулеметчиком.
Возможно, вы знаете, что в США на вооружении уже много десятилетий состоит единый пулемет М60 с ленточным питанием (или попросту «60»), Он существует в большом количестве вариантов.
М60 был разработан в 1950-х годах. Он имеет калибр 7,62 мм; его конструкция настолько универсальна, что допускает использование в качестве спаренного пулемета в бронетехнике и на вертолетах, а также в качестве легкого носимого оружия уровня отделения. Этот пулемет был на вьетнамской войне, где ворчуны прозвали его «свиньей», и иногда проклинали, схватившись случайно за раскаленный ствол, для замены которого после нескольких сотен выстрелов требовалось надевать асбестовые перчатки (что не слишком-то удобно в бою).
За прошедшие годы ВМС вносили усовершенствования в конструкцию М60, и он по-прежнему остается мощным оружием. Последняя его версия так далеко ушла от прототипа, что даже получила новые обозначения: во флоте она называется Mk-43 Mod О (некоторые доказывают, что это совершенно отдельное оружие; я не собираюсь вмешиваться в эту полемику). Он относительно легкий (весит примерно двадцать три фунта) и имеет относительно короткий ствол. Mk-43 снабжен системой рейлингов, позволяющей крепить оптический прицел и иное снаряжение.
На вооружении также состоят М-240, М-249, и Мк-46, представляющий собой вариант М-249.
В нашем взводе любые ручные пулеметы принято было называть «шестидесятыми», даже если в действительности это была какая-то другая модель, например Мк-48. В Ираке мы чаще использовали именно Мк-48, но пусть они все равно будут «шестидесятыми», за исключением тех случаев, когда указание конкретной модели пулемета имеет принципиальное значение. Любителей точности отсылаю разбираться с мелким шрифтом.
Прилипшее к пулемету прозвище «Свинья» по-прежнему в ходу, и пулеметчиков часто называют так же, с разными вариациями; в нашем взводе «Свином» звали моего друга Боба.
Меня так никогда не называли. У меня был другой позывной – «Текс». Из всех вариантов прозвищ это наиболее социально приемлемое.
Когда война стала неизбежной, мы начали патрулирование границ Кувейта, чтобы не дать иракцам упредить нас. Мы также начали отрабатывать свою роль в предстоящих сражениях.
Это означало проводить больше времени за рулем DPV, также известных как «багги котиков».
DPV (Desert Patrol Vehicles – пустынные патрульные машины) с расстояния выглядят исключительно круто, и они намного лучше оснащены, чем средний броневик. На каждой такой машине спереди установлен крупнокалиберный пулемет и гранатомет Мк-19, а также М60 на корме. Помимо этого, имеется пусковая установка ПТУР LAW (это ракеты, являющиеся духовными наследниками базуки и панцерфауста времен Второй мировой войны). Ракеты установлены в специальных кронштейнах на трубчатой верхней раме. Крутости добавляет спутниковая антенна, установленная на самой верхней точке машины, рядом с которой радиоантенна типа «ослиный член».
Практически на каждой фотографии DPV изображена машина с торчащими во все стороны стволами, мчащаяся между дюнами в манере, напоминающей езду на заднем колесе мотоцикла. Чрезвычайно задорные картинки. К сожалению, это только картинки. Не реальность.
Насколько я понимаю, конструкция DPV происходит от машин, участвующих в гонках-баха32. «Раздетые», они, несомненно, напоминают свои прототипы. Проблема в том, что мы не водим машины раздетыми. Вся артиллерия, которую мы на них возим, добавляет весьма существенный вес. Кроме того, не забудьте прибавить наши рюкзаки, запас питания и воды для выживания в пустыне в течение нескольких дней. Канистры с горючим. Я уже не говорю о 3 полностью экипированных «морских котиках» – водитель, навигатор и пулеметчик.
И, в нашем случае, сзади развевается флаг Texas. И я, и мой шеф – из Texas, что сделало этот атрибут обязательным.
Нагрузка для такого автомобиля очень большая. На DPV используется маленький двигатель Volkswagen, который, по моему мнению, просто кусок утиля. Он, возможно, отлично подходит для дорожной машины или для дюнной багги, которой не нужно воевать. Но если вы берете DPV на два или три дня, то по возвращении почти всегда столько же времени ее приходится ремонтировать. Неизбежно выходят из строя какие-то подшипники или втулки. Обслуживание мы должны проводить сами. К счастью, в нашем взводе был штатный сертифицированный техник, в задачу которого входило поддержание боеспособности машин.
Но самый большой недостаток этих аппаратов заключается в том, что они имеют привод только на одну ось. Если почва была хоть немного мягкой, это становилось проблемой. Пока DPV движется, все о’кей, но стоит остановиться, – и начинаются проблемы. Мы только и делали, что откапывали их из песка в Кувейте.
Впрочем, если DPV находились в рабочем состоянии, это был взрыв. Будучи стрелком, я забирался на сиденье позади водителя и навигатора, сидевших передо мной бок о бок. Надев тактические баллистические очки33, я пристегивался пятиточечным ремнем и старался крепко держаться во время езды по пустыне. Мы разгонялись до 70 миль в час (113 км/ч). Я выпускал несколько очередей из крупнокалиберного пулемета, затем дергал рычаг у сиденья, и поворачивался спиной против движения к пулемету М60, делая ещё несколько выстрелов. Если мы имитировали атаку с бокового ракурса, я мог взять автомат М-4, и вести огонь в этом направлении.
Стрельба из крупнокалиберного пулемета – настоящее удовольствие!
Процесс наведения на цель этой штуковины, когда машину непрерывно швыряет вверх и вниз на барханах – это вообще нечто. Вы можете водить стволом вверх и вниз, пытаясь удерживать линию стрельбы на цели, но точного прицеливания добиться невозможно – в лучшем случае вы можете полагаться на скорострельность и мощь огня, рассчитывая, что этого хватит, чтобы устроить врагу ад.
Помимо 4 трехместных DPV, мы располагали 2 шестиместными. 6-местная машина лишена всяческих наворотов – 3 ряда по 2 места, и только один «шестидесятый» впереди. Мы использовали эту модификацию в качестве боевой командно-штабной машины. Очень скучно. Это все равно как ездить в фургоне с мамой, в то время как у папы есть спортивный автомобиль.
Наши тренировки продолжались несколько недель. Мы много упражнялись в ориентировании на местности, сооружали скрытые наблюдательные пункты, а также производили разведку и наблюдение вдоль границы. Мы окапывались, накрывали машины маскировочной сетью, и пытались сделать их невидимыми посреди пустыни. Задача не из легких: как правило, в результате наши DPV выглядели как DPV, пытающиеся стать невидимыми среди пустыни. Мы также практиковались в выгрузке DPV из вертолетов, сидя в машинах в момент касания земли: родео на колесах.
Январь подходил к концу, и мы начали беспокоиться. Но не о том, что война вот-вот начнется, а о том, что это случится без нас. Обычная продолжительность командировки в SEAL составляла тогда 6 месяцев. Мы выгрузились в сентябре, и через несколько недель должны были возвращаться обратно в Штаты.
Я хотел сражаться. Я хотел делать то, для чего столько тренировался. Американские налогоплательщики вложили немало денег в мою подготовку. Я хотел защищать интересы моей страны, исполнять свой долг, делать свою работу. Кроме того, я хотел испытать острые ощущения от битвы.
Тая смотрела на вещи совсем иначе.

Тая:
Я была в ужасе все то время, пока шла подготовка к войне. Даже несмотря на то что официально война ещё не началась, я знала, что они участвуют в опасных операциях. Когда «морские котики» работают, риск присутствует постоянно. Крис пытался успокоить меня, говоря, что никакой опасности нет, но меня не так-то просто обмануть, и я умею читать между строк. Мое беспокойство проявлялось по-разному. Я стала нервной. Мне стали мерещиться разные вещи, которых не было в действительности. Я не могла спать при выключенном свете; по вечерам я читала до тех пор, пока мои глаза не смыкались сами собой. Я делала все, чтобы не оставаться одной и чтобы у меня не было времени на раздумья.
Крис дважды мне звонил, чтобы рассказать о вертолетных авариях, в которые он попадал. Обе они были совершенно незначительными, но он опасался, что об этих инцидентах станет известно, и я буду волноваться за него.
«Я просто хочу, чтобы ты знала, на случай, если это передавали в новостях, – говорил он, – что вертолет лишь слегка поврежден, а я в полном порядке».
Однажды он сказал мне, что должен вылететь на вертолете для отработки очередного упражнения. На следующее утро я включила телевизор, и узнала, что у границы Ирака разбился транспортный вертолет, и все, кто был на борту, погибли. Ведущий сообщил, что машина перевозила солдат спецназа.
Среди военных «спецназом» принято называть армейский спецназ, то есть «зеленых беретов», но ведущие новостей часто используют этот термин в отношении «морских котиков». Я тут же сопоставила факты.
В этот день он не позвонил, хотя и обещал. Я сказала себе: «Не паникуй! Это не про него».
Я погрузилась в работу. Вечером звонка по-прежнему не было, я почувствовала, что нервничаю все сильнее… Потом я немного испугалась. Я не могла заснуть, хотя устала от работы и борьбы с готовыми прорваться сквозь притворное спокойствие рыданиями.
Около часа ночи я поняла, что больше не выдержу. В этот момент зазвонил телефон. Я бросилась к нему.
«Привет, детка», – сказал он, веселый, как обычно. Я начала реветь.
Крис спрашивал, что стряслось. А я не могла перестать плакать, чтобы объяснить. Мой страх и облегчение изливались в виде неразборчивых всхлипов.
После этого я поклялась больше никогда не смотреть новости.

Глава 4. Пять минут жизни

Дюнные багги и грязь несовместимы

Полностью снаряженный и пристегнутый ремнями, я сидел в вибрирующем кресле стрелка «пустынной патрульной машины». Было 20 марта 2003 года, вскоре после полуночи, и мы летели на транспортном вертолете МН-53 ВВС США, только что оторвавшемся от взлетно-посадочной полосы кувейтского аэродрома. Наша багги находилась в грузовом отсеке гигантского вертолета, и мы направлялись для выполнения миссии, которую мы столько репетировали в последние несколько недель. Ожидание подходило к концу. Операция «Свободу Ираку» началась. Моя война, наконец, пришла.
Я был весь в поту, и не только от возбуждения. Поскольку мы не знали, какие козыри в рукаве у Саддама, нам приказали надеть костюмы химической защиты (их ещё называют «скафандрами»). Костюмы защищают от отравляющих газов, но в них примерно так же удобно, как в резиновых пижамах, а противогаз, который полагается носить вместе с химзащитой, вдвое противнее.
«Мокрые ноги!» – услышал я в наушниках. [Код, что полет идет над водой]
Я проверил оружие. Все было в порядке, включая крупнокалиберный пулемет. От меня требовалось лишь оттянуть зарядную рукоятку и подать ленту.
Машина была повернута передней частью к хвосту вертолета. Грузовая рампа была поднята не до конца, и я видел над ней кусочек ночного неба. Внезапно из черного оно стало красным – иракцы включили радары ПВО и привели в действие зенитные вооружения, которых у них не было (по данным нашей разведки). Пилоты вертолета были вынуждены начать отстрел дипольных отражателей и инфракрасных ловушек.
Затем появились трассеры, очереди пуль, проносящихся по узкому черному прямоугольнику.
Вот проклятье, подумал я. Этак нас могут сбить прежде, чем мы успеем дать кому-нибудь прикурить. Каким-то образом иракцы умудрились по нам не попасть. Вертолет продолжал движение.
«Сухие ноги», – произнес голос в наушниках. Мы были над сушей.
Ад вырвался на свободу. Мы входили в отряд, которому была поставлена задача помешать иракцам взорвать нефтяные сооружения или поджечь их, как было в 1991 году во время операции «Буря в пустыне». Бойцы спецназа из SEAL и отряда «Гром» высадились на нефтяных и газовых платформах в Персидском заливе, а также на береговых нефтеперегонных сооружениях и портовых терминалах.
12 «котиков» получили приказ предотвратить разрушение объектов на нефтяных объектах полуострова аль-Фао. Несколько минут спустя этот приказ превратился в море огня, и к тому моменту, когда вертолет коснулся земли, мы были по уши в дерьме.
Рампа откинулась, и наш водитель нажал на газ. Я дослал патрон, будучи готовым открыть огонь сразу, как только мы окажемся на земле. DPV скатилась на мягкий грунт и… увязла. Сукина дочь!
Водитель лихорадочно переключал передачи и насиловал двигатель, пытаясь вытащить машину. Нам ещё повезло: мы по крайней мере выехали из вертолета. Ещё одна патрульная машина застряла ровно на середине рампы. Вертолетчик отчаянно пытался стряхнуть оттуда багги, дергая винтокрылую машину вверх и вниз – пилоты очень не любят, когда по ним стреляют.
К этому моменту я уже слышал радиообмен экипажей DPV. Почти все застряли в пропитанном нефтью песке. Прикомандированная к нам офицер разведки обещала, что грунт в месте высадки будет твердым. Конечно, ещё, по ее словам, у иракцев не было средств ПВО. Да, не зря говорят, что военная разведка – это оксюморон.
«Мы застряли!» – сообщил наш шеф.
«Ага, мы тоже застряли», – послышался голос лейтенанта.
«И мы застряли», – добавил кто-то ещё.
«Дьявол, надо выбираться отсюда».
«Покинуть машину и занять позиции!» – приказал шеф.

Я отстегнул ремни, схватил «шестидесятый», взвалил его на плечо и потащил к ограде нефтяного комплекса. Нам следовало обеспечить безопасность ворот, и то обстоятельство, что нам теперь не на чем было ездить, не означало, что наша задача не должна быть выполнена.
Я нашел кучу щебня в виду ворот и установил на ней пулемет. У парня рядом со мной был гранатомет «Carl Gustaf» – безоткатное орудие, которое с одного чертова выстрела может уничтожить танк или сделать огромную дыру в здании. Никто и ничто не могло пройти через ворота, не согласовав этот вопрос с нами.
Иракцы организовали оборонительный периметр вокруг нефтяных установок. Их единственная проблема заключалась в том, что мы приземлились внутри, иными словами, – позади их позиций.
Им это не сильно понравилось. Они развернулись и начали по нам стрелять.
Как только я понял, что опасности химической атаки нет, я сбросил противогаз и начал отстреливаться из «шестидесятого». У меня было много целей. Даже слишком много. Противник многократно превосходил нас численно. Но это не представляло реальной проблемы, поскольку мы сразу запросили помощь с воздуха. Через несколько минут над нашими головами появились все возможные типы самолетов авиационной поддержки: F/A-18 Hornet, F-16, A-10 Thunderbolt, и даже AC-130 Spectre.
Особенно впечатляюще работали штурмовики А-10 военно-воздушных сил, известные как «Бородавочники»42. Они летают довольно медленно, но именно так и задумано. Эти самолеты сконструированы так, чтобы с небольшой высоты и на умеренной скорости обрушивать на наземные цели настоящий шквал огня. Помимо бомб и ракет, они располагают 30-мм скорострельной шестиствольной пушкой, работающей по принципу пулемета Гатлинга. Эти «гатлинги» устроили иракцам в ночь вторжения настоящий ад. Иракцы пытались перебросить к месту нашего боя бронетехнику из города, но им даже близко не удалось подойти. В какой-то момент арабы поняли, что их вздрючили, и начали разбегаться.
Это была большая ошибка. Так они просто стали лучше видны с воздуха. Самолеты продолжали прибывать, и каждому находилась цель. Иракцев умножали на ноль. Ты слышал выстрелы в воздухе за спиной – тра-та-та-та, – затем эхо – ра-ра-ра-ра, и почти сразу после этого взрывы и другой грохот, производимый попадающими в цель снарядами.
Мать твою, подумал я про себя, вот здорово. Мне, черт возьми, это нравилось. Этот адреналин и возбуждение мне чертовски по душе.

Химическая тревога

Британцы прибыли в первой половине дня. К тому моменту бой уже закончился. Конечно, мы не могли удержаться, чтобы не подколоть их.
«Добро пожаловать. Сражение окончено», – сообщили мы. – «Здесь безопасно».
Сомневаюсь, что они поняли юмор, разговаривать было довольно трудно. Англичане очень смешно говорят по-английски. Совершенно обессиленные, мы через ворота прошли внутрь нефтяного комплекса к зданию, которое было полностью разрушено во время недавнего боя. Мы устроились в руинах между груд мусора и заснули.
Через несколько часов я поднялся. Большинство парней из моей роты тоже были на ногах. Мы вышли наружу и начали проверку периметра нефтяных полей. Во время этой процедуры мы обнаружили некоторые из якобы отсутствующих у иракцев средств ПВО. Но данные разведки не нуждались в обновлении – эти средства ПВО были уже не в той форме, чтобы кого-то побеспокоить.
Повсюду лежали мертвые тела. Мы видели одного парня, которому в буквальном смысле слова оторвало задницу. Он истек кровью до смерти, но перед этим сделал все возможное, чтобы уползти от самолетов. В грязи остался кровавый след.
Пока мы занимались этим осмотром, я заметил вдалеке пикап. Он двигался по дороге и остановился менее чем в миле от нас.
Белые гражданские пикапы использовались иракцами в военных целях на протяжении всей кампании. Чаще всего это были версии Toyota Hilux, компактного пикапа, существующего во множестве вариантов. (В Соединенных Штатах Hilux часто называют SR5; эта модель в Америке давно уже не продается, но в других странах она довольно популярна.) Не вполне понимая, что происходит, мы уставились на грузовичок, пока не услышали странный звук.
Что-то шлепнулось в нескольких метрах от нас. Иракцы обстреляли нас из миномета, установленного в кузове пикапа. Мина, не причинив нам вреда, утонула в пропитанной нефтью грязи.
«Хорошо, что она не взорвалась», – сказал кто-то. – «Мы были бы мертвы».

Белый дымок начал куриться над тем местом, где мина ушла в грязь.
«Газы!» – закричал кто-то.
Мы со всех ног рванули обратно к воротам. Но ещё до того, как нам удалось их достичь, английский часовой захлопнул створки и отказался их открывать.
«Вы не можете войти», – прокричал один из них. – «Вы были в зоне химического поражения!».

В то время как вертолеты «Cobra» Корпуса морской пехоты пролетали над нашими головами, чтобы позаботиться о грузовичке с минометом, мы пытались определить, умираем ли мы или же ещё нет.
Когда спустя несколько минут мы обнаружили, что все ещё дышим, был сделан вывод о том, что дым на месте падения мины представлял собой… просто дым. Или, может быть, пар, шедший от грязи. Или что-то ещё. Что-то шипело в песке, но не взорвалось, и газа тоже не было.
Какое облегчение.

Шатт-эль-Араб

Когда на полуострове аль-Фао операция была закончена, мы вытащили два из наших DPV и выехали на дорогу, ведущую на север к реке Шатт-эль-Араб. Эта река, впадающая в Персидский залив, разделяет Иран и Ирак. Мы должны были предотвратить возможные атаки террористов-самоубийц на катерах и спуск по реке плавающих мин. Мы обнаружили старую погранзаставу, брошенную иракцами, и устроили в ней наблюдательный пост.
Наши правила ведения войны были очень просты: если ты видишь кого-то в возрасте от 16 до 65, и это мужчина, стреляй в него. Убивай каждого мужчину, которого видишь.
Конечно, никто не объявлял нам об этом официально, но идея была именно такая. Но сейчас, когда перед нами был Иран, мы получили четкий приказ не открывать огня, по крайней мере, в сторону Ирана.
Каждый вечер нас будут обстреливать с другого берега реки. При этом мы не сможем открыть огонь, не запросив разрешения вышестоящего начальства. Ответ всегда будет четким: «НЕТ!». Очень громко и ясно.
Оглядываясь назад, я понимаю, что это было очень разумно. Самым тяжелым нашим вооружением были два «шестидесятых» и «Carl Gustaf». У иранцев была многочисленная артиллерия и хорошо пристрелянные ориентиры. Им ничего не стоило расстрелять нас. Фактически им только того и надо было, что втянуть нас в перестрелку, после чего они могли бы нас убить.
Впрочем, тогда нас это ужасно злило. Кто-то по тебе стреляет, а ты не можешь выстрелить в ответ.
После воодушевляющего начала войны мы заскучали. Мы просто сидели на месте и ничего не делали. У одного из наших парней была видеокамера, и мы занимались тем, что хохмили и записывали это. Больше заняться было нечем. Мы собрали брошенное иракцами оружие и боеприпасы в большую кучу, чтобы взорвать. Иракцы не посылали лодки в нашу сторону, а иранцы делали по одному выстрелу и ждали ответной реакции. Чуть ли не самым интересным развлечением у нас было пробраться в воду и помочиться в сторону Ирана.
В течение нескольких недель мы по очереди дежурили на посту: двое несут вахту, четверо отдыхают, контролируя радиоэфир и наблюдая за рекой. В конце концов нам на смену прислали других «котиков», а нас отослали обратно в Кувейт.

Бег к Багдаду

К тому моменту начался так называемый «бег к Багдаду». Части американских войск и их союзников потоком хлынули через границу, непрерывно продвигаясь вперед.
Несколько дней мы провели на базе в Кувейте в ожидании дальнейших приказов. Это было даже хуже, чем торчание на границе. Мы рвались в бой. Вокруг было огромное число заданий, которые мы могли бы выполнить – ликвидация «несуществующих» систем ПВО, к примеру, – но командование, казалось, не желало нас использовать.
Нашу командировку продлили, так что мы смогли принять участие в начале иракской кампании. Но теперь появились слухи, что нас возвращают в Штаты, а наше место займут «котики» из Пятого отряда. Никто не хотел покидать Ирак именно теперь, когда, наконец, дошло до настоящего дела. Наш дух был подорван. Мы все озлобились.
В довершение всего иракцы прямо перед началом наземной операции запустили несколько «Скадов». Большую часть сбили зенитно-ракетные комплексы «Patriot», но одна ракета достигла цели. Знаете ли вы, что она попала в то самое кафе Starbucks, где мы частенько «зависали» во время предвоенных тренировок?
Какая низость – атаковать ракетами кафе! Впрочем, могло ведь быть и хуже. Иракская ракета запросто могла попасть в закусочную Dunkin Donuts.
Вся штука была в том, что президент Буш только-только объявил войну, когда ракета разнесла кафе. Вы можете сколь угодно парить мозги ООН, если пожелаете, но когда вы нарушаете право людей на получение напитков с кофеином, за это придется платить.
Мы оставались на базе 3 или 4 дня, непрерывно ворча и пребывая в самом поганом расположении духа. Затем, наконец, нас прикомандировали к морской пехоте, наступавшей в направлении Насирии. Мы вернулись на войну.

Близ Насирии

Насирия – город на берегу реки Евфрат в Южном Ираке, примерно в 125 милях (200 км) к северо-западу от Кувейта. Сам город был взят морской пехотой ещё 31 марта, но боевые действия в его окрестностях продолжались ещё довольно долго, поскольку небольшие группы иракских солдат и фидаинов продолжали сопротивление и нападения на американцев. Именно близ Насирии в первые дни иракской кампании попала в плен Джессика Линч [Jessica Dawn Lynch — бывший рядовой первого класса Квартирмейстерского корпуса Армии США. [23 марта 2003 года была ранена и пленена иракскими войсками, находилась в плену до 1 апреля 2003 года, когда была освобождена в ходе операции американского спецназа].
Некоторые историки считают, что сопротивление, оказанное морским пехотинцам в этом районе, было самым ожесточенным за всю войну, и сравнивают эти бои с кровопролитными боями, происходившими во Вьетнаме и, позднее, в эль-Фаллудже. Помимо собственно города, морская пехота заняла аэродром Джалиба, несколько мостов через Евфрат, дороги и пригороды, взятие которых было необходимо для обеспечения безопасного пути в Багдад на ранних стадиях развития кампании. Уже тогда они начали встречать фанатичное сопротивление, которое стало типичным после падения Багдада.
Мы играли в этих событиях очень небольшую роль. Нам пришлось поучаствовать в нескольких сражениях, но основную их тяжесть вынесли на себе морские пехотинцы. Я не могу рассказывать об этих событиях, потому что это то же самое, как описывать пейзаж, глядя через соломинку.
Если вам приходится иметь дело с армейскими частями и Корпусом морской пехоты, вы сразу чувствуете разницу. Армейцы – серьезные ребята, но их боевые качества сильно зависят от конкретной воинской части. Некоторые подразделения превосходны, в них служат отважные первоклассные солдаты. Есть абсолютно ужасные; большинство где-то посередине.
По своему опыту скажу, что морские пехотинцы все хороши, без оговорок. Они готовы сражаться не на жизнь, а на смерть. Каждый из них мечтает оказаться в бою и убивать врагов. Это действительно крутые парни.
Нас выбросили в пустыне глубокой ночью. С рампы транспортного вертолета съехали 2 трехместных DPV. На сей раз почва оказалась достаточно твердой для того, чтобы никто не увяз.
Мы были в тылу наступающих американских частей, никакого противника поблизости не было. Мы двинулись через пустыню и ехали до тех пор, пока не добрались до базового лагеря войск США. Отдохнув несколько часов, мы отправились на разведку в интересах продвигающихся вперед частей Корпуса морской пехоты.
Пустыня вовсе не была безлюдной. Хотя дикие места занимают большие пространства, тут и там разбросаны городки и маленькие селения. Города мы старались обходить, ограничиваясь наблюдением с большой дистанции. Наша работа заключалась в том, чтобы определить дислокацию вражеских опорных пунктов и радировать об этом командованию морпехов, чтобы те могли определить, следует ли атаковать их или же обойти. Поэтому мы часто останавливались на гребнях холмов для внимательного изучения окрестностей.
За весь день случился только один примечательный контакт. Мы вышли на окраину города. Видимо, мы чересчур приблизились, потому что попали под обстрел. Я ответил очередью из крупнокалиберного пулемета, а затем, когда мы развернулись, чтобы унести свои задницы, добавил из «шестидесятого».
В тот день мы проехали сотни миль. В конце дня мы прилегли ненадолго отдохнуть, и снова тронулись, едва настала ночь. Когда по нам начали стрелять, пришел новый приказ. Командующий операцией отзывал нас назад и выслал за нами вертолет.
Вы, вероятно, полагаете, что нам как раз и нужно было вызвать на себя огонь противника, чтобы выявить его огневые точки. Возможно, вы думаете, что раз мы приблизились к противнику настолько близко, что он начал стрелять, значит, нам удалось обнаружить значительные вражеские силы. Не исключено, что вы считаете наши действия правильными.
Может, и так. Но наш командир считал иначе. Он хотел, чтобы мы оставались необнаруженными. Он не хотел никаких потерь, даже несмотря на то, что их ценой мы бы успешно выполнили задачу. И я должен отметить, что, несмотря на обстрел, мы не потеряли ни одного человека.
Мы очень разозлились. Мы целую неделю ждали этой разведки. У нас было полно горючего, воды, еды, и мы точно знали, где и как пополнить запасы в случае необходимости. Черт, да мы могли доехать до самого Багдада, который все ещё оставался в руках иракцев. Удрученные, мы вернулись на базу.
Это не было концом войны для нас, но это был плохой знак относительно того, что ждет нас впереди.
Вы должны понять: ни один «морской котик» умирать не хочет. Смысл войны, как сказал Паттон, не в том, чтобы умереть за свою родину, а в том, чтобы сукин сын с той стороны умер за свою. Но ещё мы хотим сражаться.
Отчасти это личное. Примерно как у спортсменов: спортсмен хочет участвовать в большой игре, хочет состязаться на площадке или на ринге. Отчасти (по большей части, я считаю) это патриотизм.
Это одна из тех вещёй, которые невозможно объяснить словами. Но, может быть, это поможет меня понять.
Вскоре после описанных выше событий мы оказались участниками изматывающего огневого боя. Десятеро наших провели почти 48 часов на третьем этаже старого заброшенного кирпичного здания, не снимая индивидуальной бронезащиты в более чем стоградусную жару. Пули влетали практически непрерывно, разбивая стены вокруг нас. Небольшие перерывы мы делали только, чтобы перезарядить оружие.
Наконец, когда взошло солнце, звуки стрельбы и ударов пуль о кирпич прекратились. Бой закончился. Стало устрашающе тихо.
Когда на выручку к нам пришли морские пехотинцы, их взору открылась следующая картина: все десятеро лежали, привалившись к стенам, или прямо на полу. Некоторые перевязывали раны, другие просто «впитывали» ситуацию.
Один из морпехов снаружи здания водрузил над позицией американский флаг. Кто-то играл национальный гимн – понятия не имею, откуда взялась музыка – но это было так символично и так глубоко запало в душу, что осталось навсегда одним из самых сильных моих воспоминаний.
Все бойцы встали, подошли к окнам и отдали честь. Слова гимна эхом звучали в каждом из нас, в то время как мы смотрели на звездно-полосатый флаг, развевающийся в буквальном смысле слова в первых солнечных лучах. Напоминание о том, за что мы сражаемся, прибавило слезы к струйкам лившегося с нас пота и крови.
Я в буквальном смысле слова жил в «стране свободы» и «доме храбрецов». Это не пустые слова для меня. Я чувствую это в моем сердце. Я чувствую это в моей груди. Даже если гимн исполняется во время спортивных соревнований, а кто-то болтает, или не снимает головной убор, меня это злит. Я не один, чтобы молчать об этом, во всяком случае.
Для меня и для других «морских котиков», с которыми я был, необходимость находиться в самой гуще боя естественным образом проистекала из патриотизма. Как часть, подобная нашей, может сражаться, во многом зависит от командования, в том числе от непосредственного руководителя операции. Офицеры SEAL очень разные. Есть хорошие, есть плохие. А некоторые просто котята.
Да, они могут быть суровыми с виду, но для того чтобы быть хорошим лидером, нужно нечто большее. Методы, которые использует лидер, цели, которые он ставит – все это определяет крепость духа его подчиненных.
Наше верховное командование хотело обеспечить стопроцентный успех при нулевых потерях. Звучит восхитительно – кто не хочет достичь успеха и кто хочет испытывать боль? Но с войной это несовместимо и нереально. Если ваша цель – стопроцентный успех при нулевых потерях, вам придется ограничиться очень небольшим числом проводимых операций. Вы не должны идти ни на какой риск.
В идеале, мы могли бы полностью взять на себя решение всех снайперских и разведывательных задач близ Насирии. Мы могли бы играть намного более заметную роль в машине морской пехоты. Мы могли бы спасти чьи-то жизни.
Мы хотели бы выходить ночью перед тем, как морские пехотинцы должны занять очередной город или поселок, и устраивать разведку боем, ослабляя оборону, выявляя огневые точки и уничтожая столько плохих парней, сколько сможем. Мы провели несколько подобных операций, но намного меньше, чем было в наших силах.

Зло

Я почти ничего не знал об исламе. Я воспитывался как христианин, и я слышал о вековых религиозных конфликтах. Я знал о крестоносцах, и я знал о том, что здесь испокон века была вражда и войны.
Но я также знал, что христианство сильно изменилось со времен Средневековья. Мы не убиваем людей просто за то, что они молятся другим богам.
После того как армия Саддама разбежалась или была разбита, нам пришлось воевать в Ираке с религиозными фанатиками. Они ненавидели нас за то, что мы не были мусульманами. Они хотели убить нас, невзирая на то, что мы просто пришли свергнуть их диктатора, лишь за то, что у нас иная вера.
Разве не религия должна учить терпимости?
Говорят, что врага следует держать на расстоянии, чтобы убить его. Если это правда, то в Ираке инсургенты сильно облегчают нам задачу.
Фанатики, с которыми мы воюем, ничему не придают ценности, кроме своей извращенной интерпретации религии. Чаще всего они просто заявляют о том, как важна для них религия (в большинстве своем они даже не молятся). Очень многие принимают наркотики, чтобы придать себе смелости идти в бой.
Многие повстанцы были трусливы. Многие из них принимают наркотики, которые поддерживают их мужество. Без этих препаратов, сами по себе, они ничего не представляют. У меня есть видеосъемки, на которых в доме засняты отец и дочь, находящиеся в розыске. Они были внизу, под лестницей. По какой-то причине наверху взорвалась светошумовая граната.
На записи видно, как отец прячется за спиной своей дочери, боясь, что его убьют; он готов принести в жертву своего ребенка.

Скрытые тела

Возможно, они были трусливы, но повстанцы определенно убивали людей. Инсургенты не утруждали себя рассуждениями о правилах ведения войны или опасениями насчет военного суда. Если это сулило им какую-то выгоду, они готовы были убить любого иностранца, и неважно, солдат это или гражданский.
Как-то нас отправили осмотреть одно здание, где, по слухам, содержались пленные американцы. В доме мы никого не нашли. Но в подвале сразу бросились в глаза свежие следы. Поэтому мы установили освещёние и начали копать.
Довольно скоро я наткнулся на ногу в брюках, затем появилось и все тело, свежезахороненное. Американский солдат. Сухопутные войска.
Рядом с ним был ещё один. Затем ещё, на сей раз в камуфляже морского пехотинца.
Мой брат завербовался в морскую пехоту незадолго перед 11 сентября 2001 года51. Я ничего не знал о его местонахождении, и предполагал, что он воюет в Ираке.
Сам не знаю почему, но, пока я вытаскивал из ямы мертвое тело, я был абсолютно уверен, что это мой брат. Нет, не он. Я помолился про себя, и мы продолжили копать.
Ещё одно тело, ещё один морпех. Я наклонился и заставил себя посмотреть. Не он.
Чем больше людей мы доставали из могилы – а там их было много, – тем более я был уверен, что один из них окажется моим братом. У меня внутри все сжималось. Я продолжал копать. Меня тошнило.
Наконец, мы закончили. Среди мертвецов моего брата не оказалось.
Я чувствовал облегчение, почти восторг – моего брата здесь не было! А потом при виде убитых молодых мужчин, которых мы выкопали, на меня навалилась невероятная тоска.
Вскоре я, наконец, получил известия о моем брате. Выяснилось, что он действительно в Ираке, но чрезвычайно далеко от того места, где мы обнаружили тела убитых пленных. У него были свои трудности и печали, но уже сам факт, что я услышал его голос, принес мне огромное облегчение.
Я все ещё был старшим братом, который обязан заботиться о младшем. Черт побери, да ему не нужна была моя протекция; он был морским пехотинцем, крутым парнем. Но каким-то образом старые инстинкты продолжают действовать…
В другом месте мы обнаружили бочки с химическими реагентами, которые могли быть использованы в качестве компонентов биохимического оружия. Все говорят о том, что у Саддама не было в Ираке оружия массового поражения, вероятно, имея в виду готовую к применению атомную бомбу, а не отравляющие вещёства и их полуфабрикаты, которых у Саддама на складах было великое множество.
Возможно, об этом умалчивают постольку, поскольку почти все эти химикаты были поставлены из Германии и Франции – стран, которые считаются нашими западными союзниками.
Вопрос, который я все время себе задаю, – куда Саддам все это спрятал перед нашим вторжением. Мы сделали столько предупреждений, что у него, несомненно, было время переместить и закопать тонны химических материалов. Где это зарыто, как оно проявится, что отравит – я думаю, это очень хорошие вопросы, на которые никто и никогда не ответит.
Однажды мы нашли что-то непонятное в пустыне и решили, что это зарытые в песок самодельные взрывные устройства. Мы вызвали саперов. То, что они откопали, было не бомбой – это был самолет.
Саддам закопал кучу своих самолетов в пустыне. Их накрыли пластиком и попытались спрятать. Возможно, диктатор рассчитывал, что повторится операция «Буря в пустыне» – мы быстро ударим и уйдем.
Он ошибся.

«Мы собирались умереть»

Мы продолжали взаимодействовать с морской пехотой по мере ее продвижения на север. Как правило, мы двигались на острие наступления, в нашу задачу входило обнаружение узлов сопротивления. И хотя мы располагали данными разведки о том, что в этом районе имеются иракские войска, мы не рассчитывали встретить крупные силы противника.
В это время мы действовали целым взводом; все 16 человек. Мы заняли небольшое здание на окраине города. Как только мы там оказались, по нам открыли огонь.
Перестрелка быстро усилилась, через несколько минут мы поняли, что окружены, и пути к отступлению нам отрезали несколько сот иракцев.
Я начал убивать иракцев – мы все начали – но на месте каждого сраженного появлялись пятеро, чтобы занять его место. Это продолжалось несколько часов, огневой бой то разгорался, то стихал.
Боестолкновения в Ираке чаще всего были спорадическими. Обычно интенсивный огонь продолжался несколько минут, иногда даже час или около того, после чего иракцы отступали. Или же отступали мы.
На этот раз было иначе. Бой волна за волной продолжался всю ночь. Иракцы знали, что нас намного меньше и что мы окружены. Мало-помалу они начали приближаться к нам, до тех пор, пока не стало очевидно, что они готовятся к штурму.
Мы были готовы. Мы собирались умереть. Или, что хуже, попасть в плен. Я подумал о своей семье и о том, как ужасно это должно быть. Я решил, что умру первым.
Я расстрелял большую часть боезапаса, но теперь бой шел на гораздо более короткой дистанции. Я начал обдумывать, что делать, если дойдет до рукопашной. Я решил пустить в дело пистолет, нож, драться голыми руками – любым способом.
А затем я должен был умереть. Я подумал о Тае, и о том, как я люблю ее. Потом я понял, что мне нельзя отвлекаться, и постарался сосредоточиться на бое.
Иракцы продолжали приближаться. По нашим расчетам, у нас оставалось 5 минут жизни. Я начал мысленно их отсчитывать.
Я не далеко успел продвинуться в этом, когда наш радиопередатчик пискнул и сообщил: «Мы приближаемся к вам, направление на 6 часов».
Наши шли на выручку. Мобильные части.
Это были морские пехотинцы. Мы не умрем. По крайней мере, не через 5 минут.

Из боя

Этот бой стал последним заметным событием во время нашей первой командировки. Командир отозвал нас обратно на базу.
Это было расточительство. Морские пехотинцы каждый вечер отправлялись в Насирию, чтобы ликвидировать очаги сопротивления. Они могли бы выделить нам наш собственный сектор патрулирования. Мы могли бы взять его под контроль и ликвидировать там всех плохих парней – но командир наложил запрет на эту идею.
Мы слышали это на передовой базе и в лагерях, где мы сидели и ждали приказа, чтобы заняться каким-нибудь настоящим делом. «Гром» – польский спецназ – свою работу делал. Они говорили нам, что мы – лев, лежащий перед собаками.
Морские пехотинцы не были столь дипломатичны. Возвращаясь на базу, они спрашивали у нас: «А сегодня вы скольких уделали? Ах, да, вы же не выходили из лагеря…»
Удар ниже пояса. Но я их не упрекаю. Я думаю, что наше командование трусило.
Мы начали тренировки по захвату дамбы Мукараин к северо-востоку от Багдада. Дамба имела большое значение не только потому, что обеспечивала город электроэнергией, но и по той причине, что ее разрушение привело бы к затоплению обширной местности и замедлению продвижения союзных войск. Но операция постоянно переносилась на более поздний срок, и в конце концов мы сдали ее вместе с другими делами Пятому отряду SEAL, сменившему нас в порядке ротации частей (кстати, операция, проводившаяся по нашему плану, завершилась успехом).
Мы много чего ещё могли сделать. Я не знаю, как бы это отразилось на общем ходе войны. Мы бы точно могли спасти сколько-то жизней здесь и там, может быть, сократить продолжительность отдельных операций на день или два. Но вместо этого нам было приказано собираться домой. Наша командировка закончилась.
Несколько недель я провел на базе, ничего не делая. Я ощущал себя маленьким вонючим трусом, играющим в видеоигры в ожидании транспорта.
Я был чрезвычайно озлоблен. Я даже подумывал о том, чтобы уйти из SEAL и расстаться с флотом.

Глава 5. Снайпер

Тая:
Когда Крис впервые вернулся домой, ему все казалось противным. Особенно Америка.
По пути домой в машине мы слушали радио. Никто не говорил о войне; жизнь продолжалась, как будто в Ираке ничего не происходило.
«Они говорят о всяком дерьме, – сказал Крис. – Мы воюем за страну, а никому в ней и дела до этого нет».
Он был очень разочарован, когда началась война. Он находился в Кувейте и увидел по телевидению какой-то негативный репортаж об армии. Он позвонил и сказал: «Знаешь, что? Если это то, что они думают, то имел я их всех. Я здесь и я готов пожертвовать жизнью, а они какую-то фигню делают».
Я сказала ему, что множество людей переживают, и не только об армии в целом, а лично о нем. Я, его друзья в Сан-Диего и Техасе, его семья.
Но жизнь дома давалась ему нелегко. Он вскакивал как от удара. Он всегда был нервным, но теперь, если мне ночью нужно было выйти, то перед тем, как лечь обратно, я останавливалась у постели и звала его по имени. Его нужно было разбудить в этот момент, чтобы не оказаться жертвой его «основного инстинкта».
Однажды я проснулась и увидела, что он держит мою руку в своих руках: за запястье и чуть выше локтя. Судя по звукам, он спал, и было похоже, что он готов сломать мою руку пополам. Я старалась сохранять спокойствие и повторяла его имя все громче и громче, чтобы разбудить, но не испугать его – иначе он бы точно меня изувечил. В конце концов, он проснулся и отпустил меня.
В конце концов мы приспособились к мирной жизни.

Страх

Из SEAL я все-таки не ушел.
Если бы по контракту мне оставалось ещё долго, я, может быть, и поддался бы искушению и подал бы рапорт о переводе в морскую пехоту. Но такой возможности у меня не было.
У меня имелись определенные надежды. Когда «котики» возвращаются из командировки в зону боевых действий, в руководстве отряда обычно происходят перестановки, и всегда есть шанс, что у вас появится новое начальство. И не исключено, что оно будет лучше прежнего.
Я говорил с Таей и рассказал о своем недовольстве. Конечно, у нее был другой взгляд на вещи: она была просто счастлива, что я вернулся домой целым. Тем временем на начальство излился звездный дождь за участие в боевых действиях. Они получили свою славу. Вонючую славу.
Вонючую славу за войну, в которой они не сражались и в которой заняли трусливую позицию. Их трусость оборвала жизни, которые могли быть сохранены, если бы нам дали выполнять нашу работу. Это и есть политика: кучка хитрецов в безопасности награждает друг друга, в то время как где-то гибнут живые люди.
Начиная с того раза, после каждого возвращения из командировки, я неделю не выходил из дома. Мне просто надо было побыть одному. Чаще всего нам давали месяц отпуска на отдых, разбор и сортировку багажа. Так вот, первую неделю я всегда был дома, сам с собой и с Таей. Только после этого я мог общаться с друзьями и семьей.
Меня не мучали кошмарные воспоминания о боях. Мне необходимо было одиночество.
Впрочем, после первой командировки у меня был один яркий флешбэк, хотя и короткий, продолжительностью всего несколько секунд. Я сидел в комнате, которую мы использовали как офис в нашем доме в Альпине близ Сан-Диего. Там имелась охранная сигнализация, и Тая случайно включила ее, когда пришла домой.
В жизни мне не было так страшно, просто до смерти. Я внезапно оказался в Кувейте. Я нырнул под стол. Я был уверен, что началась ракетная атака и на меня летит «Скад».
Мы, конечно, посмеялись потом. Но в те несколько секунд мне было совсем не до смеха. Мне было намного страшнее, чем тогда, когда в Кувейте я попал под настоящий ракетный обстрел, и на нас летел настоящий «Скад».
У меня было больше приключений с сигнализацией, чем я могу рассказать. Однажды я встал, когда Тая уже ушла на работу. Как только я вылез из постели, сработала сигнализация, бывшая в режиме голосовых сообщений. Компьютерный голос заверещал: «Тревога! Посторонний в доме! Вторжение!»
Я схватил пистолет и приготовился к встрече со злоумышленником. Сукин сына, вторгшегося в мой дом, нигде не было видно. «Посторонний в доме! Гостиная!»
Я по возможности тихо прошел в гостиную, и, используя все полученные в SEAL навыки, провел осмотр помещёния. Пусто. Очень умный преступник. Я направился в холл.
«Посторонний в доме! Кухня!»
На кухне я тоже никого не обнаружил. Хитрый сукин сын.
«Посторонний в доме! Холл!». Вот ведь гад!
Не стану описывать, сколько ещё я бегал по комнатам, прежде чем обнаружил, что посторонний – это я. Тая по недоразумению включила сигнализацию в режиме, при котором квартира считается пустой и тревога срабатывает от датчиков движения. Можете посмеяться. Вместе со мной, но не надо мной, хорошо?
Я всегда казался более уязвимым дома. После каждой командировки что-то обязательно случалось со мной, особенно во время тренировок. Я ломал пальцы на руках и ногах, получил все возможные виды мелких повреждений. В командировках на войну я был просто неуязвим.
«Ты снимаешь кепку супергероя каждый раз, когда возвращаешься домой из командировки», – любит шутить Тая. Со временем я убедился, что это правда.
Все время, пока я отсутствовал, мои родители очень нервничали. Они хотели видеть меня сразу, как только я оказывался дома, и моя потребность побыть в одиночестве, как мне кажется, ранила их сильнее, нежели они говорили. Когда мы, наконец, встретились, это был по-настоящему счастливый день.
Отец особенно тяжело переживал мои командировки, и внешне это проявлялось гораздо заметнее, чем у матери. Это забавно – если ситуация нам неподконтрольна, сильные люди, привыкшие к самостоятельности, чувствуют себя намного хуже, чем все остальные. Знаю это по себе.
Этот шаблон повторялся при каждом моем возвращении из командировок. Моя мама переносила все стоически; мой отец, стоик во всех остальных ситуациях, превращался в семейного «переживальщика».

Школьник

Я пожертвовал частью моего отпуска и прибыл на службу на неделю раньше, чтобы попасть в школу снайперов. Я готов был ради этого пожертвовать и большим.
Снайперы морской пехоты давно и вполне заслуженно привлекают к себе внимание, а программа их подготовки считается одной из лучших в мире. По большому счету, снайперы SEAL должны готовиться вместе с ними. Но мы пошли дальше и основали собственную школу, адаптировав многие вещи, которые делают морские пехотинцы, к специфике службы «морских котиков». По этой причине подготовка в школе снайперов SEAL длится почти в два раза больше времени.
Подготовка в школе снайперов была одним из самых тяжелых испытаний, через которые мне пришлось пройти, сразу на втором месте после BUD/S. Наши головы постоянно чем-то были заняты. Мы поздно ложились и рано вставали. Мы все время бегали или подвергались иному стрессу.
Это и было ключевым элементом подготовки. Поскольку стрелять по нам инструкторы не могли, они использовали любые другие способы, чтобы мы чувствовали себя под прессом. Мне говорили, что только 50 % поступивших в школу снайперов SEAL успешно ее заканчивают. Могу в это поверить.
Сначала курсанты обучаются использовать компьютеры и камеры, являющиеся частью нашей работы. Снайперы SEAL – это не просто стрелки. Фактически стрельба – это лишь небольшая часть нашей работы. Важная, жизненно важная, но это далеко не все.
Снайпер SEAL должен уметь наблюдать. Это основополагающий навык. Ему вполне могут приказать, действуя в отрыве от главных сил, произвести разведку и собрать максимальное количество сведений о противнике. И даже если он имеет задание на уничтожение конкретной высокоприоритетной цели, первым делом он обязан изучить место проведения операции. Ему понадобятся современные навигационные навыки и инструменты, вроде GPS, а также умение проанализировать и преподнести собранную информацию. С этого мы и начали.
Следующая часть курса, во многих отношениях самая тяжелая, это выслеживание (сталкинг). На этом этапе происходит наибольший отсев. Сталкинг включает в себя скрытное выдвижение на позицию (легче сказать, чем сделать). Нужно плавно и осторожно добраться до места, обеспечивающего наилучшие условия для выполнения задания. И дело здесь не в терпении, по крайней мере не только в нем. Это профессиональный навык.
Я не слишком терпелив от природы, но я понял, что достижение успеха в выслеживании требует времени. Если нужно убить кого-то, придется ждать день, неделю, 2 недели. И я действительно ждал.
Я ждал столько, сколько потребуется. И конечно, без перерывов для принятия душа.
В ходе одного из упражнений нам нужно было пересечь покосный луг. Я несколько часов потратил на то, чтобы покрыть свой маскировочный костюм травой и сеном. Маскировочный костюм изготовлен из брезента и представляет собой базовый камуфляж для снайпера, находящегося в засаде. Костюм сделан таким образом, что на его поверхности можно закрепить траву, или сено, или другие материалы, позволяющие слиться с окружающей местностью. Брезент добавляет глубину, и все это не выглядит, как грязь и трава, налипшая на одежду, пока вы ползли через поле. Это выглядит, как заросли.
Но… в маскировочном костюме жарко, вы обливаетесь потом. И он вовсе не делает вас невидимым. Когда возникает необходимость сменить позицию, вам приходится менять и камуфляж. Вы должны выглядеть так же, как местность, по которой вы движетесь.
Я помню, однажды я м-е-д-л-е-н-н-о полз через поле, когда услышал звуки, издаваемые поблизости гремучей змеей. Гремучка облюбовала для засады камень, который мне надо было пересечь. Уходить она не собиралась. Не желая выдавать свое местоположение инструктору, наблюдавшему за мной, я потихоньку пополз в сторону, меняя свой курс. С некоторыми врагами сражаться не стоит.
Во время тренировок по сталкингу вас не оценивают по первому выстрелу. Оценивают по второму. Иными словами, смотрят, видно ли было вас после выстрела?
Следует надеяться, что нет. Ибо это означает для вас не только хорошую возможность выстрелить снова, но также и уйти с позиции. И хорошо бы живым.
Очень важно помнить, что идеальных окружностей не бывает в природе, а это означает, что вы должны сделать все возможное, чтобы замаскировать оптический прицел и ствол винтовки. Я беру ленточки и закрепляю их на стволе, а потом окрашиваю из баллончика, чтобы придать сходства с камуфляжем. Я оставляю немного растительности перед прицелом и перед стволом – мне не требуется видеть все, нужна только цель.
Лично для меня сталкинг был труднейшим элементом курса. Я чуть не провалил его, мне не хватало выдержки. И только после успешного преодоления этого этапа мы перешли к стрельбе.

Оружие

Меня часто спрашивают об оружии: что используют снайперы, каким оружием я владею, какое предпочитаю. В боевой обстановке я выбираю оружие в зависимости от того, какую работу нужно сделать и в какой обстановке. В снайперской школе мы изучили очень много образцов стрелкового оружия, так что я не только умею со всеми ними управляться, но и могу определить, какое для какой задачи лучше подходит.
В школе снайперов я освоил 4 основных винтовки. 2 из них – полуавтоматические с магазинным питанием: 5,56-мм снайперская винтовка Мк-12 и 7,62-мм снайперская винтовка Мк-11. (Когда я говорю об оружии, я часто просто упоминаю калибр, поэтому Мк-12 это 5,56).
Следующая – это моя .300 WinMag (7,62 мм). Это винтовка с магазинным питанием, но с ручной перезарядкой. Как и две другие, она снабжена глушителем. Это означает, что на конце ствола она имеет устройство, гасящее вспышку выстрела, и снижающее громкий хлопок в момент покидания пулей ствола; очень похоже на автомобильный глушитель. (Глушитель не позволяет добиться полной тишины, как некоторые думают. Не вдаваясь в технические подробности, принцип действия его таков: глушитель изменяет направление и скорость пороховых газов, вылетающих из ствола в момент выстрела. Вообще говоря, есть два типа глушителей: одни закрепляются на стволе оружия, другие являются конструктивным элементом ствола. Среди других полезных эффектов использования глушителя следует упомянуть уменьшение отдачи, что делает стрельбу более точной.)
У меня также была винтовка калибра 12,7 мм без глушителя. Давайте поговорим о каждой из винтовок отдельно.

МК-12

Официально она называется винтовкой частей специального назначения ВМС США Мк-12, у нее 16-дюймовый ствол, но в остальном она имеет ту же платформу, что и М-4. Питание – магазинное. Магазин вмещает 30 патронов 5,56 х 45 мм, но может использоваться и магазин уменьшенной емкости (на 20 выстрелов).
Боеприпасы для этой винтовки разработаны на базе известной модели .223, они меньше и легче большинства используемых военными патронов. Пулю 5,56 нельзя считать наилучшим выбором, если вы планируете убить кого-то. Может понадобиться несколько выстрелов, чтобы противник упал, особенно если это накачанные наркотиками сумасшедшие, с которыми нам приходилось иметь дело в Ираке, если только вам не удастся сразу попасть в голову. И в отличие от того, что вы думаете, не все снайперские выстрелы (по крайней мере, не все мои) направлены в голову. Я обычно целился в центр масс – хорошая жирная цель посередине корпуса, занимающая много места.
Это чрезвычайно простое в обращении оружие, и его детали теоретически взаимозаменяемы с винтовкой М-4, которая хоть и не является снайперской, но все же весьма эффективна в бою. Когда я вернулся во взвод, я взял нижнюю часть затворной коробки от своей М-4 и соединил ее с верхней частью затворной коробки от Мк-12. Получилась винтовка с удобным складным прикладом и с возможностью ведения полностью автоматического огня. (Я уже видел промышленные образцы винтовки Мк-12 со складным прикладом.)
Во время патрулирования я предпочитаю короткий приклад. Такое оружие быстрее можно вскинуть и прицелиться. Оно также лучше подходит для работы в стесненных условиях и внутри помещёний.
Ещё одно замечание по поводу моих персональных предпочтений: я никогда не использую режим полностью автоматической стрельбы. Единственная ситуация, в которой он может понадобиться – ведение подавляющего огня, когда важно не дать поднять головы противнику. О какой-либо точности при этом говорить не приходится. Но, поскольку могут быть обстоятельства, в которых этот режим может пригодиться, я предпочитаю иметь его на всякий случай.

МК-11

Официальное наименование этого оружия – винтовка специального назначения Mk-11 Mod X. Также она известна под обозначением SR25. Это чрезвычайно универсальное оружие. Эта винтовка хороша тем, что ее можно использовать и во время патрулирования вместо М-4, и в качестве снайперской. У нее нет складного приклада, но это единственный недостаток эргономики. Я бы добавил к ней глушитель, снимая его на время патрулирования. При использовании во время снайперских операций глушитель необходим. Но если бы я был на улице или передвигался пешком, я мог бы стрелять навскидку. Винтовка самозарядная, поэтому я могу обстрелять мишень беглым огнем. В магазине помещается 20 патронов калибра 7,62 х 51 мм, имеющих гораздо более высокое останавливающее действие, чем у боеприпасов 5,56-мм NATO. Таким боеприпасом я могу уложить человека с одного выстрела.
Мы стреляли специальными патронами производства Black Hills, вероятно, лучшего производителя снайперских боеприпасов.
Мк-11 имеет плохую репутацию в качестве боевого оружия из-за своей склонности к заклиниванию. Во время тренировок мы с этим почти не сталкивались, но в реальных боевых условиях все оказалось иначе. Опытным путем мы обнаружили, что заклинивание связано с крышкой ствольной коробки; мы стали снимать эту крышку, и число отказов резко уменьшилось. Впрочем, с этой винтовкой связаны были и другие проблемы. Честно говоря, она не относится к числу моих любимых.

.300 WIN MAC

Эта винтовка вообще другого класса.
Многие читатели наверняка знают, что название .300 Win Mag относится к пуле, которой снаряжается патрон .300 Winchester Magnum (7,62 х 67 мм). Это прекрасный многоцелевой патрон, высоко ценимый как за высокую точность, так и за солидное останавливающее действие.
Этот патрон используется не только в SEAL; другие службы используют различные (или слегка отличающиеся) оружейные системы. Пожалуй, наиболее известна винтовка М-24 Sniper Weapon System (SWS), в основу конструкции которой положено ружье Remington 700. (Да, тот самый «Ремингтон», который каждый желающий гражданский может купить для охоты.) В нашем случае мы начали с винтовок, собранных из трех компонентов: ложа MacMillan, доработанный ствол и механизм от «Ремингтона 700». Отличные винтовки получились.
В моем третьем взводе – тот, который был в Рамади – мы получили новые «300». В них использовалось ложе от Accuracy International, совершенно новый ствол и механизм. Версия AI имела более короткий ствол и складной приклад. Круто.
«300» винтовки довольно тяжелые. Они стреляют как лазер. Если цель на расстоянии тысячи ярдов и дальше, используйте обычный прицел. Для более близких целей вносить корректировки практически не нужно. Вы можете установить прицел на дальность 500 ярдов и, не внося поправок, сможете поразить мишени на расстоянии от ста до 700 ярдов.
Именно винтовку.300 WinMag я использовал в большинстве операций.

.50

Это огромная, тяжеленная пушка, и я ее не люблю. Я никогда не использовал ее в Ираке.
Существует определенная романтика и даже шумиха вокруг этих ружей, стреляющих патронами 12,7x99 мм. Несколько моделей подобных винтовок состоят на вооружении в США и некоторых других странах мира. Вы, возможно, слышали о винтовках Barrett М-82 или М-107, разработанных Barrett Firearms Manufacturing. У них огромный радиус поражения при правильном использовании, и это определенно качественное оружие. Я просто вообще не люблю этот класс винтовок. (Единственная модель оружия этого калибра, которая мне нравится, производится компанией Accuracy International; она более компактна, имеет складывающийся приклад и точность у нее повыше. К сожалению, в то время таких винтовок в нашем распоряжении не было.)
Все говорят, что тяжелые снайперские винтовки отлично подходят для борьбы с транспортными средствами. Правда заключается в том, что, когда 12,7-мм пуля пробивает мотор автомобиля, он не перестает работать, и машина не останавливается в ту же секунду. Жидкости, конечно, вытекут из двигателя, и рано или поздно он заглохнет. Но это случится далеко не сразу. Пуля .338 и даже .300 даст тот же самый эффект. Нет. Самый лучший способ остановить машину – застрелить водителя. А это можно сделать при помощи самого разного оружия.

.338

Во время тренировок у нас не было «338» [338 Lapua Magnum (8,6x70 мм, 338 Lapua Sniper, SAA 4640) – создавался как специальный снайперский патрон для стрельбы на большие дистанции. Целью разработки патрона было создать боеприпас и винтовку под него, способную стрелять дальше, чем .300 WinMag и при этом легче, чем винтовки под патрон .50]. Мы начали получать их позднее, уже в ходе войны. И снова название имеет отношение к патрону. Винтовки под этот патрон производят самые разные фирмы, в том числе MacMillan и Accuracy International. Пуля летит дальше и настильнее, чем у 50-го калибра, вес меньше, цена ниже, а наносимые повреждения почти такие же. Это грозное оружие.
Я использовал .338 во время своей последней командировки. Я бы ее и дальше использовал, если бы она у меня была. Единственный ее недостаток, с моей точки зрения – отсутствие глушителя. Когда вы стреляете внутри здания, вы получаете небольшое сотрясение мозга в буквальном смысле слова, а уши уже через несколько выстрелов начинают болеть.
Раз уж мы говорим об оружии, скажу, что теперь я предпочитаю винтовки производства компании GA Precision, очень маленькой фирмы, основанной в 1999 году Джорджем Гарднером. Вместе со своими сотрудниками он уделяет внимание каждой детали, и выпускаемая им продукция просто потрясающая. Пока я был на службе, у меня не было возможности попробовать их в деле, но теперь я пользуюсь именно этим оружием.
Оптический прицел – это очень важная часть оружейной системы. Во время командировок в зону боевых действий я использовал прицелы с 32-кратным увеличением. (Увеличение прицела зависит от фокусного расстояния оптической системы. Чем больше кратность, тем лучше стрелок видит цель с большого расстояния. Но за все приходится платить, и большое увеличение тоже может оказаться помехой, в зависимости от ситуации и особенностей прицела. Прицел следует выбирать с учетом конкретных условий использования; чтобы было понятно, о чем я говорю, приведу такой пример: прицел с 32-кратным увеличением совершенно неуместен на дробовике.) В зависимости от обстоятельств оптический прицел мог быть дополнен инфракрасным или видимым лазерным красным лучом или прибором ночного видения.
«Морские котики» используют прицелы Nightforce. У них отличная оптика, кроме того, они очень прочные и живучие в экстремальных условиях. Их практически никогда не нужно калибровать. Во время командировок я также использовал дальномер Leica для определения расстояния до цели.
Большинство моих винтовок имели накладные регулируемые щеки приклада. Гребень (вообще-то так называется верхняя часть приклада, расположенная между пяткой и шейкой, но термины иногда используются в другом значении) позволяет комфортно смотреть через окуляр прицела. Раньше требовалось использовать быстротвердеющую пену, чтобы отрегулировать высоту приклада. (По мере того как линзы оптических прицелов становились крупнее, а ассортимент их увеличивался, возможность регулировки высоты приклада имеет все большее значение.)
На моих винтовках спусковой крючок отрегулирован так, что при нажатии требуется усилие в два фунта. Это очень небольшое усилие. Мне хочется, чтобы спуск удивлял меня каждый раз; я не хочу дергать винтовку в момент выстрела. Мне не нужно сопротивление: выбрал цель, изготовился, палец на спуск, мягкое нажатие и выстрел.
Как охотник, я умел стрелять, то есть умел сделать так, чтобы пуля, вылетевшая из точки А, попала в точку Б. В школе снайперов я узнал о науке, которая за этим стоит. Вот один из интереснейших фактов: оказывается, ствол винтовки не должен ни в одной точке касаться ложа. Для повышения точности они должны свободно двигаться один относительно другого. (Для того чтобы ствол «плавал» в ложе, оно должно иметь соответствующую форму. Ствол крепится к ствольной коробке, а не к цевью.) Когда вы делаете выстрел, ствол вибрирует при прохождении пули по нарезам. Вибрация передается предметам, касающимся ствола, что влияет на точность. Кроме того, есть такая штука, как сила Кориолиса: вращение Земли тоже оказывает влияние на траекторию полета пули. Впрочем, последнее ощутимо только при стрельбе на экстремально дальних дистанциях.
В снайперской школе вы буквально живете всей этой информацией. Вы заучиваете зависимость упреждения от расстояния и от скорости движения цели – если человек идет, если он бежит. Вы продолжаете делать это до тех пор, пока эта информация не закрепится не только в вашем мозгу, но и в ваших руках, ладонях и пальцах.
В боевой ситуации я обычно учитываю поправку на дальность до цели, а поправку на ветер во внимание не принимаю. (Поправка на дальность до цели учитывает отклонение траектории полета пули от горизонтали, вызванное воздействием силы тяжести; поправка на ветер учитывает отклонение, вызванное воздействием бокового ветра.) Ветер непрерывно меняется. И в тот момент, когда я вношу поправку, направление или сила ветра переменится. Поправка на дальность другое дело – в боевой ситуации чаще всего вы не располагаете временем на внесение точных поправок. Вы должны стрелять, пока вас не застрелили.

Зачет

Я не был лучшим снайпером на курсе. Скажу больше: я провалил зачет. Это означало, что меня должны были отчислить.
В отличие от снайперов морской пехоты мы не работаем парами с корректировщиками. Философия SEAL базируется на других принципах: если с вами в поле боец, он должен воевать, а не наблюдать. Но во время подготовки мы используем корректировщиков – наблюдателей.
После того как я провалил зачет, инструктор провел полную проверку моего снаряжения и оружия, пытаясь понять, что пошло не так. Прицел был в идеальном состоянии, винтовка не вызывала нареканий, смазка на месте…
Неожиданно он посмотрел на меня.
«Жевательный табак?» – сказал он, не столько спрашивая, сколько констатируя. – «Ну…».

Я не жевал табак во время зачета. Это было единственное, что отличалось от моего обычного поведения… и именно это и оказалось ключом к разгадке. Я сдал экзамен с честью – и с доброй порцией жевательного табака за щекой.
Вообще снайперы – народ суеверный. Мы верим в приметы и ритуалы почти как профессиональные бейсболисты. Посмотрите бейсбольный матч. И вы увидите, что игрок перед началом игры всегда выполняет одни и те же действия – крестится, бьет ногой о землю, изображает летучую мышь. Вот так же и снайперы.
Во время тренировок и даже после я всегда одинаково обращался с винтовкой, протирал ее одной и той же ветошью, старался, чтобы все было одинаково. Делал все, что я, со своей стороны, могу держать под контролем. Это нужно мне для поддержания уверенности.
Снайперы SEAL умеют гораздо больше, чем просто стрелять. По мере прохождения учебного курса я освоил науку быстро анализировать местность и окрестности. Я научился смотреть на вещи глазами снайпера.
Если бы я хотел убить меня, какую позицию я бы выбрал? Эту крышу. С нее я могу расстрелять целое отделение.
Как только я определил удобные для снайпера точки, я начинаю внимательно их изучать. У меня в этом смысле отличное видение, но тут важно не столько видеть, сколько научиться воспринимать – какие движения должны привлечь ваше внимание, какие характерные черты способны выдать засаду.
Я практиковался сохранять остроту восприятия. Наблюдение – тяжелая работа. Я постоянно упражнялся в распознавании предметов на большом удалении. Я делал это даже в отпуске. На ранчо в Техасе есть птицы, животные – вы смотрите на них с расстояния и стараетесь различить движения, черты, малейшие несоответствия в ландшафте.
Со временем мне стало казаться, будто все, что я вижу, тренирует меня, даже видеоигры. У меня есть маленький карманный маджонг, который мне подарили на свадьбу. Я не знаю, насколько удачным этот подарок был в качестве свадебного – все-таки это карманная игра для одного человека – а вот в качестве тренажера он оказался великолепным. В маджонге вы постоянно рассматриваете костяшки, пытаясь найти совпадения. Для того чтобы отточить свои навыки, я сыграл множество партий против компьютера (с ограничением времени).
Я уже говорил это выше и повторю снова: я не самый лучший снайпер в мире. Даже на моем курсе было много парней, превосходивших меня. Я выпустился в числе середнячков.
Когда это произошло, парень, бывший гордостью нашего курса, попал в мой взвод. Правда, его снайперский счет никогда с моим не сравнялся, отчасти потому, что его на несколько месяцев командировали на Филиппины, в то время как я был в Ираке. Чтобы быть хорошим снайпером, нужны навыки, но ещё нужна и возможность. И удача.

Избитый дельфинами, чуть не съеденный акулами

Проведя целое лето в школе снайперов, я вернулся в свой взвод, где тут же приступил к отработке учебных заданий, поскольку мы готовились к новой командировке. И как и всегда самые большие неприятности ждали меня в воде.
Морские животные всеми считаются милыми и уютными, но лично я после нескольких столкновений с ними думаю иначе.
В то время ВМС реализовывали программу охраны гаваней с помощью дельфинов. Нас использовали в качестве целей, иногда без предупреждения. Дельфины внезапно появлялись и принимались вышибать из нас дерьмо. Их натаскивали атаковать сбоку, и они способны были переломать ребра. И если вас не предупреждали об этом заранее, сразу сообразить, что происходит, было невозможно. Первое, что приходило в голову, во всяком случае мне – что на меня напали акулы.
Однажды мы были на задании, когда нас атаковали дельфины. Получив несколько мощных ударов, я направился к берегу, чтобы увернуться от этих сволочей. Я поднырнул под пирс – я знал, что за мной дельфины не последуют. Спасся.
Тут что-то больно ударило меня в ногу. Очень больно. Морской лев. Их натаскивали защищать пирсы.
Я бросился обратно в море. Лучше быть избитым дельфинами, чем быть искусанным морским львом.
Но акулы были намного хуже.
Однажды утром мы получили задание переплыть в темноте залив Сан-Диего, и установить магнитные мины на определенном судне. Простая, стандартная операция SEAL.
Не каждый «морской котик» так ненавидит море, как я. На самом деле многим так нравится вода, что они готовы плавать целый день и проделывать разные штуки, пока их товарищи выполняют упражнения. Например, «котик» закрепляет мину, затем ныряет на глубину и ждет там следующего. Обычно сверху светлее, чем внизу, и силуэт дайвера хорошо виден на светлом фоне. И вот, когда жертва (то есть аквалангист) начинает закреплять мину, первый ныряльщик резко всплывает, хватает второго за ласты и резко дергает вверх.
Это пугает до полусмерти. Тот думает, что подвергся нападению акулы, и все его погружение оказывается испорченным. А его гидрокостюм может потребовать специальной очистки.
В один прекрасный день я работал под корпусом судна, я только-только закрепил магнитную мину, когда что-то схватило меня за ласт. АКУЛА!!!
Когда сердце вернулось из пяток на свое привычное место, я вспомнил все эти истории и предупреждения о любителях пошутить из числа нашей братии.
Только один из наших парней возился впереди меня, сказал я себе. И я повернулся, чтобы поставить шутника на место.
В следующее мгновение я понял, что показываю оттопыренный средний палец акуле, проявляющей заинтересованность в моем ласте. Она держала его в зубах.
Это была относительно небольшая акула, но нехватку величины она компенсировала злобностью. Я схватил нож и быстро отрезал ласт – не было никакого смысла пытаться его сохранить, раз он все равно был изжеван, верно?
Пока акула занималась остатками ласта, я вынырнул на поверхность и просигналил спасательному катеру. Я уцепился за борт и заорал, чтобы меня НЕМЕДЛЕННО втянули наверх, потому что меня преследует АКУЛА!!! И эта акула, видимо, очень голодная.
Во время другой тренировки (ещё до первой высадки в Ираке) нас четверых высадили на побережье Калифорнии с подводной лодки. Мы добрались до берега на 2 надувных лодках «Зодиак», построили укрытие, провели разведку. Затем, когда пришло время, мы сели в наши «Зодиаки», и направились обратно к месту рандеву с подводной лодкой.
К сожалению, мой офицер дал субмарине неверные координаты. Фактически мы были так далеки от подводной лодки, что на полпути между ней и нами располагался остров.
Конечно, тогда мы этого не знали. Мы просто кружили, пытаясь установить радиоконтакт с кораблем, который был слишком далеко, чтобы нас услышать. В какой-то момент и аккумуляторы рации «сдохли», и всякая надежда установить контакт была потеряна.
Мы почти всю ночь провели на надувных лодках. Наконец, когда забрезжил рассвет, у нас практически закончилось топливо. Моя лодка легла в дрейф. Мы все приняли решение возвращаться на берег и ждать. По крайней мере, мы так смогли бы выспаться.
В это время из воды вынырнул морской лев, ведший себя очень дружелюбно. Поскольку я родом из Техаса, я раньше никогда не видел морских львов вблизи. Мне было очень любопытно, и я решил рассмотреть этот экземпляр. Это было очень забавное, хотя и уродливое, животное.
Внезапно – плюх! – он исчез под волнами.
И тут же я увидел, что вокруг него – и нас – по поверхности моря скользят большие заостренные плавники. Вероятно, несколько акул решили сделать из него завтрак.
Морские львы – звери довольно крупные, но вряд ли одним львом можно накормить целую стаю голодных акул. Кольцо акульих плавников вокруг моей дрейфующей лодки стало неумолимо сжиматься, «Зодиак» казался таким тоненьким, а его борта – на опасно близком от воды расстоянии.
Я бросил взгляд в сторону берега. Слишком далеко.
"Вот дьявол", – подумал я. Похоже, меня съедят.
Мой товарищ в лодке был довольно плотного телосложения, во всяком случае, для SEAL.
«Если лодка утонет», – предупредил я его, – «я тебя застрелю. Акулы будут заниматься тобой, пока я доплыву до берега».
Он просто выругался. Я думаю, он решил, будто я шучу. А я не шутил.

Шумиха

В конце концов мы добрались до берега, и нас не съели. Тем временем все военно-морские силы США были брошены на наши поиски. Средства массовой информации пестрели заголовками: «Четыре «морских котика» пропали в море». Не такой славы нам хотелось.
Прошло довольно много времени, прежде чем нас заметил патрульный самолет, и к нам был направлен катер Mk-V. Командир сжалился над нами и отвез нас домой.
Это был один из тех немногих случаев, когда я был очень рад оказаться на борту корабля или катера. Обычно в море на меня нападает жуткая тоска. Беспокойство по поводу того, что меня могут определить для прохождения службы на корабль, было одним из мощнейших мотиваторов при прохождении BUD/S.
Хуже всего – подводные лодки. Даже на самой большой из них очень тесно. В последний раз, когда я был на борту субмарины, нам даже не разрешили заниматься физкультурой. Между нашими кубриками и спортзалом был расположен ядерный реактор, а у нас не было допуска на проход через эту зону.
Авианосцы дьявольски большие, но и там тоже может быть так же скучно. Но, по крайней мере, там есть зона отдыха, где можно поиграть в видеоигры, и нет никаких ограничений для сброса пара путем занятий гимнастикой.
Однажды командир попросил нас специально прийти в спортзал.
Мы были на борту авианосца Kitty Hawk. В этот период у них были серьезные проблемы. Несколько матросов, бывших, по-видимому, в прошлом членами уличных банд, постоянно провоцировали нарушения дисциплины. Командир корабля вызвал нас к себе и сообщил, в какое время бандиты занимаются в тренажерном зале.
Мы спустились в тренажерку, дверь за нами закрылась на замок, и мы решили «бандитскую» проблему.
Во время этой процедуры я заболел и пропустил очередное погружение. Было похоже, как будто кто-то выключил свет в моей голове. С этого места почти каждый раз, когда в нашем расписании занятий были погружения с аквалангом, у меня случалось какое-то нездоровье. Или обнаруживалась какая-нибудь важная поездка по снайперской специальности.
Остальные парни острили, что я умею ставить дымовую завесу похлещё, чем ниндзя. И кто я такой, чтобы спорить?
Примерно в это время я сделал себе первую татуировку. Я хотел бы отдать должное SEAL, но пока не чувствовал, что имею право носить татуировку с трезубцем (на официальной эмблеме SEAL изображен орел, восседающий на трезубце. Рукоять трезубца служит перекладиной якоря; перед ним расположен старинный пистолет. Эту эмблему часто называют «трезубцем», или, неофициально, «будвайзером», по созвучию с названием курса BUD/S… а ещё это пиво такое, все зависит от задающего вопрос.)
Так что вместо трезубца я наколол «кости лягушки», татуировку в виде лягушачьего скелета. Это традиционный символ SEAL и UDT – в честь наших погибших товарищей. Татуировка расположена на моей спине, как бы выглядывая через мое плечо – как будто это те, кто был до меня, смотрят за мной, обеспечивая некоторую защиту.

Роды

Помимо того, что я был «морским котиком», я ещё был и мужем. И после моего возвращения домой Тая и я решили попробовать обзавестись потомством.
Все складывалось очень удачно. Она забеременела чуть ли не в тот же миг, как мы поцеловались без контрацептива. И вся беременность протекала почти идеально. Но вот роды получились сложные.
По каким-то причинам у моей жены оказался низкий уровень тромбоцитов. К сожалению, проблема вскрылась слишком поздно, и это привело к тому, что врачи не могли использовать эпидуаральную или какую-либо другую форму анестезии во время родов. Тае предстояло рожать естественным путем, без какой-либо подготовки. Наш сын весил 8 фунтов (3,6 кг) – не маленький ребенок.
Когда женщина испытывает родовые схватки, вы много можете узнать о ней. Меня Тая крыла трехэтажным матом. (Она уверяет, что ничего такого не было, но мне-то лучше знать. Да и кому, в конце концов, вы поверите? «Морскому котику»? Или его жене?)
Схватки продолжались 16 часов. Ближе к финалу врачи решили, что ей можно дать для облегчения боли веселящий газ. Но, прежде чем сделать это, меня предупредили о возможных последствиях – от ближайших до отдаленных.
Особого выбора у меня не было. Тая испытывала нестерпимую боль. Ей нужно было облегчение. Я сказал им действовать, хотя в глубине сознания я был очень обеспокоен тем, что может быть с моим мальчиком.
Затем доктор сказал, что мой сын настолько велик, что не может пройти через родовой канал. Акушер предложил использовать вакуумный захват, которым можно было бы тянуть моего ребенка за голову. Тем временем Тая немного успокоилась между схватками.
«О’кей», – сказал я, не отдавая себе полностью отчета в происходящем. Врач посмотрел на меня.
«Ребенок в результате может выглядеть как яйцеголовый», – сказал он.

Отлично, подумал я. Моего ребенка не только отравят газом, он ещё и будет с головой, похожей на конус…
«Проклятье, просто достаньте его оттуда!» – сказал я ему. – «Вы же убьете мою жену. Делайте то, что нужно!».

Мой мальчик родился в полном порядке. Но все было во власти случая. Я был самым беспомощным человеком в мире: я видел, какие нестерпимые страдания испытывает моя жена, и ничем не мог ей помочь.
И я гораздо сильнее нервничал в тот момент, чем тогда, когда я впервые попал в настоящий бой.

Тая:
Это время было насыщено эмоциями, невероятно положительными и отрицательными. Обе наши семьи были в городе, когда я рожала. Мы были очень счастливы, но в то же самое время мы знали, что Крис скоро должен будет отбыть в Ирак. И это нас угнетало.
Крис поначалу очень плохо переносил детский плач, и это был большой стресс для меня – как же так, мужчина в состоянии справиться с войной и не может несколько дней потерпеть кричащего ребенка?
Большинство людей не очень хорошо справляются с этой ситуацией. И Крис, безусловно, не был исключением.
Я понимала, что в следующие несколько месяцев, пока он будет в командировке, заботы о нашем ребенке целиком лягут на меня. Что более важно, я понимала, что все волшебство этого времени, вся новизна этого состояния тоже будут только моими. Я нервничала по поводу того, как я с этим справлюсь, и расстраивалась, что все воспоминания о раннем детстве нашего сына будут тоже исключительно моими, и мы никогда не сможем обмениваться ими в будущем.
В то же время я злилась на то, что Крис уезжает, и переживала, вернется ли он обратно. И ещё я до безумия его любила.

Навигационная школа

Помимо школы снайперов, я был назначен «добровольцем» в навигационную школу. Так мой шеф захотел. Я против воли согласился.
Ориентирование – важнейший навык в бою. Без штурмана вы не найдете дорогу к месту проведения операции, не говоря уже о том, чтобы покинуть его, когда все закончится. В операциях прямого действия навигатор определяет наилучший путь к цели, прорабатывает альтернативные маршруты, и направляет заградительный огонь, когда приходит время отступать.
Проблема заключается в том, что навигаторы SEAL часто не имеют возможность принять непосредственное участие в том бою, для которого они разработали маршрут. У нас обычно оставляют штурмана в машине в то время, как остальная команда штурмует дом или что-то подобное. Это делается на случай, если понадобится быстро сменить позицию.
Сидеть в пассажирском кресле, вводя цифры в компьютер – это не совсем то, чем мне хотелось бы заниматься. Но моему шефу нужен был надежный человек, которому он мог бы доверить разработку маршрутов, а если шеф о чем-то просит, ты делаешь это.
Всю первую неделю в навигационной школе я провел за экраном ноутбука Toughbook, изучая функции компьютера: как подключиться к GPS, как работать со спутниковыми изображениями и картами. Я также узнал, как вставлять изображения в презентации PowerPoint для брифингов и т. п.
Да, даже SEAL использует PowerPoint.
Вторая неделя была немного поинтереснее. Мы ездили вокруг города – а мы были в Сан-Диего – разрабатывая разные маршруты и пытаясь им следовать. Не сказал бы, что это было жутко увлекательно – важно, да, но не слишком впечатляюще.
Впрочем, должен отметить, что именно моим навыкам навигатора я в первую очередь обязан тем, что оказался в Ираке.

Глава 6. Игры со смертью

Назад, на войну

Ближе к концу нашей программы подготовки мы узнали, что в Багдаде появилось новое подразделение, занимающееся акциями прямого действия в отношении подозреваемых в терроризме и лидеров сопротивления. Это был ГРОМ, польский спецназ. Поляки взяли на себя основную тяжелую работу, но им необходима была поддержка – в частности, снайперы и навигаторы. Именно поэтому в сентябре 2004 года я был выделен из состава нашего взвода для отправки в Ирак в качестве прикомандированного к ГРОМу специалиста. Предполагалось, что остальные ребята отправятся следом за мной в течение месяца; встретиться мы должны были уже в Ираке.
Меня расстраивала предстоящая разлука с Таей. Она все ещё была не совсем здорова после тяжелых родов. Но в то же время я чувствовал, что мой долг в качестве бойца спецназа ВМС важнее. Я хотел снова участвовать в деле. Я хотел на войну.
В тот момент я ещё не чувствовал связи со своим новорожденным сыном, хотя я и любил его. Я не из тех отцов, которые умиляются, если во время беременности ребенок бьет изнутри ножкой. Мне нужно хорошо кого-то узнать, в прямом смысле породниться, чтобы я начал ощущать человека частью себя.
Со временем ситуация изменилась, но в тот момент я ещё не почувствовал в полной мере, что значит быть отцом.
Когда «морские котики» отправляются в зону ведения боевых действий или возвращаются обратно, это обычно происходит без лишнего шума – такова природа специальных операций. Присутствуют лишь несколько человек, помимо ближайших членов семей; случается, что нет и их. В данном случае, поскольку я был отправлен один, впереди всех, получилось так, что на моем пути была группа людей, протестовавших против войны. В руках они держали плакаты с надписями об убийцах детей, головорезах и подобном, обращенные к войскам, отправляемым в зону боевых действий.
Они выбрали неудачную аудиторию для своего протеста. Мы не голосуем в конгрессе; не мы принимали решение об отправке на войну.
Я подписал контракт, по которому обязался защищать свою страну. Не я выбираю войны, в которых мне приходится участвовать. Да, так уж случилось, что мне нравится драться. Но не я выбираю, в каких именно сражениях. Это вы все отправляете меня туда.
Удивительно, почему эти люди не выражают свой протест у офисов конгрессменов или в Вашингтоне. Высказывать претензии людям, получившим приказ защищать их – на мой вкус, это дурно пахнет.
Я понимаю, что не все думают так, как эти пикетчики. Я видел плакаты в поддержку отбывающих войск, «Мы вас любим» и т. п. А сколько было трогательных и благодарственных слов расставания и приветствий, некоторые даже по телевидению. Но спустя годы я вновь и вновь вспоминаю именно этих демонстрантов, протестовавших против войны.
К слову, меня нисколько не задевает отсутствие пышных проводов и приветствий в адрес «морских котиков». Мы – молчаливые профессионалы; мы занимаемся тайными операциями, и приглашение журналистов в аэропорт не входит в программу.
Тем не менее, когда нас благодарят за работу, это каждый раз приятно.

Ирак

С тех пор как я покинул Ирак весной 2003 года, здесь многое изменилось. После падения Багдада 9 апреля страна была освобождена от Саддама Хусейна и его армии. Но множество различных террористических сил либо начали, либо продолжали войну и после смещёния Саддама. Они воевали как с иракским правительством, так и с американскими войсками, усилия которых были направлены на поддержание в стране стабильности. Некоторые из инсургентов были в прошлом военнослужащими армии Саддама, другие ранее являлись членами партии Баас, которую возглавлял низложенный диктатор. Против нас воевали члены полувоенной организации «Фидаины Саддама». Были также слабые, плохо организованные группы иракских партизан, также называвших себя фидаинами, хотя никакого отношения к милиции диктатора они не имели. И хотя почти все они были мусульманами, национальный фактор в их мотивации играл намного более значимую роль, чем религия.
Были также группы, сколоченные вокруг различных религиозных течений. Они называли себя «моджахединами», то есть «людьми джихада», иначе говоря, убийцами во имя Аллаха. Они были преисполнены решимости убивать американцев и мусульман, принадлежащих к другим ветвям ислама.
В Ираке также была Al Qaeda, увидевшая шанс поубивать американцев. Это радикальные исламисты суннитского толка во главе с Усамой беи Ладеном, террористическим лидером, которого не нужно особо представлять и которого бойцы SEAL загнали в угол и уничтожили в 2011 году.
Ещё были иранцы и их Республиканская гвардия. Они (иногда напрямую, иногда – через посредников) боролись за то, чтобы укрепить свои позиции в Ираке и заодно убить как можно больше американцев.
Я уверен, что было ещё много всяких сил, которые в массмедиа называют просто «инсургентами». Все это были враги.
Я никогда особо не задумывался над тем, кто именно целится в меня или устанавливает самодельную мину. Мне достаточно было знать, что они хотят меня убить.
Саддам был схвачен в декабре 2003 года.
В 2004 году США формально вернули власть в стране национальному правительству. Ираком снова стали управлять иракцы, по крайней мере теоретически. Но в том же году сопротивление приняло угрожающие размеры. Число и ожесточенность боев достигли той же величины, что и в начале войны.
В Багдаде шиитский духовный лидер Муктада Ас-Садр организовал армию фанатичных своих последователей и призвал их атаковать американцев. Позиции Садра были особенно сильны в той части Багдада, которая получила название «Садр-Сити» – в трущобах, названных по имени его отца, Мохаммада Мохаммада Садеха ас-Садра, великого аятоллы и оппонента режима Саддама на протяжении 1990-х годов. Это исключительно бедный даже по иракским стандартам район, где проживают радикальные шииты. По площади равный примерно половине Манхеттена, Садр-Сити был расположен северо-восточнее багдадской «Зеленой зоны», на дальнем берегу канала Армии и улицы Имама Али.
Вообще для американцев жилища иракцев (даже считающихся средним классом) выглядят как лачуги. Десятилетия правления Саддама превратили эту страну, которая вполне могла бы считаться богатой из-за своих огромных запасов нефти, в одну из беднейших. Даже в зажиточных районах большинство улиц никогда не мостят, а дома в буквальном смысле слова осыпаются.
Садр-Сити – это трущобы из трущоб даже по здешним меркам. Изначально он представлял собой район для бедных, а ко времени войны стал лагерем беженцев-шиитов, которых притесняло при Саддаме правящее суннитское меньшинство. После начала войны число шиитов здесь лишь увеличилось. Я видел донесение, в котором указывалось, что в Садр-Сити на площади менее восьми квадратных миль проживают более двух миллионов человек.
В плане эта часть города представляет собой «решетку» улиц, каждая из которых от 500 до 1000 ярдов длиной, пересекающихся под прямым углом. Застройка – в основном двух– и трехэтажная. Отделка домов самая ужасная, даже на самых «приличных» зданиях все вкривь и вкось. Многие улицы представляют собой настоящую клоаку, где повсюду нечистоты.
Муктада ас-Садр развернул наступление против американцев весной 2004 года. Его силам удалось убить достаточно много американцев и во много раз большее число иракцев, прежде чем фанатичный клерикал объявил в июне прекращение огня. Говоря военным языком, наступление инсургентов провалилось, но они продолжали занимать крепкие позиции в Садр-Сити.
Тем временем партизаны (в основном сунниты) практически взяли под свой контроль провинцию ан-Анбар, большой сектор к западу от Багдада. Особенно сильны они были в некоторых городах, в частности в Фаллудже и Рамади.
Этой весной USA была шокирована кадрами, на которых были запечатлены тела 4 гражданских американцев, работавших по контракту в частной охранной фирме «Блэкуотер» [Blackwater, позднее – Хе Services, потом – Academi – американская частная военная компания], повешенные восставшими на мосту в центре Фаллуджи. Это было очень дурное предзнаменование. В город были введены части морской пехоты, которые натолкнулись на серьезное сопротивление и вынуждены были отойти. Мы продолжали контролировать примерно четверть этого населенного пункта.
Вместо американцев в Фаллуджу вошли подразделения новой иракской армии. Предполагалось, что они установят свой контроль над городом и выдавят из него инсургентов. В действительности все оказалось совершенно иначе, и к осени практически все население Фаллуджи поддерживало партизан. Для американцев здесь стало даже опаснее, чем весной.
Когда я отправлялся в Ирак в сентябре 2004 года, мое подразделение начало подготовку к новой операции в Фаллудже, которая должна была обезопасить ее раз и навсегда. Но я вместо этого отбыл в Багдад к полякам.

Репортёр, который первым предал огласке историю о резне в Ми Лай, получил Пулитцеровскую премию по журналистике. Впоследствии многие издания жадно набрасывались на отдельные позорные случаи в американской армии, надувая из них сенсации. Уже не имело значения, сколько джи-ай исправно несли службу, и сколько их продолжало погибать за свою страну. Вместо этого нас изображали, как накачанных наркотиками убийц-психопатов. Это незаслуженное клеймо было больше, чем просто пятно на любом джи-ай. Это был позорный образ, который заставлял многих возвращающихся домой солдат возвращаться умышленно незаметно, тихонько проскальзывая в общество так, как будто они его никогда и не покидали. Мне уже ничего не хотелось слышать о зверствах - даже если это была правда. Я приехал на Гавайи, чтобы позабыть о войне, а не для того, чтобы мне напоминали о её гнусной жестокости. Когда нас, наконец, отпустили к своим любимым, инцидент в Ми Лай улетучился из моей головы.
Я вошёл в зал для встречающих, где меня ждала моя сестра Дженис. Мы бросились друг другу навстречу и обнялись. Затем я начал нетерпеливо оглядываться, ожидая, что моя девушка сейчас внезапно откуда-нибудь выскочит, чтобы преподнести мне сюрприз. Но её там не было. Я понял, что болезненное выражение на лице у моей сестры означало, что Мэри не приехала на Гавайи.
Меня пронзило ощущение пустоты. Мои мысли завертелись вокруг вопроса, почему Мэри не приехала. Было ли её отсутствие частью злой шутки или ей больше не было до меня дела? Пока эти мысли неслись у меня в голове, я почувствовал себя ещё больше разочарованным, глядя, как супруги и влюблённые бросаются друг другу в объятья. Видя их счастье, я почувствовал себя лишним, нелюбимым. Я был, без сомнения, рад увидеть свою сестру, но количество раз, которое я мог обнять и поцеловать её, было ограниченным.
- Почему Мэри не приехала? - спросил я, наконец, у Дженис, опасаясь услышать настоящую причину.
- Эм...,- замялась она, - Её родители не разрешили ей поехать.
- Почему? Это же всё было запланировано. Никто не говорил, что есть какие-то проблемы.
- Они не хотели, чтобы мы все спали в одной комнате, - пискнула она.
- А кто сказал, что мы все будем жить в одной комнате? - спросил я, сомневаясь в логичности того, что я столько всего пережил на войне, а потом мне не доверяют провести ночь с девушкой, с которой я встречаюсь уже два года, к тому же со свидетелем.

Дженис не ответила. Вместо этого она перевела разговор на то, как она долетела, как дела у мамы с папой, и на машину, которую они незадолго до того купили. Я был так подавлен, что мне стоило усилий проявлять интерес к её словам. Единственное, чего мне хотелось - позвонить Мэри и узнать истинную причину того, что она не приехала, но я и этого не мог сделать. В Коннектикуте было уже за полночь, так звонок пришлось отложить до следующего дня.
Тем временем мы с Дженис гуляли по оживленным тротуарам центральной части Ваикики, покупали открытки и дурацкие сувениры в магазинчиках. Когда стемнело, мы прошлись по ночные клубам, попробовали экзотические напитки и послушали живую музыку. В отличие от вьетнамских променадов с небольшим выбором заведений, на Ваикики было столько баров и кабаре, что трудно было выбрать, в каком остановиться. Не было никакого сомнения: это Hawaii. Я вернулся в Большой Мир! Как ни плохо мне было без Мэри рядом, там было приятно находиться. Я, наконец, выбрался из искажённого времени Вьетнама, пусть и всего на неделю. Однако, удовольствие - ненадёжный товарищ, и моему первоначальному чувству облегчения суждено было вскоре развеяться.
На следующий день я позвонил родителям. Мама расплакалась, услышав мой голос. Её всплеск эмоций сбил меня с толку и я едва сумел удержать свои собственные слёзы. Я подумал, что военнослужащие всегда больше скучают по маме, чем по девушке или жене.
Если не считать того, что я попал на войну, то главным предметом для беспокойства у моей мамы был мой младший брат Джерри. Он только что получил водительские права и терроризировал окрестности на раздолбанном "Додже" 1959 года. Я сказал ей не волноваться на этот счёт, помня, что я делал то же самое, но от одной лишь мысли о том, чтобы ездить на машине с орущей музыкой, мне страшно захотелось домой. Мы проговорили около часа и я пообещал ей позвонить ещё раз перед отъездом обратно во Вьетнам.
Затем я позвонил Мэри. Я волновался, когда её мама подняла трубку.
- Мэри дома? - спросил я, ещё точно не зная, что я ей скажу.
- Минуточку, - ответила она приветливо. Я слышал как она кричит: - Мэри, это он! Это он!

Мэри подошла к телефону и сказала "Привет" именно так сладко, как я мечтал услышать последние 8 месяцев.
- О, Мэри, - проворковал я, - Так здорово слышать твой голос. Я так по тебе скучал!
- Я по тебе тоже скучала, но я не думала, что ты сумеешь мне позвонить. Где ты нашёл телефон?
- Ты что, шутишь? - рассмеялся я, - Это телефон в моём номере в отеле. Мне не очень удобно было звонить тебе прямо с пляжа.
- С пляжа? - пробормотала она, явно озадаченная, - Где ты?
- Где я? - переспросил я, не понимая, почему наш разговор идёт так бестолково, - Я в Hawaii. А ты что думала, где я?
- На Гавайях? - она помолчала, - Минутку, а это вообще кто?
- Это Арти! А ты кого ожидала услышать? - моё сердце заколотилось, но как-то нехорошо.
- Ха! - прыснула Мэри, - Неплохая попытка. Арти во Вьетнаме. Так всё же кто это говорит?
- Это на самом деле Арти. Я в Hawaii. Ты должна была приехать сюда вместе с Дженис. Ты что, не помнишь? Мы же запланировали встречу. Я даже послал тебе оплаченный билет. Почему ты не приехала?

Трубка замолчала, когда Мэри поняла, что это действительно я. В то же время моё сердце упало. Вот так подарок к отпуску. Я только что вступил в жалкий клуб, члены которого познали отчаяние от потери того, что помогало джи-ай держаться на ногах: любящего сердца. Я допускал, что Мэри в моё отсутствие заведёт несколько новых знакомств, но не найдёт никого, кто занял бы моё место. Пожалуй, её письмо об употреблении наркотиков было как-то связано с её чувством вины от того, что она завела себе нового парня. Я потерял Мэри много месяцев назад, но не знал об этом. Я чувствовал себя преданным, опустошённым и одиноким.
Мы постепенно продолжали разговор, но он получился скомканным и натянутым. Я даже не стал спрашивать её о новом парне, потому что это всё равно ничего не меняло. Мэри осталась в Большом Мире и была вольна делать всё, что ей по душе - а я попался в лапы армии, и был вынужден делать всё, что прикажут. Мы попрощались на дружеской ноте и она пообещала мне писать чаще. Тоже мне, большое дело, все дальнейшие письма будут от человека, который любил меня когда-то в прошлом, так что не будет никакой радости их получать.
Повесив трубку, я остался сидеть неподвижно, как будто в трансе. Я мучил себя вопросом - чем я заслужил такое болезненное наказание. Был так опустошён, что мне больше не хотелось оставаться на Гавайях. Я был готов вернуться во Вьетнам и направить свое горе против армии и войны. Мэри нанесла мне глубокую рану, и в тот момент мне не было дела, выживу ли я.
Вот, оказывается, что испытывают военнослужащие, которых прокинули, пока они служили за океаном. Я задумался, в скольких боевых потерях виноваты эти злополучные письма "Дорогому Джону". Я рассказал Дженис, что произошло, она не выглядела особенно удивленной. Моя семья знала о ситуации, и они разумно решили, что мне лучше узнать эту новость от сестры на Гавайях, чем в одиночестве во Вьетнаме. Это была хорошая идея, но она не могла облегчить боль.
В течение нескольких следующих дней мне было трудно проводить время с Дженис, хоть я и уверен, что это ранило её чувства. Не то, что бы мне с ней не нравилось. Я просто думал, что моя депрессия может испортить отпуск и ей. В конечном итоге я прохлопал 3 дня, пока не напомнил себе, что я на Гавайях. Только дурак будет цепляться за свою скорбь в таком месте. Мне надо было излечить свою сердечную боль, и я знал, что поможет мне провернуть дело: женское общество!
Пляж Ваикики был полон одетых в бикини девушек, из которых мне нужно выбрать одну. Изучив загорающих, я положил глаз на одинокую красавицу-блондинку, лежавшую на полотенце, и уверенно присел рядом с ней.
- Привет, - дружелюбно заговорил я, - Меня зовут Арти. Ты не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

Она медленно повернулась, глядя на меня пустым взглядом, от которого я почувствовал себя невидимым.
- Ты ко мне обращаешься? - спросила она недовольно.
- Ну... э-э... да.
- Вот что, придурок, у меня ревнивый парень, и мы с ним договорились встретиться на этом месте. Если ты не хочешь, чтобы он тебя размазал, то отвали.

Гм, трудный клиент. Я одарил её неуверенной улыбкой, прежде чем молча уйти. Не утратив присутствия духа, я продолжал поиск, пока не наткнулся на привлекательную девушку, слушавшую радио. Она жевала резинку и покачивала головой в такт музыке.
- Привет, - поздоровался я, - Ты не против, если я составлю тебе компанию?
- Конечно, присаживайся, - сказала она с широкой улыбкой, - Ну что же, в чём дело?

Вот это другое дело, приветливая девушка. Несколько минут мы болтали, она хихикала в течение всего разговора. Я не знал, то ли я её взволновал, то ли её купальник был слишком тесным, потому что она его всё время подтягивала. Вскоре вернулись её родители, которые купались неподалёку. Я встал, чтобы представиться, но прежде, чем я успел что-либо сказать, её отец начал на меня орать.
- Сколько тебе лет? - потребовал он.
- Через несколько дней мне исполнится 21, - ответил я вежливо.
- В самом деле? Я должен тебе сообщить, что нашей дочери нет ещё и пятнадцати, и ей не разрешается знакомиться. На что ты тут рассчитывал?
- Я... я не знаю, - пробормотал я, уже совершенно растерявшийся, - Она выглядит достаточно взрослой.
- Так вот, это не так! Здесь на пляже полно других девушек. Я уверен, что ты можешь найти себе кого-нибудь по возрасту. До свидания!

Вот мудила. Я столько времени провёл вдали от дома, что уже не мог распознать несовершеннолетнюю девушку. Я мог бы сказать её отцу, что во Вьетнаме некоторым шлюхам было как раз 15 лет, но это вряд ли заставило бы его передумать. Вместо этого, я мирно ушёл поискать кого-нибудь ещё.
Моей следующей целью стала роскошная гавайка, которая выглядела, как модель из рекламы турагентства. Её бронзовое тело и длинные чёрные волосы красиво контрастировали с её ярко-жёлтым бикини. Она величественно сидела на полотенце, читая книгу и временами поднимая взгляд, чтобы поглядеть на океан. Мои инстинкты подсказывали мне держаться от неё подальше, но вблизи она оказалась ещё соблазнительнее. Я просто обязан был с ней заговорить.
- Что читаешь? - спросил я с восхищённой улыбкой.
- Почему ты интересуешься? - спросила она холодным тоном.
- Я просто хотел с кем-нибудь поговорить, - ответил я робко, - Можно мне присесть.
- Садись, если хочешь. Пляж общий.

Разговор складывался не так, как мне хотелось бы, но я был настроен довести его до конца.
- Сегодня отличный день, - сказал я, рассчитывая на аналогичный ответ, но девушка не была настроена обсуждать погоду.
- Ты не особенно загорелый, - сказала она, изучая меня, - Загар только на руках и на лице. Ты из Америки или ты военный?
- Я служу в армии, - ответил я с гордостью, - Я приехал в отпуск из Вьетнама.
- Из Вьетнама... вот как. Чем ты занимаешься во Вьетнаме.
- Я служу в пехоте. Это не особенно увлекательно. В основном бродим по джунглям, пытаемся остаться в живых.
- А, пехота, - усмехнулась она, приподняв голову, - А скажи-ка мне, сколько женщин и детей ты убил в Ми Лай?

Вопрос застал меня врасплох.
- Что? - воскликнул я, сражённый обвинением, - Это было больше года назад. Я тогда ещё даже не пришёл в армию.
- Ты часть военной машины, это всё, что мне надо знать. Вояки вроде тебя упиваются кровью и пулями.

Я был слишком потрясён, чтобы ответить. Я просто остался сидеть на месте, глядя, как она собирает вещи и уходит. Я был вдвойне смущён, потому что все поблизости глазели на меня, как будто я сделал что-то неподобающее. Растерянный, я быстро оттуда ушёл.
Я никогда и не представлял, что антивоенные активисты будут мне что-то предъявлять. Я задавался вопросом, чего они пытались добиться своими нападками на солдат, которые никак не могли управлять указами правительства. Мы стали мишенью для антивоенной толпы просто за то, что не смогли оформить себе освобождение от призыва. После Ми Лай именно американские военные, а не коммунисты представали плохими парнями. Протестующие против войны как будто считали, что джи-ай во Вьетнаме нравится - ничто не могло быть дальше от истины. Никто не ненавидит войну больше, чем те, кому приходится побывать на ней лично. Теперь я начинал понимать, почему некоторые джи-ай отказывались преследовать врага с тем же рвением, как в первые годы войны. Восприятие американского солдата общественностью становилось главным фактором влияния на войну.
Зная, что во Вьетнаме я не совершил ничего такого, чего стоило бы стыдиться, я решил не дать себя обескуражить какой-то активистке в бикини. Я по-прежнему был настроен найти девушку, но настало время сменить стратегию. Я решил отказаться от привлекательных девушек в их скудных купальниках в пользу кого-нибудь кто удостоился бы лишь беглого взгляда от большинства парней. Пришло время найти порядочную девушку, разумную девушку, девушку, также отчаянно ищущую пару, как и я.
После тщательного поиска я заметил молодую девушку, которая выглядела так, словно только что приехала из лесной глуши. Она носила раздельный купальник прямиком из 1940-х. Эта девушка была не красавицей, но в то же время странно привлекательной, и самой симпатичной её чертой для меня была её белая, как у привидения, кожа, точно как моя. Поскольку наши оттенки кожи не вызывали дисгармонии, я рискнул подойти ближе.
- Привет, - с опаской поздоровался я, думая про себя, что если она меня развернёт, то я могу сдаться, - Могу я составить тебе компанию?
- Почему бы и нет, - ответила она с заинтересованной улыбкой, - У тебя такой же фермерский загар, как и у меня. Все могут подумать, что мы - одна пара.

Я не мог не рассмеяться над её словами.
Девушку звали Синтия. Ей было 19 лет, она приехала из Канады навестить свою бабушку-пенсионерку. По ходу разговора я обнаружил, что у неё приятно дружелюбный, домашний характер, очень отличающий её от моих предыдущих знакомств. Чтобы избежать возможных антивоенных выходок, я рассказал её о своей роли во Вьетнаме.
- Ах ты, бедняжка, - сказала она сочувственно, - На вас столько грязи выливают в прессе. Я думаю, что ваши жертвы не ценят по достоинству.
- Ну что же, спасибо, - ответил я, приятно удивлённый, - Я не так много встречаю людей, разделяющих твоё мнение.
- Это плохо. Солдаты из Канады тоже воюют во Вьетнаме. Было бы неправильно не поддерживать наших солдат.

Это было именно то, что мне нужно было услышать. Я убедил Синтию, что я безобидный одинокий джи-ай, за много тысяч миль от дома, и что нам стоило бы вернуться в мою комнату в отеле, чтобы обсудить, как я пострадал от войны.
Синтия согласилось, так что я надеялся получить немного бесплатной любви, чтобы облегчить боль от того, что Мэри меня бросила. Когда мы пришли в отель, нас приветствовала моя сестра, которая терпеливо там ждала, так что все мысли насчёт интима тут же испарились. Познакомившись, Дженис пригласила Синтию и её бабушку на ужин. К моему огорчению, Синтия решила, что это отличная идея и позвонила своей бабушке, которая согласилась составить нам компанию. Тут я понял, что ничего интимного уже не будет.
Я ожидал, что бабушка Синтии окажется грузной старухой, но Лиллиан была цветущей женщиной, много повидавшей в жизни. Её так впечатлило, что мы с Дженис проехали полмира, чтобы встретиться, что она приглашала нас на ужины и представления всё моё пребывание на Гавайях. Щедрость Лиллиан привела меня к мысли, что на свете ещё осталось что-то хорошее.
Между мной и Синтией не случилось ничего романтического. Любовь не расцвела и единственными физическими контактами между нами были несколько обниманий и невинные поцелуи. Когда поблизости находились Дженис и Лиллиан, я не так много мог сделать. Кроме того, никто не смог бы так быстро занять место Мэри. Я просто радовался, что нашёлся кто-то, кто помог мне превратить безрадостное начало недели в нечто особенное.
Когда мне настало время возвращаться во Вьетнам, последнее, чего мне хотелось - шумные проводы, так что я попросил Синтию и Лиллиан не провожать меня. Однако, я не мог сказать того же самого Дженис, хоть я и попросил её не устраивать душещипательных прощаний. Я хотел, чтобы наше расставание было не более, чем простым объятием. Мне не хотелось, чтобы лились лишние слёзы, начиная с того дня, когда я вышёл из дверей родного дома.
Когда я вошёл в аэродромный автобус, то от одной лишь мысли о DC-8, маячившем вдали, и о возвращении во Вьетнам, которое он означал, мой разум провалился в небытие. Груз смешанных эмоций, что я вынес из отпуска, должен был навсегда изменить моё отношение к войне. Внезапно мне вдруг стало всё равно, оставлю ли я на этой войне свой след, или нет, и я поклялся, что сосредоточусь на выживании ещё больше, чем раньше. И даже если ради выживания придётся пасть так низко, что надо будет подчиняться лайферам, то я это сделаю. Ну, наверное.

Глава 11. Возвращение во Вьетнам

Если война - это ад, то во Вьетнаме дьявол был у себя дома, и мне больше не хотелось быть его гостем. Перелёт обратно во Вьетнам прошёл как в тумане. Все, о чём я мог думать - бесконечные несчастья, поджидающие меня в джунглях. После того, как вышел из "Чинука" на вертолётной площадке Кэмп-Эванса, я уже едва ли мог вспомнить все пересадки, которые сделал. Однако, услышав более чем знакомый грохот артиллерийских батарей вдали и вдохнув гнусный запах дизельного топлива и горящего дерьма, я понял, что вернулся.
Поскольку меня некому было встретить, я стоял в одиночестве, горько проклиная это тоскливое место. Затем, будто назло, сверху посыпал мелкий дождь. Чувствуя себя в достаточной мере униженным, я смирился со своей участью и потащился в штаб роты, чтобы сообщить армии, что я вернулся. Там меня приветствовал специалист Симмонс.
- Как там в Hawaii? - спросил он, проверяя свою теорию о перемене настроения джи-ай после отпуска на американской земле, - Всё прошло так, как ты ожидал?
- Ничего из того, что я ожидал, - сказал я с насмешливой ухмылкой, - Меня бросила моя девушка, меня оскобляли антивоенные активисты, и единственными женщинами, с которыми я проводил время, были моя сестра, канадская девственница и её бабушка. Всё было прямо как в мыльной опере. Не могу дождаться, что будет дальше.
- Сейчас канун Рождества, - сказал Симмонс, пытаясь поднять мне настроение, - Почти все части отведены в тыл на 48-часовое перемирие, так что у тебя есть немного времени войти в колею. Ты знаешь, что рота "А" завтра едет в Кэмп-Игл смотреть рождественское шоу с Бобом Хоупом?
- Шоу с Бобом Хоупом, - в задумчивости повторил я, - Это должна быть стоящая штука.
- Не для всех, - поморщился Симмонс, - Ты снова попадаешь под начало лейтенанта Крамера. Поскольку ты только что вернулся из отпуска, он поставил тебя в список добровольцев, пожелавших остаться в оборонительном резерве на случай, если гуки не станут соблюдать перемирие. Думаю, что неприязнь Крамера к тебе не слишком ослабла.

Я согласно кивнул и пошёл в свой взвод.
Солдаты усердно готовились к шоу, начищая ботинки, обновляя стрижки и получая чистую форму. Когда они прошагали по расположению роты, попивая пиво и отпуская шуточки, мне трудно было подавить свою зависть. В конце концов, я подвергал себя тем же опасностям, как и все остальные и заслужил посещения шоу, как и любой другой. Когда я вошёл в барак, меня напугало обилие новых лиц.
- Эй, сержант Викник! - закричал Деннис Силиг, пробираясь сквозь толпу, чтобы поприветствовать меня, - Мы тебя ждали! Познакомься с парнями!

Все разговоры внезапно прекратились и все взгляды обратились в мою сторону. Я нерешительно помахал рукой и кивнул, и все незнакомые солдаты снова вернулись к разговорам, всё ещё поглядывая на меня.
- Силиг, что за херня тут творится? Почему все на меня пялятся?
- Это часть моей рекламной кампании. Пока тебя не было, нам прислали кучу новичков, так что я им рассказывал о твоих подвигах.
- О моих подвигах? - переспросил я, потрясённый каждым его словом, - Каких ещё подвигах?
- Я рассказал им, что ты первым поднялся на вершину Гамбургер-Хилл, и что ты сорвал нападение на огневую базу "Эйрборн", лично обнаружив схрон с оружием. Ещё я им объяснил, что ты один из немногих унтеров, которые считают, что выжить на задании важнее, чем следовать глупой тактике и погибнуть.
- Какого чёрта ты всё это сделал? Мне ни к чему производить впечатление на новичков.

Я и на самом деле немного разозлился насчёт всего этого.
- Как это ни к чему? - сказал он со всей серьёзностью, - Это новое поколение новичков с неверным отношением к службе. Они знают, что война сворачивается из-за программы вьетнамизации, так что никто из них не планирует оказаться последним, кто здесь погибнет.
- Это точно, - ответил я, теперь хотя бы понимая хитрую стратегию Силига привить новичкам верный образ мышления, - Но у нас тут полно парней, они им помогут врубиться в курс дела.
- Уже нет. После того, как ты уехал в отпуск, Шоу, Элкон, Кеока, Скоггинс, Смит и ещё другие отправились домой. Даже те парни, кому полагалось служить до середины января, получили досрочный отъезд в виде подарка на Рождество. Я думаю, что армия настроена делать что угодно, лишь бы война получила больше поддержки. Видел бы ты их лица, когда они узнали, что едут домой.

От его слов меня одолело ужасное одиночество. Мои друзья уехали, а я об этом не знал. Увижу ли я их снова?
- Ты взял у них домашние адреса, чтобы можно было поддерживать связь после войны?

Силиг странно на меня посмотрел.
- Какого чёрта, кто захочет, чтобы ему дома напоминали об этом злоебаном месте?

Я кивнул в знак согласия.
- Но есть другой повод беспокоиться, - продолжал Силиг, - Лейтенант Крамер хвастался, как ловко он тебя упрятал в команду по расчистке. Он говорит, что ты - трудный ребенок взвода и что тебе надо преподать урок, и если ты не поменяешься, то опять ничего хорошего не выйдет. Если хочешь оставаться во взводе, я думаю, тебе надо перед ним извиниться.
- Я скорее поцелую Хо Ши Мина в его вонючую мёртвую задницу, чем попрошу прощения у этого уёбка.
- Значит, притворись, - предложил Силиг, - Крамер не догадается, что ты врёшь.

Чтобы не рисковать, я послушал совета Силига наступить на собственную гордость и сказать Крамеру то, что он, по-видимому, уже давно хотел услышать. Я отыскал лейтенанта, подошёл к нему и отсалютовал.
- Лейтенант Крамер, - начал я, стараясь закончить извинение, не проблевавшись, - Я был не прав, подвергая сомнению ваш авторитет и тактику. Я намерен тщательно поработать над тем, чтобы это больше не повторилось. Также я хочу извиниться за тот случай с убитой свиньёй. Это было задумано, как шутка, но она зашла слишком далеко.
- Ну что же, это уже что-то, - сказал Крамер с усмешкой, думая, что он, наконец, сломил мою волю, - Мой способ наказания в конечном итоге указал сержанту Викнику на его ошибки. С настоящего момента в ваших интересах будет не осложнять войну сомнениями в моей стратегии и попытками поставить меня в неловкое положение.
- Есть, сэр, - ответил я слабым голосом, - Но моя цель не изменилась. Я намерен закончить свою службу с минимально возможным риском для себя и моих подчинённых. Если в будущем я начну спорить с вами, сэр, то это лишь оттого, что я пытаюсь предложить что-то конструктивное, и в моих словах не будет злонамеренности.
- Вот это другое дело, - сказал он, пожимая мне руку и веря, что мои слова были честными, - Я всегда считал, что вы можете стать полезным военнослужащим взвода. Когда мы вернёмся в поле, нам надо будет заняться количеством убитых врагов. Мы за последнее время никого не убили.

Вот мудак.
Теперь, когда я извинился перед Крамером, стало труднее пытаться им управлять. Я не думал, что Силиг и я могли управиться с этим в одиночку. Для успеха было нужно, чтобы к нам присоединился Говард Сайнер, который за несколько недель до того обдумывал своё возвращение в поле. Я надеялся, что он не передумал.
На следующее утро я смотрел, как взволнованные солдаты грузятся в "Чинук", отправляющийся в Кэмп-Игл. Приятно было видеть их радость, особенно зная, что какое бы развлечение их ни ждало, всё равно это будет гораздо лучше, чем мог предложить кинотеатр в Кэмп-Эвансе. Как только "Чинук" улетел, я разыскал Сайнера, чтобы спросить у него совета.
- Я бы хотел, чтобы ты вернулся в поле, - сказал я ему со всей честностью и искренностью, - После того, как все старослужащие ушли, уровень опытности во взводе слишком упал, чтобы мы с Силигом могли его поддерживать - особенно когда приходится иметь дело с Крамером. Что скажешь? Вернёшься? Я думаю, с твоим приходом многое изменится.
- Спасибо за доверие, но я тебе опередил, - улыбнулся Сайнер, - Я написал заявление о возврате в поле 2 недели назад, и просто жду себе замену.

Я чуть не закричал от радости.
- Отлично! И что тебя заставило передумать?
- Несколько причин, - нахмурился он, - Меня уже просто тошнит слушать нытьё тыловиков, как трудно им живётся в Кэмп-Эвансе, хотя они и понятия не имеют, насколько хуже всё могло бы быть. Потом ещё ругаются и стонут, когда пехота возвращается из поля, и называют нас вооружёнными полудурками, которые ничего не умеют, кроме как засирать территорию. Находиться в тылу - уже само по себе награда, но после того, я увидел, что на шоу Боба Хоупа едет больше тыловиков, чем солдат, то я больше не хочу иметь с ними ничего общего.
- Нахуй, это неважно.
- Что ещё хуже, - добавил Сайнер, - командование всё знает про проблемы Крамера с управлением взводом. Трудность в том, что никто ничего не хочет делать, потому что молодых офицеров, хороших или плохих, становится всё труднее добывать. Но я думаю, что мы и Силиг сумеем его выправить.
- Просто выправить Крамера для меня недостаточно, - сказал я с мрачной решительностью. - Нам надо убрать его из поля.

Когда солдаты вернулись с шоу Боба Хоупа, большинство из них воспряли после первоклассного представления. Помимо самого Боба Хоупа на полуторачасовом шоу выступала певица Конни Стивенс, женская вокально-танцевальная группа "The Golddiggers", астронавт Neil Armstrong, Лес Браун со своей группой "Бэнд оф Ринаун", и Мисс Мир Эва Рюбер-Стайер. Однако, некоторые солдаты возвращались явно подавленными. На шоу им показали маленький кусочек Большого Мира, жизни, по которой мы все так страшно скучали. Ещё хуже стало от Рождества в Кэмп-Эвансе. Не было ни рождественских украшений, но привычных рождественских песен, ни вручения подарков - даже Санта-Клауса в дешёвом костюме, чтобы посмеяться. Если не считать, что мы находились в тылу из-за перемирия, Рождество было похоже на любой другой выходной, которые проходили незамеченными. Единственный его смысл был в том, что мы ещё на один день приблизились к дому.
На следующее утро мы вернулись в поле, обрабатывать равнины в 5 милях к северо-западу от Фонг Дьен. Я надеялся, что за время моего отсутствия во взводе лейтенант Крамер повзрослел как командир или, по крайней мере, понял, что он не сможет выиграть войну своими силами. К сожалению, меня ждало разочарование. Крамер совершенно не изменился. Он остался тем же некомпетентным мудаком, только теперь в нём открылся новый уровень негодности - без выраженного ландшафта он не мог читать карту.
Как-то раз днём Крамер решил вызвать артиллерийский удар по зарослям кустов примерно в полумиле от нас. Следуя надлежащим инструкциям, он запросил пристрелочный дымовой снаряд. Снаряд упал на склоне холма так далеко, что дым слился с облаками. Вместо того, чтобы запросить ещё один пристрелочный, он просто передал новые координаты и запросил два разрывных.
Поначалу знакомый вой приближающихся снарядов звучал так, как будто они благополучно пролетят над нами. Однако по мере того, как звук усиливался, становилось совершенно очевидно, что снаряды упадут с большим недолётом до кустов. Мы с Силигом обменялись тревожными взглядами и завопили: "Воздух! Воздух!".
Крамер остался стоять, наблюдая за целью, а весь остальной взвод распластался на земле. Спустя мгновение два оглушительных взрыва взметнули землю в нескольких сотнях футов перед нами.
- Прекратить огонь!" - закричал я Крамеру, - Слишком большой недолёт! Прекратить огонь!
Едва я успел выкрикнуть эти слова, как раскалённые осколки с шумом упали в кустах всего в нескольких футах от нас. Крамер даже не двинулся с места. Он просто стоял, глядя на зону поражения, как будто зевака на углу улицы.
- Лейтенант, - обратился я к нему, - Какого чёрта вы творите?
- Ух ты, - отозвался он спокойно, - Вы видели? Думаю, надо будет пристреляться, прежде, чем снова стрелять.

К счастью, он запросил всего 2 снаряда.
- Вы чертовски правы, надо будет пристреляться, только сперва посмотрите на карту!

Я проверил координаты и обнаружил, что мы находимся примерно в тысяче футов от того места, где мы были по мнению Крамера. Его ошибка могла обернуться трагедией, но, к счастью, никто не пострадал. Мне трудно было сдержать свою злость, но, поскольку я только что вернулся из изгнания, я больше ничего не сказал и надеялся, что это единичный инцидент.
3 дня спустя мы устроили засаду на тропе ВК, пролегающей вдоль мелкой речки. После наступления темноты Крамер по рации запросил беспокоящий миномётный огонь, чтобы нарушить планы ВК и, возможно, выгнать их в нашу зону обстрела. Проблема была в том, что Крамер не удосужился сообщить нам, что запросил миномёты. В результате, когда неправильно нацеленная миномётная мина разорвалась менее, чем в ста футах от нас, мы подумали, что по нам стреляют ВК.
Начался сумасшедший дом, когда по команде Крамера быстро покинуть место все бросились собирать снаряжение. Вместо того, чтобы нас успокоить и признаться, что это он запросил мину, Крамер делал вид, что по нам действительно выстрелили ВК. Через несколько секунд мы уже отходили на высокое, более пригодное для обороны место. Передвигаясь в темноте, словно призраки, мы всегда нервничали, а в этот раз - особенно, потому что думали, что ВК близко. Разговоры не допускались, так что мы расползались в стороны, и лишь глухое постукивание оборудования позволяло держаться вместе. Мы всегда боялись, что наши передвижения привлекут блуждающего ВК, который может смешаться с нами. Но больше всего мы боялись наткнуться на другой взвод, и попасть под его обстрел. К счастью, ни одно из опасений не сбылось.
Через несколько минут после того, как мы отошли от реки, я начал задумываться, почему враги выпустили всего одну мину. Потом я всё понял. Мы не подверглись нападению, а просто сбежали из-за ещё одного прокола с картой. Я остановил взвод и приказал солдатам располагаться на ночь. Когда всё успокоилось, я отошёл с Крамером в сторонку.
- Лейтенант, - начал я, едва удерживаясь, чтобы не схватить его за воротник рубашки, - ведь это вы запросили мину, не так ли?

Крамер не знал, что сказать. Его озадаченного взгляда хватило, чтобы подтвердить мои подозрения.
- Вы вообще представляете себя, какой опасности подвергаете нас? Если вы собираетесь вызвать огневую поддержку, держите нас в курсе. До сих пор нам везло со всеми ошибками, что вы совершили, но однажды мы влипнем, и взвод этого просто так не оставит. Находиться в поле означает работу в команде - никто не перестанет вас уважать, если вы лишний раз задумаетесь над картой или над тактикой.
- Вот что, сержант Викник,- ответил он спокойно, и как будто бы покровительственно, - Я знаю, что у вас добрые намерения и вы считаете, что мне следовало бы поработать над некоторыми мелочами, но на самом деле я знаю, что делаю. Поверьте мне.

Отношение Крамера было просто немыслимым. Его следовало убрать из поля давным-давно, но я думаю, что Говард Сайнер был прав насчёт того, что молодых офицеров, даже некомпетентных, трудно было добыть. Вместо того, чтобы терять время, пытаясь справиться с ним, я должен был найти способ довести Крамера до самоуничтожения прежде, чем он убьёт кого-нибудь из нас. Просто убрать его из поля было уже не достаточно; мне хотелось, чтобы его вообще вышибли из армии. Мне просто надо было найти способ опереться на его глупость.
Через несколько дней, когда капитан Хартвелл прибыл с одним из своих регулярных визитов, возможность, которую я так жадно искал, сама упала мне в руки. Когда Хартвелл и Крамер шли по периметру, осматривая нашу оборону, Крамер размахивал своей М-16, используя её вместо указки. Когда они подошли к одной из позиций, прогремел выстрел. Все, кроме Крамера, бросились на землю.
- Лейтенант! - закричал капитан, - Лечь на землю! По нам стреляет снайпер.
- Эй, - робко объявил Крамер, - Это не снайпер. Хе-хе-хе... Это я выстрелил. Хе-хе... Моя винтовка случайно сработала.

Капитан Хартвелл не верил происходящему.
- Лейтенант! - загремел он, сколько было сил, - Что за хуйню вы творите? Почему ваше оружие не на предохранителе?
- Не беспокойтесь, капитан, - вступил я, прежде чем Крамер нашёлся с ответом, - Его винтовка всё время стреляет, но мы уже начали привыкать.

Я мягко кивнул Крамеру, как будто пытался поддержать его перед капитаном. Крамер чуть не выскочил из штанов от моего комментария.
Он невероятной новости брови Хартвелла взлетели вверх. Он несколько секунд подождал, не опровергнет ли Крамер моё замечание. Крамер лишился речи и его молчание лишь ещё больше разозлило капитана, так что он едва сумел сохранить самообладание. Наконец, он заговорил медленно и напористо.
- Лейтенант, прикажите вашему радисту вызвать для меня вертолёт, чтобы я мог улететь обратно в Кэмп-Эванс, где безопасно. Затем я намерен назначить вам наказание, соответствующее вашей степени негодности. В скором времени вы меня услышите.

На этом всё кончилось. Больше разговоров не было.
Челюсть у Крамера отвисла, и он выглядел так, как будто его пнули в живот. Он был шокирован и мучительно обдумывал, что Хартвелл собирается с ним сделать.
- Не переживайте, сэр, - сказал я с фальшивым состраданием, - самое плохое, что Хартвелл может вам сделать - отправить руководить расчисткой минных полей.
- Зачем вы сказали капитану, что у меня винтовка всё время стреляет? - простонал Крамер.
- Я просто хотел снять напряжение, добавив немного юмора. Я сделал что-то не так? - спросил я, изображая удивление.

Крамер был слишком подавлен, чтобы спорить. Вместо этого он ушёл обратно на КП и уставился в пространство. Я был в восторге. Я и мечтать не мог о лучшем стечении обстоятельств. Однако, Крамер не мог протянуть так долго без чьего-либо прикрытия, и этим кем-то оказался наш собственный взводный сержант Уэйкфилд.
Уэйкфилд представлял собой типичный случай скороспелого унтера, который пошёл не той дорогой. Он начал свою службу во Вьетнаме, как обычный на первый взгляд джи-ай, но в течение нескольких последних месяцев Крамер промыл ему мозг, и незадолго до того выдвинул на повышение до штаб-сержанта. Поскольку они всё время прикрывали друг другу задницу, моим делом было донимать и Уэйкфилда тоже. На следующий день, пока Крамер ещё не оправился от визита капитана Хартвелла, мне представился шанс.
Мы вели патрулирование по высокой горной гряде, когда Крамера известили, что приближается вертолёт снабжения и что нам надо найти естественную посадочную площадку, чтобы он мог приземлиться. Находясь на возвышенности, мы приметили хорошую площадку у основания гряды, и направились к ней по заброшенной тропе ВК. Однако наше движение затруднял густой подлесок, которым заросла тропа. Мы не прошли и половины пути, когда пилот вертолёта, думая, что мы уже на месте, связался в нами по рации и запросил зажечь дымовую шашку, чтобы отметить место посадки. Вместо того, чтобы попросить пилота вернуться через час, Крамер выкрикнул нелепую и опасную команду: "Бегом марш! Первый, кто добежит до посадочной площадки, может зажечь дымовуху!".
Я подумал, что такого не может быть, но и впрямь, головное отделение исчезло из виду, спеша бегом по тропе, а идушие сзади парни столпились позади меня, потому что я остановился.
- Соблюдать интервал! - закричал я на них, - Никому не бежать! Следуем по тропе, как будто идём головными!

Я прошел всего несколько шагов, как сержант Уэйкфилд взревел:
- Викник! Какого хера ты не бежишь? Ты слышал лейтенанта? Давай ходу!
- Вот что, Уэйкфилд, - сказал я, взывая к его чувству благоразумия, - Тебе не кажется, что немного глупо бежать по тропе вслепую? Очень легко можно нарваться на мину или попасть в засаду. И кроме того, посмотри, как кружит вертолёт. Они там думают, что мы где-то около места для посадки. Если они заметят, что к ним бегут какие-то люди, что им помешает подумать, что мы гуки и начать по нам стрелять? Мы даже не можем сообщить своё местоположение, потому что Крамер забрал рацию. Так что мы пойдём шагом.
- Что ты несешь? Все бегут, чтобы догнать остальных.
- Нахуй, - сказал я твёрдо, - Моё отделение идёт шагом, или мы вообще припаркуемся прямо тут.

Я глядел прямо на него, бросая вызов его власти.
- Что ты сказал? - переспросил Уэйкфилд, делая вид, как будто он меня не расслышал.
- Я сказал "иди нахуй". Мы никуда не пойдём, пока кто-нибудь на посадочной площадке не зажжёт дымовую шашку и вертолёт не зайдёт на посадку.

Всеобщее внимание обратилось на Уэйкфилда, который знал, что последнее слово должно остаться за ним.
- Сержант Викник, - сказал он, давая мне последний шанс, - Поторопи своих солдат. Я имею в виду немедленно!
- Хорошо, - ответил я, - После тебя.

Уэйкфилд не знал, что делать. Никто ещё никогда не противостоял ему таким образом. Он обеспокоенно оглянулся на глядящих на него солдат и снова повернулся ко мне. Прежде, чем он успел открыть рот, я указал на посадочную площадку и небрежно сообщил:
- Вон, смотрите, зажгли дымовуху. За мной, парни.

Когда бойцы двинулись дальше по тропе, Уэйкфилд задержал меня, пока они не вышли за пределы слышимости.
- Что ты тут пытаешься провернуть, Викник? Мне не нравится, когда передо мной выёбываются, особенно такие вечно недовольные, как ты. Чтобы больше этого дерьма не было.

Я лишь посмотрел на него, пожал плечами и пошёл дальше, ничего не ответив. Это ещё больше его разозлило.
Через 3 дня мы вернулись в Кэмп-Эванс, где капитан Хартвелл начал наказание лейтенанта Крамера с того, что поставил его распоряжаться на стрельбище. Учебный центр для пополнений недавно переехал из относительной безопасности Бьен Хоа в Кэмп-Эванс, чтобы новички оказались к войне. Это был акт идеальной справедливости - назначить Крамера отвечать за обучение новичков использованию и обслуживанию оружия и связанным с этим вопросам безопасности. В лагере также находилась одна из рот нашего батальона, проходящая обязательные повторные курсы по вооружениям и тактике. Командование считало, что дополнительное обучение повысит нашу надёжность и сделает солдат более эффективными в войне в джунглях. Не слишком многим старослужащим хотелось учиться тому, чем они занимались и по-настоящему, но мы решили, что это обучение поможет новичкам перенять часть нашего опыта.
Обучение касалось самых основ: как разместить пулемёт М-60; как эффективнее всего использовать мины "клаймор"; как распознать местность, дающую преимущество в военном смысле; разные способы опознать и обезвредить мину-ловушку. Мы также практиковались в спуске по тросу с пятидесятифутовой вышки, взбирались по верёвке, спущенной с зависшего "Чинука" и спускались по ней и занимались самым нелюбимым делом - несли караульную службу на линии укреплений. Между занятиями меня вызвали в штаб батальона на беседу с Эдгаром Бойсом, нашим старшиной.
Все старшины любили, чтобы их называли "Топ". Это неофициальное звание обычно давали военнослужащим старшего сержантского состава, которые сделали в армии карьеру. Бойс имел за плечами более двадцати лет преданной службы нашей стране и его глубоко уважали за его необычайное здравомыслие и знание армии. В то время его работой было наблюдать за обстановкой в батальоне с точки зрения снабжения и управления.
Больше всего Бойс не выносил плохих офицеров, но с хорошими он был на короткой ноге, включая и генералов. Второе, чего он терпеть не мог - не ладящих между собой унтеров, как мы с Уэйкфилдом. Встретиться с ним по этому вопросу уже было страшно. Своей крепкой фигурой и квадратной челюстью он напоминал мне сурового футбольного тренера.
- Итак, сержант Викник, - начал он, сердито глядя на меня, - Что там за дерьмо до меня доходит, что ты сказал сержанту Уэйкфилду идти нахуй?
- Я? - переспросил я с невинным видом, как будто и понятия не имея, о чём он, - Я никогда не говорил ему идти нахуй.
- А что ты сказал?
- Э-э... нахуй.
- Гм, - сказал он, потирая подбородок, - По словам Уэйкфилда, ты сказал ему "нахуй" 3 раза. На мой взгляд, "нахуй" всё ещё означает "иди нахуй".
- Но, Топ, если бы вы знали, чего он от нас хотел...
- Мне нет дела до обстоятельств! Меня не волнует, даже если ты был на сто процентов прав! Ты не можешь спорить со страшим по званию - особенно с одним из моих сержантов - перед лицом подчинённых. От этого вы оба выглядите, как мудаки. Соблюдение субординации - это главное, если мы рассчитываем на эффективность. Если ты с кем-то не согласен, обсудите это в частном порядке, в противном случае рухнет вся система. Ты понимаешь, о чём я тебе говорю?
- Так точно, Топ, - ответил я слабым голосом, чувствуя себя так, как будто меня разнёс отец.
- Вот что, Викник, тебе осталось служить всего несколько месяцев, и я знаю, что ты не останешься сверх срока, так что расслабься и продержись ещё немного. Если ты не будешь держаться в рамках, я отправлю тебя обезвреживать мины-ловушки до самой отправки домой. Ты этого хочешь?
- Нет, Топ, - сказал я, старясь говорить виновато. Боже, это было последнее, чего мне хотелось бы в заключительные месяцы в этом месте, - Я не знаю, что на меня нашло. Иногда я схожу с ума, оттого что слишком долго нахожусь в джунглях. Этого больше не повторится.
- Пусть лучше не повторяется. А теперь тащи свою задницу в учебную зону и помоги лейтенанту Крамеру на стрельбище.
- Лейтенанту Крамеру? - запротестовал я, - Топ, этот парень - сплошное несчастье. Можно мне заняться чем-нибудь другим, пока мы в тылу?
- Извини, малыш. Крамер сам вляпался в это дерьмо, и ты будешь его разгребать вместе с ним.

Меня страшило это назначение на стрельбище, потому что представления Крамера о проведении занятий были такими же нелепыми, как и его полевая тактика. Он так беспокоился насчёт того, чтобы хорошо выполнить свою задачу, что провёл всю предыдущую ночь за составлением плана занятий для своего класса. Выступая его помощниками мы с Силигом исполняли придуманные им роли. Крамер начинал каждый урок с короткого экскурса в историю развития винтовки М-16. Говоря нараспев и используя набор жестов, он постепенно повышал голос и в конце вопил "ЧТОБЫ УБИВАТЬ ВРАГОВ!" Это служило командой нам с Силигом грозно выскочить из ближайшего бункера и выпустить несколько метких пуль в пару соломенных ВК, которые выглядели, как огородные пугала. Затем мы примыкали штыки, выпускали ещё несколько пуль, закалывали чучела и завершали действие ударом приклада, чтобы снести им головы. Ученики знали, что наша липовая процедура не имела ничего общего с происходящим в джунглях, но Крамер всё равно держался своего сценария.
Мы с Силигом выглядели как идиоты, устраивая своё представление 3 раза в день, так что мы решили немного его оживить. Перед началом занятия мы зарядили винтовки трассерами и облили чучела жидкостью для зажигалок. Когда Крамер прокричал свои строки, мы выскочили и выстрелили в чучела. В несколько секунд их охватило пламя. К несчастью для Крамера, он стоял к нам спиной и не знал, что происходит. Пока мы с Силигом любовались пламенем, класс взорвался хохотом. Крамер повернулся посмотреть, в чём дело, увидел огонь и истерически завопил: "Принесите воды! Принесите воды!" Затем он сбил чучела на землю и принялся затаптывать огонь, как будто их можно было спасти.
После того, как развеялся дым, Крамер повёл себя ещё более глупо, опустившись на четвереньки и собрав обугленные останки в кучу. Вместо того, чтобы продолжать занятие, он распустил класс. Самое странное, что когда всё закончилось, мы не понесли никакого наказания, только пришлось сделать новые чучела.
В конце каждого учебного дня мы с Силигом встречались с Говардом Сайнером попить пива и послушать музыку. Как-то вечером врач из медпункта увидел, что мы болтаемся без дела и спросил, не было ли бы нам интересно послужить охраной для медицинской бригады, отправляющейся на следующее утро в деревню Фонг Дьен. Усмотрев в этом возможность уклониться от стрельбища с лейтенантом Крамером, мы согласились.
Медицинские бригады посещали деревни по всему Южному Вьетнаму в рамках текущей программы восстановления мира, придуманной, чтобы продемонстрировать местным жителям, что американцы гуманнее коммунистов. Наша бригада состояла из одного врача и двух санитаров, имевших при себе лишь основные медицинские принадлежности: антибиотики, спирт для дезинфекции и средства первой помощи. Поскольку это было мирное задание, мы оставили свои гранаты и штыки, взяв лишь минимум боеприпасов. Если бы мы выглядели слишком угрожающе, то деревенские жители могли бы почувствовать угрозу и не так охотно собрались бы на медосмотр.
Рано следующим утром грузовик отвёз нас к месту, которое должно было быть деревенской площадью, на самом деле - просто колодец и кучка банановых деревьев в окружении тростниковых хижин. Новость о приезде доктора тут же разлетелась, пожилые женщины и матери с детьми быстро выстроились в очередь. Бросалось в глаза отсутствие подростков и здоровых мужчин, призванных в армию. Когда начался осмотр, Силиг, Сайнер и я стояли неподалёку, высматривая неприятности. Их не было. Если не считать имеющегося у нас оружия, мирное спокойствие деревни позволило нам забыть о том, что идёт война.
Чтобы склонить детей к сотрудничеству, медики обещали каждому из них шоколадный батончик, а потом щекотали их, пока те не начинали хихикать. Давно забытый звук невинного детского смеха застал нас врасплох и нам захотелось снова стать детьми и не участвовать в чёртовой войне. Пройдя осмотр, некоторые дети подходили к нам, по-видимому, надеясь получить ещё угощения. Но когда они собирались вокруг нас, их интерес вызывали уже не сладости.
Сайнер никогда никуда не выходил, не захватив с собой что-нибудь почитать, и в тот день у него был с собой последний выпуск журнала "Лайф". Фотографии поразили детей до глубины души. Они указывали пальцами и разглядывали каждую страницу. В своей замкнутой жизни они никогда не видели, даже на картинке, ни небоскрёбов Нью-Йорка, ни красот Йеллоустонского Парка, ни покрытой снегом земли, ни белых девушек с развевающимися светлыми волосами. Перед ними открылся совершенно иной мир. Что интересно, матери держались на расстоянии, но приветствовали нас одобрительными улыбками.
Когда медики позвали нас уезжать, Сайнер протянул журнал маленькой девочке: "Держи, тебе он пригодится больше, чем мне". Дети взвыли от благодарности и помчались обратно к мамам.
Мы с Сайнером пошли к грузовику, но Силиг не тронулся с места. Он стоял неподвижно, грустно глядя на деревню, где скрылись дети.
- Эй, Силиг! - позвал Сайнер, - Что ты там смотришь? Идём!
- Ненавижу это ёбаное место, - сказал тот с отвращением, - Эти дети мне напомнили, как я скучаю по своим племянникам.

Мы так привыкли к образу хладнокровного джи-ай, что проявление чувств Силига для нас оказалось неожиданностью. Через маленькую трещинку проглянула наша обычно скрытая, мягкая сторона.
- Мы все по кому-то скучаем, - ответил я неторопливо, - Я думаю, это обычное дело.
- Серьёзно? - рявкнул Силиг, - Никогда меня больше не проси ездить на эти чёртовы выезды. Я уже привык к джунглям, где о доме ничто не напоминает!
- Ладно, Силиг, - попытался успокоить его Сайнер, - Мы все ненавидим это место, но ты не должен держать всё в себе. Если ты хочешь выплеснуть чувства, то давай. Всё останется между нами.
- Нахуй, - проговорил Силиг срывающимся голосом и потащился к грузовику, - Это всё неважно.

Но мы знали, что это не так.
Мы всегда радовались времени, проведённому вдали от джунглей и войны, но недельное обучение в Кэмп-Эвансе уже начинало нас доставать. После того, как мы проделывали все эти упражнения в условиях смертельной опасности, делать их понарошку быстро надоело. Под всеобщее ворчание один неуравновешенный пехотинец дошел со своего предела.
Как-то раз мы все стояли возле столовой после обеда, когда специалист Генри Нельсон, до той поры добродушный парень, спокойно объявил "Здешняя еда - отстой". Мы все кивнули в знак согласия, а он отошел и скрылся между бараков. Через пару минут он вернулся с заряженной М-16, двумя патронташами и несколькими висящими на разгрузке гранатами. Никто не обратил особого внимания - мы постоянно видели парней, одетых таким образом. Некоторые подумали, что он готовится к очередному учебному занятию. Нельсон посмотрел на нас странным взглядом, по которому я понял, что что-то сильно не в порядке. Не сказав ни слова, он ворвался в столовую и выпустил три пули в потолок. Через несколько секунд на улицу вышел встревоженный повар с поднятыми руками, за ним следовал Нельсон, держа повара за воротник и направив винтовку ему в голову.
- Нельсон! - крикнул потрясённый Силиг, - Какого чёрта ты делаешь?
- Я? - ответил тот неровным голосом, - Я больше этого дерьма не потерплю. Я еду домой, а этого вшивого повара беру в заложники!

Кто-то из джи-ай пошутил:
- Возьми лучше меня. Следующий повар может быть ещё хуже!

Всё рассмеялись, но ничего смешного в происходящем не было. Всё это было слишком, чтобы быть настоящим, так что никто не попытался отговорить Нельсона. Мы просто смотрели, как он провёл повара к вертолётной площадке, где они стали ждать посадки очередного вертолёта. Были вызваны военные полицейские, но, не уверенные в состоянии рассудка Нельсона, они держались поодаль.
Когда прилетел вертолёт, Нельсон выгнал из него бортстрелка и потребовал, чтобы вертолёт летел в Да Нанг, где он рассчитывал сесть на рейс в Соединённые Штаты. Мы молча смотрели, как вертолёт поднялся и скрылся из виду. Почти никто ничего не сказал, пока мы шли в учебную зону. Некоторые парни зубоскалили насчёт того, что хоть у кого-то кишка не тонка, или что кто-то наконец провернул номер, о котором многие лишь мечтали. Однако на следующее утро весь юмор в этом событии испарился, потому что мы узнали, что после того, как угнанный вертолёт приземлился в Да Нанг, ситуация зашла в тупик, который разрешился, лишь когда снайпер из морской пехоты застрелил Нельсона.
Мы не знали наверняка, действительно ли Нельсон бы убит или нам просто так сказали, чтобы другие не попробовали сбежать тем же способом. Судя по тому, как всё проходило, его скорее всего застрелили, и новость нас шокировала. Все мы приняли его смерть близко к сердцу, потому что молча поддержали Нельсона, не попытавшись остановить его безумную выходку. Может быть, несколько слов могли бы изменить исход. Нельсон явно потерял самоконтроль, но сама мысль о том, что он погиб от выстрела другого джи-ай, была ужасающей. Чтобы мы не задумывались над его бессмысленной жертвой, повторные учетные курсы были отменены и всем подразделениям было приказано вернуться в поле. Однако Нельсон не был так просто забыт, потому что мы все разделяли его отчаяние от унылой жизни джи-ай и трагических последствий, к которым она может привести.
Что же касается повара, то его перевели в другую столовую. Готовил он действительно отстойно.

Глава 12. Безумство - подано!

В конце своей вьетнамской командировки капитан Хартвелл собрал всю роту на базе огневой поддержки "Джек" на неформальное прощание. После краткой речи он обошёл строй, лично прощаясь с отдельными солдатами. Я был удивлён, когда он отвёл меня в сторону, чтобы поговорить с глазу на глаз.
- Сержант Викник, - жёстко сказал он, - Настало вам время перестать доёбываться до лейтенанта Крамера.
- Что вы имеете в виду, сэр?
- Хорош придуриваться. Я уже достаточно долго наблюдаю, как вы с ним бодаетесь, и ваш новый командир роты не станет терпеть непокорных унтеров, как это делал я. Так что на остаток вашей командировки, заканчивайте смуту, пока не вляпались туда, откуда не сумеете выбраться. Ясно?
- Капитан, - начал я, - Крамер не может вести дела. Он всё старается впечатлить командование и создаёт опасные ситуации своей собственной глупостью!
- Довольно! - скомандовал Хартвелл, - Лейтенант Крамер - дипломированный офицер, и, как такового, его надо уважать. Он прошёл долгий путь и теперь вы ему пойдёте навстречу, мистер!
- Есть, сэр! - ответил я, чувствуя себя в некоторой степени преданным, но не побеждённым. Вот засада.

Перед отъездом домой в капитане проснулся лайфер.
- Ещё кое-что, Викник, - сказал он гораздо спокойнее, - Если я правильно понял, вы из Коннектикута?
- Да, сэр, - ответил я, несколько озадаченный.
- Я тоже из Коннектикута. Если хотите, то, когда я доберусь до дома, я позвоню вашим родителям и скажу им, что с вами всё в порядке и вы справляетесь.
- Правда? - я был польщён, - Спасибо!

Возможно, Хартвелл был не так уж и плох.
Первое, что мне надо было сделать - отправить домой письмо, чтобы предупредить родителей о том, что с ними свяжется капитан Хартвелл. Родители, у которых сыновья служили на войне, инстинктивно ожидали худшего, получая звонки от армии. К сожалению, Хартвелл добрался до дома раньше, чем письмо, и его неожиданный звонок сбил моих родителей с толку.
Поначалу моя мама обрадовалась разговору с кем-то, кто недавно видел её сына, но, поскольку я никогда не упоминал капитана Хартвелла в письмах, у неё зародились подозрения. У Хартвелла была манера говорить гладко, как у коммивояжёра, так что по мере разговора моя мама вспомнила о газетной статье, описывающей схему, где жулики звонили родителям солдат, служащих во Вьетнаме. Звонящие обещали, что благодаря своим связям в армии они могли бы перевести солдата на безопасную должность в тылу. Платой была значительная сумма наличными, размер которой зависел от срока, который солдату оставалось отслужить.
Родители были в панике. Им даже стыдно было рассказать кому-либо, что они, возможно, стали целью для мошенников. Что ещё хуже, они переживали, что если у Хартвелла действительно были связи, чтобы вытянуть меня из поля, то у него должна была быть возможность продержать меня в поле дольше положенного, если бы они отказались сотрудничать. Однако, Хартвелл не упоминал ни о каких подобных вещах и, конечно же, ни разу не спрашивал о деньгах, так что родители обеспокоились, что он может скрывать информацию о моём здоровье или положении, а этот звонок был первым контактом, чтобы завоевать их доверие. Тот факт, что моя командировка почти закончилась, и родители не могли дождаться моего возвращения, лишь усиливал их страхи.
Конечно, ни одна из их фантазий не оказалась правдой, так что когда родители, наконец, получили моё письмо, предупреждающее о предстоящем звонке от капитана Хартвелла, их радости не было предела. Теперь они смогли спокойно рассказать друзьям и родственникам, сколько хорошего обо мне им передали из армии. Они гордились мной, но также испытывали сострадание к родителям, действительно ставшим жертвой развода.
На базе огневой поддержки "Джек" наш новый командир роты готовил нас к своему первому боевому опыту командования. Пока капитан Джиру представлялся нам, несколько джи-ай шёпотом отпустили оскорбительные замечания в его адрес, потому что он выглядел большим новичком, чем все остальные новички. Его отглаженная форма и отполированные ботинки сами по себе привлекали внимание, но дюжина гранат, свисающих с его разгрузочного жилета, окончательно придавала ему сходство с рекрутёрским плакатом. Новички часто становились мишенью для шуток, но из-за офицерского звания Джиру просто напрашивался на сарказм.
Капитан Джиру начал свой первый день с того, что обошёл все отделения и прочитал им одну и ту же затрёпанную нотацию насчёт того, как мы сокрушим коммунистическую угрозу и установим во Вьетнаме безопасность и демократию. Некоторые парни ещё верили в эту чушь, но после многих месяцев блужданий по джунглям и вражеских обстрелов становилось ясно, что война идёт в никуда.
Когда спустились сумерки, на базе всё утихло. Караульные расположились в бункерах, а артиллеристы укрылись в безопасности своих палаток. Когда капитан Джиру проверял нашу оборону, его шокировало то, что не выставлялись посты прослушивания и что их вообще не было уже целый месяц. Капитан Хартвелл считал, что посты прослушивания не нужны, потому что на открытой, поросшей кустами местности нельзя было определить возможные пути приближения противника. После наступления темноты часовые на линии укреплений при помощи приборов ночного видения "Starlight Scope" осматривали местность дальше и лучше, чем это сделал бы любой пост прослушивания.
Джиру не было дела до того, как вёл дела предыдущий командир, так что он немедленно объявил, что посты прослушивания будут выставляться каждую ночь. Вдобавок он хотел, чтобы самый опытный из солдат, то есть я, проводил на постах прослушивания обучение на месте для новичков. Надеясь избежать постоянной кормёжки этой потенциально опасной работой, я возразил.
- Капитан Джиру, - обратился к нему я, не забывая о его неопытности, - Я хотел бы предложить вам ещё раз обдумать необходимость постов прослушивания.
- Вы что, шутите? - переспросил он, глядя на меня, как на умалишённого, - В зоне боевых действий раннее обнаружение противника - главнейшая мера безопасности на любом военном объекте. Это основы оборонительной стратегии, сержант!
- Да, обычно, это так и есть. Но в нашей ситуации просто слишком много открытого пространства, - возразил я, - Нам лучше было бы вести беспокоящий миномётный огонь по окрестностям базы.
- Это просто смешно. Вы вообще знаете, сколько стоит миномётная мина? Посты прослушивания будут установлены. Это всё.
- В таком случае, сэр, я прошу освободить меня от службы на постах прослушивания.
- Освободить? - спросил он недоверчиво, - Никто не будет освобождён. В чём проблема? Вы что, боитесь?

Мгновение я поколебался, понимая, что я действительно боюсь.
- Да, я боюсь, - ответил я откровенно, - Особенно я беспокоюсь из-за того, что у нас одни новички. Мне осталось служить 48 дней, и я не хочу рисковать без нужды.
- Сержант, солдат, который боится - всегда начеку. Зайдите ко мне утром, когда вернётесь.

Разговор закончился. Совершенно раздосадованный, я присоединился к членам поста прослушивания и отвёл их на позицию с хорошим обзором на окружающую местность. Мы находились всего в 300 метрах от базы, но находиться за пределами проволочного ограждения было так страшно, что я не спал почти всю ночь - больше опасаясь не гуков, а того, что какой-нибудь новичок выпалит по тени. Пока тянулась ночь, меня удивляло количество доносящегося с базы шума. Я слышал звуки разговоров и смеха, лязганье металла, и даже видел, как кто-то зажёг сигарету. Они были отличной целью для снайперов ВК. Пусть пост прослушивания послужит для новичков хотя бы учебным пособием, показывающим, как не надо вести себя в темноте.
Ночь прошла без событий, но когда настала моя очередь нести вахту, я получил неожиданный сюрприз. Чтобы засекать время дежурства, солдаты передавали друг другу наручные часы со светящимся циферблатом. Однако в ту ночь один из новичков вручил мне огромные карманные часы с сияющим на них изображением Микки-Мауса. Один лишь вид улыбающегося Микки-Мауса на войне ошеломил меня. Посреди хаоса и оторванности Вьетнама от мира у меня в руке оказался маленький кусочек моего детства. Он болезненно напомнил мне о том, как я ненавижу войну и как сильно мне хочется уехать домой.
С первыми лучами рассвета мы вернулись на базу. Новички справились со своими обязанностями нормально, но для меня это мало значило. Собственно, всё казалось малозначащим. В течение нескольких следующих дней я замечал моё поведение подчинено хаотичным переменам настроения. Я становился нервным, подозрительным и навязчиво дотошным к людям и событиям вокруг себя. Я чувствовал, что моя жизнь находится в большей опасности, чем когда я только прибыл во Вьетнам.
Мои внезапные перемены настроения были известны под названием "синдром старослужащего" - ССС, состояние, при котором подсознание считает, что уже пора возвращаться домой, и пребывание во Вьетнаме в реальности вызывало психологический конфликт. Для нас, пехотинцев, "синдром старослужащего" просто означал, что парень начал перегорать. Армия признавала это только если солдат становился бесполезным в поле. Самыми распространёнными симптомами было возмущение из-за мелочей вроде брошенного новичком взгляда, неумеренная болтливость и слишком многочисленные вопросы. Солдат с такой формой невроза также раздавал безжалостные взыскания за честные ошибки и зачастую фанатично проверял и перепроверял каждого подчинённого на предмет достаточного количества боеприпасов и знакомства с основами боевой подготовки.
По общему мнению, причиной ССС, помимо того, что испытания, которых хватило бы на целую жизнь, были втиснуты в относительно короткий период времени, было то, что джи-ай приезжал во Вьетнам и уезжал из него в одиночку. Если бы солдаты прибывали подразделениями, то они бы отсчитывали дни вместе, как старшеклассники, ожидающие выпуска. Так, как были организованы командировки во Вьетнам, никто не мог разделить общие чувства о скорой отправке домой. У каждого джи-ай дембель становился личным событием.
Командиры, которые признавали "синдром старослужащего", иногда отсылали таких солдат из поля и позволяли им закончить службу, выполняя повседневные задания в относительной безопасности тыла. Я знал, что с лейтенантом Крамером мне такого счастья не видать, но я не забыл про способ побега, успешно использованный специалистом Харрисоном в июне. Его глупые выходки убедили всех, что он слишком ненадёжен, чтобы оставаться в джунглях, так что подобное представление, проведённое в нужное время, могло бы сработать и для меня.
Спустя несколько дней вертолёт снабжения привёз обратно в поле Сайнера. С его возвращением мы с Силигом облегчённо вздохнули. Не только потому, что Сайнер был нашим другом, но и потому, что он был опытным и сохранял хладнокровие, какими бы отчаянными ни были обстоятельства. Сайнер многим пожертвовал, чтобы вернуться к нам, но, как настоящий боевой пехотинец, он знал, что лейтенанта Крамера надо остановить раз и навсегда. Если это можно было сделать, то втроем мы должны были найти способ. Тем временем, война продолжалась.
В добавление к выставлению постов прослушивания каждую ночь, капитан Джиру отправлял также засадные патрули. Когда настала очередь нашего взвода, местом засады оказалась развилка редко используемых троп ВК, где начали появляться признаки возобновления активности. Капитан Джиру был настолько уверен, что засада принесёт успех, что он придал нам туземного проводника для допроса тех ВК, которых мы возьмём в плен.
В приглушённом свете полной луны мы прошли зигзагом около мили по открытой местности в окрестностях огневой базы "Джек", стараясь идти по оврагам и низинам, чтобы скрыть своё передвижение. Лунный свет помог нам найти место засады по приметному каменному утёсу неподалёку. Добравшись до места, мы затаились в кустах на пригорке, который обеспечивал хороший обзор на развилку троп и возможные пути отступления противника.
Лейтенант Крамер устроил свой КП на вершине пригорка, что давало ему лучший обзор по сравнению со всеми нами. Едва я успел закончить проверку своего отделения, как Крамер прибежал к позиции Силига. Громким шёпотом он объявил: "Я только что видел на утёсе движение!"
Взвод пришёл в полную боевую готовность. Все приготовились к бою, а мы с Силигом и Крамером пошли рассмотреть, что там такое. Поскольку было полнолуние, у нас не было с собой прибора "Старлайт". Крамер оставил свой бинокль на базе, так что нам приходилось полагаться на своё ночное зрение. Мы вглядывались в течение получаса, и ничего не произошло. В конце концов мы это бросили, потому что утёс стоял не так уж близко к развилке и ВК не было смысла там что-то делать.
20 минут спустя Крамер опять сказал Силигу, что видел движение около утёса, но в этот раз он запросил 5 миномётных мин. Короткий залп лёг с исключительной точностью, и, пока оседала пыль, мы упорно высматривали признаки жизни. Ничто не шевелилось, но теперь нам приходилось делить внимание между развилкой и утёсом.
Прошло ещё 20 минут, когда Крамер опять объявил, что видит, как на утёсе что-то двигается. Он запросил ещё один миномётный залп и получил его. Результат был тот же: никакого движения и никакого ответного огня. Тем временем капитан Джиру связался в Крамером по рации и задал ему жару за то, что тот распугал всех ВК на пять миль вокруг и сказал ему, что будет лучше, если утром Крамер сможет что-нибудь показать.
Прошло ещё минут, пожалуй, десять, когда Крамер в четвёртый раз объявил, что видит что-то движущееся около утёса. На этот раз, вместо того, чтобы стоять на периметре, мы с Силигом влезли на КП, чтобы посмотреть от Крамера. Мы пронаблюдали совсем недолго, когда и в самом деле мы увидели что-то движущееся. Но движение было необычным, как будто что-то двигалось в одну сторону и тут же в другую. Когда движение повторилось, мы вгляделись более пристально.
- Лейтенант, - простонал Силиг, поняв, что это движется, - Вы что, серьёзно? Встаньте вот тут и наблюдайте за утёсом, а я спущусь на край периметра.

Силиг отошёл футов на 50, к подножию пригорка, взялся за тощее деревце и потряс его. Дерево было на три фута выше окружающей растительности и находилось на линии обзора между Крамером и утёсом. Всякий раз, когда часовой на периметре прислонялся к дереву, ветки и листья качались туда-сюда. В лунном свете и в бестолковом мире Крамера это создавало иллюзию вражеского передвижения.
- Ну что же, там могло что-то оказаться, - пожал плечами Крамер, уходя.

Остаток ночи прошёл без происшествий.
Каждый раз, когда запрашивались миномёты или артиллерия, стандартной процедурой была проверка зоны поражения на предмет вражеских потерь. Мы знали, что такой поиск не принесёт результатов, но, чтобы не признаваться в ошибке Крамер передал по рации историю о том, что мы нашли несколько кровавых следов, исчезающих в зарослях.
Когда мы вернулись на огневую базу "Джек", капитан Джиру потребовал от Крамера детальный отчёт о событиях предыдущей ночи. По-видимому, Джиру знал о склонности Крамера преувеличивать, потому что он также поговорил и с несколькими военнослужащими взвода, чтобы убедиться, что все версии совпадают. Они не совпали. В итоге капитан Джиру приказал нашему взводу патрулировать местность вдали от остальной роты; манёвр не ради стратегии, а скорее в наказание. Единственной позитивной стороной в нашей ссылке было то, что нам не пришлось бы служить подкреплением другому взводу, если бы тот попал в переделку. Проблема заключалась в том, что если бы помощь потребовалась нам, то поблизости никого не было.
Сезон дождей заканчивался и с наступлением сухого сезона возобновилась жара, которая позволяла нам бродить по джунглям лишь рано утром и поздно вечером. Большую часть дней мы проводили, расслабляясь на краю тропы или в бамбуковой роще. В эти часы самым популярным нашим занятием была игра в карты. Нашей любимой игрой были "Червы", и мы играли по 5 центов. Даже Крамер попытал счастья, но, проиграв несколько долларов, он вышел из игры, потому что "это не особенно сложная задача для человека, обладающего интеллектом". Его слова подали нам идею: для офицеров азартные игры с личным составом были строгим табу. Выиграет он или проиграет, но если бы нам удалось втянуть Крамера в игру на деньги, это могло бы оказаться возможностью, которую мы так долго искали, чтобы от него избавиться.
Поскольку Крамеру нужна была "сложная задача для человека с интеллектом", мы решили, что лучшей игрой, чтобы его свалить, станут шахматы. Говард Сайнер был успешным игроком-любителем, и у него с собой оказалась походная доска. Когда Крамера спросили, не желает ли он сыграть в игру, где надо думать, Крамер тут же согласился, похвалившись, что в старших классах он был капитаном школьной шахматной команды.
Ставка была назначена в 20 долларов за игру, и Сайнеру не потребовалось много времени, чтобы понять, что Крамер был совсем не таким игроком, каким себя объявлял. Сайнер легко его победил, но удерживал ситуацию на доске близкой к равновесию, чтобы склонить Крамера продолжать игру. Когда Сайнер почувствовал, что Крамер собирается соскочить, он умышленно проиграл несколько игр со всё увеличивающимся отрывом. Эта тактика побудила Крамера поднять ставки до 50 долларов за игру, чтобы увеличить шансы отыграть свои деньги. Сайнер неохотно согласился и Крамер тут же начал проигрывать. По-прежнему убеждённый, что он может выиграть, Крамер сглупил, выписав расписку на 50 долларов, в которой поставил подпись и дату. Игры продолжались, Сайнер иногда разок проигрывал, пока не вышел вперёд на 220 долларов наличными и 1100 долларов долговыми расписками! В отчаянной попытке сравнять счёт Крамер просил Сайнера сыграть "всё или ничего".
- Давай, Сайнер, - ныл Крамер, - Ты у меня выиграл почти 3 месяца зарплаты. Я же заслужил хотя бы шанс сравнять счёт.
- Игра окончена, - ответил Сайнер решительно, - Я думаю, нам надо немного остыть. К концу ты не очень хорошо играл. Пожалуй, мы сможем сыграть снова через недельку.
- Через неделю? - выпалил Крамер, чем привлёк всеобщее внимание, - Я не буду ждать неделю! У тебя мои деньги и расписки! Я требую играть дальше!
- Давай передохнём, - настоял Сайнер, - Неделя без азартных игр нам не повредит.

Крамер был ошеломлён и, по-видимому, что-то заподозрил, но больше он ничего не сказал, потому что все солдаты уставились на него. Пряча доску, Сайнер подмигнул мне, потому что долговые расписки были теми доказательствами, которые были нам нужны, чтобы прижать Крамера. Единственной нашей трудностью было найти способ доставить их в штаб батальона. До этого времени нужно было заставить Крамера сосредоточиться на войне. Это было моё дело.
- Лейтенант, - обратился к нему я, обеспокоенно поглядывая в джунгли, - мы уже 2 дня ничего не делали, а вы с Сайнером играли в шахматы. Поскольку мы ни разу не высылали патрули, то есть вероятность, что когда мы снимемся с места, то наткнёмся на засаду или мины-ловушки. Я думаю, нам надо сойти с тропы и идти прямо в джунгли.

Крамер на несколько секунд задумался.
- Окей, - согласился он с хитрой усмешкой, - но Сайнер пойдёт пойнтмэном.

Мы с Силигом переглянулись, не веря ушам, зная, что Крамер пытается наказать Сайнера за выигрыш - или дождаться его смерти, чтобы расписки потеряли ценность.
Через несколько секунд прорубания через кусты Сайнер наткнулся на свежую тропу, которая выглядела так, как будто ВК пользовались ей всего несколько секунд назад. Проверив тропу в обе стороны, мы испытывали жуткое ощущение, что за нами следят, или что мы близки к чему-то страшному. Мы решили продолжать путь с нашим туземным проводником в голове строя, потому что он мог заметить опасность раньше, чем мы. Дойдя до развилки тропы, мы остановились передохнуть и решить, в какую сторону идти.
Мы с Силигом взобрались на ближайший пригорок для лучшего обзора. На дальнем конце пригорка виднелись три прямоугольные кучи земли, похожие на схрон с оружием, который я обнаружил в долине А Шау. Мы лихорадочно принялись раскапывать одну из них, ожидая найти спрятанное оружие или провиант. Наткнувшись на пластиковую плёнку, я тут же откинул её в сторону. Когда я увидел, что скрывалось под ней, то всем телом отшатнулся назад в шоке и отвращении. Я вскрыл неглубокую могилу, где лежало разлагающееся тело вражеского солдата. Гнилостный смрад был столь мерзким, что меня чуть не вырвало. Никому из нас не хотелось раскапывать другие кучи. При любой возможности ВК уносили своих убитых с поля боя и тайно хоронили их, чтобы американские силы не могли вести точный учёт вражеских убитых. Однако в тот раз этот номер не сработал. Хоть они уже были убиты и похоронены, но последним земным делом этих троих ВК стало занесение их число убитых, когда Крамер доложил месторасположение могил.
Наш разведчик очень нервничал, находясь рядом с телами бывших товарищей, так что мы покинули пригорок и пошли по тропе, идущей на возвышенность. По мере того, как тропа заводила нас всё глубже в джунгли, разведчик замедлил ход, ступая рассчитанными, осторожными шагами. Он как раз проходил поворот, когда зацепился за растяжку мины, сделанной из ручной гранаты. Взрыв убил его на месте.
Работой разведчика было обнаружение мин-ловушек, так что та, что его убила, была, по-видимому, действительно хорошо спрятана. Крамер решил, что подрыв был управляемым и объявил вражеское нападение. "Засада!" - завопил он, яростно стреляя в джунгли. Несколько новичков присоединились к нему, пока Сайнер не пробежал, крича "Отставить огонь!" Крамер распластался на земле, крича в рацию, что мы вступили в перестрелку и вскоре потребуем артиллерийской поддержки.
- Лейтенант! - закричал Сайнер, - Парни, какого чёрта вы стреляете?
- Гуки устроили на нас засаду! По нам стреляли!
- В самом деле? Тогда почему, когда я скомандовал "отставить огонь", гуки тоже прекратили стрелять?

Сайнер в упор смотрел на нашего командира. Всё ещё лежа на земле, Крамер не отвечал.
- Это была не засада, - продолжал Сайнер, его слова прямо сочились презрением, - Это была мина-ловушка, и ты это знаешь!
- Нашего разведчика убило подрывом вражеской мины, и по нам стреляли, - ответил Крамер, но уже без своей обычной уверенности, - Я доложил, что мы попали в засаду и так это и останется.
- Кого ты пытаешься впечатлить? - спросил Сайнер. - Единственное, чего ты добился - дал гукам знать, где мы находимся.

Крамер молча поднялся и отошёл. Он передал по рации отмену артиллерийской поддержки и запросил медэвак, чтобы увезти тело разведчика. Чтобы удовлетворить своё любопытство, я отвёл отделение к тому месту, откуда по мнению Крамера ВК якобы произвели своё нападение. Поиск не дал ничего такого, что поддержало бы утверждения Крамера о засаде. Вскоре прибыл медэвак, он завис над вершинами деревьев и спустил вниз спасательную корзину для тела разведчика. Тело было погружено и вертолёт улетел без происшествий.
Крамер решил, что мы будем следить за тропой в течение нескольких следующих дней, надеясь поймать в засаду ВК, которые подойдут, чтобы узнать причину нашей стрельбы. Все отделения по очереди залегали в засаде, поджидая врага, а остальной взвод располагался неподалёку на позиции поддержки. Ближайшие возвышенности должны были нас скрывать, но чтобы туда добраться, нам приходилось прорубаться сквозь густой кустарник. Крамер ещё раз приказал Сайнеру встать пойнтмэном и прорубать дорогу. Между ними стремительно нарастала враждебность.
Сайнер прорубался сквозь джунгли, Силиг следовал прямо за ним для безопасности, а мы все медленно следовали за ними. Наша колонна продвигалась на 10 футов, 2 минуты сидела на месте, затем двигалась снова. В конце концов мы так растянулись, что я уже не слышал размеренного стука мачете. Поскольку боец передо мной не двигался в места уже несколько минут, я рассудил, что головной, наверное, добрался до вершины и Крамер осматривает местность, выбирая место для оборонительного периметра.
Безо всякого предупреждения на вершине холма прогремел громкий взрыв: сработала ещё одна мина-ловушка! Спустя несколько секунд раздались леденящие душу крики "Медик! Медик!". Поскольку я не слышал панических винтовочный залпов, фирменного знака Крамера, моя душа воспрянула в надежде, что Крамер, наконец, вляпался. На долю секунды я почувствовал стыд, поняв, насколько мы подчинились правилам игры ВК. Первая мина на тропе убила нашего разведчика. Затем, зная, насколько предсказуемо джи-ай направляются к высотам, ВК установили запасную мину на вершине холма. Гуки могли быть за много миль от нас, но все равно продолжали убивать и калечить, не сделав ни выстрела.
Мы сделались неестественно молчаливыми, пока медик, казалось, целую вечность работал в голове строя. Ожидание новостей о том, кого задело, зачастую навевало чувство беспомощности. Никто не испытывал особенного сострадания к погибшему туземному разведчику, потому что он был бывшим ВК и, возможно, имел на своём счету раненых или убитых джи-ай. Наконец, нам передали, кого ранило. Это было похоже на послание из ада: осколками задело и Сайнера и Силига. Новость парализовала меня. Как могло такое случиться с моим лучшими друзьями? С механической поспешностью я пошёл к вершине.
Я обнаружил Сайнера сидящим, прислонившись спиной к дереву. Левая сторона его лица была забрызгана кровью и частично скрыта бинтами, намотанными вокруг его головы, словно тюрбан. Осколок вспорол ему кожу на голове надо лбом. Других ранений у него не было, но он испытывал боль и зрение было затуманено. Силига ранило в ягодицы и заднюю часть обеих ног. От беззвучных страданий слёзы текли по его грязным щекам, пока медик оказывал ему помощь.
- Парни, с вами всё в порядке? - спросил я, и ещё не договорив, понял, что мой вопрос звучит глупо.
- С нами всё будет в порядке, - поморщился Сайнер, - Ты только скажи всем, чтобы внимательнее высматривали растяжки и надели каски. Если бы я был в каске, меня бы не ранило. Скажи всем!
- Хорошо, я передам команду. Вы знаете, что случилось?
- Когда мы дошли до вершины, я не потрудился проверить растяжки. Я просто бросил рюкзак и скинул каску. Я начал расчищать место для КП, и отбросил в сторону ветку, и мина сработала. Такое мог совершить только новичок.

Ранения Сайнера и Силига были серьёзными, но не угрожали жизни. Мне хотелось, чтобы на их месте оказался Крамер, потому что он, похоже, радовался, что Сайнера ранило. Крамер не терял времени и уже докладывал кому-то, кто пожелал его слушать на другом конце радиоканала.
- Да, мы наткнулись на что-то крупное! - хвалился он, - Гуки изо всех сил пытаются нас остановить. Это значит, что мы уже близко! Очень близко!
- Эй! - крикнул я Крамеру, - Ты вызвал медэвак?! Парней ранило! Пусть эта ёбаная война подождёт!
- Вертолёт вылетел, - отмахнулся от меня Крамер, - Расслабьтесь.

Его поведение меня взбесило.
- Я расслаблюсь, когда этих парней увезут! Но до того времени тебе лучше заняться делом! Если мы так охуенно близко от гуков, то надо поискать другие растяжки, чтобы можно было расставить взвод на оборонительные позиции. Когда прилетит медэвак, мы должны обеспечить ему безопасность.
- Ты прав, - смущённо согласился Крамер, выключая рацию, - Я скажу Уэйкфилду, чтобы он провёл зачистку местности.

Сайнер и Силиг знали, что их ранения на самом деле были скрытым благословением. Стоило им попасть в тыл с долговыми расписками Крамера, и они могли сдать его, как потерявшего рамки офицера, пренебрегающего служебными обязанностями ради азартных игр с подчинёнными.
Вернулся тот же самый медэвак, и по спасательной корзине была размазана кровь разведчика. Мы не прощались, потому что я почему -то был уверен, что скоро увижу их вновь. Когда вертолёт умчался прочь, и рёв мотора эхом отразился от холмов вдали, я оглядел остальной взвод и меня охватила ужасная пустота. Не осталось никого с Гамбургер-Хилл, долины А Шау и демилитаризованной зоны. Все, кроме Крмаера и Уэйкфилда имели менее 6 месяцев полевого опыта. Бродить по джунглям со взводом новичков под придурочным командованием Крамера - в этом я участвовать не хотел. Настало время приводить в действие свой план побега - убедить всех, что я в конце концов лишился рассудка.
Чтобы запустить дело, я назначил собрание для самых зелёных новичков, чтобы изложить им "некоторые малоизвестные факты", которые я копил несколько месяцев. Недавно прибывшие новички верили чему угодно, что им рассказывали старослужащие, потому что они считали, что раз мы так долго протянули, то, значит, мы всё делали правильно. Мне было на руку, что новички так доверчивы.
- Парни, я собрал вас, потому что существуют некоторые хитрости, которые могли бы сделать жизнь в джунглях чуть более сносной, - начал я серьёзным тоном. Они придвинулись ближе, как будто я был футбольным тренером, дающим им последние указания перед важным матчем, - Все постоянно жалуются на тропическую жару и влажность. Самый лучший способ бороться с ней - отрастить ногти как можно длиннее, потому что они будут действовать, как рёбра охлаждения, чтобы снизить температуру вашего тела.

Новички обменялись озадаченными взглядами, а я добавил:
- И длинными ногтями удобнее отдирать пиявок.

Они понимающе кивнули и один из них поинтересовался насчёт моих ногтей:
- Сержант, а почему у тебя ногти не длинные?
- Это потому, что я уже давно страдаю от климакса, - я сказал это со всё объясняющим раздражением в голосе. Никто не осмелился спросить, что это значит.
- Что мы ещё никогда не делаем в джунглях - не носим трусов, - продолжал я, - Парни, которые носят трусы, часто страдают от джунглевой гнили в промежности, потому яйца у них не проветриваются как следует. Но что ещё хуже, в трусах возникает парниковый эффект, что вызывает неконтролируемый рост лобковых волос. Из-за этого может получиться очень неловко, когда вы вернётесь домой.

Я знал, что моя выдумка достигла цели, потому что через несколько минут заметил, как один из парней оттягивает свои лобковые волосы, пока ссыт.
Кроме того, что я выдвигал дурацкие умозаключения, я также маршировал вдоль периметра с примкнутым штыком и гранатами, повсюду свисающими с разгрузочного жилета. Я вёл себя обеспокоенно, стрелял глазами, и постоянно указывал всем бойцам на плохо закреплённое или шумное снаряжение, говоря им: "Гуки близко. Я их видел". Затем, чтобы окончательно всех сразить, я добавлял: "Не забывайте - надо оставить Вьетнам таким же чистым, каким вы его впервые увидели. Не мусорьте и не вырезайте инициалы на деревьях. Может быть, после войны вы захотите приехать сюда на пикник". После этого все смотрели на меня так, как будто я окончательно съехал - все, кроме Уэйкфилда.
- Я знаю, что ты затеял, - усмехнулся он, отведя меня в сторону, - Этим дерьмом ты меня не проведёшь. Но из-за того, что ты оказываешь такое скверное влияние на личный состав, я тоже хочу, чтобы ты убрался из взвода. Так что делай, что хочешь, но не стой у меня на пути.
- Тебе лучше быть поосторожнее, Уэйкфилд. Я неуравновешен и могу сорваться в любой момент, - я поднял брови и округлил глаза.
- Симулянт сраный, - проворчал он, отходя.

Единственным военнослужащим взвода, которого мне было жаль дурачить, был специалист Майк Пердью, который служил с нами уже 5 месяцев. Пердью был одной из тех тихих личностей, которые никогда не осмеливаются спорить со "старичками", как бы странно те себя ни вели. Но он также был единственным, кто, я уверен, продолжил бы борьбу против Крамера, если бы наши с Сайнером и Силигом усилия устранить его провалились.
Я продолжал свои выходки 2 дня, пока солдаты не пожаловались, что я свожу их с ума. Это предоставило Крамеру две возможности: остановить меня или отправить в тыл. Поскольку по своей воле он никогда не выпустил бы меня из поля, он вызвал меня для воспитательной беседы. Я преподнёс ему своё лучшее представление. Лучше, чем Оскар - остаток моих дней должен был стать наградой за это жизненно важное дело, если бы у меня вышло его провернуть. В армейской манере я прошагал к Крамеру и вытянулся по стойке "смирно".
- Сэр! Сержант Викник по вашему приказанию явился, сэр!
- Отставить! - закричал он, осматривая джунгли позади нас, - Если за нами наблюдают гуки, они могут понять, что я офицер и попытаются убить меня в первую очередь.
- Не беспокойтесь, сэр! - заверил я его, - Они пришли не за вами. Они пришли за мной.

Глаза у Крамера сузились.
- За вами? Что за ерунду вы несёте?
- Гуки наблюдают за нами уже давно, - ответил я. Крамер подозрительно поглядел в джунгли у меня за спиной, - Они следуют за нашим взводом уже 9 месяцев, ожидая возможности похитить меня.
- Похитить вас? - переспросил он, вздёрнув голову, - Почему вы думаете, что вы им нужны?

Он говорил серьёзно и думал, что и я тоже.
- Всё это началось в мае прошлого года. Возле Фонг Дьен мы поймали в засаду и убили дочь полковника ВК. Не я её застрелил, но в замешательстве от своей первой стычки с противником я продолжал стрелять, когда все остальные уже перестали. Все кричали мне прекратить огонь, так что сбежавшие гуки услышали мою фамилию и запомнили её. Я был в безопасности, пока мы находились в долине А Шау, потому в СВА обо мне ничего не знали. Затем, когда мы вернулись в Фонг Дьен, мы поймали в засаду и убили сына полковника ВК, и повторилось всё то же самое. Все кричали мне прекратить огонь, так что гуки снова услышали моё имя. С тех пор они идут за мной. Чёрт, деревенские говорят, что ВК назначили за меня награду.

Крамер смотрел на меня бессмысленным взглядом. Если бы он сложил недавние происшествия с минами-ловушками и мой рассказ, то они могли бы составить складную картину в его искривлённом лайферском сознании. Затем, к моему приятному удивлению, он вполне серьёзно спросил, как я узнал, что гуки за мной следят. Для меня было главным не рассмеяться.
- По ночам, - прошептал я, поглядывая за спину Крамера, - они подкрадываются, зовут меня по фамилии и велят сдаваться. Они обещают, что если я им сдамся, то они перестанут ставить мины. Я им не верю.

Затем, практически всхлипывая, я подошёл к Крамеру вплотную и схватил за плечи.
- Вы должны меня спасти. ВК не будут ждать вечно. Однажды ночью они нападут и утащат меня. Что мне делать?

Я смотрел на него умоляющими глазами.
- Я.. я..., ну, я не знаю, - проговорил он медленно, - Идите и проверьте личный состав, а я подумаю насчёт этого.

Я вернулся на свою позицию, ожидая следующего хода Крамера, которого долго ждать не пришлось. Выслушав мой рассказ, он запросил по рации совета, что со мной делать. Менее, чем через час он отдал приказ расчищать площадку для вертолёта снабжения, который должен был прилететь следующим утром. Пока солдаты работали, Крамер принёс мне хорошую новость.
- Я отправляю вас в тыл, - заговорил он, а я слушал его без выражения, - Вы имеете право на семидневный отпуск и мне только что передали, что он подтвержден. Удачное совпадение, не так ли? Кроме того, для взвода будет лучше, если вы отдохнёте, знаете ли, чтобы забыть о преследующих вас гуках. Разговоры такого рода беспокоят новичков.

На самом деле, беспокоился только сам Крамер. Он всегда знал, что я его ненавижу, и моё поведение убедило его в моей неуравновешенности. Вот откуда родилась идея о семидневном отпуске. Отправляя меня в тыл, Крамер показал, что его больше беспокоит собственная безопасность, а не взвод. Так или иначе, я был рад, что мой план сработал.
Поскольку это должна была быть моя последняя ночь в джунглях, некоторые парни предложили мне нести за меня караульную службу в виде прощального подарка. Я отказался. Если в мою последнюю ночь нам предстояло вступить в бой, то я должен был в нём участвовать. Кроме того, мне нужно было стоять в карауле, чтобы подкрепить свою историю о том, что враги положили на меня глаз.
Караульная служба в ту ночь была долгой и сводила с ума. Ночь казалось темнее и тише обычного. Из-за того, что мои ближайшие друзья покинули взвод, я чувствовал себя ужасно одиноко. В ту ночь я дал себе клятву никогда больше не выходить в поле. Имея всего 32 дня оставшегося срока службы, я должен был делать что угодно, чтобы оставаться в тылу - даже если это означало стать тыловиком. Ночь прошла без происшествий, и единственными, кто на нас нападал, были назойливые насекомые.
На следующее утро я собрался и был готов к отправке ещё до того, как проснулись все остальные. Прощаясь с теми немногими, с кем я успел подружиться, я ощущал их грусть от расставания, а также хорошо знакомую зависть при виде солдата, покидающего поле. Однако, я радовался своему достижению: я был живым подтверждением тому, что пехотинец может выдержать год боевой службы, не получив толком и царапины. Конечно, меня сильно выручило пребывание в "мертвых душах".
Когда прилетел вертолёт снабжения, из него вылезли двое новичков, и, со своей типичной неуклюжестью, остановились, оглядывая непривычную для себя обстановку. Я почувствовал укол жалости, зная, какие несчастья ждут их впереди - особенно с лейтенантом Крамером. Но ничто не могло подготовить их, война - это то, что каждому приходилось пережить лично. Каждому предстояло найти свой собственный способ.
Когда экипаж вертолёта выбросил припасы на землю, я направился к открытой двери. В виде завершающего проявления доброй воли, Крамер подошёл ко мне, чтобы пожать руку.
- Удачи, Викник! - прокричал он, перекрикивая шум мотора, - Сколько бы плохого между нами не было, я всё же хочу, чтобы вы знали, что мне нравятся трудности! Когда доберётесь до Кэмп-Эванса, не заводите там свои дурацкие разговоры, что гуки предлагают вам сдаваться! Это какая-то шутка! Я вам чуть было не поверил!

Я не мог удержаться, чтобы не испытать его глупость ещё разок.
- После сегодняшней ночи мне больше незачем беспокоиться насчёт гуков!
- Что вы имеете в виду? - закричал Крамер, схватив меня за рубашку, когда я уже лез на борт вертолёта, - Что случилось сегодня ночью?
- Гуки сказали, что офицер лучше, чем унтер, так что я выдал им ваше имя!

У Крамера отвисла челюсть, он отошёл на пару шагов назад, и остался стоять неподвижно, как будто выслушал смертный приговор. Когда вертолёт оторвался от земли, я улыбнулся и помахал ему на прощание. Крамер уже оглядывался через плечо, всматриваясь в опушку леса.
Я улыбался от уха до уха всё дорогу до самого Кэмп-Эванса.

Глава 13. В отпуске

Кэмп-Эванс никогда ещё не выглядел так приятно, не только от того, что я выбрался из поля, но оттого, что моё пребывание в джи-ай почти закончилось. Насколько я мог судить, мои последние дни в армии должны были рассматриваться просто как формальность.
Я доложился нашему первому сержанту, Эдгару Бойсу по прозвищу Топ, чтобы оформить свой семидневный отпуск и заодно узнать, как дела у Сайнера и Силига. Силиг находился в 18-м хирургическом госпитале в Кэмп-Эвансе и вскоре мог быть допущен к облегченной службе. Сайнер отправили в 95-й эвакуационный госпиталь в Да Нанг, потому что это было ближайшее медицнское учреждение, где занимались ранениями в голову. Поскольку у Топа не было информации о состоянии Сайнера и его выздоровлении, я попросил о начале отпуска в тот де день, чтобы заодно посетить Сайрена в госпитале.
- Ты можешь навестить своего друга, - сказал Топ, сурово глядя на меня, - Но ты никуда не поедешь по меньшей мере 2 дня.
- Что? - переспросил я, испуганный его строгостью, - Почему так долго?
- Потому что тебя рекомендовали к повышению до стафф-сержанта, и ты должен пройти комиссию. Но если бы дело зависело от меня, то я бы разжаловал твою задницу до рядового 1-го класса и отправил обратно в чёртовы джунгли, где тебе самое место!
- Боже, Топ, - сказал я, делая вид, что не понимаю, в чём дело, - Что я такого сделал?
- Отставить, Викник! - рявкнул он, обвинительно указывая на меня пальцем, - Это твоя история про гуков, что ты рассказал Крамеру - полное враньё!
- Вы правы, - улыбнулся я, - Это было вранье. Этим гукам меня не одурачить. Если бы я сдался, как они просили, они бы всё равно ставили мины. Хорошо, что я им не дался, да?

Топ покачал головой и посмотрел в небо, закатив глаза.
- Призывники вроде тебя позорят армию. Когда ты собираешься взрослеть?
- Пожалуйста, Топ, - попросил я, - Я не хочу проходить комиссию. Чёрт, я даже не хочу повышения. Я через месяц ухожу из армии, так что просто отдайте эти сержантские нашивки кому-нибудь, кому пригодятся лишние деньги.
- По мне, так это было бы в самый раз, - отрезал он, - Мне вообще не нравится идея повышать такого симулянта. А теперь забирай отсюда свою никчёмную задницу и не попадайся мне на глаза, пока твой отпуск не закончится!

Топ просто не понимал. Он считал, что я совершил непростительный грех, изображая сумасшествие, тогда как я хотел всего лишь остаться в живых, когда мои дни во Вьетнаме уже приближались к завершению.
На следующее утро я сел на С-130, летящий в Да Нанг. Центр обслуживания отпускников, выезжающих за пределы Вьетнама переехал туда, чтобы снизить нагрузку на перегруженную авиабазу Таншоннят в Сайгоне. Однако, места отдыха для семидневных отпусков были теми же самыми, что и для ОВ. В этот раз я уже не собирался снова отправиться на Гавайи. Я выбрал Сидней в Австралии, потому что возвращавшиеся оттуда джи-ай хвастались насчёт бесплатных круглоглазых женщин и отсутствия языкового барьера.
Как обычно, возникла проблема. Семидневные отпуска считались второстепенными, а на Сидней был такой спрос, что приоритет отдавали четырнадцатидневным. В результате меня поставили в конец списка ожидания из 30 человек. Поскольку в тот день мне не удавалось получить билет, я навестил в госпитале Сайнера.
Если не считать толстой повязки на голове, Сайнер выглядел хорошо и казался вполне здоровым. К несчастью, он упал духом, потому что чувствовал, что его ранение в голову - относительно лёгкое, и он не заслуживает такого же внимания, как солдаты с более серьёзными боевыми ранениями.
- Послушай меня Говард, - начал я с не присущим мне состраданием, - ты должен гордиться тем, что находишься рядом с этими парнями вне зависимости от того, насколько незначительно твоё ранение. Ты был ранен в бою и заслужил право находиться здесь. Когда я несколько месяцев назад попал в госпиталь, мне надо было остановить кровь из члена, потому что я считал, это у меня от того, что я слишком много дрочил. Это не имело никакого отношения к войне и все доктора, что меня осматривали, говорили, что я придурок. Попробуй такое забыть!

Мы с ним здорово посмеялись, и Сайнеру стало лучше. То есть, до того времени, пока он не рассказал мне, что долговые расписки Крамера пропали. Тут я приуныл.
- Когда медэвак доставил меня в медпункт Кэмп-Эванса, - объяснил Сайнер, - медики сняли с меня одежду, чтобы проверить, нет ли у меня ещё ран. Пока мной занимались, кто-то порылся в моих вещах и забрал расписки.
- Это значит, что у Крамера есть в тылу друг, который ему помогает.
- Точно, - вздохнул Сайнер, - Похоже, что наши усилия были напрасны.

Я громко застонал и мы оба покачали головами от досады.
- Я не понимаю, как у такого парня, как Крамер может быть кто-то, кто будет подставлять за него голову, - добавил Сайнер.
- И не только в этом дело, - ответил я, - пока я в отпуске, а вы Силигом ушли со сцены, там не остаётся никого, кто его будет сдерживать и держать в рамках. Не надо мне было изображать сумасшедшего. Я чувствую себя так, как будто бросил взвод.
- Тебе нечего стыдиться, - сказал Сайнер серьёзно, - Проведя 11 месяцев в лесу, ты научил парней остерегаться и лайферов и гуков. Твой пример наверняка спасёт несколько жизней.

Я молча кивнул в знак благодарности.
Пробыв у Сайнера 2 часа, я вернулся в отпускной центр, чтобы проверить свой статус. Я продвинулся всего на четыре позиции. С такой скоростью мне пришлось бы проболтаться там целую неделю - явный плюс для получения лишнего времени в "мёртвых душах"! На следующее утро я снова проверил список и обнаружил, что я вообще не сдвинулся, так что я вернулся в госпиталь.
Когда я вошёл, Сайнер готовился к отправке в Японию на дальнейшее лечение. Заключительный этап обследования должен был определить, будет ли он дослуживать в Штатах или его комиссуют по состоянию здоровья. Так или иначе, он покидал Вьетнам навсегда.
Я всегда радовался за каждого, кто выбирался из Вьетнама живым, но отъезд Сайнера был горькой радостью. Мы вместе, Сайнер и я, пережили битву за Гамбургер-Хилл и бесчисленные засады и патрули. Мы были не только сослуживцами, но стали и близкими друзьями. Мы обменялись домашними адресами и пообещали друг другу встретиться как-нибудь после войны. Я попытался произнести слова прощания, но это выглядело нелепо, потому что сотрудники госпиталя подталкивали меня, чтобы я уходил. Так что мы просто пожали друг другу руки и кивнули, умышленно скрывая проявления чувств. Если я и вынес что-то хорошее из Вьетнама - то это дружба с Говардом Сайнером.
Прошло 10 лет, прежде, чем я увидел его вновь.
Вернувшись в отпускной центр, я почувствовал себя опустошённым и одиноким. Больше не было никакой причины продолжать ждать вылета в Сидней, и я изменил свои планы и решил сесть на первый же рейс куда угодно, лишь бы там не было списка ожидания. Моей новой целью стал Бангкок в Таиланде, и уже в тот день я находился в пути вместе с 200 другими джи-ай. Коммерческий рейс прошёл без приключений, если не считать облёта Камбоджи, потому что наш жирный реактивный лайнер представлял собой слишком соблазнительную мишень для расположенных там ракет "земля-воздух" СВА.
Столичный город Бангкок находился всего в пяти часах полёта, но в плане развития он на многие световые годы отстоял от разрухи Вьетнама. Экономика Таиланда принадлежала к самым преуспевающим в Азии, что превратило Бангкок в один из самых оживлённых деловых и транспортных центров всей Юго-Восточной Азии.
Город также был культурным и образовательным центром Таиланда, там имелись шесть университетов, несколько музеев и сотни богато украшенных храмов. Оживлённые улицы выглядели современно и были полны автомобилей, трамваев и рекламы. Если не считать необычного тайского шрифта на вывесках и рекламных плакатах, то Бангкок не особенно отличался от крупного города в Штатах.
Поскольку экономика Бангкока не зависела исключительно от отдыхающих американских военнослужащих, мы могли ближе познакомиться с обычными жителями Таиланда. Служащие отпускного центра ознакомили нас с некоторыми правилами поведения, чтобы мы не оскорбили местных жителей необдуманным поступком. Нам также посоветовали объединиться хотя бы по двое, потому что методы ведения бизнеса в Таиланде предполагали групповые скидки, таким образом, сокращались расходы на транспорт и развлечения.
Когда джи-ай стали собираться в пары, ко мне уверенным шагом подошёл долговязый парень.
- Привет, - сказал он, улыбаясь и протягивая руку, - Я Эдди Лэнделл. Будешь со мной в паре?
- Конечно, - ответил я, приятно удивлённый его дружелюбием, - С чего мы начнём?
- Сперва зарегистрируемся в отеле, а потом поедем в сауну к Сюзи, отпразднуем освобождение от войны.
- Сауна? - спросил я возмущённо, - Я не хочу в сауну.
- В такую сауну тебе точно захочется, - рассмеялся он.
- Зачем мне нужна сауна? - переспросил я, выглядя глупо, почти как новичок.
- Заведение Сюзи - самый лучший массажный салон и лучшее место в городе, чтобы найти женщину, - ответил он слегка мечтательно.

До меня, наконец, дошло, о чём он говорит я и тоже рассмеялся:
- Я мог бы и догадаться.

Он продолжал:
- Я был здесь в отпуске 2 месяца назад и так здорово провёл время, что решил вернуться ещё раз. Я нашёл у Сюзи потрясающую девушку, её зовут Уве. Она такая красивая и так хорошо меня обслужила, что я остался с ней на всю неделю. Собственно, я приехал, чтобы снова её найти.

Пока Лэнделл предавался воспоминаниям о своих романтических чувствах к проститутке, я не мог удержаться, чтобы не вспомнить свою девушку Мэри. Я по-прежнему любил её и, поскольку мне оставалось служить всего один месяц, я всё ещё по-глупому надеялся, что мы снова сможем быть вместе, когда я вернусь домой. Потом я напомнил себе, какую боль Мэри причинила мне, и как она пыталась смягчить удар, пообещав писать почаще. Я получил всего 3 письма за последние 2 месяца, совершенно бестолковых. Было ясно, что моего возвращения никто не ждёт.

- Я скоро возвращаюсь в Большой Мир, - посетовал я, - Так что мне не хочется чем-нибудь заразиться от этих массажисток. Когда ты здесь был в прошлый раз, как тебе удалось не подцепить триппер?
- Ты что, шутишь, что ли? - переспросил он, не веря ушам, - Проституция здесь - такой крупный бизнес, что американская армия требует, чтобы все девушки проверялись минимум раз в неделю. Они даже носят с собой медицинскую карточку, чтобы подтвердить, что они здоровы. Это армейский способ поставить на проституции печать одобрения.

Меня это вполне устроило.
Разместившись в соседних комнатах отеля, мы направились в сауну Сюзи. Заведение выглядело, как экзотический дворец наслаждений из Голливудского фильма. Как только мы вошли, нам вручили по коктейлю в виде комплимента от заведения и усадили перед закрытым занавесом. Свет приглушили, занавес открылся, и мы увидели тридцать прекрасных девушек за огромным стеклом. Они были одеты, как участницы школьных команд поддержки, и у каждой на отвороте воротника был ярлычок с номером. Сидя на обтянутых синим бархатом стульях, они с притворной скромностью улыбались и клали ногу на ногу. Некоторые выгибали спину, чтобы продемонстрировать свою фигуру, другие медленно поворачивались вправо и влево. Это было зрелище, которое могло бы остановить движение за освобождение женщин на 100 лет, но я чувствовал себя, словно ребёнок перед витриной кондитерской. Всё, что я мог сделать - прижаться лицом к стеклу.
Лэнделл заметил Уве и тут же назвал её номер. Когда она вышла из-за занавеса, они оба взвыли от восторга и немедленно направились обратно в отель, пропустив обычное "знакомство" в виде сауны и массажа. Мне решить было куда сложнее. Выбор был такой головокружительный, что мне хотелось взять то одну, то другую девушку. В конце концов управляющий вежливо предложил мне сделать выбор или уходить. Поскольку я не мог выбрать, то назвал наугад число 21 - свой возраст.
Вышла восхитительная, хрупкая девушка с мягкими чертами лица, миндалевидными глазами и длинными чёрными волосами. Она отвела меня в комнатку, где стоял массажный стол и ванна, достаточно большая для двоих. Пол покрывал толстый красный ковёр, а стены были из матового пластика, сквозь который едва можно было видеть очертания. Игравшая во всём здании мягкая музыка, и приглушённый смех других посетителей создавали атмосферу умиротворения. Эта идиллическая обстановка как небо и земля отличалась от неприглядных борделей, что я посещал во Вьетнаме.
Опытные руки Молли раздели меня за несколько секунд, отчего у меня встал так резко, что я думал, он мне ударит по лицу. Я забрался в ванну, она заколола волосы и разделась до купальника-бикини. Не обращая внимание на моё приподнятое состояние, она тщательно вымыла каждую складку и выступ на моём теле.
За мытьём последовал интенсивный пятнадцатиминутный массаж, после которого я почувствовал себя невероятно расслабленным - но и возбуждённым более, чем когда-либо. Лекарство от сексуальных мук, которым она столь мастерски меня подвергла, стоило дополнительных денег, что было частью бизнес-стратегии этого заведения. Поскольку моя моральная устойчивость превратилась в кашу, я расстался с двумя сотнями долларов, чтобы остаться с ней на следующие пять дней. Когда мы с Молли вернулись в мой номер в отеле, я был так возбуждён, что почти сорвал с неё одежду. Наши занятия любовью были бурными, но из-за моего пыла длились не более двух минут. Благодаря её страсти и чувственности я ощущал себя на седьмом небе, и мы с удовольствием посвящали этому время каждый день, перед тем, как уснуть.
На следующий день мы с Молли встретились с Лэнделлом и Уве, чтобы посмотреть город. В Бангкоке и вокруг него было немало мест, которые стоило посетить, и самым дешёвым способом это сделать было арендовать такси на неделю. Самые надёжные таксисты работали при отеле, и девушки почти всех их знали. Они порекомендовали таксиста, известного, как Большой Сэм. Чрезвычайно крупный по азиатским меркам, Большой Сэм был приветливым мужчиной с постоянно улыбающимся лицом. Поначалу он вызвал у меня подозрения, потребовав заплатить 100 долларов вперёд, потому что я подумал, что он возьмёт деньги и исчезнет. Однако, моё доверие быстро восстановилось. Большой Сэм оказался не просто шофёром - он также стал и нашим финансовым консультантом. Везде, где мы были в тот день, он проверял, что мы платим разумную цену за сувениры и отгонял попрошаек и мутных уличных торговцев.
В течение дня мы ходили по туристическим местам, катались на лодке, ездили по сельской местности и посещали местные развлечения. По ночам можно было пройтись по барам или дискотекам, или посмотреть американское кино с субтитрами. Несколько раз Большой Сэм возил нас в уединённые рестораны, чтобы встретиться с друзьями Молли и Уве. Дополнительным плюсом было то, что где бы мы ни были и что бы мы ни делали, Сэм, Молли и Уве редко говорили на своём родном языке - знак внимания, благодаря которому мы с Лэнделлом ощущали себя участниками всего происходящего. Их отношение и профессионализм позволили нам чувствовать себя особыми гостями, но заодно пришлось и развязать кошелёк.
Я приехал в Бангкок, имея при себе 500 долларов, но за 5 дней эти деньги почти разошлись. Не намереваясь ограничивать свою расточительность в остаток отпуска, я связался с местным Красным Крестом и отправил домой телеграмму, запросив ещё 100 долларов. Красный Крест сообщил моим родителям, что деньги нужны мне на пропитание и кров. Мои родители им поверили. Спустя 12 часов деньги поступили и я с радостью промотал их на Молли так же, как и все предыдущие.
Моя неделя в Бангкоке была отпуском, который я не забуду никогда. Теперь я понимал, почему Лэнделл вернулся туда снова. Настроение тайцев резко контрастировало с настроем жителей Вьетнама, потому что ничто не висело над ними, подавляя их дух. Они не испытывали горя от разлуки с любимыми, уехавшими подальше от войны, там не было потоков беженцев и им не грозили террористы. Экономика Таиланда кипела, американцев там любили, и правительство было стабильным. В итоге, я уехал из Таиланда, укрепив своё уважение к азиатским народам.
Не было ни грусти, ни эмоциональной привязанности, когда пришло время нам с Молли прощаться, пусть даже мне и казалось, что наши отношения стали чем-то большим, чем просто успешное бизнес-мероприятие. Но любой джи-ай, кому довелось провести такой отпуск, без сомнения, чувствовал то же самое. Так или иначе, когда я вернулся во Вьетнам, я порекомендовал Бангкок всем, кто планировал ехать в отпуск. Я также дал понять, что их поездка будет неполной без визита в сауну Сюзи и массажа от номера 21 - Молли.

Глава 14. Последний отсчёт к свободе

Моё возвращение во Вьетнам из Бангкока оказалось куда менее угнетающим, чем моё предыдущее возвращение из отпуска на Гавайях, особенно потому, что мой срок службы сократился до каких-то двадцати пяти дней. Теперь запросто можно было до самого дома не обращать внимания на войну. К тому же прошёл слух, что старослужащих будут отправлять домой раньше на десять дней. Армия уже использовала досрочное убытие домой как уловку, чтобы получить общественную поддержку, так что если слух оказался бы правдой, то я бы его приветствовал от всей души.
Я прибыл в Кэмп-Эванс в бодром расположении духа, однако я всё ещё находился в армии, и Топ Бойс был тут как тут, чтобы мне об этом напомнить. Как обычно, он был разозлён. На этот раз из-за того, что я растянул положенные десять дней на отпуск и дорогу в шестнадцать дней отсутствия.
- Так, так, кто это тут у нас? - начал он саркастически, - Блудный унтер-офицер вернулся. Я вас ждал стафф-сержант Викник.
- Стафф-сержант? Я? - я просто не верил своим ушам.
- Точно. Армия прокололась и повысила тебя в твоё отсутствие. Это значит, что ты можешь провести остаток службы взводным сержантом у лейтенанта Крамера.

Новость обрушилась на меня, словно тонна кирпичей.
- Минуточку, Топ! Что случилось с Уэйкфилдом?
- Он уехал домой по срочному вызову, так что мы его больше не увидим. А теперь собирай своё барахло, потому что завтра ты едешь в поле.
- Пожалуйста, не отправляйте меня! - застонал я, не вполне уверенный, что он говорит о моей отправке в поле серьёзно, - В поле от меня не будет толку. Я уже вышел за грань. Я больше не хочу воевать. Я уже слишком много прослужил для этого дерьма. Вы не можете найти мне работу здесь, в тылу? Я буду делать всё, что угодно.

Он несколько минут рассматривал меня, а потом хитро улыбнулся.
- Я терпеть не могу, когда взрослый человек что-то выпрашивает, так что для тебя сделаю исключение. Ты можешь остаться и работать у меня, но если ты хоть раз вякнешь насчёт назначенной тебе работы, твоя задница поедет обратно в поле, даже если мне придётся тащить её туда лично!
- Окей, Топ, - усмехнулся я, - Просто скажите, что мне нужно сделать?

Он ответил не сразу, как будто смакуя этот момент. Затем он склонился ко мне, чтобы особо подчеркнуть моё новое задание.
- Каждое утро ты организуешь уборку мусора по всей территории батальона. Это означает вокруг вертолётной площадки и вдоль линии укреплений. Ты также составишь график дежурств в столовой и реестр личного состава, способного к выполнению заданий, поступающих из штаба батальона.
- С этим я могу управиться, - кивнул я, думая, что он закончил. Дело сделано, так я думал про себя. Раз плюнуть.
- Так просто ты не отвертишься, - ухмыльнулся он, - Самым важным твоим заданием будет лично вычистить батальонные сортиры и поддерживать в них чистоту. Это значит - и сортиры рядового состава и офицерские. Каждый заслуживает приличного места, чтобы посрать, так что я рассчитываю, что благодаря тебе туалетами можно будет гордиться. Есть вопросы?
- Нет, Топ, - ответил я подавленно. Я чувствовал облегчение из-за того, что остаюсь в тылу, но ещё не вполне понимал, во что впутываюсь. Мне виделась ирония судьбы в том, что я сжигал дерьмо, когда прибыл во Вьетнам и сжигаю дерьмо, покидая его. По крайней мере, это безопаснее, чем когда по мне стреляют.

График дежурств и сборка мусора не требовали особых усилий, но вот сортиры - другое дело. Помещения находились в ужасающем состоянии. Никто ничего не чистил и не ремонтировал уже целый месяц. Бочки с говном переполнялись, на полу валялись газеты и журналы, ширмы на окнах были изорваны и кое-где не хватало туалетных сидушек.
Ремонт занял несколько дней, потому что в наличии не было стройматериалов, отчего мне пришлось присвоить кое-что из разных сортиров по всему Кэмп-Эвансу. Должно быть, я выглядел особенно впечатляюще, когда тащил краденые туалетные сидушки. Также я отрывал доски и ширмы от незанятых бараков и позаимствовал свежие журналы из передвижной библиотеки во время одного из её еженедельных визитов.
Закончив ремонт, я легко вошёл в ежедневный режим и обнаружил, что жизнь сжигателя дерьма вовсе не так плоха. По вечерам я был свободен, что давало мне кучу времени, чтобы проводить его с Силигом. Он, впрочем, глядел в будущее совсем не так оптимистично, как я. Раны Силига почти зажили, что означало, что он скоро вернётся в поле, и он этому совсем не радовался.
- Мне осталось 40 дней, - пожаловался Силиг, - но это недостаточно мало, чтобы я оставался в тылу. Думаю, что я смогу пережить возвращение в поле, но меня воротит от мысли находиться там вместе с Крамером. Это он виноват, что нас с Сайнером ранило. Если Крамер сделает ещё одну глупость, то я его, наверно, сам застрелю!
- Не надо мыслить так радикально, - рассмеялся я, не обращая внимания на его пустые угрозы, - Смотри на вещи с хорошей стороны, раз Уэйкфилд уехал, ты становишься новым взводным сержантом. Это даст тебе право голоса в принятии решений.
- Возможно, - проворчал он, - Но мне хотелось бы, чтобы вы с Сайнером тоже были там и помогли мне.
- Давай возьмём по пиву, - сказал я, не желая, чтобы мне напоминали об отъезде Сайнера и о том, как я бросил взвод, - Меня тошнит от разговоров в Крамере.
- Да, - пробормотал Силиг, - Нахуй. Это неважно.

Дни отлетали, а Топ всё искал для меня работу, которая стала бы окончательным возмездием прежде, чем я выскользнул бы из его лап навсегда. К моему огорчению, его упорство окупилось.
- Ты знаешь, что это? - спросил он, помахивая передо мной печатным бланком, - Это акт о передаче военного арестанта под твою ответственность. Я хочу, чтобы ты полетел в Да Нанг и отконвоировал его сюда, в Кэмп-Эванс, чтобы его поставили перед трибуналом.
- Уф... Окей... А что он сделал? - выдавил из себя, задаваясь вопросом, был ли этот арестант безобидным дурачком или закоренелым убийцей сержантов, - Я знаю этого парня?
- Его зовут рядовой Лерой Клифтон, и он находился в самоволке почти целый год. Этот тупой говнюк жил с вьетнамкой, и его поймали морпехи. Его держат под замком на 524-м квартирмейстерском складе.
- А почему его не может привезти военная полиция? - спросил я.
- Потому что, - объявил Топ с ехидной усмешкой, - это именно та работа, за выполнение которой тебе платят, как штаб-сержанту. А теперь вали в оружейную и выпиши себе пистолет 45-го калибра и наручники. Я жду тебя вместе с Клифтоном завтра днём.
- Окей, - уверенно кивнул я, - Увидимся завтра.

Задание выглядело довольно простым. Я вообразил, что рядовой Клифтон был слабохарактерным солдатом, который эмоционально привязался к вьетнамке и остался с ней, чтобы они могли заново наладить свою жизнь. Или же он ушёл в самоволку, чтобы сбежать от войны, но устал прятаться и теперь готов принять наказание. Что бы там ни было, я решил, что Клифтон - просто незадачливый дурачок, которого армия загнала в красные флажки, и моё конвоирование станет просто формальностью.
Вечером того же дня я прибыл на 524-й квартирмейстерский склад, расположенный посередине обширной авибазы Да Нанг. Расположение морпехов, состоявшее всего из восьми бараков, двух складских строений, деревянного здания штаба и маленькой столовой, казалось крошечным на фоне окружавшего его военного мегаполиса. Грунтовая дорожка кружила между бараков и вела к автопарку, где стояли несколько джипов и грузовиков. Я подумал, что странно не видеть там ни укреплений, ни огневых позиций.
Войдя в помещение, я даже толком не успел поздороваться, как меня приветствовал странно оживлённый 2-й лейтенант. Он держался так легкомысленно, что так и не заметил, что я ему не отсалютовал. Должно быть, низко висящий у меня на бедре 45-й и прицепленные к ремню наручники навели его на мысль, что я - суровый парень, вызывающий неоспоримое уважение.
- Привет, сарж! - сказал он с глупой улыбкой, - Я лейтенант Батч Рейнгольц. Ты за Клифтоном?
- Точно, - официально кивнул я, пытаясь играть роль охотника за головами, - Я планирую, что мы отправимся завтра утром. Я могу сейчас на него взглянуть?
- Конечно, вот сюда, - он указал пальцем, когда мы вышли. Затем он с гордостью похвалился: - Я первый раз командую.
- В самом деле? - заметил я, стараясь не смеяться, глядя на его отглаженную форму и стрижку ёжиком, - Я бы никогда не подумал.
- Ну да, всё расположение под моей ответственностью.
- Должно быть, тяжело тут вести дела, - добавил я, размышляя, не прибыл ли Рейнгольц во Вьетнам тем же утром, - Чем ваше подразделение занимается?
- Мы - хозяйственная часть у морпехов, которые живут на авиабазе. У нас есть водители, грузчики, повара, связисты, все кто угодно.
- А зачем вам тогда тюрьма?
- Это на самом деле не тюрьма. Это просто временная камера для дебоширов и преступников.
- Преступников? - переспросил я саркастически, - Вы хотите сказать, что вы уже осудили Клифтона и нашли его виновным?

Рейнгольц был явно смущён, но ничего не ответил.
Когда мы завернули за угол, меня потряс вид их тюремной камеры. Это был металлический грузовой контейнер со словами "Большой дом", аккуратно выведенными краской над дверью. Поперёк грубо прорезанного окна были наварены стальные прутья, а дверь запирал большой висячий замок. Единственным удобством было расположение в тени, но всё равно днём температура внутри должна была превосходить человеческие возможности. Я заглянул в этот тёмный ящик, но увидел лишь ряд белых зубов, вывернутые ноздри и пару глаз, злобно глядевших на меня. Рядовой Клифтон был самым здоровым негром, что я когда-либо видел.
- Я так и думал, что они пришлют за мной белого, но только не такого задохлика, - засмеялся Клифтон, не спеша подойдя к окну, - Сдаётся мне, в армии не хватает засранцев, которым надоело жить. Я тебе сразу говорю - только я отсюда выйду, я задушу тебя твоими наручниками и застрелю из твоей же пушки.

Как я ни пытался, но не мог проглотить огромный ком, застрявший у меня в глотке.
"Вот дерьмо, я влип", - подумал я про себя, - "Клифтон - не какой-нибудь бедный дурачок, сожалеющий о неверном решении сбежать в самоволку. Он прожжённый преступник, которому нечего терять".
Я вполне отчётливо осознавал, что если он хотя бы отдалённо заподозрит, что я его боюсь, то я буду всё равно что мёртв. Мне надо было срочно сделать что-то, чтобы он дважды подумал, прежде, чем попытаться меня убить. И я затеял своё последнее абсурдное представление.
- Хе-хе-хе, - оскалился я, глядя на него демоническим взглядом, - Давай, кусок дерьма, помоги спасти армию от возни с тобой, - тут я вытащил свой 45-й из кобуры и покачал его в руке, - видишь ли, малыш, за свою службу я убил немало гуков, но ещё ни одного ниггера. Если будешь меня доёбывать, то станешь первым. Хе-хе-хе.

Глаза Клифтона сузились, он медленно отошёл и молча сел в углу. Я одарил его смертоносным взглядом и поскорее ушёл, сопровождаемый лейтенантом Рейнгольцем.
- Сержант, - спросил он недоверчиво, - Вы ведь не собираетесь его на самом деле застрелить, да?
- Вам лучше думать, что я его застрелю, - закричал я так, чтобы Клифтон мог меня услышать, - Я не позволю какому-то ёбаному ниггеру испортить мне послужной список. Либо он поедет в Кэмп-Эванс добровольно, либо его отправят в мешке. Выбор за ним.

Лейтенант остановился, не зная, что ему делать. Я шагал дальше, не оглянувшись. Скрывшись из виду, я прислонился к дереву, дрожа с головы до ног от мысли, что это, по-видимому, мой последний день на Земле. Я оплакивал своё задание и вполголоса проклинал Топа, когда подошёл ротный клерк.
- Прошу прощения, сержант, - заговорил он боязливо, - Вам нужна койка на ночь?

Я кивнул, глядя в сторону, чтобы скрыть свой страх. Пока мы шли к унтер-офицерскому бараку, клерк не сводил с меня глаз.
- Я снова прощу прощения, но могу спросить, сколько вам лет? Я к тому, что вы довольно молодо выглядите для стафф-сержанта. У вас есть высокопоставленный родственник, который помог вам с продвижением?
- Мне 21, - ответил я, смеясь про себя и одновременно думая, что до 22 я могу и не дожить, - Меня никто не прикрывает и это моё задание тому подтверждение.
- Серьёзно? Вам всего 21? В морской пехоте дослужиться до капрала довольно трудно. Вы, должно быть, реально крутой.
- Я не особенно крутой. Мне просто повезло, - небрежно бросил я, - В пехоте иногда бывает несложно получить звание.
- Почему бы вам не остаться на ночь у нас, у пеонов? Если вы разместитесь у унтеров, то вокруг вас будут одни лайферы, которые всю ночь сидят и вспоминают старые добрые деньки во время Корейской войны.

Приглашение пришлось мне по душе и я решил, что мне стоило бы провести ночь среди людей, с которыми мне будет комфортнее. Поскольку делать было больше нечего, мы играли в карты, дули пиво и прикалывались над лейтенантом Рейнгольцем. Когда всё утихло, я уснул, выдумывая различные способы сковать Клифтона: левую руку к правой щиколотке или правую руку к левой щиколотке. Были бы у меня ещё одни наручники, я бы применил оба способа.
Перед самым рассветом наш сон был нарушен свистом, криком и беготнёй. Поначалу я подумал, что на нас напали враги, но, когда суматоха утихла, я, к своему восторгу, узнал, что Клифтон сбежал!
Какое облегчение! Я едва мог сохранять спокойное лицо, потому что был уверен, что Клифтон с удовольствием убил бы меня. Я не спрашивал, каким образом он выбрался и мне до этого не было дела. Я подозревал, что лейтенант Рейнгольц поверил, что я серьёзно говорил о намерении застрелить Клифтона и сам дал ему сбежать, потому что гибель заключённого могла бы бросить на него тень. Или так, или же сам Клифтон поверил, что я достаточно ненормальный, чтобы убить его и смылся, чтобы спастись.
Я немедленно связался с Топом, чтобы сообщить ему о побеге Клифтона. Он высказался в смысле, что кое-кто ничего не может сделать нормально. После того, как я поблагодарил его за тёплые слова, Топ приказал мне помочь морпехам искать Клифтона. Я согласился, но не собирался что-либо делать. Если бы Клифтон нашёлся, я снова оказался бы в опасности. Вместо этого я потратил почти 2 дня на то, что пил пиво в клубе для сержантов, рассудив, что это последнее место, где Клифтон может показаться. Я не знаю, нашли ли его в конце концов, и знать мне этого не хочется.
Когда я вернулся в Кэмп-Эванс, Топ дожидался меня со своим обычным суровым взглядом.
- Штаб-сержант Викник, - начал он свою лекцию, - никогда за время своей службы я не видел никого, кто отлынивал бы от дел и тратил время так, как ты. Ты проебал все задания, и каждый раз находил способ превратить их в нерабочее время. Ты разосрался со всеми моими сержантами и выводил из себя всех лейтенантов, у которых служил, и всё это время знал, что у тебя есть способности стать образцовым унтер-офицером! Что ты можешь сказать в свою защиту?
- Я просто исполняю свою работу, - пожал я плечами без тени шутки, - Пытаюсь спасать жизни.
- Ну что же, твоя работа выполнена, - рассмеялся он, похлопав меня по плечу.

Топ смеётся? К чему бы это, задумался я.
- Пока ты находился в Да Нанг, якобы разыскивая Клифтона, армия оказала нам обоим услугу. Они сдвинули твою дату отъезда на 9 дней. Так что ты можешь начать чистить снаряжение и сдавать его на склад.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать.
- Так точно, сэр, Топ! - воскликнул я, что было сил. Я был вне себя от радости. Лишь несколько дней отделяли меня от свободы.
- Ещё кое-что, - добавил Топ, - Поскольку ты так ловко управился с сортирами, теперь ты продолжишь, как наставник. Завтра ты начнёшь обучать ходячих раненых, чтобы они могли продолжить дело после твоего отъезда.
- Топ, я сделаю всё, что прикажете! Я супер-старичок!

Время больше не тянулось, бремя войны свалилось с плеч. Раньше я много раз с завистью смотрел, как уезжают домой другие джи-ай, и теперь, когда уже почти настал мой черёд, мне казалось справедливым рассматривать остаток своих дней службы, как военное недоразумение. Желая закончить свою командировку символическим финальным жестом презрения к лайферам, я не спеша выбрал авторитет для оспаривания. Моей ни о чём не подозревающей жертвой стал новенький 2-й лейтенант, только что прибывший в батальон. Когда мы с ним случайно повстречались, я поздоровался с ним, подмигнув и улыбнувшись:
- Здорово, Уилсон, - сказал я ему приветливо, как будто мы были старыми приятелями.

Он опешил.
- Отставить, сержант! - скомандовал он, - Что это такое? Где воинское приветствие?
- Воинское приветствие? - переспросил я, как будто его вопрос не имел смысла, - У меня такого нет.
- Что значит "нет"? Военные правила поведения требуют выполнения воинского приветствия, когда военнослужащий приближается к офицеру! Вы должны выполнить воинское приветствие или получите взыскание!

Небольшая компания стоявших неподалёку солдат с любопытством глядела, что будет дальше.
- Лейтенант, - пояснил я, - Кэмп-Эванс расположен в одном из самых опасных районов Южного Вьетнама. Противник всё сильнее терроризирует местных жителей, живущих прямо за нашими воротами. Возможно, что в эту самую минуту за нами наблюдает снайпер ВК, и воинское приветствие сделает вас мишенью, потому что офицер - более крупная добыча, чем рядовой. Так что на самом деле, не выполнив приветствия, я, возможно, спас вашу жизнь.

Мы зависли в патовой ситуации, пока Уилсон не склонился ко мне и не прошептал:
- Мне плевать. Мне необходимо поддерживать свой авторитет перед наблюдающими за нами солдатами. Просто исполняйте, что положено.
- Так точно, сэр! - ответил я, вытянулся по стойке "смирно" и отдал ему честь левой рукой.
- Вот это другое дело, сержант, - кивнул он, не заметив, или не желая замечать, что по военным стандартам только что понёс оскорбление.

В горах заканчивался сезон дождей и нашу роту отправили помогать строить новую базу огневой поддержки на севере долины А Шау близ лаосской границы. Из долины приходили зловещие новости. Новая база, под названием "Рипкорд", страдала от миномётных обстрелов, снайперского огня, ночных атак и засад прямо за проволочными заграждениями. И хотя нападения были разрозненными и неорганизованными, постоянное присутствие СВА усиливало мрачность и враждебность А Шау. Бои вокруг огневой базы "Рипкорд" длились 134 дня и стали самой дорогостоящей, если считать в жизнях, операцией США за весь 1970 год.
По мере роста потерь, некоторые джи-ай добавили войне ещё одну безобразную сторону под названием "фраггинг". Это означало моментальное и анонимное убийство ганг-хо командиров, которые без нужды рисковали жизнями своих подчинённых. Оружием служили ручные гранаты, потому что выстрел оставлял доказательство в виде пули. К счастью, "фраггинг" случался чрезвычайно редко, потому что большинство джи-ай служили под началом грамотных офицеров. Но теперь "фраггинг" замышлялся в моём собственном взводе. Военнослужащий моего бывшего отделения, специалист Майк Пердью, приехал в Кэмп-Эванс, чтобы пройти комиссию, и решил поделиться своим планом со мной.
- Сержант Викник, - начал он серьёзно, - Мне надо с вами поговорить.
- Эй, Пердью, - улыбнулся я, - Чего ты такой мрачный? Завтра ты уже будешь сержантом, командующим своим собственным отделением. Ну, каково чувствовать себя такой важной фигурой?
- Не спрашивай, мне это вообще не нужно. Слишком много ответственности - командовать отделением. Я не знаю, будут ли парни меня слушаться.
- Это всё хуйня, - ответил я резко, разочарованный его настроем, - Я справился, значит, и ты тоже справишься. Иногда бывает сложно командовать, но если ты не примешь повышение, то это место займёт какой-нибудь мудак, и тебе придётся ему подчиняться. Ты этого хочешь?
- Нет, конечно, нет, - вздохнул Пердью, глядя в сторону гор, - Главная проблема в лейтенанте Крамере. Поскольку ты ушёл из взвода, он начал чудить ещё больше, чем раньше. Он таскает с собой эту колоду пиковых тузов, чтобы класть их на убитых и постоянно говорит, что надо вступить в бой, чтобы заслужить пару медалей. Я боюсь, что из-за него кого-нибудь убьют.
- Святое дерьмо, - прошипел я, не веря ушам, - Я же говорил Крамеру выбросить эту колоду ещё в октябре, а теперь он говорит про медали? Нельзя терять времени, договоритесь с Силигом, чтобы когда он вернётся в поле, у вас уже был бы надёжный план по обработке Крамера. Так, как мы действовали раньше.
- И куда это вас завело? - спросил он, - Вы постоянно влипали в неприятности, потому что всё, что вы пытались делать, провалилось. Я не буду ждать Силига. Как только я вернусь в джунгли, Крамеру конец.
- В самом деле? Что ты собираешься сделать такого нового?
- Я собираюсь его убить, - ответил он мягко, но с мрачной решимостью.

Я не был уверен, что верно его расслышал. Но это было так. Я предположил, что он шутит.
- Так чего ты хочешь от меня? - рассмеялся я, - Моего разрешения?
- Нет. После всего, что ты прошёл, ты заслуживаешь права знать, что произойдёт.

Несколько секунд я в упор смотрел на Пердью. Он говорил серьёзно. С одной стороны, я был в смятении, потому что его радикальное решение было тем, о чём я никогда не думал. С другой стороны, было лишь вопросом времени, что Крамер доведёт кого-нибудь до такой крайней меры.
- Тебе надо остыть, Пердью, - заговорил я наставительно, - Фраггинг - это не тот метод, которым надо действовать. Тебе надо будет найти другой способ избавиться от Крамера.
- Вот что, сарж, - сказал он, глядя мне в глаза, - Я могу это сделать, потому что я смогу это пережить. Когда там были Сайнер, Силиг и ты, мы были в безопасности от бредней Крамера. Но теперь взвод не будет его терпеть, пара новичков уже поговаривает насчёт того, чтобы ликвидировать Крамера, но они, скорее всего, всё провалят. Я сделаю все так, что это будет выглядеть, как гибель в бою.

Я был шокирован столь повседневным подходом к убийству. И хотя Крамер был достаточно туп, чтобы вляпаться и погибнуть, вместе с ним мог пострадать кто-нибудь ещё. Мне не нравилась такая перспектива, но я начинал понимать, что устранение Крамера могло быть оправдано, как мера по спасению жизней. Я подумал насчёт того, чтобы пригрозить разгласить их план, но Пердью каким-то образом знал, что я этого не сделаю.
- Делай, что хочешь, - предупредил я Пердью, надеясь, что он передумает, - Но не занимайтесь этой хуйнёй, пока я ещё во Вьетнаме. Мне осталось всего 2 дня, и ни для кого не секрет, что я ненавижу Крамера. Если он окажется убит, в армии могут подумать, что я в этом замешан, и я застряну здесь, пока не отмоюсь. Если так выйдет и я пробуду здесь лишнего, то я тебя найду и надеру тебе задницу, даже если это займёт всю оставшуюся жизнь.

Пердью кивнул и пошёл прочь. Вот так.
Я не знал, что мне думать. Окончание моей командировки должно было быть торжественным, а не окружённым смертями и планами убийств. Боже, как я ненавидел это место.
Я так никогда и не узнал, выжил ли Крамер, и дела мне до этого не было. Для меня моя часть войны закончилась.

Глава 15. Едем, едем...

То утро было похоже на множество других. Дождь сыпал крупными тяжёлыми каплями воды, которая пропитывала всё и всех. Но это ничего не значило, потому что тот день должен был стать первым днём моего совершенно нового приключения: я ехал домой.
Последним официальным действием, которое каждый пехотинец выполнял перед тем, как покинуть Вьетнам, была тщательная чистка его винтовки М-16. Это занятие стало для меня привычным делом, но к тому времени, протаскав винтовку в течение целого года войны, я почувствовал себя неестественно привязанным к ней. Мне хотелось, чтобы будущий владелец понимал, что это винтовка для меня значила, так что я привязал к стволу короткую записку, гласившую: "Эта М-16 побывала на вершине Гамбургер-Хилл и на дне долины А Шау. Она выжила в ДМЗ и на рисовых полях Фонг Дьен. Позаботься об этом оружии и оно позаботится о тебе. Шт.с-т Артур Викник-мл."
Я никогда не думал, что расставание с орудием убийства будет удручать меня, но это было так.
Обычно, когда пехотинец едет домой, не бывает прощальных вечеринок, весёлых речей и трогательных прощаний, потому что единственные люди, которым есть до него дело, находятся в поле. Просто по совпадению, Силиг оказался единственным моим другом в Кэмп-Эвансе, потому что он ещё не оправился от своих ранений в задницу. Единственным официальным напутствием, что я получил, стало жёсткое рукопожатие от Топа Бойеса, за которым последовало сухое замечание, не требующее ответа: "Спасибо, что заглянул".
Я был не единственным джи-ай, отправляющимся домой; ещё пятеро из Кэмп-Эванса уезжали вместе со мной. Мы вместе ждали грузовика, чтобы доехать до зоны высадки Салли, нашей первой остановки на пути. Было оскорбительно, что наша "автобусная остановка" была прямо рядом с сортиром, особенно потому, что нам пришлось ютиться внутри него, чтобы уберечься от дождя.
Силиг оставался рядом со мной, пока не приехал грузовик. Мы почти не разговаривали, мы не могли, потому что всё, что мы значили друг для друга, подходило к концу. Когда подъехал грузовик, мы пожали друг другу руки и обняли друг друга за плечи. Это было ещё одно горько-сладкое расставание, но я чувствовал страх, оставляя Силига. Когда Сайнера увозили в Японию, его легко было отпустить, потому что я знал, что он едет в безопасное место. С Силигом дело обстояло иначе; вскоре ему предстояло вернуться в поле и встретиться лицом к лицу с войной, не имея рядом надёжных друзей. Когда он, опустив голову, молча заковылял прочь, я понял, насколько личными стали наши отношения.
Больше я никогда его не видел.
Я сидел среди незнакомых джи-ай. Все тыловики, и, будучи пехотинцем, я не мог избавиться от чувства некоторого превосходства над ними. И хотя мы не были знакомы, наш пункт назначения можно было определить безошибочно: домой. У каждого из нас при себе был единственный необходимый для нашего путешествия багаж: большой запечатанный конверт, содержащий наши военные документы. У некоторых на коленях лежали вещмешки, а у других - умывальные принадлежности. Я был единственным, кто имел нечто необыкновенное - китайский карабин СКС. Они все пялились на него, но никто не пожелал спросить, как я его раздобыл.
Когда грузовик тронулся, моим последним впечатлением от Кэмп-Эванса стал вид, обрамлённый хлопающим брезентовым верхом грузовика и ржавым задним бортом. Мы проехали две мили по дороге, когда до меня дошло, что я не спросил у Силига его домашний адрес. Не то, что бы мне не было дела - мне просто хотелось забыть всё, связанное с Вьетнамом. Пожалуй, если не спрашивать, то будет легче уехать. Я знал, что буду скучать по своим друзьям, но никогда - по этому месту.
Пока грузовик грохотал по дороге, я уныло глазел на горы вдали. Меня охватило мрачное чувство. Я ощущал незримое присутствие погибших джи-ай, смерть некоторых из них я видел сам, других я даже не знаю, как запомнил. Мне пришло в голову, что в этом дьявольском месте должен был быть очень бурный загробный мир. Даже мысли об этом угнетали. В полевых условиях наши погибшие никогда не получали должного прощания вроде поминального обряда или похорон. Мы просто шагали дальше, каждый надеясь, что он не станет следующим. Их лица вспыхивали в моей памяти, словно траурная перекличка, но тут грузовик наскочил на кочку, резко возвратив мои мысли к дому.
Настроение в грузовике было приподнятым, но осторожным. Один джи-ай размышлял вслух, почему нас не отвезли к зоне Салли по воздуху, чтобы избежать мин и снайперов. И хотя за последнее время ни один грузовик не был атакован на Куок-Ло 1, его слова сдерживали наше ликование.
Мы прибыли на посадочную зону Салли без происшествий, и не было никакой нужды так спешить, чтобы туда добраться. Выполнив некоторые бумажные мелочи, мы провели остаток дня, ожидая, пока понемногу соберутся другие убывающие военнослужащие. Вскоре стало ясно, что нам предстоит провести ещё по крайней мере одну ночь во Вьетнаме.
Утром наша уезжающая группа, количеством около 35 человек, была доставлена на грузовиках в аэропорт Фу Бай. В терминале мы прошли сквозь жёлтую арку с надпись "Для убывающих и увольняемых". Я вспомнил, как с завистью смотрел на эту надпись во время прошлых поездок из Фу Бай, но вот она, наконец, стала предназначена для меня. Пока мы ждали, капеллан провёл краткую службу.
- Джентльмены, джентльмены, - вещал он, вы приближаетесь к концу долгого и трудного пути. И теперь, по милости Божией, вы отправляетесь домой. Ваша вера в господа нашего дала ему повод уберечь вас от вражеских пуль...

Пока капеллан жужжал, я отошёл в сторону, не желая больше его слушать. Его слова звучали слишком лицемерно. Я видел достаточно ужасов, чтобы приобрести уверенность в том, что бог не замышлял войны, не говоря уж о том, что он не занимал чью-либо сторону.
Когда капеллан закончил, мы погрузились в транспортный самолёт С-130, который должен был отвезти нас к нашей последней остановке во Вьетнаме, в 90-й батальон пополнения в заливе Камрань. Полёт длился час и ещё сорок шумных минут, но время проходило быстро, потому что наше воодушевление набирало обороты с каждым пройденным этапом убытия.
После приземления в Камрани нас отвезли на автобусах в состоящий из четырёх зданий комплекс, где было проведено собрание и окончательное оформление наших документов. Хотя с того времени, как я посетил это здание в прошлый раз, прошёл всего год, казалось, что прошли десятилетия. Однако атмосфера была знакомой. Небольшие группы растерянных новичков, подавленных своим невезением оказаться во Вьетнаме, глазели на нас с тем же самым трепетом, с каким я когда-то глядел на "старичков". Позади них, завершая сцену, к небу поднимался столб чёрного дыма от горящей бочки с дерьмом. Я понимающе улыбнулся.
Более 200 убывающих домой джи-ай со всего Вьетнама собирались в центре пополнений каждый день, и, хотя оформление было обычным лабиринтом форм для заполнения и длинных очередей, настроение было на удивление расслабленным и единодушным. В какой-то степени гордые собой, и имеющие все причины праздновать окончание командировки, мы всё же ещё не покинули Вьетнам, так что мы старались не делать ничего необдуманного, что могло бы задержать нашу отправку. Тем не менее, воодушевление светилось на лице каждого джи-ай. Взволнованно поглядывая на других солдат, я видел, что все они излучают одно и тоже беззвучное послание: "Наконец-то!"
После нескольких часов оформления нас отвезли автобусами в аэропорт и разместили в закрытой зоне в стороне от терминала. Нас поместили туда не для того, чтобы мы не могли сбежать, а чтобы безбилетники не попытались смешаться с нашей счастливой толпой уезжающих. В нашем узилище не было даже сортира, но мы не жаловались, потому что никому не хотелось пропустить сладкий звук вызова на посадку.
И вот этот миг настал. Великолепная серебряная Птица Свободы, Макдоннелл-Дуглас DC-8, спустился с неба и с рёвом промчался по посадочной полосе. Мы с трепетом следили, как самолёт, наверняка не подозревающий о своей важности и аудитории, проехал до конца полосы и затем величественно подрулил к нам, остановившись прямо перед нами. Никогда ещё этот символ американских технологий не значил для меня так много. Птица Свободы, ангел, сошедший с небес, прибыл, чтобы забрать меня домой.
Казалось, что это чересчур просто - всего лишь пройти и сесть в самолёт, но больше от нас ничего не требовалось. Когда мы шли по тармаку, тропический бриз обдал нас горячим, влажным воздухом - последнее напоминание о том, что мы оставляли позади. Когда я подошёл к трапу, аэронавигационные огни сюрреалистически замигали, и я вознёсся по ступеням, словно в кино.
Улыбающиеся круглоглазые стюардессы встречали нас у входа, направляя рядовых и сержантов в хвост, а офицеров в переднюю часть самолёта. Я с детским энтузиазмом плюхнулся на сиденье у окна, одна из стюардесс попросила меня отдать ей мой карабин СКС, чтобы они надёжно спрятали его на кухне. Я протянул ей карабин, осознав, насколько странно я, должно быть, выглядел, поднявшись с боевой винтовкой на борт гражданского самолёта.
Пока самолёт заполнялся, я глядел в окно на песчаные дюны Камрани, раздумывая, как такая красивая страна могла стать такой страшной. Тем временем, возбуждение на борту росло, и джи-ай начали праздник, выкрикивая словечки из нашего военного сленга. "Дембель!" было самым любимым, затем шло "Взлетай, одна пуля - и нам всем конец!". Другие кричали: "Горячая высадка!" и "Нахуй армию!".
Когда двигатели самолёта начали набирать обороты, наше ликование утихло до шёпота. Затем самолёт дёрнулся вперёд и медленно проехал к концу взлётной полосы, где развернулся и остановился. В эту минуту стихли все разговоры и время осязаемо остановилось, пока мы ждали разрешения на взлёт. Затем после мучительного ожидания, моторы взвыли сильнее и громче, и наступило то событие, о которым мы все так долго мечтали.
Пилот отпустил тормоз и самолёт устремился вперёд. Ускорение вдавило нас в спинки кресел. Грохот и вибрация отдавались всё громче и громче, и вот мы... ОТОРВАЛИСЬ ОТ ЗЕМЛИ! В момент отрыва все джи-ай издали боевой вопль, который заглушил шум двигателей. Когда мы выбрались из воздушного пространства Южного Вьетнама, солдаты возликовали от безумной радости. Для нас покинуть Вьетнам было всё равно что освободиться из тюрьмы, где находились за преступление, которого не совершали. Какое бы невезение ни привело нас туда, теперь мы были в безопасности от войны.
Когда оживление улеглось, командир экипажа объявил: "Джентльмены, вы провели год во Вьетнаме и, возможно, никогда его больше не увидите".
Новый взрыв ликования.
- Меня попросили сделать круг и дать вам возможность взглянуть на Вьетнам ещё раз.

Нашим общим ответом было единодушное "ИДИ НА-А-А-ХУ-У-УЙ!" После этого самолёт продолжил свой путь над Южно-Китайским морем.
После того, как самолёт набрал высоту, казначей в звании 1-го лейтенанта прошёл про проходу, обменивая ВПС на старые добрые американские баксы. Деньги казались нам старым другом, с которым мы давно не виделись. Пока шёл обмен, я пролистал своё личное дело, чтобы посмотреть, что армия обо мне думает. Дело состояло в основном из рутинных форм, кроме 15-го параграфа, несправедливо выписанного мне за сон на посту в самом начале службы. Документ, вместе со штрафом в 50 долларов, не был обработан, так что я вытащил его из папки и спустил в самолётный туалет.
После 6 часов полёта мы приземлились в аэропорту Ханеда в Токио, где мы дозаправились, поменяли экипаж и смогли размяться, хотя и не решались терять самолёт из виду. Через час мы снова были в воздухе, совершая 6000-мильный перелёт через Тихий океан. Настроение на борту было праздничным, но расслабленным, так что мне удалось несколько раз поспать. Странно, но стюардессы не показывались большую часть полёта, и выходили только чтобы раздать пищу. Нахальное поведение наиболее шумных джи-ай их явно пугало.
И хотя я понимал причину их бравады, но война привлекла к себе столько общественного внимания, что я задавался вопросом, что будет, когда я вернусь домой. Увижу ли я снова свою девушку? Ожидает ли моя семья и мои друзья, что я вернусь к гражданской жизни, как будто бы ничего особенного и не случилось? Или они будут думать, что я могу взбеситься от любой мелочи? Я знал, что в некотором смысле я сильно изменился. Целая жизнь чрезвычайных испытаний была втиснута в один год. Кто бы тут не поменялся? Я старался не думать о этом.
Джи-ай свободно бродили по всему самолёту, болтая обо всём на свете. Однако, большая часть разговоров сводилась к одному и тому же вопросу. Все были рады выбраться из Вьетнама, но раздосадованы тем, что впереди их ждали несколько месяцев службы в Штатах. Они по праву считали, что отдали дяде Сэму достаточно своего времени. Что касается меня, то я молча слушал их жалобы, в душе гордясь, что благодаря дополнительному времени, что я потратил на военную подготовку перед отправкой во Вьетнам, всего лишь несколько часов отделяли меня от гражданской жизни.
Когда день угас и настал вечер, от заката на высоте 30000 футов захватывало дух. Когда стало слишком темно, чтобы что-то разглядеть снаружи, большинство солдат разошлись по своим местам, чтобы поспать или почитать. Тем временем, под гул двигателей в темноте, я вообразил, что наш самолёт мог бы оказаться космическим кораблём, направляющимся к планете Земля. В конце концов, мы возвращались в Мир.
Через несколько часов наше спокойствие нарушило табло "ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ", что обозначило снижение к западному побережью Америки. Все быстро заняли свои места и молча пристегнулись. Стюардесса прошла по проходу и побрызгала инсектицидом, чтобы уничтожить экзотических насекомых, которых мы могли принести с собой.
- У нас что, мандавошки? - спросил чей-то голос.
- Это, наверно, "Агент Оранж", - прошептал кто-то ещё.

Командир экипажа нарушил тишину, объявив, что прямо перед нами береговая линия штата Вашингтон. Мы вытянули шеи к окнам, напрягая зрение в поисках первого за целый год проблеска родной земли. "Я вижу огни!" - внезапно воскликнул кто-то. Остальные присоединились: "Огни! Огни! Это большой Мир!" Целый шквал одобрительных возгласов подтвердил, что мы всего в нескольких секундах от приземления.
Командир экипажа снова заговорил: "Джентльмены, через несколько минут мы приземлимся на военно-воздушной базе Мак-Корд".
Новый взрыв восторга.
- Пожалуйста, оставайтесь на своих местах до полной остановки самолёта.
- Холодная зона высадки! - прозвучал одиночный выкрик, вызвав новую волну радости.

Когда самолёт снижался, в салоне вновь настала мрачная тишина. Все сидели неподвижно, пытаясь разобраться в мириадах чувств, заполонивших наши головы.
Затем, словно гигантский Феникс, наш DC-8 коснулся земли под грохот и скрежет колёс и вой реверсированных двигателей. Прежде, чем самолёт успел замедлиться до скорости маневрирования, разразился сумасшедший дом. Радость от приземления на американской земле ознаменовалась восторженными боевыми воплями, подброшенными в воздух кепи и хлопаньем гигиенических пакетов. Джи-ай бегали туда-сюда по проходу, влезали на кресла и топали ногами.
Грандиозность того, что мы пережили войну эмоционально переполнила некоторых из нас, и они сидели, улыбаясь с полными слёз глазами. Другие пожимали друг другу руки, обнимались или победоносно вскидывали вверх сжатые кулаки. Это было самое воодушевляющее событие, что мне когда-либо доводилось пережить. Мы не знали друг друга по именам, но, как ветераны войны, были тесно связаны, наслаждаясь этим мигом окончательного избавления.
- Джентльмены, джентльмены, - раздался из динамиков уверенный голос командира экипажа, - Это мой седьмой обратный рейс из Вьетнама и я никогда не устаю произносить эти слова: добро пожаловать домой.

Я знаю, что сделал это.
28 марта 1970 года, 19:25 по Тихоокеанскому времени. Наконец-то дома.

"После всего, что я пережил, я начал ненавидеть войну"
Дуайт Д. Эйзенхауэр

Эпилог

Существует расхожее выражение, родившееся во время Вьетнамской войны: "Ты никогда не жил до того дня, когда ты чуть не погиб. Для тех, кто воевал, жизнь имеет вкус, который не дано познать тем, кто жил в безопасности". Это высказывание подчёркивает особую общность и взгляды на жизнь, присущие ветеранам войн. Но оно также отражает и чувства тех, кто ждал дома, мрачное осознание хрупкости жизни, с которой познакомились и солдаты и гражданские. Ил те и другие узнали, что цена защиты нашей свободы, или свободы угнетённых, включает себя высшую цену самой жизни.
Мы не должны спорить о том, была ли эта война правой или неправой. Эти лишь скроет смысл жертвования человеческой жизни. Любой, кто погибает на службе своей стране, заслуживает нашего глубочайшего уважения и благодарности. Для этого мы существуем, как народ, как общество, как семья и как друзья, и отправляем мужчин и женщин на войну, полностью осознавая возможные последствия.
Большинство джи-ай прибывали во Вьетнам мальчиками, и покидали его мужчинами. Целая жизнь испытаний, втиснутая в один год, похитила нашу юность и многих из нас оставила эмоционально израненными. Тем не менее, служба на войне рядом с этими отважными молодыми людьми стала уникальным опытом, который создал между нами узы, понятные лишь тем, "кто был там".
Ещё когда я находился во Вьетнаме, мне доводилось читать истории и слышать слухи о том, насколько скверно относятся к джи-ай после их возвращения домой. В итоге многие джи-ай предпочитали вернуться под покровом темноты, стараясь как можно быстрее скрыть свой военный вид, прежде, чем посетить привычные места. Я считал, что это отдельные случаи, и такое никоим образом не возможно в моём родном штате Коннектикут.
Я прибыл в международный аэропорт Брэдли в форме, на груди планки с ленточками за участие в кампаниях, и меня прямо раздувало от гордости, подобающей солдату, возвращающемуся с войны. Я сидел в обширном зале ожидания, ожидая, пока соберутся остальные пассажиры. Я был единственным солдатом в помещении. По мере того, как зал заполнялся, свободные сиденья возле меня оставались незанятыми, пока, в конце концов, люди не начали стоять вдоль стен, лишь бы не садиться рядом со мной. В помещении стояла мрачная тишина, и все нервно переглядывались. Я был в центре внимания и до меня внезапно дошло, что всё, что я слышал, было правдой: на ветеранов Вьетнама смотрели, как на зачумлённых. И хотя мне не плевали вслед и не проклинали, эта изоляция в аэропорту выглядела, по крайней мере для меня, ещё более красноречиво. Возвращаясь с войны, я был точно таким же одиноким и уязвимым, как в тот раз, когда отправился воевать! Я был расстроен и разочарован, что подобное отношение к возвращающимся джи-ай стало типичным примером нашего общенародного отречения.
К счастью, остаток моего пути домой прошёл куда лучше. После того, как армия отпустила меня на 9 дней раньше, я решил не сообщать родителям, что уезжаю из Вьетнама досрочно. Я думал, что событие получится более памятным для всех, если я преподнесу им сюрприз, неожиданно войдя в двери. Как оказалось, сюрприз получился для всех нас.
Мой двоюродный брат Дональд тайно встретил меня в аэропорту и по пути домой мы выдумывали, как мне обставить своё прибытие. Когда мы подъехали к моему дому, то он оказался заперт и в доме никого не было! Моя семья поехала в соседний штат, и они должны были вернуться лишь поздно вечером! Не зная, что делать дальше, я решил снять с себя свою военную форму и переодеться в гражданское. Ключей у меня не было, так что единственным способом пробраться в дом было влезть через незапертое окно. Когда я оказалась внутри, меня охватило долгожданное тёплое чувство - я действительно дома! Я с любовью обследовал знакомую обстановку и был счастлив, обнаружив, что ничего не изменилось - даже одежда в моём шкафу лежала так, как я её оставил. Единственным новым предметом была висящая на стене в кухне карта Южного Вьетнама, на ней были отмечены все места, которые я упоминал в письмах. Мне по-прежнему хотелось оставить свой приезд тайной, так что я решил переночевать у Дональда. Я постарался ничего не трогать и не оставлять следов, что в доме кто-то побывал.
Вскоре после полуночи мои усталые родители вернулись домой, и моя мама внезапно объявила: "Арти вернулся! Он уже дома!".
Была ли ли это материнская интуиция, или нет, но она как-то определила моё присутствие. Зная, что я должен был вернуться самое ранее через неделю, мой отец от этих слов рассмеялся и сказал маме, что она просто устала от дороги. Она настаивала,что я прячусь где-то в доме, и позвала меня, чтобы я вышел. Не получив ответа, она начала искать во всех комнатах. Проверив в чулане, под кроватями и даже на чердаке, мама, наконец, сдалась и согласилась, что меня дома нет, но ей не удавалось избавиться от ощущения, что я где-то рядом.
Её поступок взвинтил нервы всей семье. И хотя никто ничего не сказал, у всех было мрачное ощущение, что я все же приходил домой - но не во плоти. Они начали беспокоиться, что я, возможно, погиб и мой дух вернулся, чтобы попрощаться. Ночь оказалась бессонной.
Рано следующим утром Дональд позвонил моим родителям, чтобы убедиться, что все уже проснулись, потому что он хотел им "кое-что показать". Когда я триумфально вошёл в двери, мой отец, сестра и брат уставились на меня, не произнеся ни слова.
- Привет! - радостно воскликнул я, но меня тут же смутило их молчание и взгляды, которыми они обменялись, вспомнив мамины слова предыдущим вечером.
- Что с вами такое? - спросил я, заметив, что мамы нет в комнате, - Эй, где мама?
- Она ещё спит, - выдавил мой отец, запинаясь, и указал взглядом дальше по коридору.

В ту секунду, когда я вошёл в мамину комнату, её глаза открылись, и она повернула голову, как будто заранее ждала меня.
- Мама, я дома, - почти прошептал я.

Мама мягко ответила:
- Я знаю. Ты был здесь вчера вечером.

Прежде, чем я успел спросить, откуда она знает, мама заключила меня в объятия, чтобы убедиться, что я настоящий. Она расплакалась и слезы покатились по её лицу.
- Я знала, что с тобой всё хорошо. Я знала это всё время.

Так что, хоть я случайно и подарил родителям лишнюю тревожную ночь, целый год мучительных ожиданий для них закончился куда лучше, чем для 58209 других родителей, чьи сыновья и дочери служили во Вьетнаме.
Участие Америки в этой долгой, печальной войне становилось всё более запутанным и болезненным по мере того, как тянулась война. Когда наше присутствие официально закончилось 27 января 1973 года, не было ни парадов, ни торжественных встреч, ни памятников. Вся страна коллективно закрыла дверь и провалилась в состояние амнезии, предпочитая не видеть Вьетнама и не слышать о нём.
Более чем через 9 лет, несмотря на раскол в обществе, ветераны Вьетнама объединили свои средства, чтобы воздвигнуть Мемориал Ветеранов Вьетнама. Он был открыт 13 ноября 1982 года. Этот мраморный памятник, известный как "Стена" стал точкой опоры для залечивания ран, оставленных самой противоречивой для национального духа войной из всех, что когда-либо вела Америка.

Nam-Sense: Surviving Vietnam with the 101st Airborne
Вьетнамский смысл - Выжить во Вьетнаме со 101-й воздушно-десантной дивизией
Arthur Wiknik, Jr.

Юность - первая жертва войны, первый плод мира. Требуется 20 или более лет, чтобы вырастить мужчину, 20 секунд войны достаточно, чтобы его уничтожить.

Бодуэн I. Предисловие

Это рассказ о моей жизни в 1969-1970 годах, в разгар Вьетнамской войны. Я написал его, чтобы дать вам представление о том, что приходилось пережить рядовому джи-ай в то бурное время нашей национальной истории. Я думаю, он также объясняет, почему некоторые молодые люди могут отправиться на войну и вернуться домой так, что их опыт не преследует их весь остаток жизни - а некоторые не могут. И хотя многие ветераны и их семьи пострадали тем или иным образом, эта книга не ставит целью опорочить тех, кто погиб, был ранен или психологически травмирован.
Меня призвали в армию США в 1968 году и, после интенсивной подготовки, в 1969 году отправили во Вьетнам в качестве унтер-офицера и командира пехотного отделения. Армия ждала от меня, что я брошусь в гущу войны и, не имея какого-либо опыта, поведу солдат в бой. Мне едва исполнилось 20. Чего мне меньше всего хотелось - сражаться с врагом в джунглях на другом конце мира, но именно там я и оказался, и был настроен справиться как можно лучше. Моя дополнительная подготовка в Штатах, дисциплинированность и воля к выживанию, обозначили для меня чёткую цель - как командиру отделения закончить свою командировку и вернуться домой одним куском - и забрать с собой как можно больше своих солдат. Обычно это приводило к ссорам с ганг-хо командирами (Gung-Ho (китайск.) – член команды. Так называли себя американские морские пехотинцы в годы Второй Мировой войны. Употребляется также в ироническом смысле, как "горячий", "исполненный энтузиазма", "бравый вояка") , которые ценили выполнение задания выше, чем жизни подчинённых.
И так началась цепочка моих приключений и злоключений во Вьетнаме, стране, где самые странные вещи зачастую являются нормой. Во время своей годичной командировки я изо всех сил пытался смотреть с юмористической стороны на повседневную жизнь во Вьетнаме, где стрелять по людям и взрывать их было как раз тем, что мне полагалось делать. Находить что-то забавное, находясь посреди войны - нелёгкая задача. Моё временами легкомысленное отношение к службе и желание пережить происходящее не всегда оказывались к месту - и конечно же, приходились не по душе офицерам, некоторые из которых были совершенно некомпетентны и в поле представляли опасность. В результате я зачастую обнаруживал себя в нелепом положении, чаще всего мной же и созданном.

Помимо попыток выжить на войне, солдатам пришлось столкнуться с непопулярностью конфликта дома, а также со злобой, которую обрушило на нас антивоенное движение, что мешало нам исполнять свой долг в полную силу. К тому же, как и на любой другой войне, мы были вынуждены считаться с постоянной угрозой смерти от самых страшных причин. В отличие от дома, в бою не проводилось ни прощаний, ни похорон, и почти или совсем не было времени на скорбь. Когда кого-нибудь убивало или тяжело ранило, мы просто мирились с этим и шагали дальше. Сделать что-либо ещё означало проявить слабость, что мало кто из солдат был намерен проявлять.
В книге "Nam-Sense" не говорится о героизме или славе, психических расстройствах или навязчивых воспоминаниях, и она не скатывается в самосожаление. Как вам предстоит узнать, подавляющее большинство джи-ай не насиловало и не мучило людей, и не сжигало деревни. Мы не сидели на наркотиках и не наслаждались убийствами. И хотя такого рода несчастные инциденты действительно имели место в ходе войны, как и на любой другой войне, что когда-либо велась, но они не имели такого распространения, как нас заставили верить люди и организации, преследующие свои интересы. Жестокость, дикость и насильственные действия - главные ингредиенты любой войны, но не единственные на этой войне. К сожалению, негативное и раздутое освещение отдельных инцидентов не только заставило ветеранов Вьетнама чувствовать себя неловко, но и создало для нас стереотипный образ. Эта книга оспаривает нелестные стереотипы, раскрывая истинный уровень храбрости, верности, доброты и дружбы, продемонстрированный большинством джи-ай. Это те же элементы, что можно найти в любой другой войне из тех, где с гордостью сражались американцы.
Эти воспоминания были завершены примерно через 35 лет после самих событий, так что невозможно было вспомнить точное имя каждого человека, упомянутого на этих страницах. Некоторые имена я умышленно изменил, чтобы не задеть семьи, репутацию и воспоминания.

Благодарности

Как и после любой другой когда-либо написанной книги, есть множество людей, которых стоит поблагодарить. Книга "Намсенс" находилась "в работе" большую часть трёх десятилетий. В течение этого времени многие люди читали фрагменты и отрывки растущей рукописи, вносили свои предложения и ободряли меня для дальнейшей работы. К сожалению, я уже не могу вспомнить всех, кто сыграл какую-либо роль, помогая мне. Если я не учёл вашего вклада в книгу, то, прошу вас понять, что это сделано неумышленно, и я навечно останусь вашим должником.
В первую очередь я должен поблагодарить Коннектикутскую призывную комиссию ?6 за то, что меня выбрали из числа многих для призыва в армию США. Благодарность также относится и к американской армии, за то что она отправила меня в опасную экзотическую страну, охваченную войной.
Деннис Силиг и Говард Сайнер, лучшие друзья, о которых может мечтать солдат, сыграли важную роль в моей жизни. Они помогли мне остаться в живых и сохранить рассудок. Деннис покинул нас несколько лет назад из-за рака. Мне его не хватает.
Брюс Рэндалл редактировал первые версии книги и подбадривал меня писать дальше. Джон Миэн придумал интересное название "Намсенс".
Мне также хотелось бы поблагодарить своего издателя Дэвида Фарнсуорта, главу "Кейсмейт Паблишерс", за то, что он верил в этот проект и принял его для публикации; и Теодора П. "Теда" Сэваса за то, что он быстро и аккуратно привёл рукопись в вид, пригодный для издания.
Многие люди писали письма мне во Вьетнам, где они мне были более всего нужны. У меня нет достаточно слов, чтобы отблагодарить их.
Три моих дочери поддерживали меня на всём этом долгом пути, каждая по своему. Сара никогда не уставала слушать мои армейские истории, каждый раз, когда мне надо было с кем-нибудь поговорить, она была готова слушать. Кимберли использовала свои навыки в подготовке фотографий для книги (потому что её отец - динозавр в том, что касается технологий). Эшли никогда не жаловалась, когда компьютер стоял в её комнате -даже когда я печатал поздно ночью с включённым ярким светом. Я надеюсь на то, что каждый из вас, прочитав эту книгу, сумеет лучше понять, через что столь многим пришлось пройти ради своей страны. Я люблю вас всех и навсегда.
И, наконец, моя жена Бетти-Джейн. Она потратила целые годы на печать и перепечатку этой книги на печатной машинке, пока мы не могли позволить себе текстовый редактор, она поддерживала меня в течение многих лет разочарований и отчаяний. Я ничего не смог бы сделать без неё.
Arthur Wiknik, Jr.

Глава 1. Знакомство с Вьетнамом

Война казалась далёкой. Несколько человек из моего крошечного городка в Новой Англии служили в армии, но в возрасте девятнадцати лет я лично не знал никого, кто служил бы во Вьетнаме. Если не считать гибели Томми Шэя, паренька, которого я смутно помнил по средней школе, то у меня ни разу не было повода думать об этом конфликте. Я проводил свободное время, зависая с друзьями в торговом центре или разъезжая со своей девушкой в новеньком "Камаро", который недавно купил. Но в мае 1968 года моя жизнь решительно изменилась после того, как меня призвали в армию США и отправили в Форт-Полк, штат Луизиана - "Дом боевой пехоты для Вьетнама". Меня больше не звали Арти Викник. Теперь я был Викник, Артур, US 52725533.
Подготовка в "Тайгерлэнде", тренировочной зоне Форт-Полка, была жёсткой и интенсивной. Так должно было быть. Наша учебная рота, за исключением тех, у кого братья служили в Юго-Восточной Азии, готовилась к отправке во Вьетнам. Мне не хотелось ехать. Не то, что бы я был трусом, но героем я тоже не был. Был лишь один достойный способ уклониться, и тот лишь на время. Пятимесячные курсы унтер-офицеров проводились в Форт-Беннинге для тех солдат, кто имел послешкольное образование, и в ком "лайферы чувствовали задатки лидера. После школы я окончил годичные курсы автомехаников. Это был не совсем колледж, но кто я был такой, чтобы спорить с армейской логикой?
Я взялся за эту задачу, держа в уме намерение уклоняться от войны настолько долго, насколько возможно, ожидая, что бои закончатся к тому времени, как мне придётся ехать. Если бы эта мечта не сбылась, то, по крайней мере, дополнительное обучение могло бы увеличить шансы выжить для меня и тех солдат, которых мне предстояло возглавлять. К сожалению, время было хуже некуда, война достигла своего пика.
Я окончил курсы унтер-офицеров и получил звание сержанта, не сделав и шага в зоне боевых действий. Вслед за званием последовали неприязнь и подозрительность со стороны настоящих унтеров, которые шли к своему званию годами, а не месяцами. Меня иногда поддразнивали прозвищами типа "90-дневное чудо", "унтер быстрого приготовления"и "сержант Потряси-и-Пеки". Их чувства можно было понять, но армия дала мне возможность и я за неё ухватился.
В апреле 1969 года меня отправили в Форт-Льюис, штат Вашингтон, на сборный пункт для джи-ай, отправляющихся во Вьетнам или возвращающихся оттуда. Процесс покидания континентальной части Соединённых Штатов по военной линии стал трёхдневным психологическим кошмаром. Бесконечные часы ожидания в длинных очередях с длительными периодами бездействия предоставляли нам слишком много времени для раздумий о нашем пункте назначения. Как пехотинцы, мы знали, что у нас самая низшая в армии продолжительность жизни, и что нас отправляют на войну, которая уже обошлась в 25000 американских жизней. К тому же это была война, которая стремительно теряла ту небольшую общественную поддержку, которую имела. Мы чувствовали себя одинокими и несчастными, зная, что наша неизбежная отправка пройдёт незамеченной и ненужной для огромной части нашего народа.
Что ещё хуже, наше пребывание там совпало с прибытием нескольких самолётов, полных счастливых джи-ай, направляющихся домой. Когда мы стояли на складе в белье и получали камуфляж, им выдавали зелёную форму. Ветераны шутили, улюлюкали и шлёпали друг друга по спинам, словно обнимая свою свежеобретённую свободу. Они также выкрикивали грубые непристойности в нашу сторону - не для того, чтобы нас оскорбить, а, скорее высмеивая войну, армию и весь мир. Мы ничем им не отвечали, лишь смотрели на них с трепетом, надеясь, что спустя год мы тоже будем живы, чтобы испытать такую же радость. Восторженное настроение ветеранов оставило нас такими подавленными, что когда, наконец, дали команду выходить, это стало почти облегчением.
На автобусах нас доставили на авиабазу Мак-Корд в штате Вашингтон, где ожидавший нас самолёт "Макдоннел-Дуглас DC-8" был уже заправлен и готов к вылету. Когда мы взошли на борт, солнце уже село, так что мы оказались лишены того, что, для многих из нас, должно было стать последним взглядом на нашу Родину. Это стало последним оскорблением в и без того унылом процессе.
Нашим рейсом летело 250 джи-ай. Почти все мы были подростками в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет, и мы были едва знакомы друг с другом. Лишь немногие разговаривали или обменивались взглядами. Большинство парней сидели молча в замкнутом оцепенении. Царила атмосфера отстранения и страха, как будто мы улетали к своей смерти. Как ни печально, для некоторых это так и оказалось.
Перелёт в 8000 миль в республику Южный Вьетнам занял примерно двадцать часов. Нашей первой остановкой стала авиабаза Эльмендорф рядом в Анкориджем на Аляске, где провели ровно столько времени, сколько нужно, чтобы заполнить топливные баки. Никому не разрешалось выходить из самолёта и мы задавались вопросом, почему. Казалось сомнительным, чтобы кто-то захотел сбежать, потому что там была зима, и единственным, что мы видели во всех направлениях, были снег и запустение. Когда мы снова поднялись в воздух, наше уныние сменилось обычными разговорами и урывками сна. Никто не спал по-настоящему, потому что мы хотели насладиться своими последними часами относительной свободы.
На следующее утро мы приземлились в аэропорту Ханеда в Токио. Нам позволили выйти из самолёта на два часа, но только в ограниченную зону аэропорта. Как обычно, делать было нечего, кроме как болтаться туда-сюда. Это был первый раз, когда я увидел толпы азиатов. Я решил, что культурный шок - это признак грядущих событий.
Мы покинули Токио и полетели прямо в прибрежный порт Камрань в Южном Вьетнаме. На половине пути наши американские зелёные доллары были обменяны на ВПС (военно-платёжные сертификаты), всё в бумажных купюрах, которые выглядели, как деньги для "Монополии", только картинки получше. Даже разменные деньги были не металлическими, а бумажными, просто другого цвета. ВПС использовались, чтобы не дать американским долларам наводнить хрупкую вьетнамскую экономику. Чтобы пресечь спекуляции на чёрном рынке, вид ВПС периодически менялся без предупреждения.
Когда мы покидали Форт-Льюис, никто не сказал нам, чего ждать после прибытия в Камрань. Я воображал, что наш самолёт собьют в небе, или что после приземления нам придётся бежать по взлётной полосе в ближайшее укрытие. Чем ближе мы подлетали, тем больше я нервничал. Когда мы начали снижение, я огляделся, ожидая, что экипаж вытащит М-16 для нашей защиты. Этого не произошло.
Когда мы приближались к аэродрому, я поглядел в окно на зелёные горы вдали. Внизу виднелись неровные зелёные лоскуты кустарника, крытые травой хижины и ржавеющие остовы разбитых машин. Я подумал, что садимся в джунглях на краю поля боя. Я снова ошибся.
Мы приземлились без происшествий на современной бетонной полосе. Я вышел из самолёта в нежданный, залитый солнцем рай. Первая волна тропической жары шокировала, но в остальном Камрань выглядела, словно сцена из кинофильма. Прибрежная зона представляла собой природную гавань с полосой белого песка, протянувшейся от сверкающей океанской воды на четверть мили вглубь материка. Местность была усеяна пальмами и банановыми деревьями, дававшим тень живописным хижинам с крышами из листьев. Местные вьетнамцы озабоченно спешили в разных направлениях, как будто репетировали рекламный ролик для туризма. Война? Здесь? Не может быть.
Очень загорелый штаб-сержант провёл нас вокруг крошечного терминала, где стояли несколько автобусов ВВС США.
- Джентльмены, - заговорил он с протяжным южным выговором, - добро пожаловать в Республику Южный Вьетнам. Не обращайте внимания на влажность, потому что летом здесь ещё хуже. Следующие 24 часа вы проведёте в 90-м батальоне пополнения, чтобы сориентироваться. Ваши документы также будут изучены на предмет ошибок, пропусков и ложных данных. Находясь в 90-м, не разговаривайте и не пытайтесь установить контакт с вьетнамскими гражданскими лицами, работающими здесь. А теперь хватайте свои вещи и лезьте в автобусы.
Никто не произнёс ни слова, пока мы робко искали места, чтобы сесть. Я был удивлён, увидев, что окна автобуса закрыты металлической сеткой, чтобы внутрь нельзя было забросить гранату. За 10 минут мы проехали лишь малую часть обширного военного порта. По дороге мы проезжали огромные бункеры из мешков с песком, стратегически расставленные за рядами проволочных заграждений. На вершине каждого бункера стояли караульные, но они выглядели довольно расслабленными без рубашек и касок.
Расположение 90-го батальона пополнения было небольшим и состояло из двух обширных прямоугольных зданий с голыми стенами для обработки наших бумаг и дюжины мелких построек для проживания и хранения. Не было ни кондиционеров, ни вентиляторов. Здания соединял дощатый настил, потому что расположение полка представляло собой сплошную песочницу.
Процесс пополнения был тот же, что и в Форт-Льюисе, потому что и джи-ай, отправляющиеся в Штаты и бедняги, которые лишь начинали свою командировку, встретились в одном и том же месте. Разница была лишь в том, что едущие домой джи-ай ещё не так ликовали, как те в Форт-Льюисе, потому что всё ещё находились во Вьетнаме.
Был, однако, примечательный контраст во внешнем виде нас и ветеранов. Мы были "желторотиками" или "ёбаными новичками", и это было написано прямо на нас, на нашей новой форме, блестящих ботинках и бледной коже. Мы не могли удержаться, чтобы не разглядывать бывалых на вид солдат. Несколько человек из них носили чистую выглаженную форму, но большинство щеголяли в выцветшем камуфляже и пятнами грязи, словно они только что выкарабкались из лисьей норы.
Пока шла работа с бумагами, возникали обычные длительные задержки, которыми армия пользуется для исполнения различных заданий. В этой области Вьетнаме не было канализационной системы, так что самой частой работой стала чистка сортиров для личного состава. Сортир представлял собой всего лишь отдельно стоящую постройку с неполными стенами, скрывающими человека ниже пояса. Любой проходящий мимо мог легко видеть, кто сидит на троне. Вся постройка стояла на бетонном блоке. Внутри имелась длинная деревянная скамья и ряд туалетных сидений, никаких индивидуальных перегородок. Под каждым сиденьем стояла 25-галлонная бочка для говна, в которой хлюпало то или иное количество человеческих отходов.
Меня назначили руководить командой из 5 человек, занятый заменой полных бочек пустыми. Бочки с небольшим количеством содержимого сливались в полные и возвращались под сидушки, чтобы ими можно было пользоваться, пока шла уборка. Пока мы играли в музыкальные стулья с бочками, какой-то джи-ай подошёл и насрал на пол.
- Эй! - заорал я на него, - Ты что, не видишь, что под сиденьем нет бочки? Ты же насрал на пол!

Он небрежно глянул на меня со словами:
- Я никогда не смотрю, куда падают мои экскременты. А ты?

Кто поспорит с такой логикой? После того, как мы закончили, один из моих помощников собрал говно лопатой и скинул его в бочку, которую мы только что вытащили.
Следующим шагом надо было составить полные бочки в ряд, и долить их дизельным топливом. Затем мы их подожгли, перемешивая, пока всё содержимое не выгорело. Смрад стоял невероятный. Таскать бочки с говном было скверно уже само по себе, но жечь его было уже, пожалуй, слишком.
Если кому-нибудь надо было помочиться, он не мог воспользоваться сортиром. Туда допускались лишь твёрдые отходы. От мочи бочки становилось слишком тяжело переносить, и всегда был шанс облиться. Кроме того, моча не очень хорошо горела. Единственным местом помочиться, были ссальные трубы, открыто стоящие шестидюймовые цилиндры, воткнутые в землю под углом. Эти трубы никогда не чистились и не переносились на новое место, так что в скором времени окружающая их земля пропитывалась и трубы переполнялись. Когда такое случалось, большинство парней просто мочились на землю рядом. Концентрация мочи делалась такой тошнотворной, что ссальные трубы можно было без труда отыскать в темноте.
Рано утром следующего дня для многих из нас оформление закончилось и мы отправились на недельную подготовку в учебный центр пополнений "Кричащий орёл" в Бьен Хоа, гигантской американской авиабазе в 200 милях к западу от залива Камрань. Мы полетели в Бьен Хоа на транспортном "Геркулесе" С-130, четырёхмоторном турбовинтовом самолёте, применяемом для перевозки грузов или переброски войск на дальние расстояния. В самолёт нас поместилось сорок человек, и мы сидели или растянулись на голом металлическом полу, потому что сидений не было. Окон тоже не было, лишь 2 ряда шестидюймовых стеклянных иллюминаторов, слишком грязных, чтобы через них можно было что-нибудь увидеть. На стенах не было ни обшивки, ни изоляции. Были видны провода, трубы и несущие конструкции. Четыре мотора создавали такой грохот, что единственным способом общаться было орать или подавать сигналы руками. Это был как будто летающий мусоровоз. Шум и вибрации помогали мне не думать о том, что впереди. Меня непосредственно беспокоило, собьют ли наш самолёт, или он просто упадет с неба. Мы приземлились без происшествий.
Подготовка в учебном центре должна была подготовить нас к постоянному назначению в 101-ю воздушно-десантную дивизию. Наше обучение включало в себя изучение вьетнамского народа и его культуры; войны и противника, а также знакомство с оружием. По ночам мы несли караульную службу на линии укреплений. В течение дня мы исполняли небольшую физическую работу, чтобы привыкнуть к климату. Однако, как и на всех предыдущих моих остановках, мне пришлось пройти через рутину с бумагами. Когда я закончил, специалист-клерк, просматривая мою папку, задал мне несколько вопросов.
- Есть ли среди ваших документов такие, которые вы хотели бы удалить?
- Конечно, - охотно ответил я, - У меня там Параграф 15 за самоволку в Форт-Беннинге на 2 дня. У меня было 3 дня увольнения, но я уехал слишком далеко и не успел вернуться вовремя.

Он зашуршал страницами в поисках документа.
- Вот он, - сказал он, вырвал лист и скомкал его в шар, - Ещё что-нибудь, что вы не хотели бы здесь видеть?
- Зачем вы это делаете? - спросил я, несколько удивлённый.
- Нам нравится выдавать новичкам чистый послужной список, чтобы у них не было проблем, когда они прибудут в свои части.
- Как так вышло, что меня определили в воздушно-десантную дивизию? Я же пехотинец!
- В 101-й дивизии особенно высокий уровень потерь среди унтер-офицеров, - сказал он совершенно серьёзно, - так что вы, парни, им срочно нужны.

Это утешало.
На второй день подготовки к нашей группе присоединился говорливый специалист Дойен. Он пробыл во Вьетнаме 3 месяца, а потом был ранен. После того, как он провёл несколько недель в госпитале, его подразделение не захотело, чтобы он возвращался в поле, не освежив своих военных навыков. Решение пришлось ему не по душе и он сделал нашу жизнь невыносимой своими постоянными жалобами и умничаньем без повода. Когда у нас была перемена, он заметил мои сержантские нашивки и решил направить своё недовольство на меня.
- Ты потряси-и-пеки, да? - спросил он.
- Да, - ответил я, - Это какая-то проблема?
- Можешь не сомневаться. Вы, потряси-и-пеки - просто ходячая смерть.
- В каком смысле? - спросил я, озадаченный.
- Как ты думаешь меня ранило? Потряси-и-пеки прокололся. Когда вернусь в часть, я с ним как следует разделаюсь. Слышал когда-нибудь про фраггинг?

Я слышал. Это было убийство командира его собственными подчинёнными, обычно с помощью ручной гранаты.
- Да, и мне-то что до того?
- Ты что, прикалываешься? - засмеялся он, - Тебе лучше доплатить за свою военную страховку, потому ты скоро умрёшь. Скороспелые унтеры никогда не доживают до дома. Вы, парни, приезжаете сюда, ни хера не знаете про Вьетнам, и еще пытаетесь командовать бойцами, которые целые месяцы выживали без вас. Вот почему у командиров взводов такой высокий процент потерь. Их подстреливают свои же. Так что я тебя предупреждаю, когда дерьмо влетит в вентилятор, тебе лучше поглядывать по сторонам и следить, откуда летят пули.

Несколько секунд я глядел на него в полном неверии. Мой лёгкий характер всегда заставлял меня смотреть на происходящее с юмористической стороны, но в его словах не было ничего весёлого. Я не знал, как ответить на такой выпад. К счастью, первый сержант, который слышал наш разговор из класса, вышел и увёл Дойена. Сержант задал ему жару за попытку запугать новичков и нарушить их уверенность в своих силах. Он также пригрозил Дойену наложить на него взыскание за неподчинение унтер-офицеру. Дойен больше никогда меня не донимал, но он определённо заставил меня задуматься о том, как мои будущие подчинённые примут меня в поле.
После окончание подготовки в "Кричащем орле" меня отправили в лагерь Кэмп-Эванс, постоянное место службы в 400 милях к северу от Бьен Хоа. Мало радости было отправляться в место в зоне боевых действий, называемое "лагерь". Особенно с учётом того, что этот лагерь расположен так близко к вражеской стране, в одной из самых северных областей Южного Вьетнама.
Перелёт в Кэмп-Эванс на борту ещё одного "Геркулеса" С-130 оказался такой же нервотрёпкой, как и предыдущий, с той разницей, что этот был гораздо длиннее. Я не обращал внимания на неприятный интерьер самолёта, а вместо этого представлял, как будто я дома в кругу семьи. Я всегда считал, что мои родители были слишком суровы со мной, но в тот день я бы с удовольствием согласился на все их задания и взыскания, лишь бы выбраться из своего теперешнего положения.
Внезапно меня одолело чувство отчаяния, когда я осознал, насколько хорошо мне жилось дома и как сильно мне всех не хватает. Поскольку армия отобрала у меня почти всё, что было для меня важным, я задумался, как с этим справляются другие джи-ай. Мне хотелось заплакать, но я взял себя в руки, зная, что моя дополнительная военная подготовка и крепкие семейные узы помогут мне выбрать верный путь.
С-130 благополучно приземлился в Кэмп-Эвансе, круглом палаточном городке примерно в полумилю в поперечнике, построенном на пологих холмах и окружённом травянистой равниной. Лагерь охранялся периметром с караульными в бункерах и был обнесён десятками рядов колючей проволоки. Грунтовая дорога пересекала лагерь посередине. Грузовики и джипы создавали большую часть движения в лагере, ездя туда и сюда и поднимая колёсами тучи красной пыли. Бесчисленные джи-ай населяли лагерь, но очень немногие из них носили при себе оружие.
Лагерь Кэмп-Эванс получил свое название в честь младшего капрала Пола Эванса, героя-морпеха, погибшего в бою 22 декабря 1966 года близ нынешнего места расположения лагеря. В 1967 году флотские "Морские пчёлы" построили основную часть лагеря, чтобы разместить 1-ю дивизию морской пехоты и армейскую 1-ю кавалерийскую дивизию. В октябре 1968 года лагерь стал постоянным домом 101-й воздушно-десантной дивизии.
Лагерь Кэмп-Эванс был в основном самодостаточным. Помимо взлетной полосы, там имелись склад горюче-смазочных материалов, автопарк, армейский магазин, почта, склад боеприпасов, открытый кинотеатр со сценой, госпиталь на 70 мест и система бензиновых генераторов для снабжения электричеством. Лагерь снабжался и грузовиками и по воздуху. Однако, ни один самолёт не стоял там, потому что удалённое расположение делало его слишком заманчивой целью для противника.
Ближайшие гражданские приходили в лагерь из деревни Фонг Дьен, расположенной примерно в миле от главных ворот. Примитивная по американским стандартам, деревня не имела ни электричества, ни водопровода. Местные жители обитали в крытых листьями хижинах, стоящих на крошечных участках, окружённых акрами плодородной земли. Самым ценным имуществом фермера был одомашненный водяной буйвол, который служил и тягловой силой и средством передвижения. Хотя деревенские были настроены к нам дружественно, единственными гражданскими, допущенными в лагерь Кэмп-Эванс были парикмахеры и портные.
Меня определили в роту "А" 2-го батальона 506-го пехотного полка. Но, прежде чем я явился в свое подразделение, меня официально приветствовал в 101-й воздушно-десантной дивизии командир 506-го батальона. Подполковник Брукс был высоким, представительным мужчиной, который требовал, чтобы к нему обращались по его радиопозывному - "Аякс". В своем огромном командном бункере Аякс стоял на подиуме и зачитывал свою речь мне, единственному слушателю. Он провёл со мной ободряющую беседу, каких я слышал уже не один десяток с тех пор, как меня призвали.
- Мы приняли на себя очень важную миссию в Южном Вьетнаме. Свобода будет добыта высокой ценой, иногда даже ценой наивысшей жертвы, но мы намерены сражаться за справедливость и гуманизм. Мы победим в этой войне. Времена меняются. Виден свет в конце туннеля. Армия США - самая мощная армия на Земле и мы обеспечим этой стране безопасность ради демократии, выбив врага с его позиций и уничтожив сокрушительными ударами.
Подполковник продолжал греметь, разводя руками, но не глядя мне в глаза. У меня было чувство, что он говорит со стеной. Я начал засыпать с открытыми глазами. Наверно, Аякс воображал себя древнегреческим воином или одноимённым стиральным порошком, который сможет вычистить Вьетнам. Так или иначе, когда Аякс наконец закончил говорить, он пожал мне руку и указал мне место, которое должно было стать моим домом на ближайший год, при условии, что я столько проживу.
Расположение 506-го батальона состояло из десяти одинаковых построек, которые называли "бараки". Расставленные по сторонами грунтовой дороги, бараки напоминали рудиментарные хижины в летнем лагере бойскаутов, стены их были наполовину деревянными, наполовину матерчатыми. Каждый барак был приподнят примерно на фут над землёй и окружён четырёхфутовой стеной из мешков с землёй. Ржавые металлические крыши были прижаты несколькими десятками мешков, чтобы их не сдуло сильным ветром.
В главном бараке размещалась батальонная канцелярия и пункт управления полевыми силами. Там распоряжались первый сержант и ротный клерк. 2 соседних барака использовались, как склады, а в трёх других размещался тыловой персонал. 5 рот нашего батальона поочерёдно пользовались оставшимися постройками, когда возвращались с поля на время отдыха.
Помимо бараков там стояли 2 водонапорные башни для душевых. Удобства были представлены сортиром для офицеров и сортиром для личного состава. Ссальные трубы были стратегически расставлены для оптимального использования. Кроме перечисленного, ничего не было сделано для того, чтобы сделать это место привлекательным. Почва состояла из пропитанной маслом красной глины. Воздух насыщали запахи дизеля, пыли и мочи. Это было тоскливое место.
Я доложился ротному клерку, неприветливому парню, который не был настроен поболтать.
- Сержант, вы сегодня отправляетесь в поле, - произнёс он монотонным голосом, как будто читая по бумаге, - Склад находится во втором бараке налево. Там кто-нибудь выдаст вам необходимое снаряжение. После этого ждите грузовик, который вас отвезёт.

Сержант на складе, видимо, ждал моего прихода. Когда я вошёл, он вручил мне рюкзак, заранее наполненный пайками на 3 дня, 4 фляги с водой, 4 ручные гранаты, 4 дымовые шашки, 100 патронов к пулемёту М-60, 24 магазина для М-16, мину "клаймор", каску, пончо и сапёрную лопатку. Затем он вручил мне новенькую винтовку М-16, серийный номер 127346. Мне полагалось запомнить этот номер так же крепко, как своё имя, потому что оружие должно было стать частью меня. Я должен был есть, спать, сражаться и даже срать вместе с ней, никогда не отдаляясь от неё более чем на расстояние вытянутой руки.
М-16 - великолепная, лёгкая пехотная винтовка. Она имеет магазин на 20 патронов, который можно опустошить в полуавтоматическом режиме, выпуская по одной пуле каждым нажатием на спуск. В автоматическом режиме очередь в 20 патронов можно выпустить за 3 секунды. Мы называли это "rock 'n' roll".
Мне оставалось убить час времени, прежде, чем грузовик должен был отвезти меня в моё подразделение. Было слишком жарко, чтобы сидеть на солнце, так что я тихонько ждал внутри пустого барака. Кэмп-Эванс ничем не походил на Камрань. Через дверь я видел почти пустынное расположение батальона, где лишь порой проходил случайный джи-ай. На горизонте виднелись густо поросшие Аннамские горы, поднимающиеся с равнины на высоту до 2000 футов. Тёмные пики выглядели зловеще. Эта гористая местность была той территорией, откуда коварные СВА и вездесущие ВК устраивали свои нападения. Джи-ай называли горы "индейскими землями".
От сидения без дела у меня образовалось слишком много времени для раздумий. Я чувствовал оцепенение. Я бессмысленно смотрел в пространство, желая, чтобы всё это оказалось дурацкой шуткой. Мой транс прервался, когда вошёл усталый джи-ай. Небритый и отчаянно нуждающийся в помывке, он, должно быть, только что вернулся из поля. Я наблюдал, как он аккуратно сложил своё оборудование на полку. Он ни разу не посмотрел прямо на меня. Направляясь обратно к двери, он остановился, заметив мои сержантские нашивки. Затем он странно уставился на меня. Нервничая, я встал и протянул ему руку, чтобы поздороваться. Он громко фыркнул краем рта и сплюнул на пол мне под ноги. Я быстро отдёрнул руку. Он потряс головой, пробубнил что-то о скороспелых унтерах и вышел.
- Какого чёрта всё это значит? - спросил я себя. Эти парни ничего обо мне не знают, но меня уже ненавидят. Возможно, этот пидор специалист Дойен в "Кричащем орле" был прав. Возможно, быть скороспелым унтером означает смертный приговор.
Вскоре после этого подъехал грузовик, и я отправился в дорогу. Казалось странным ехать в зону боевых действий в кузове грузовика, потому что я думал, что так я становлюсь лёгкой мишенью. Мы выехали из задних ворот Кэмп-Эванса мимо ухоженных рисовых полей и садов с чайными деревьями. Деревня неподалёку источала кислый запах горящих благовоний и сандалового дерева. За пределами фермерских угодий местность внезапно превратилась в необитаемую пустошь. Известные под названием равнин, пологие травянистые холмы напоминали прерии Небраски. Однако рощи гигантских папоротников, слоновой травы, бамбуковые рощи и другие экзотические растения наводили меня на мысль, что я попал в доисторическую страну.
Менее, чем через 10 минут мы подъехали к ДОП (дневному оборонительному периметру) 2-го взвода. Солдаты расположились в бамбуковой роще площадью в один акр всего в полумиле от Кэмп-Эванса и в полумиле от одного из малонаселённых поселений, которые составляли Фонг Дьен. Я спрыгнул с грузовика, а водитель помахал кому-то и прокричал: "Свежее мясо!"
2-й взвод состоял из приблизительно 30 солдат, джи-ай прибывали или убывали в тыл по той или иной причине. Там имелось 3 отделения по 9 человек. В каждом отделении унтер-офицер командовал двумя огневыми группами по 4 человека. Также был один медик и один радист. Командир взвода в звании 1-го лейтенанта был главным, а старший унтер-офицер, взводный сержант, был вторым по старшинству.
Никто не обратил особого внимания, когда я вошёл в рощу. Казалось, что взвод стоял на этом месте уже довольно долго, потому что подлесок был примят, и повсюду был разбросан мусор. Несколько парней сняли рубашки и никто не носил каски.
- Лейтенант Брукнер, - позвал я, не зная, к кому обратиться, - Сержант Викник докладывает о прибытии.

Меня приветствовало улыбающееся лицо.
- Добро пожаловать во взвод, - сказал Брукнер, крепко пожимая мою руку, - Бросайте своё снаряжение, и тогда мы сможем познакомиться.

Брукнер выглядел лет на 30. Он говорил властным, но приветливым голосом. По первому впечатлению он казался нормальным парнем, но от его пристального взгляда мне делалось неловко.
- Вот это сержант 1-го класса Крол, - сказал он, указывая на взводного сержанта, - Моя правая рука.

Крол был гораздо старше, лет, пожалуй, сорока. Он сидел на земле и не потрудился поздороваться со мной. Я подошёл и пожал ему руку. Он не встал. Когда наши взгляды встретились, Крол оглядел меня с ног до головы, словно я носил на себе проклятье. У меня возникло чувство, что он не особенно дружелюбный тип.
- Мы вас ждали, - сказал Брукнер, умышленно говоря громко, чтобы слышали все, - У меня несколько недель открыто место унтер-офицера, но во взводе нет никого, кто мог бы вступить в должность.

Я поглядел вокруг, и увидел, что все солдаты смотрят на меня. Я и представить не мог, о чём они думали. Но я задался вопросом, были ли они настолько плохи, как сказал Брукнер, или он умышленно пытался сразу поставить меня в неловкое положение.
- Во взводе есть другие выпускники унтер-офицерских курсов? - спросил я.
- У нас есть один, сержант Уэйкфилд. Он вполне удачно к нам вписался. Жизнь здесь для скороспелых сержантов может быть несложной, если вы знаете своё место. Просто следите, что происходит, делайте, что вам говорят и когда вам говорят.

Я не решился спросить, что он имел в виду. Я лишь предположил, что он хочет, чтобы я ему во всём поддакивал, но меня всегда учили, что уважение надо заслужить, а не требовать.
- Итак, Викник, - снова начал Брукнер, - вы пошли в армию добровольно или по призыву?
- По призыву. сэр.
- А-а, очень жаль. Армии нужны люди, которые сами хотят оказаться здесь, а не те, кто вынужден быть здесь. Но, как знать, возможно, в армии вы найдёте свой дом. Вот я, к примеру. Всегда был сержантом, но понял, что если стать офицером, то будет больше денег и больше славы. Вспомним генерала Кастера, что сражался с индейцами. Деньги его не волновали, он просто хотел славы и стать героем. Я же хочу и того и другого. Если у вас та же цель, то вы сможете сделать хорошую карьеру во время сверхсрочной службы.
- Спасибо, я обязательно подумаю об этом.

Вот дурачок. Я планировал сделать хорошую карьеру, это точно - но как гражданский, а не военный. Брукнер имел задатки хорошего командира, потому что он видел армию с двух точек зрения, но его амбиции, казалось, стояли ему поперёк дороги.
Вскоре я обнаружил, что сержант Крол был не лучше. К его чести, Крол был ветераном войны в Корее, но ко всеобщему неудовольствию, был ещё и поклонником физподготовки. Крол любил армию и пехоту - прямо лайфер из лайферов. Его любимым способом проводить время было показывать нам, "мальчикам", насколько он крут, взяв какое-нибудь отделение и заставив его бежать до тех пор, пока кто-нибудь не падал без сознания. Он был просто обаяшка.
Поскольку Брукнер и Крол командовали парадом, год обещал быть тяжким. У них имелась своя программа действий, и непохоже, чтобы она была гибкой. Поначалу мои встречи с Дойеном и плюющимся пехотинцем давали мне повод думать, что все мои личные проблемы будут исходить от членов моего отделения. Но теперь я больше беспокоился насчёт своих командиров. Для своего выживания и для выживания своего отделения мне предстояло найти способ убедить солдат в том, что я на их стороне.
Лейтенант Брукнер доверил мне командование вторым отделением. Командирами огневых групп у меня были специалисты Стэнли Элкон и Фредди Шоу. Элкон был родом из Калифорнии, завсегдатай пляжей, который постоянно говорил о девушках, машинах и драг-рейсинге. Однако, со своими угольно-чёрными волосами и карими глазами он не походил на образ светловолосого и голубоглазого сёрфера. Шоу был чернокожим и приехал из "Библейского пояса" в Вирджинии, так что он никогда не чертыхался и не сквернословил. На передних зубах он носил золотые фиксы, каждая с вырезанным на ней узором, так что через золото просвечивали белые зубы. Один узор был в виде креста, а другой - в виде звезды. Шоу редко общался с другими чернокожими. Он так и не объяснил, почему.
Нашим пулемётчиком был рядовой первого класса Джимми Смит из Kentucky. Смит был высоким, спокойным и говорил с лёгким южным акцентом. Рядовой 1 класса Уильям Скоггинс, техасец, служил помощником пулемётчика. Он тоже был спокойным и любил держаться в стороне от всех. Нашим головным был Норман Кеока, с Гавайев, которого ласково называли "Ананас". Остальная часть взвода представляла собой набор обычных парней, в основном все белые и один чёрный. Каждый имел боевой опыт, и все они знали, что я - Потряси-и-пеки без боевого опыта. В самом деле, я беспокоился, что они могут что-то против меня затаить, возможно, даже убить меня за это. Всё, что я мог сделать - честно поговорить с солдатами и объяснить им, как я намерен командовать отделением до тех пор, пока не наберусь опыта.
- Я из тех, которых многие называют "скороспелыми сержантами", - начал я медленно и неторопливо, - Я не хотел ехать во Вьетнам. Я хотел остаться в Большом Мире. Вот почему я пошёл в школу унтер-офицеров, но вы видите, как это сработало. Я не лайфер, я попал под призыв. Единственное, чего мне хочется от этой войны - уехать домой одним куском и помочь вам, парни, сделать то же самое. Я ни хрена ещё не знаю о Вьетнаме, но я надеюсь, что вы поправите меня всякий раз, когда сочтёте, что я что-то делаю не так. Я не хочу, чтобы кто-нибудь влип из-за глупой ошибки. Мы все тут вместе и несём огромную ответственность один за другого, так что надеюсь, что все мы будем прикрывать друг другу задницы.

Я рассчитывал, что моя маленькая речь сможет сломать лёд, но солдаты не отреагировали вообще никак. Они слушали и покачивали головами, как будто успокаивая меня. Я понял, что потребуется гораздо больше, чем просто разговоры, чтобы заслужить их уважение. Я также не хотел произвести неверное впечатление самодовольными высказываниями вроде "Вот я пришёл и я тут главный!".
В течение моей первой недели мне мало что позволялось делать связанного с войной, пока я не привык к жаре и ежедневным занятиям взвода. Однако мне не нравилось сидеть без дела, пока остальные ходили в патрули и засады, потому что при этом я слишком сильно выделялся. Мне так сильно хотелось влиться в их ряды, что я нарочно споткнулся и упал, рассчитывая запачкать свою форму и выглядеть, как все. Но под тяжестью своего рюкзака я шлёпнулся плашмя в грязь. Все фыркнули от смеха, когда я появился, выглядя, словно жертва нападения водяного буйвола.
Мой грязный вид сработал, но не на "старичков". На следующий день, когда в моё отделение прибыл новичок, он подумал, что я бывалый ветеран.
- Привет, сарж, - сказал он, нервно представляясь, - Я рядовой 1-го класса Говард Сайнер, но все обычно зовут меня просто Говард. Ты не против, если я буду называть тебя "Сарж"?

Я подумал, что "Сарж" звучит глупо, но вслух ничего не сказал.
- Сложи свои вещи вон там, - ответил я, указывая на купу бамбуковых деревьев, - Откуда ты приехал, Сайнер?
- Бронкс, Нью-Йорк-Сити, - с гордостью объявил он, - Родина "Нью-Йорк Янкиз".
- И кузена Брюса Морроу с радио WABC, - добавил я.
- Точно! - просиял Сайнер, - Ты тоже из Города?
- Нет, из центрального Коннектикута. У нас нет приличных ведущих на радио, так что по вечерам мы слушаем Нью-Йоркские станции.

Сайнер понимающе кивнул, постепенно расслабляясь.
- Дружище, здесь, должно быть, жёстко. Смотрю на тебя, Сарж, ты весь в грязи. У вас сегодня был бой?

Все засмеялись.
- Нет, Сайнер, - смущенно признался я, - Я так выгляжу, потому что упал в грязь. Я здесь ещё недостаточно долго пробыл, чтобы попасть под обстрел, не говоря уже про бой. Я такой же новичок, как и ты.

Рядовой Сайнер был самым высоким во всём взводе, но за высоким ростом скрывался спокойный нрав. Он проучился 2 года в колледже, где выработал неторопливый и методичный подход ко всему, которым многие из нас впоследствии восхищались. В то время я не мог этого знать, но в течение последующих месяцев Говард Сайнер сделался одним из моих верных друзей во Вьетнаме.
Если в поле было что-то сносное, то это отсутствие военного этикета. Мы никогда не стояли смирно, не отдавали честь офицерам и не проходили осмотров. Единственной формальностью, которой мы придерживались, было то, что мы называли лейтенанта "сэр", а Крола - "сержант". Самым невыносимым в поле было само нахождение там, особенно физические нагрузки.
Каждый солдат нёс свой мир на своих плечах. До 70 фунтов еды, боеприпасов и средств личного пользования упаковывались в раздутый рюкзак. Мы настолько хорошо знали его содержимое, что с лёгкостью могли вытащить из него зубочистку безлунной ночью. Все персональные принадлежности вроде бумажника, спичек или туалетной бумаги обычно носились в наших карманах, завернутые в пластиковые пакетики, чтобы уберечь их от пота и сырости.
Утро начиналось с чистки зубов с флягой воды, добытой с рисового поля и превращённой в питьевую добавлением двух обеззараживающих таблеток. Некоторые парни брились, многие нет, и никто никогда не пользовался дезодорантом. Жратва состояла из любого на выбор из десятка равно неаппетитных консервированных пайков, которые мы либо ели, либо ходили голодными. Одно блюдо, ветчина с лимской фасолью, было совсем скверным. Но ни одно блюдо не пользовалось такой ненавистью, как печально известный сгущённый вариант омлета с ветчиной. Даже деревенские жители, которые постоянно просили бесплатной еды, не ели его. Еду подогревала горючая таблетка, помещённая в маленькую плиту, изготовленную из выброшенной банки из-под печенья. Почти все пили кофе или горячий шоколад, тогда как немногие везунчики пили лимонад из порошка, присланного из дома.
Манеры ничего не значили в поле, особенно во время приёма пищи. Кто-то мог мочиться всего в 5 футах от вас, тогда как кто-то ещё рыгал, пердел или чесал себе яйца. Когда кому-нибудь нужно было справить естественную нужду, там тоже не было никакого уединения. С вами шёл ваш товарищ покараулить, чтобы снайпер ВК не подстрелил вас посреди ритуала откладывания экскрементов.
Мы редко мылись. Во время самой жаркой части дня, если мы стояли вблизи ручья, некоторые парни обтирались водой, или запрыгивали в воду прямо в одежде. Мы носили одну и ту же пропитанную потом форму целыми неделями подряд. Единственный случай, когда мы получали чистую или новую униформу - когда что-нибудь рвалось в клочья. Единственной сменной одеждой, что мы носили с собой была запасная пара носков и среднего размера банное полотенце. Полотенце выдавали для бритья и мытья, но куда чаще его использовали для вытирания пота со лба или вешали на плечи, чтобы лямки рюкзака не так врезались.

Апрель считался сухим сезоном, но примерно каждые 4 дня короткий дождь поливал нас прямо перед наступлением темноты, слишком поздно, чтобы что-то успело высохнуть. И хотя днём было жарко, по ночам часто мёрзли, потому что всё оставалось мокрым. Влажные условия идеально подходили для разрастания отвратительных, сочащихся гноем язв, которые, казалось, никогда не заживали. Это кожное заболевание, среди джи-ай известное, как "джунглевая гниль", процветало в сырости под плохо проветриваемой верхней одеждой. Язвы были не у всех, но никто не хотел рисковать. Никто не носил трусов, потому что гниль в промежности была вполне реальным и болезненным недугом.
Мы спали на земле, обычно на непромокаемом пончо, иногда укрывшись лёгкой подкладкой от пончо. Когда солнце заходило, это действовало на насекомых, как колокольчик к обеду. Москиты, которые, казалось, были размером с птиц, наверное, могли бы утащить кого-нибудь с собой, если он не пользовался выдаваемым армией репеллентом, который мы прозвали "комариным соком". Это был вонючий, щиплющий глаза химикат, достаточно едкий, чтобы прожигать дыры в резине. У некоторых парней от комариного сока начиналась сыпь, так что они носили на лице сетку, чтобы насекомые не заползали им в глаза и уши.
Наш оперативный район близ деревни Фонг Дьен был относительно спокойным, с редкими столкновениями с противником. В светлое время суток, если мы были не в пути, мы сидели, укрывшись в одной из многочисленных бамбуковых рощ, играли в карты, писали письма, спали или просто сидели без дела. Кроме почты нашим единственным средством отвлечься от войны был нелегальный транзисторный приёмник, который отделения передавали друг другу по очереди.
AFVN (Радиовещание американских сил во Вьетнаме) было единственной американской радиостанцией, где передавали Топ-40 в стиле рок и кантри, новости и какие-нибудь интервью. Строго запрещённое в остальное время, радио было роскошью, которую мы могли позволить себе лишь в дневное время в относительно безопасном месте.
Каждую ночь мы выходили в засаду, поджидая, чтобы мимо прошёл ничего не подозревающий ВК. Это занятие было скучным, и сама скука становилась врагом. Мы делали одно и то же каждый день и каждую ночь. Расслабление сменялось крайним напряжением в ожидании чего-то, что никак не происходило. Через некоторое время чувство бессилия довело нас до того, что там хотелось воевать. Как-то раз днём мы стёрли с лица земли большую змею, которая пыталась проползти мимо нашей позиции. Стало долгожданным облегчением просто пострелять из нашего оружия.
К некоторым нашим заданиям трудно было относиться серьёзно, особенно к нашим дневным позициям на окраинах деревни. Нам полагалось сидеть скрытно, но поскольку там по всему оперативному району пролегал целый лабиринт из тропинок, деревенские жители проходили мимо наших позиций и махали рукой в знак приветствия. Иногда они даже приходили к нам в поисках еды. Если нам сильно везло, то местная потаскушка заходила, чтобы предложить свои услуги.
Для нас, прячущихся в кустах, в этом содержался какой-то унылый юмор. Наше оружие могло разнести почти всё, что угодно на нашем пути, но мимо проходили лишь крестьяне с сельскохозяйственными орудиями, чтобы работать на своих полях. Ночью, понятно, было другое дело. Никто не осмеливался выходить за пределы деревни. Как только спускалась тьма, весь район становился зоной свободного огня, и любой вышедший считался законной целью. Строго полагалось сперва стрелять, а потом задавать вопросы.

Глава 2. Никакого карьерного роста

С приближением сумерек смешанный характер местных вьетнамцев, которые были дружественны днём и зачастую враждебны ночью, делал перемещение нашего взвода первостепенным делом для выживания. Проведя целый день в бамбуковой роще, в сумерках мы перемещались на близлежащую позицию, чтобы подловить ВК, которые могли наблюдать за нами днём.
Я провёл в поле всего две недели, но легко приспособился к бесшумным сборам в сумерках. Никаких разговоров, и единственным шумом было глухое постукивание собираемого снаряжения. Когда всё было собрано, мы стояли неподвижно в мрачной тишине, бросая друг на друга взгляды, пока головной не подавал рукой сигнал выходить. Совиным взглядом я вглядывался в солдат перед собой и окружающую местность в угасающем свете. Слева от нас виднелась группа тёмных масс - деревенские хижины. Справа - далёкие огни Кэмп-Эванса. Прямо впереди уходили в темноту травянистые холмы, отбрасывающие густые тени на кусты и бамбуковые рощи у подножия.
Внезапно колонна остановилась. Головной подал знак опуститься и указал вправо. На фоне неба мы с трудом могли различить то, что казалось отделением ВК, идущих на нас. Они подошли на 100 ярдов, потом их командир остановился, пристально глядя в нашу сторону, каким-то образом почуяв наше присутствие. Он указал своему отделению отходить, но в тот миг, когда они повернулись, мы открыли огонь. ВК рассыпались в стороны, когда 2 М-60, 2 M79 и 26 М-16 обрушили потрясающий пятиминутный ураган огня. Я ожидал, что единственным, что останется будут крошечные клочки плоти.
Как только всё отгремело, восстановилась тишина. Сержант Крол скомандовал нам построиться цепью и наступать развёрнутым строем. Наступать? В темноте? Мои мысли понеслись одна за другой. Я чувствовал себя так, как будто гляжу в лицо смерти. Мы быстро двигались по зоне поражения, усиленно прислушиваясь к любому звуку, но слышали лишь собственное тяжёлое дыхание и хруст листьев под ногами. Я старался держаться наравне с парнями по сторонам от меня, не желая ни отставать, ни выходить вперёд. Это было спасение в многочисленности, многовековой давности стадное чувство, которое ещё не вывелось из человека.
Неравномерная растительность выглядела, как отличное укрытие для раненых ВК, чтобы дождаться в темноте и перерезать мне глотку, когда я пройду мимо. Я выдавливал из себя каждую каплю энергии, чтобы пронзить взглядом каждый куст. Внезапно куст передо мной пошевелился! Я крутанулся на месте, яростно паля в тень. Затем я подумал, почему я стреляю один?
- Кто стрелял? - закричал лейтенант Брукнер.
- Викник, сэр, - ответил я робко.
- В чём дело?

Я приблизился к кусту. Там ничего не было. Мне просто показалось, что он шевелился.
- Я выстрелил в куст, сэр.
- Отличный ход, новичок. Будем надеяться, что ты его убил, - обругал он меня, и в строю послышались смешки, - мне бы не хотелось, чтобы он подкрался к нам посреди ночи.

Мы продолжали прочёсывать местность ещё 10 минут, но ничего не нашли. Было слишком темно, чтобы что-то видеть, так что мы решили оставить поиски до рассвета.
Взвод разошёлся на позиции по 4 человека, чтобы установить сторожевой периметр около сотни футов в поперечнике. Лейтенант, его радист и взводный сержант устроили КП (командный пункт) в центре.
Я находился на позиции с рядовыми Смитом и Скоггинсом, каждый из них имел за плечами около 6 месяцев полевого опыта. Они были нормальными парнями, вместе проходили подготовку в Штатах, вместе приехали во Вьетнам и стали близкими друзьями. Они никого не донимали и взамен хотели, чтобы их оставили в покое. Они никогда никуда не вызывались добровольно, но также и не отказывались участвовать в чём-либо. С ними я чувствовал себя спокойно.
Четвёртым джи-ай на нашей позиции был специалист Харрисон, самый старослужащий во всём взводе, который провёл более 10 месяцев в поле. Страстно желая вернуться домой, он вечно выдумывал какие-то глупые номера, безуспешно пытаясь добиться отправки в тыл. Его гнусавый кентаккийский говор и постоянная ухмылка иногда наводили нас на мысль, что его выходки - верный признак "перегоревшего" джи-ай. При росте едва ли в 5 с половиной футов, на 3 дюйма ниже, чем я, он был тем, с кого мы всегда брали пример.
В начале своей командировки Харрисон участвовал в ночной засаде на то, что считалось северовьетнамским отделением. Вместо этого его взвод вступил в бой с головным подразделением вражеских сил численностью в роту. Засада превратилась в кровавый бой с осветительными ракетами, артиллерией и поддержкой с воздуха. Во время боя у Харрисона закончились патроны, и ему пришлось искать магазины для М-16 на теле убитого джи-ай. Пытаясь перезарядить своё оружие, Харрисон поглядел вверх и увидел, что в 5 футах от него стоит вражеский солдат, целясь ему в голову из АК-47. Когда солдат армии Северного Вьетнама нажал на спуск, автомат дал осечку, что предоставило Харрисону долю секунды, чтобы он успел заколоть солдата штыком. Это кошмарное событие бесконечно преследовало Харрисона.
- Кто хочет первую вахту? - спросил Смит.
- Как насчёт отдать убийце куста? - предложил Харрисон.
- Да, - сказал Скоггинс, - Этой ночью он точно не проколется.
- Ладно, парни, я просто нервничал. Это был мой первый бой.
- Чувак, это просто херня, - попрекнул меня Харрисон, - Всё, что мы сделали - перепугали тех гуков до усрачки. Ты ещё ничего не видел.
- Расскажи мне что-нибудь, - сказал я с любопытством, - Я провёл в поле 2 недели и до сих ни хера не знаю, какого чёрта мы делаем, патрулируя вокруг деревни.
- Ну, дело тут такое, - сказал Харрисон, - ВК приходят сюда каждую ночь, и хотят получить от деревенских всякое-разное, ну там еду, одежду, деньги, рекрутов, или информацию. Но большинство деревенских к нам настроены дружественно и не хотят ничего делать с гуками. Так что наше дело ловить в засаду ВК, чтобы он померли за своё дело.
- Ну, а раз мы вошли в контакт с врагам, почему мы не окапываемся?
- Ты прикалываешься? Если мы будем окапываться каждую ночь, то тут всё будет в ямах и мы не сможем в темноте никуда пройти, чтобы не сломать себе шею нахуй.
- А что, если ВК контратакуют посреди ночи?
- Ни хрена они такого не сделают. Сейчас они бегают по округе, ставят мины-ловушки и нападут только если почувствуют преимущество. Кроме того, мы так близко к Кэмп-Эвансу, что мы их можем вколотить в землю, и они это знают.
- Эй, - засмеялся Смит, - Парни, вы видели, как этот мудила Халвестон стрелял из М-60 по Эвансу?
- Да, - сказал Скоггинс, - он такой тупой. Трассеры полетели прямо над линией бункеров. Я даже удивился, почему они не начали стрелять в ответ.
- Они, небось, спали, - добавил Харрисон, - Стоять караульным в бункере - реальная тоска.
- Эй, Викник, - сказал Скоггинс, - Возьми вот камешков.
- Камешков? Зачем камешки?
- Чтобы бросать в Халвестона. Он всё время засыпает на вахте и храпит так громко, что может выдать нашу позицию. Так что мы бросаем в него камешки, чтобы он проснулся.
- Вот дела, я просто поверить не могу, что этот парень в поле.
- Мы тоже, но до сих пор он был безобидным.

Шуточки продолжались до тех пор, пока мои товарищи не устроились поспать отведённое им время. Неподвижность ночи окружала меня, пока я сидел в одиночестве, прикидывая свои шанс пережить годичную командировку. Они не казались многообещающими , если и другие ночи будут начинаться так же, как эта.
На рассвете мы занимались своими утренними делами, ожидая, пока достаточно рассветёт, чтобы продолжать наши поиски. Затем Харрисон вскочил:
- У нас тут мёртвый гук! Я его чую!
- Отставить, Харрисон, - крикнул лейтенант.
- Эй! Я его чую! - зарычал тот в ответ, указывая на просвет в кустах, - Посмотрите вон там.

Никто ему, конечно, не поверил, думая, что это просто его очередная выдумка, чтобы убедить нас, что он сошёл с ума. Крол взял 5 человек, чтобы проверить просто на всякий случай. Через несколько минут один из солдат закричал: "Здесь! Мёртвый гук!"
- Я же говорил, что одного мы достали, - самодовольно сказал Харрисон. Мы глядели на него в изумлении, задаваясь вопросом, обладал ли он магическими способностями или был просто ненормальным.

Я не мог устоять против соблазна посмотреть на нашего убитого. Смерть должна была быть мгновенной. Тело лежало лицом вниз, руки и ноги замерли в положении бега. На спине рядом с лопаткой на рубашке виднелась маленькая окровавленная дырочка. Один из парней несколько раз пихнул тело и перевернул его. Все до одного отшатнулись с одним и тем же ошарашенным выражением на лицах. В плече зияла дыра, достаточно широкая, чтобы в неё поместился софтбольный мяч. Исковерканное сплетение расщеплённых костей и плоти казалось нереальным. Лицо было искажено, зубы стиснуты, глаза закрыты. Внутри я весь сжался, когда смог опознать безжизненные очертания. Тело принадлежало молодой женщине, не более 20 лет, примерно моей ровеснице. Мы убили девушку. Во время своей безбедной гражданской жизни я никогда не бывал на поминках или похоронах, и вот первым мёртвым человеческим телом, что я увидел своими глазами, стала девушка с оторванным плечом. Меня затошнило.
Некоторые военнослужащие взвода подошли глянуть на тело. Остальным не было дела, они продолжали есть или разговаривать. Я был бессознательно прикован к месту, глядя, как лейтенант обыскивает ужасный труп.
- У неё даже не было оружия, - сказал я слабым голосом.
- Гуки знают правила. Не попадаться после захода солнца.
- Вот бля! - закричал Стэн Элкон, подойдя, - Это же та шлюшка из деревни, я её натянул как-то раз!
- Ты уверен? - спросил лейтенант Брукнер.
- Ответ утвердительный. Она приходила со своим хозяином дня три назад. Обошлась мне в 5 долларов.
- Она, по-видимому, была ВК, но точно мы не узнаем, пока кто-нибудь из G-2 не проверит документы, которые были при ней.
- Посмотрите, нет ли у неё моих пяти баксов?
- Нет тут никаких денег, придурок! Только вот бумаги.

Я пошёл обратно, чтобы сменить Харрисона. Он выглядел счастливым.
- Отлично, - заметил Харрисон, - У нас тут особо не потрахаешься, так что теперь и тем Чарли не потрахаться.

Начали подходить деревенские жители. После ночной стрельбы они поняли, что что-то случилось, но мы не допустили их к телу. Спустя час офицер из разведки и двое джи-ай подъехали на пикапе, чтобы забрать тело. Они забросили его в кузов пикапа, словно полено. Когда они отъезжали, деревенские бежали за машиной, наверное, посмотреть, смогут ли они опознать останки. Когда грузовик скрылся из виду, мы ушли в противоположную сторону, как будто убивать женщин было обычным делом.
Между засадами и блужданиями по кустам все отделения по очереди выходили разведку боем. РБ включала в себя прочёсывание обширных участков, чтобы обозначить своё присутствие так, чтобы ВК по возможности меньше угрожали деревне. Однако, кроме мин-ловушек там было очень мало признаков вражеской деятельности. Их тоже было немного, но достаточно, чтобы держать нас в тонусе.
Самой распространённой миной-ловушкой была ручная граната на растяжке, обычно засунутая в выброшенную банку от пайка или привязанная к дереву. Тонкая проволока, привязанная к чеке гранаты натягивалась поперёк тропы на достаточной высоте, чтобы идущий мог зацепить проволоку, приведя в действие гранату. Наш страх перед минами-ловушками заставлял нас постоянно быть начеку и высматривать проволоку или подозрительные предметы. Если мы замечали мину, мы подцепляли проволоку верёвкой и дёргали её с безопасного расстояния и подрывали.
Разведка и охота на ловушки были радикальным способом обучения на рабочем месте, с очень серьёзными последствиями. Как-то днём двое парней могли считать, что им повезло, потому что они отделались лишь мелкими ранениями после того, как один из них зацепил плохо нацеленную гранату на растяжке. Также были два отдельных случая, когда солдата эвакуировали из-за теплового удара. Потеря людей из-за ран или болезней для нашего взвода стала дорогостоящим способом приобретения опыта. Было ясно, что мы выработали неверные тактические привычки. Парни ругались насчёт этого, но лишь про себя. Никто не осмеливался подать официальную жалобу из страха, что Крол будет гонять нас ещё больше. Вот тогда я решил, что настало время мне подать голос. Несмотря на то, что я был новичком с минимальным опытом, я рассудил, что ничего не потеряю, если предложу альтернативное решение. Кроме того, если бы что-то из того, что я придумал, оказалось бы полезным, то это могло повлиять на успех любого задания. Держа это всё в голове, я уверенно прошёл на КП, чтобы обсудить свои соображения с Брукнером и Кролом.
- Я посмотрел, как мы действуем, - начал я, - и думаю, что вас могли бы заинтересовать мои наблюдения.
- Выкладывайте, Викник, - сказал лейтенант Брукнер с любопытством, - Что там у вас?
- Вот что, сэр, похоже, что на наш оперативный район приходится немалая доля растяжек с гранатами, так что я думаю, что нам стоило бы сминать наши банки из-под пайков, чтобы гуки не могли использовать их против нас. Нам также стоило бы ходить одной колонной, ступая след-в-след, а не прочёсывать местность, как будто мы специально пытаемся наткнуться на ловушку. Я также думаю, что мы могли бы избежать проблем с тепловыми ударами, если мы будем выходить утром, пока прохладно, а не в самый разгар полудня.

Прежде, чем ответить, лейтенант Брукнер сделал паузу, чтобы посмотреть на Крола, который глядел на него, вскинув брови. Их молчание меня озадачило.
- Сержант Викник, - заговорил Брукнер слегка раздражённым голосом, - вы что, думаете, что мы тут не знаем, что делаем?
- Нет, сэр, вовсе нет. Я просто подумал, что некоторые вещи, которые мы делаем, опасны, и могут быть выполнены иначе.
- Я сейчас открою вам маленький секрет, - сказал он жёстко, - Мы тут находимся посреди ёбаной войны, а война - опасное дело. Мы не можем рассчитывать на победу, если будем сидеть в безопасности. Однако, я человек благоразумный, так что мы с сержантом Кролом рассмотрим ваши предложения. Но вам потребуется приобрести больше полевого опыта, прежде, чем вас посетят новые светлые идеи. Большинство старослужащих, таких, как я, не любят, когда новички пытаются всё поменять за один день. Вам стоит об этом задуматься.

Я не знал, правильно ли я поступил, или нет. Они смотрели на меня так, как будто я негодяй, который их только что оскорбил. Подобно типичным лайферам, они либо сомневались в моих способностях и подготовке, либо чувствовали угрозу для себя.
Несколько часов спустя Брукнер сказал мне, что я был прав насчёт сминания консервных банок, а также насчёт способа передвижения при патрулировании, но ему явно не хотелось этого признавать. Также за мои высказывания последовала плата, мы, как и раньше, ходили в полуденные патрули, и моему отделению эта честь выпадала чаще, чем остальным.
Ежедневные разведки быстро приелись, особенно когда стало так жарко, что Крол оставался на месте, отправляя нас одних. Его отношение придало мне решимости в том, что никто из моего отделения не должен быть ранен или пострадать, пока я командую. На следующем патрулировании мы отошли достаточно далеко, чтобы скрыться из вида остального взвода, а затем спрятались в кустах. Я продолжал докладывать по рации разные места, чтобы казалось, что мы продолжаем двигаться.
Никто в отделении не произнёс ни слова. Собственно, парни явно испытали облегчение, не только оттого, что мы избегали мин-ловушек, но и оттого, что было слишком жарко, чтобы бродить по округе. Я знал, что так вести войну нельзя, но из-за чрезвычайной жары и отсутствия вражеской деятельности чувствовал, что так будет безопаснее всего. Кроме того, всегда была вероятность, что какой-нибудь глупый гук может наткнуться на нас, а не мы на него.
Время от времени мы видели, как отделения из других взводов проходят вдали, проводя свои разведрейды. В один из таких случаев отделение из 3-го взвода заметило нас, спрятавшихся в тени. Командиром отделения был сержант Джеймс Бёрк, который, как и я, был "скороспелым унтером", но это всё, что мы имели общего. Бёрк провёл во Вьетнаме всего на 2 недели больше меня, но быстро проникся образом мышления лайферов. Для него занимать место командира отделения означало тотальный контроль над подчинёнными. Когда его солдаты подошли, они были уставшими, потными и угоревшими.
- Привет, ребята! - приветливо крикнул я им, - Идите сюда, посидите немного в тени.
- Оставаться на местах! - приказал Бёрк, не позволив своим подчинённым уйти с солнца в тень.
- Давай, Бёрк, - сказал я сочувственно, - Незачем гонять парней по этой ёбаной жаре!
- Не переживай за моих подчинённых, они по крайней мере выполняют свою работу, а вы прячетесь в кустах. Я слышал по рации, эта не та позиция, которую вы доложили, либо ты не умеешь читать карту.
- Мы бережём силы, - парировал я, - Как знать, может мимо пройдёт какая-нибудь местная шлюшка, так что нам надо хорошо отдохнуть.

Все засмеялись, даже солдаты Бёрка. Но они замолкли, когда Бёрк кинул на них злобный взгляд.
- Ты просто клоун, Викник. Тебе самое место на представлениях USO, потому здесь от тебя очевидно никакого толку.
- Я бы лучше выступал в USO, чем торчал здесь! - выкрикнул я в ответ.
- Ты подаешь дурной пример своим подчинённым. На твоём месте я бы взялся за работу, за которую тебе платят, и зачищал территорию от ВК.
- Это полная тупость. ВК знают, что мы выходим на патрулирование и они не подойдут к деревне посреди дня. Единственное время, когда они передвигаются - после наступления темноты.
- Да, - сказал он с ехидной усмешкой, - и их стратегия себя оправдывает. В конце концов, вы же убили девчонку ВК как-то ночью.

Выходит, он об этом знал.
- Да, но мы вовсе не тащимся от убийства женщин. А ты - вполне возможно, если это можно записать в статистику по убитым. Мы здесь только для того, чтобы отбыть время и уехать домой. Чувак, нас даже не особо поддерживают в Большом Мире. Там либо протестуют, либо бегут в Канаду. Ты что, хочешь умереть за такое дело?
- У тебя неверный настрой, Викник. Ты не должен занимать место унтер-офицера с подобным негативизмом.
- Слушай, если мы наткнёмся на гуков, мы будем с ними драться, но я не собираюсь искать неприятностей, если перевес не на нашей стороне.
- Обязанность пехотинца - искать и уничтожать противника, а не прятаться от него в кустах. Ты не выполняешь свою работу.

Я был воспитан в терпимости к ограниченным людям, но Бёрк меня так разозлил, что я, в конце конов, утратил своё хладнокровие.
- Бёрк, - начал я злобным голосом, - ты просто-напросто сраный ганг-хо, который хочет, чтобы кого-нибудь убило. Я не знаю, что эти бедные говнюки совершили, чтобы заслужить командира вроде тебя. В армии, наверное, дела совсем плохи, раз она сделала тебя унтером. Тебе лучше выкинуть из головы всё это лайферское дерьмо, и ты поймёшь, что ВК не единственный наш враг.

Все молча смотрели, как Бёрк повёл своё отделение дальше.
- Дело ещё не кончено, Викник, - гавкнул он через плечо, - Существует неписаное правило, запрещающее унтер-офицерам спорить перед своими подчинёнными. Ты только что нарушил это правило.
- Расскажи ещё кому-нибудь! - заорал я в ответ.

Я не знал, сможет ли Бёрк создать мне неприятности, но мне не было дела. Глупые улыбки на лицах моих солдат рассказали мне об их одобрении. Меня, наконец, приняли.
Наша следующая разведка проходила на свалке Кэмп-Эванса, расположенной в естественной низине прямо за линией укреплений. Мы стали ответом на донесения, что деревенские жители лазят по помойке и нескольких из них покусали крысы, когда они рылись в мусоре. Для нищих жителей деревни свалка была золотой жилой, но для армии это ничего не значило. Нашей задачей было вышибить их вон и больше не допускать.
Это было моё первое официальное взаимодействие с деревенскими, и оно окончилось фиаско. Их там было человек 15, в основном старух, пара молодых матерей и остальные - дети. Когда мы туда прибыли, несложно было окружить их, видимо, потому, что мы имели при себе оружие. Но когда мы сказали им уходить, то, казалось, единственными словами, что они знали по-английски, были "пошёл нахуй, джи-ай".
Поговорить с ними не получалось, так что мы согнали деревенских в кучу и погнали их прочь. Через несколько минут они появились на дальнем конце свалки. Мы пошли за ними, но они скрылись за небольшим пригорком. К тому времени, как мы обошли свалку, они снова вернулись ко входу, указывая на нас пальцами и хохоча. Эти деревенские очевидно были прожжёнными паразитами, и не собирались уходить, не закончив своё собирательство. Когда мы бросились на них в третий раз, они снова принялись дразнить нас криками "пошёл нахуй" и показывали непристойные жесты. Тут мы решили, что с нас хватит и единственным оставшимся средством будет выстрелить по ним слезоточивым газом. Мы выпустили из М-79 3 газовых заряда, которые оказались на удивление эффективны. Женщины завыли, словно банши, и разбежались. Наш поступок явно не добыл нам новых друзей, но всё равно было весело посмотреть.
Некоторое время мы болтались без дела, надеясь, что деревенские получили достаточно и убрались домой. Но они перегруппировались и показались в нескольких сотнях футов позади нас, снова с воплями, так что мы снова выстрелили по ним газом. Только на этот раз они не убежали. Газовое облако на минуту зависло перед ними, а затем поплыло в нашу сторону. Мы стояли под ветром и залили газом сами себя! Деревенские нас провели, и мы попались на их удочку. К счастью, когда газ дошёл на нас, он уже достаточно рассеялся, чтобы вызвать лишь лёгкое раздражение, но всё равно это было ужасно глупо. Мы, наконец, решили позволить им забрать то, что им надо, но обыскали каждого, когда они подошли. Надо было быть уверенными, что они не нашли боевых патронов или чего-то такого, что их друзья ВК могли бы применить против нас.
Когда мы осматривали их улов, я заметил, что у одной женщины как будто бы что-то спрятано под блузкой на груди. Мы задали ей вопрос, но она не понимала, пока один из моих солдат на потянул рубашку через голову, обозначая, чего мы от неё хотим. До неё наконец дошло.
Женщина начала что-то болтать, а затем подняла блузку, открыв свои груди. Мы чуть не обосрались. Одна грудь у неё была нормальной и маленькой, зато другая распухла до размеров грейпфрута. У нас отвисли челюсти и мы стояли, остолбенев, опасаясь, что это заболевание может оказаться заразным. Не желая этого уточнять, мы махнули ей быстро собирать своё барахло и уходить.
Женщина заметила наше отвращение и засмеялась. Затем она взяла распухшую грудь обеими руками, направив её не нас, словно оружие. Затем она отклонилась назад, сильно сдавила её и выпустила струйку гноя. Я отдёрнулся от струи, так что она нацелилась на Говарда Сайнера, поразив его в руку. Мы бросились бежать, словно компания детей, а она гналась за нами, пытаясь обрызгать кого-нибудь, до кого достанет. Даже деревенские смеялись над нами. Когда у женщины кончились боеприпасы, она спокойно собрала свой улов и помахала нам на прощание. Мы не видели повода обыскивать кого-нибудь ещё. Как мы могли это сделать? Американский патруль только что залил газом сам себя и был обращён в бегство заражённой сиськой. После этого случая армия стала каждый день отправлять на свалку бульдозер, давить и закапывать мусор.
Наш оперативный район простирался всего на две или три мили от края деревни. Хоть это было и недалеко, но я отметил какую-то странную тишину в районе. Там не было певчих птиц. Как будто бы они знали о войне, и единственное безопасное место для них было ближе к деревне. Их отсутствие создавало унылую среду, усиливая моё ощущение оторванности от внешнего мира. Вьетнам расположен далеко от Америки, а мы были ещё дальше. Пехотинцы были так отделены от всего, что казалось, что мы находимся на другой планете в далёком космосе, и все забыли, где мы. Нас связывало то, что все мы сносили одни и те же суровые, удручающие условия, которые одолевали нас. В пехотной службе мы видели больше, чем просто опыт, это была культура, где каждый полагался на остальных ради душевного здоровья и выживания.
Невзгоды от пребывания в поле не начинались заново каждый день, они не заканчивались с предыдущего дня. Чтобы справиться с этим, джи-ай придумали свое знаменитое высказывание: "Нахуй. Это неважно". Неважно, как бы скверно ни обстояли дела - с погодой, с противником, с настроением, мы придерживались проверенного "Нахуй. Это неважно". Нашим единственным утешением было то, что проходящее время приближало каждого из нас к билету домой.
Несчастья также спускались к нам из высших рядов армии. Полковника Аякса сменил подполковник, который называл себя Кондор (они там, наверное, ночами не спали, выдумывая себе позывные). Аякс хотел оставить после себя чистый оперативный район, так что его последним приказом для нас стало вернуться на все наши дневные позиции, чтобы собрать в мешки весь брошенный мусор и отнести его к месту, где его смог бы забрать грузовик. Я предложил закопать всё в глубокой яме, но Брукнер сказал, что если мы так сделаем, то это будет неподчинение приказу. Так что мы носили мусор, иногда на целых полмили. Нет ничего лучше чистой войны.
В соответствии с армейскими традициями казалось, что безотносительно того, что мы делали, всегда кому-нибудь не нравилось, как мы это делаем, или что мы вообще это делаем. Так же вышло и в случае с операцией по уборке. Полковнику Кондору и дела не было, насколько безукоризненно вычищен наш район. Он хотел разрушений. Он приказал нам сжечь всё, что горит, кроме, разумеется, деревни. Мы поджигали бамбуковые рощи, заросли кустов, травяные луга, всё подряд. Сжигание оказалось неплохой идеей, потому что когда пламя догорело, мы нашли артиллерийские снаряды с растяжками, которых раньше не замечали. Мы жгли несколько недель, и некоторые наши пожары горели даже ночью. Нам это нравилось.
Приблизительно раз в 3 дня мы возвращались в одну и ту же бамбуковую рощу, чтобы установить там дневной периметр, потому там нам легко было подвезти припасы грузовиком, и мы могли заодно получить горячее питание. Эта роща имела около сотни футов в поперечнике, достаточно места, чтобы укрыть 30 человек. Но место, пригодное для нашего отдыха заметно сокращалось с каждым визитом. Во время базового учебного курса солдат обучали полевому правилу рыть кошачью ямку, в которую закапывать свои естественные отходы. Некоторые парни, должно быть, проспали эти уроки, потому что они срали где попало, оставляя дерьмо неприкрытым, чтобы какой-нибудь нетотёпа в него наступил. Немного есть на свете дел более омерзительных, чем вычищать чью-то каку из рубчиков на подошве форменного ботинка.
Я мог смириться со скудными туалетными навыками, но казалось неудачной идеей возвращаться в одну и ту же рощу так часто. Это было всё равно что приглашать гуков устанавливать мины-ловушки. Я чувствовал, что не остаётся другого варианта, кроме как поговорить об этом с Брукнером.
- Лейтенант, - начал, надеясь, что он поймёт меня правильно, - Я думаю, что мы рискуем, возвращаясь в одно и то же место просто чтобы получить горячую пищу и почту. Гуки могут заметить нашу привычку, и что им тогда помешает заминировать всю эту территорию?
- Вы всё никак не можете остановиться? - спросил он раздражённо, - Почему вы считаете необходимым продолжать оспаривать мои решения?
- Но, сэр, практически в каждом учебном курсе, что я прослушал, инструктора упирали на то, как ВК умеют использовать наше шаблонное поведение, чтобы устраивать засаду и ставить мины. Я просто пытаюсь уберечь солдат, чтобы никого не убило и не ранило.
- Тут вам, блядь, не школа сержантов! - закричал он сердито, - Этот взвод будет управляться так, как я считаю нужным, а не по каким-то там фантазиям у доски! Если когда-нибудь настанет время изложить личному составу правила расположения войск из учебника, будьте уверены, я вас вызову! А теперь возвращайтесь на свою позицию и предоставьте думать мне!

Я не понимал, был ли Брукнер таким чувствительным, или я был таким навязчивым. Так или иначе, его отношение убедило меня, что я должен направить свою энергию на безопасность солдат. Если мне когда-нибудь потребовалось бы прикрыть спину, они казались более подходящими для этого, чем Брукнер или Крол.
На следующий день наш командир роты прибыл, чтобы нанести взводу визит. Капитан Хартвелл был характерной личностью лет 30. Говорил он так, будто имел за плечами хорошее образование. Он был лайфером, но не выказывал типичного лайферского образа мышления, с которым я уже сталкивался. Осматривая нашу оборону, он коротко поговорил с некоторыми бойцами и, казалось, был искренне заинтересован в том, чтобы наши основные потребности исполнялись. Хартвелл также провёл несколько минут, беседуя наедине с Брукнером и Кролом. Когда они закончили, меня вызвали на КП.
- Сержант Викник, - начал Харвелл обвинительным тоном, - До нашего сведения было доведено, что вам было поставлено задание, а вы отказались его выполнять. 3 дня назад сержант Бёрк видел, как ваше отделение пряталось в кустах, хотя вам полагалось вести РБ. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Его осведомлённость о моём столкновении с Бёрком застала меня врасплох.
- Это был очень жаркий день, сэр, - ответил я, стараясь держаться как можно ближе к правде, не говоря самой правды, - так что мы нашли тенистое место для отдыха. Один из мох солдат, специалист Харрисон, почувствовал, что за нами следят. Так что я сообщил по рации координаты отдалённого места, чтобы мы могли пронаблюдать, не покажется ли кто-нибудь, но вместо этого Бёрк наткнулся на наш наблюдательный пункт. Он обвинил меня в том, что я прячусь от врага и что я не умею читать карту. Вот почему мы начали спорить.
- Если то, что вы говорите - правда, то почему Бёрк выдвинул такое обвинение?
- На мой взгляд, Бёрк одержим убийствами гуков, и он ревнует насчёт того, что мы застрелили ту девчонку ВК на прошлой неделе. Возможно, следуя за нами, он решил, что в этой стороне был замечен гук, но попался на собственную удочку.
- Обе ваши истории звучат, как полная чушь, - ответил Хартвелл, - Но у меня нет ни времени, ни желания судить спорящих сержантов. Вы двое должны научиться уживаться друг с другом , так что разберитесь сами между собой.
- Это больше не повторится, сэр.

Всего 4 недели во Вьетнаме и я уже в дерьмовом списке у всех. Какого чёрта, я по-прежнему чувствовал, что мои действия оправданы обстоятельствами. С того дня я стал помеченным. И Брукнер и Крол не сводили с меня глаз, ожидая, пока я проколюсь. Прошло немного времени, прежде, чем они меня накрыли.
На следующую ночь я был назначен на радиодежурство, но тот солдат, которого я должен был сменить, не разбудил меня. В свою очередь, я не смог разбудить следующего парня, отчего мы на несколько часов остались без радиоконтакта. Утром лейтенант Брукнер выписал всем участвовавшим 15-й параграф за сон на посту и вдобавок взыскал 50 долларов штрафа. Крол со свойственной ему грубостью добавил к наказанию немало дополнительных блужданий по окрестностям. Я был уверен, что Брукнер выписал нам 15-й параграф за то, что там был замешан я, и что он собирал завести против меня дело.
По крайней мере, отделение меня поддерживало. Рядовой Скоггинс поведал мне, что всё отделение на моей стороне и добавил, что для всех большое облегчение наконец-то увидеть, что кто-то поднялся и пытается изменить бездумную тактику, которой нам всем приходится следовать. Ободрение со стороны солдат укрепило мою решимость продолжать бороться с лайферами и вести войну как можно более осмотрительно.

Глава 3. Битва за Гамбургер-Хилл

У меня как раз завершился первый месяц во Вьетнаме, когда нашу роту отправили на Игл-Бич, место отдыха 101-й дивизии, чтобы мы насладились трёхдневной передышкой. Эти передышки были лучшими друзьями пехотинца, потому что они были тем редким временем, когда офицеры и старшие унтеры не имели тотального контроля над нами. Они расслаблялись в своих компаниях, а мы расслаблялись в своих.
Поскольку Игл-Бич находился примерно в 50 милях от Кэмп-Эванса, мы думали, что армия отправит нас туда по воздуху. Вместо этого мы поехали в кузовах 10 больших грузовиков. Наша колонна выехала из главных ворот Кэмп-Эванса на Куок-Ло 1, единственное асфальтированное шоссе в северной части I корпуса. Пролегая параллельно побережью Южно-Китайского моря, Куок-Ло 1 соединяло прибрежные города и деревни той области постоянным потоком американских и вьетнамских военных машин, а также гражданских автобусов и мотороллеров.
Пока мы ехали по равнинам Фонг Дьен, я смог поглядеть на жителей Вьетнама, которых редко видел: старательные фермеры, в основном старики и женщины, обрабатывали крошечные клочки земли, чтобы поддержать своё скромное существование. Они жили в бедности, но придерживались традиционной трудовой этики, переданной им предками. Посреди войны они трудились, словно её исход ничего не значил. Кто бы ни оказался победителем, они просто хотели обрабатывать свою землю.
Через несколько миль мы въехали в густонаселённые улицы Хюэ, древней вьетнамской столицы. Хюэ был городом постоянного оживления. Улицы были полны камикадзе на мотороллерах и такси. Вьетнамские открытые рынки кишели покупателями, а уличные торговцы продавали всё, что угодно от краденых товаров с чёрного рынка до живых кур. Воздух насыщали запахи выхлопных газов, сушёной рыбы и горящих благовоний. На каждом крупном перекрёстке стоял обложенный мешками с песком пропускной пункт, напоминающий всем, что даже такой крупный город, как Хюэ, не защищён от войны.
Одним из самых приятных зрелищ в Хюэ стали школьницы-подростки, одетые в традиционные вьетнамские одежды ао-дай. Девочки выглядели, словно модели из рекламных буклетов туристических фирм, когда проходили в тени деревьев. Мы махали им, но они нас не признавали.
Час спустя мы прибыли в Игл-Бич, военное учреждение, столь далёкое от войны, что оно казалось больше похожим на летний лагерь. Мы устроились в похожих на хижины бараках, стоящих всего в паре сотен футов от песчаных пляжей Южно-Китайского моря. Исчезло унылое окружение из проволочных заграждений, бункеров и ссальных труб. Их место заняли асфальтовые площадки для баскетбола, тенниса и волейбола. Мы могли купаться в океане или кататься на водных лыжах в ближайшем заливе. Некоторые солдаты отсыпались, другие писали письма домой или торчали около музыкального автомата, слушая последние хиты из внешнего мира. Каждый вечер устраивалось живое представление с какой-нибудь филиппинской группой, затем следовало кино. Во время всего этого мы могли безостановочно есть хот-доги, гамбургеры и традиционное барбекю, плюс столько пива и газировки, сколько мы могли в себя вместить.
Единственной нашей обязанностью было выделять двух человек от каждого взвода на охрану оружия и снаряжения. Поскольку я считал себя новичком и в каком-то смысле недостойным празднования вместе со "старичками", которые видели бой, я часто вызывался в караул. И хотя охрана снаряжение - не работа для унтер-офицера, я не собирался заставлять своих солдат делать что-то такое, чего не собирался делать сам. Я решил, что простые поступки вроде этого помогут парням понять, что я на их стороне.
Рядовой Говард Сайнер несколько раз стоял в карауле вместе со мной. Мы болтали про спорт, музыку и всякие общие интересы, потому что в Большом мире мы жили всего в сотне миль друг от друга. Но Сайнер удивил меня, когда заговорил о том, какой, по его мнению, должна была быть его роль в отделении.
- Ты же Сарж, - сказал он, как будто делая глубокомысленное суждение, - И моя работа защищать тебя.
- Какого чёрта ты несёшь? - спросил я, думая, что он сошёл с ума.
- Я наблюдаю за тобой, и я наблюдаю, как парни относятся к тому, что ты не боишься возражать против дурацкой тактики. Некоторые даже прозвали тебя "Голова" за твоё независимое мнение. Они хотят, чтобы ты продолжал действовать. Брукнер и Крол тебя, наверное, ненавидят, но мы думаем, что ты всё делаешь правильно.
- Слушай, Сайнер, мне льстит их вера в меня, но я ещё недостаточно долго тут пробыл, чтобы брать на себя такую нагрузку. Я даже ни разу не был под огнём. Я просто хочу, чтобы все остались живы.
- Это всё, чего парни от тебя хотят - чтобы все остались живы.

Я и не знал, что дела настолько плохи, что солдатам приходится возлагать надежды на новичка вроде меня, но было определённо приятно чувствовать себя нужным.
На Игл-Бич наша дружба окрепла, но передышки, как и всё хорошее на свете, имеют свой конец. Прежде чем мы успели понять, что происходит, наши 3 дня вышли и нас отправили обратно в Кэмп-Эванс. Некоторые парни везли с собой в рюкзаках банки с пивом, чтобы поддерживать опьянение, но большинство ехало с похмельем, усилившимся от тряской поездки и дымного дизельного выхлопа.
Когда мы прибыли, капитан Хартвелл собрал всех, чтобы проинформировать о новом задании.
- Солдаты, - начал он весьма официально, - нам назначен новый оперативный район. Мы отправляемся в долину А Шау. Ваши товарищи там столкнулись с трудностями и мы идём на помощь. Каждый из вас понесёт минимум 300 патронов для М-16, 100 патронов для М-60, 6 осколочных гранат и 6 гранат для М-79. Я предлагаю вам начать собирать всё это дерьмо немедленно, потому что мы должны быть на вертолётной площадке до рассвета.
- Чёрт, - воскликнул Стэн Элсон, - В долине А Шау гуки разъезжают на грузовиках. И мы туда едем?

Больше не будет мин-ловушек и тому подобной ерунды. Теперь речь пойдёт про засады и штыки.
Ситуация выглядела удручающе. До того времени мы сталкивались лишь с мелкими проникновениями ВК, но вскоре нам предстояло встать лицом к лицу с яростным противником, которые не постесняется атаковать открыто и крупными силами. Я прикидывал, с какими трудностями столкнулись там наши товарищи.
А Шау - это плодородная долина, пролегающая параллельно западному краю Южного Вьетнама менее чем в двух милях от границы с Лаосом. Ещё в 1962 году американские и вьетнамские военные построили в долине военные базы, чтобы защитить местных аборигенов-монтаньяров. В 1966 году СВА захватила последние базы и выгнала всех дикарей. В течение следующих двух лет коммунисты обладали безраздельным контролем над регионом.
Близость к тропе Хошимина и лаосским храмам позволила СВА превратить долину в крупный центр снабжения и подготовки. В 1968 году 1-я кавалерийская и 101-я воздушно-десантная дивизии предприняли несколько успешных рейдов, нарушив вражеские пути снабжения в долине. Сейчас повторное прибытие 101-й дивизии лишило СВА возможности пользоваться шоссе 548, главной артерией тропы Хо Ши Мина. Потеря этой грунтовой дороги, извивавшейся по дну долины, вынудило СВА прибегнуть к новой стратегии создания оборонительных позиций.
Мы узнали, что 4 роты из 3-го батальона 187 пехотного полка вели бой с врагом 4 дня подряд. Боестолкновение началось 10 мая, когда наши войска проводили прочёсывание территории. В течение первого дня они обнаружили сеть вражеских троп, провода и кабели связи, стрелковые ячейки, хижины, бункеры и брошенное обмундирование и снаряжение. Стоило джи-ай приблизиться к горе Донг Ап Биа (высота 937 на военных картах), как их обстреливали гранатомётчики с РПГ или они попадали в засады с пулемётами и управляемыми минами "Клаймор", висящими на деревьях и кустах.
Первая сконцентрированная попытка захватить высоту 937 состоялась 14 мая. До того дня большая часть боевых действий проходила на скалах и низинах у подножия горы, отчего трудно было точно определить расположение главных сил противника. Следующие 4 дня артиллерия и тактические авиаудары молотили по горе, превращая местность в пыль, но всё же недостаточно, чтобы разрушить вражескую оборону так, чтобы гору можно было занять. Любая попытка наземного штурма встречала яростное сопротивление. Не было сомнений, что СВА присутствовали на горе в значительном количестве и они не имели намерения уходить без боя. К тому времени, как прибыла наша рота, несколько попыток штурма, бесчисленные снайперы и десятки попавших в засаду патрулей оставили 50 джи-ай мёртвыми, 15 пропавшими без вести и предположительно погибшими, и примерно 300 ранеными. Что ещё хуже, 4 погибших и 53 раненых стали результатом трёх отдельных инцидентов с неверным целеуказанием для вертолётов-ганшипов. Тот факт, что СВА теряло людей вдесятеро больше, чем мы, служил малым утешением для солдат, которые видели, как американцы случайно убивают американцев.
Утром в воскресенье 18 мая, было ещё темно, когда мы собрались на вертолётной площадке. Грохот трёх гигантских транспортных вертолётов СН-47 "Чинук" нарушил зловещую предрассветную тишину. Вертолёты медленно подлетели, приземляясь по одному и оставаясь на земле лишь столько, чтобы 35 человек могли взобраться на борт каждой машины.
Мы сидели, прислонившись к бортам фюзеляжа, глядя друг на друга через проход. В "Чинуке" было слишком шумно, чтобы разговаривать, так что никто и не пытался. Мы просто старались не смотреть друг на друга или выглядывали в окна на туманные горы внизу. Во время получасового полёта утреннее солнце осветило верхушки гор. С нашего места джунгли внизу выглядели мирно, каждый из нас знал, что это не так.
Нас доставили на место сбора на дне долины А Шау, где нам пришлось обеспечивать свою собственную безопасность, ожидая следующего этапа операции. После того, как "Чинуки" с рёвом улетели, солдаты сделались необычайно молчаливыми, осматривая наше новое окружение. В долине было не так влажно, как на равнине, почти комфортно. Это была единственная приятная деталь в этом мрачном месте. Прямо за пределами нашей позиции десятифутовая слоновая трава была примята мощными потоками воздуха от винтов "Чинуков", так что негде было бы скрыться, если бы на нас напали. Чуть дальше высокие горы с острыми утёсами обрамляли долину, где туман и тучи как будто рождались из трёхэтажного полога джунглей. Долина А Шау была странным местом, которое, казалось, хотело нас не больше, чем мы сами хотели находиться там.
- Как ты думаешь, за нами следят? - спросил Фредди Шоу, глядя вверх, на хребет горы.
- Ты что, прикалывашься? - рассмеялся Харрисон, - Да каждый сраный СВА в долине знает, что мы здесь. Если эти 3 "Чинука" не выдали нашу позицию, то её уже ничто не выдаст.
- Похоже, что с этой горы гуки могут запросто обстрелять нас из миномёта, - добавил Скоггинс, - Или напасть на нас из-за этой травы.
- Отставить! - закричал лейтенант Брукнер, - У вас будет достаточно времени для беспокойства насчёт СВА, когда мы доберёмся туда, куда едем.

Никто больше не сказал ни слова.
После часового ожидания 16 сликов "Белл-UH1D" прибыли, чтобы отвести нас в наш пункт назначения. Мы взобрались на борт, по 6 человек на каждую птичку, свесив ноги в открытые двери. Вертолёты поднялись в воздух, но улетели не особенно далеко. Мы просто пролетели над долиной широким кругом. Когда я спросил бортстрелка, почему мы не летим в какую-нибудь сторону, он указал на одинокую гору, сказав, что мы не можем приземлиться, потому что зона высадки находится под обстрелом из ручного оружия. Прямо то, что я хотел услышать - мой первый вертолётный десант выбросит нас в горячую зону.
Я глазел на гору с её странно коричневыми склонами, выделяющимися на окружающем зелёном фоне. Мы кружили примерно в миле от неё, и на каждом круге я смотрел на гору с её ободранными деревьями, стоящими, словно перекошенные телеграфные столбы после жестокой бури. Пока продолжался полёт, я поглядел вниз и увидел сотни заполненных водой воронок от бомб на дне долины. Всё это выглядело скверно. Как бы мне хотелось вернуться на равнину!
Внезапно наш вертолёт нырнул вниз к зоне высадки на склоне примерно в полумиле от горы. Второй пилот сказал, что мы не будем садиться, потому что СВА всё ещё стреляют по каждой подлетающей машине. Вместо этого нам дадут жалкие 5 секунд, чтобы выпрыгнуть. Когда мы снизились, бортстрелок открыл огонь из М-60 по джунглям, и 2 пулемётчика на земле сделали то же самое. Мы уже стояли на полозьях, когда вертолёт завис, но до земли оставалось не менее 10 футов. Бортстрелок заорал нам спрыгивать, но я подумал, что 10 футов с полным рюкзаком и дополнительными патронами - это слишком высоко. Я как раз собирался сказать ему об этом, но тут мои 5 секунд истекли и он меня спихнул. Я приземлился лицом вниз.
Когда вертолёт умчался прочь, я добрался до опушки леса, где генерал-майор Мелвин Зейс, командир 101-й воздушно-десантной дивизии, улыбался, глядя на наши трюки при высадке. Его, казалось, реально пёрло от этого. Я одарил его взглядом "какого хера ты лыбишься?", но он смотрел мимо меня, по-прежнему улыбаясь. Затем до меня дошло. Американский армейский генерал прямо здесь? Я огляделся и увидел по меньшей мере 300 джи-ай, собранных для боя. Вот тогда я понял, что мы в гуще чего-то серьёзного и играем по-крупному.
Мы отошли недалеко от зоны высадки и провели остаток дня, окапываясь и восстанавливая повреждённые бункеры и боевые позиции, чтобы защититься от миномётного огня и пехотных атак. Я думал, что мы вступим в бой в тот же день, но мы остались на своих оборонительных позициях и расположились на ночь.
- Вау, - заметил Фредди Шоу, - много парней тут. Я вот думаю, насколько всё плохо?
- Достаточно плохо, - ответил Элкон, - Смотри, сколько на деревьях следов от осколков. Готов спорить, СВА стреляют сюда из миномётов.
- Парни, вы видели генерала с двумя звёздами? - спросил Джимми Смит, - Не думаю я, что этот парень останется тут на ночь.
- Ты его попрекаешь? - отозвался Скоггинс, - Я здесь не хочу оставаться даже посреди дня. Представить себе не могу, что тут творится ночью.

Когда стала приближаться ночь, из джунглей под нами раздались странные звуки. Они были похожи на передвижение противника, но потом мы узнали, что это шуршит бамбук, расщеплённый от предшествующих артиллерийских обстрелов. Высоко на горе СВА вылезли из своих туннелей и бункеров и разожгли десятки маленьких кухонных костров. Они жгли их всю ночь, словно желая напугать нас. В ответ на их костры наша артиллерия и миномёты обстреливали склон с неравными интервалами, просто чтобы напомнить СВА, что мы никуда не ушли. Поскольку обе стороны точно знали, где противник, обычная дисциплина по поддержанию тишины после наступления темноты временами игнорировалась. Несмотря на то, что противостоящие силы находились так близко друг к другу, ночь прошла без событий.
Сразу после рассвета пара реактивных самолётов "F-4 Фантом" провели тактический авиаудар. Они сбросили несколько 250-килограммовых бомб туда, где были замечены бункеры и в те места, которые надо было расчистить перед наземным штурмом. Мы ликовали при каждом взрыве, радуясь, когда земля содрогалась, а самолёты сменяли один другого, сбрасывая свой боезапас. Налёт включал в себя контейнеры с напалмом, которые взрывались на земле огненными шарами столь жаркими, что мы на миг чувствовали тепло с того места, где стояли. Ярость атаки была потрясающей.
После того, как самолёты улетели, настал наш черёд. Мы взвалили на себя боеприпасы и примкнули штыки к винтовкам. Каждый солдат также нёс полевую аптечку и флягу с водой. Еду брать не разрешалось, но я всё же взял банку консервированных персиков. Наши рюкзаки были слишком громоздкими для этого задания, так что группа прикрытия собрала их и сложила в большую кучу. Мы с Говардом Сайнером спрятали свои рюкзаки в кустах, рассудив, что оттуда их будет забрать легче, чем выискивать среди сотен других.
Мы вышли в путь колонной по одному, следуя по каменистой тропе к подножию горы, где нам предстояло соединиться с 3/187. Тропа была хорошо утоптана и в некоторых местах достигала 5 футов ширины. По обеим сторонам валялось брошенное американское снаряжение, полупустые пулемётные ленты, использованные магазины от М-16, фляги, пончо и разгрузочные жилеты. Пройдя поворот, мы наткнулись на 3 мешка, лежащих у края тропы, в каждом находился мёртвый американец. В этом месте наша колонна остановилась, так что мы присели передохнуть. Я увидел, как Крол идёт к нам с нижнего конца строя.
- В чём причина задержки? - спросил он официально, дойдя до меня.
- Я не знаю. Все просто остановились.

Крол огляделся в поисках места присесть и небрежно сел на один из мешков.
- Эй! - закричал я, - Там в мешке джи-ай. Тебя это не смущает?
- И в чём проблема? - откровенно спросил Крол, - Он мёртвый. Он ничего не чувствует.
- Ты просто бесчувственный засранец.
- Смотри у меня, Викник. Недисциплинированность далеко тебя заведёт.

Всё, что я мог сделать - промолчать, но я ничего больше не сказал этому уебку потому, что никто меня не поддержал. Через несколько минут колонна двинулась дальше.
Дальше у тропы лежали разлагающиеся тела двоих солдат СВА, которые были убиты по меньшей мере за неделю до того. Их губы сгнили, обнажив зубы, а их глаза превратились в сморщенные останки. Насекомые всех видов пировали на плоти. Если не считать дырок от пуль, то их форма выглядела новенькой, сильно отличаясь от чёрных пижам, которые носили ВК. Мы прикрыли носы и рты полотенцами - смрад стоял тошнотворный.
Когда мы добрались до подножия горы, то встретили солдат из 3/187. Это было то место, откуда они начинали свои атаки. Место выглядело ужасно. Вся растительность была втоптана в грязь, повсюду валялось военное снаряжение и вся местность воняла человеческими отходами. Когда мы подходили, джи-ай держались непривычно молчаливо. Большинство из них были грязными, небритыми и вымотанными. Некоторые смотрели в никуда тем мёртвым, отсутствующим взглядом, который приобретают многие боевые солдаты. Как будто бы они увидели врата ада. При взгляде на них мне стало стыдно за армию и за себя. Когда здесь творились эти несчастья, моя рота должна была быть здесь. Вместо этого мы отдыхали на Игл-Бич, устраивали пикники и напивались.
Один из солдат обратился ко мне:
- Эй, сержант, - закричал он, указывая на рукав моей рубашки, - если ты не снимешь свои нашивки, то никогда не увидишь вершину горы. Гуки первым делом стреляют по командирам. И лучше вам будет вытащить трассеры из пулемётных лент, потому что гуки могут по ним понять, откуда летят пули. А потом они стреляют по пулемётчикам.

Я кивнул, как будто собирался следовать его советам, но я не знал, серьёзно ли он говорит. Затем он продолжил, только на этот раз более эмоционально:
- Никто из вас никогда не увидит вершину горы! - кричал он, указывая на нас, - Каждый раз, когда мы подбираемся к вершине, гуки выскакивают из нор сзади нас и стреляют в спину. Вот почему мы называем гору "Гамбургер-Хилл" - потому что любого, кто поднимется наверх, сжуёт. У меня друзья до сих пор лежат там и мы даже не можем принести сюда их тела, - тут он начал всхлипывать, но слёзы не текли, - Почему армия не оставит всё, как есть и не заберёт нас нахуй отсюда?

В конце концов один из его друзей подошёл, чтобы его увести. Остальные джи-ай просто смотрели на нас бессмысленными глазами, потому что все знали, что армия не собирается бросать начатое.
Мы снова двинулись в путь, на этот раз прорубая свою собственную тропу вдоль похожей на палец скалы. Пока мы медленно двигались, я поглядывал на гору сквозь заросли. Она выглядела пустынной, как будто там наверху никого не могло быть.
Внезапно наше головное отделение открыло огонь из М-16. Мы бросились на землю, но стрельба продлилась всего несколько секунд. Вскоре нам передали, что головной убил снайпера СВА, который был привязан высоко на дереве. Снайпер не упал. Вместо этого он гротескно повис, словно тряпичная кукла с верёвкой на поясе. Когда мы проходили мимо, кровь, вытекающая из тела, капала, словно дождь. Мы не испытывали уважения к вражескому солдату и оставили его висеть, как предупреждение для его друзей.
К тому времени, как мы добрались до места, откуда должны были наступать, уже шло к вечеру, так что в тот день штурма не было. Мы установили плотные оборонительные линии из позиций по 3 человека, чтобы предупредить все попытки СВА проскользнуть между нами. Со мной на позиции стояли рядовые 1-го класса Говард Сайнер и Ленни Персон.
Ленни Персон был чернокожим городским пареньком из Огайо, который во Вьетнаме не находил себе места, потому что был убеждён, что скоро погибнет. Многие из нас ругали Вьетнам, но свой страх смерти каждый держал в секрете, чтобы не упасть в глазах окружающих.
- Слушай, сержант, - заговорил Ленни, - Помнишь того джи-ай, который говорил тебе снять сержантские нашивки и вытащить трассеры из пулемёта?
- Конечно, - ответил я, - Я его никогда не забуду. У него крыша съехала.
- Ну, а ты в самом деле думаешь, что СВА выбирают, по кому стрелять? В смысле, как ты думаешь, они будут стрелять по чёрным тоже?
- Ленни, - начал я, ещё не зная, что ему сказать, - Они будут стрелять по нам всем. Но постарайся не волноваться об этом. Мы их превосходим числом и вдобавок окружили. Кроме того, сколько их там осталось. Вся эта затея закончится завтра к обеду.

Сайнер посмотрел на меня так, как будто я сошёл с ума, потому что он понимал, что я сам не знаю, о чём говорю. Но он также понимал, что я должен был что-то сделать, чтобы Ленни не перепугался настолько, чтобы стать бесполезным.
- Ленни, - сказал Сайнер, пытаясь утешить его, - Я почти в два раза больше тебя и могу нести много боеприпасов. Хочешь, держись завтра рядом со мной? Так мы сможем друг друга защитить.

Ленни испытал такое облегчение от предложения Сайнера, что пожал ему руку в знак признательности. Сайнер глянул на меня как бы говоря: "Я должен был что-то сделать". Я кивнул ему, потому что я знал, что он всё сделал правильно.
Мы не окапывались, потому что склон был слишком крутым, но мы смогли выровнять место для сна. Едва ли кто-то спал. Всю ночь с горы слышались далёкие голоса и другие звуки. Многие из нас надеялись, что СВА сбегут перед мощной объединённой группировкой из 600 джи-ай, 200 АРВНовцев и ещё 300 джи-ай в близком резерве, которые образовали круговой барьер вдоль подножия горы.
С рассветом на другом склоне горы затрещала вражеская стрельба из ручного оружия, что подсказало нам, что на горе по крайней мере, кто-то остался. В ответ был вызван авиаудар, прекративший стрельбу. Между падающими бомбами СВА наугад выпускали миномётные мины по основанию горы, чтобы нам тоже досадить.
Снова затрещали выстрелы, но на этот раз из М-16, это парни из моей роты убили ещё одного вражеского солдата. Не имея при себе оружия, одиночный СВА шёл прямо к нашим позициям, как будто сдаваться. Когда он подошёл ближе, кто-то заметил у него в левой руке гранату. Солдата немедленно пристрелили. Граната оказалась пустышкой. После этого поступил приказ пленных не брать. Наши командиры справедливо считали, что любой СВА, настолько фанатичный, что до сих пор остался на месте, будет настроен драться до смерти.
Всё снова затихло, и мы ждали, пока все наши подразделения не выйдут на позиции для атаки. Сидя там, я почувствовал в животе судороги от голода. Подозреваю, что их чувствовали все, потому что мы не ели уже около двадцати часов. Проблема заключалась в том, что единственной едой поблизости была моя банка персиков. Так что я обдумывал способ съесть их так, чтобы меня никто не видел. Не сработало. Едва я открыл банку, все уставились на меня. Они все хотели персиков. Я не мог разделить их на 100 человек, так что я набросился на них и сожрал просто, чтобы поскорее закончить с этим делом. Никто ничего не сказал, но от их косых взглядов мне сделалось неловко.
Вскоре после 9 часов гора на гору обрушился финальный натиск нашей артиллерии. Артподготовка проводилась чтобы нарушить вражескую оборону и мы могли бы начать то, что должно было стать решающим штурмом. Обстрел был столь интенсивным, что едва ли можно было уловить момент без взрыва. Все базы огневой поддержки в долине А Шау стреляли со столь необыкновенной точностью, что снаряды поражали каждый квадратный ярд поля боя в течение примерно часа. Гору прочесало такое количество осколков, что некоторые из них ударяли в высокие деревья над нами, сбивая ветки. Когда артподготовка закончилась, гора Ап Биа приняла на себя в целом 15 авиаударов и 20000 артиллерийских снарядов за десять дней кампании.
Ровно в 10:00 нам дали команду наступать. Все вышли из-за прикрытия зарослей, сформировав длинную стрелковую цепь. Гора была огромной и, несмотря на то, что она была полностью лишена растительности из-за бомбардировки, по-прежнему представляла собой значительное препятствие. Рыхлая земля, расщеплённые брёвна, пни с торчащими корнями глубокие воронки от бомб делали местность похожей на последствия атомного взрыва. Масштаб разрушений убедил многих из нас, что там не могло остаться ни одного СВА, чтобы вступить с нами в бой. Действительно, когда начался штурм, единственная стрельба исходила от джи-ай, которые вели подавляющий огонь в виде тактической предосторожности. К нашему удивлению, СВА по-прежнему находились на месте. Через 10 минут того, что казалось нам боем в одни ворота, подразделения на дальнем конце правого фланга встретили небольшое сопротивление. К тому времени мы ещё этого не знали, но сотни СВА продолжали удерживать гору.
Наше наступление было медленным и неспешным, мы либо ползли, либо двигались по диагонали с пня в яму, ожидая, пока подтянется следующий, прежде, чем двинуться дальше. К 10:30 большая часть нашей роты достигла первой линии вражеских укреплений. Хотя бункеры были в основном разрушены и брошены, мы закинули внутрь гранаты на всякий случай.
Когда наша цепь миновала бункеры, отделение СВА выскочило из траншеи, напав с тыла на подразделение 3/187. Хотя 8 или 9 солдат сразу были ранены, все джи-ай в том районе бросились в бой и смели вражеское отделение. Прямо над тем местом появились новые СВА и на склоне разгорелся бой с гранатомётами, ручными гранатами и автоматными очередями.
Не подозревая об этих событиях, я продолжал свой обходной манёвр, по-прежнему считая, что вся стрельба в нашем районе ведётся только из нашего оружия. Когда я полз вперёд, земля передо мной и по сторонам всплеснулась, как будто бы подземные пузыри всплыли на поверхность. Я думал, что наблюдаю редкий геологический феномен, пока до меня не дошло, что в землю ударяют пули и я стал мишенью! Если бы это был чемпионат по передвижению ползком, то я бы установил новый скоростной рекорд, по-пластунски проложив свой путь в ближайшую воронку. Я выглянул, чтобы найти источник пуль, но на горе не оставалось никаких деталей пейзажа, способных скрыть вражеские силы. СВА, должно быть, пережили десятидневную бомбёжку, прячась в глубоких бункерах и норах.
Стрельба усиливалась и вновь вокруг меня разлетелась земля, так что решил нанести ответный удар. Лёжа в воронке, я поднял свою винтовку высоко над головой и выпустил полную очередь в режиме "рок-н-ролл". Я никуда конкретно не целился, но зарядил новый магазин и ещё раз осыпал склон пулями прежде, чем вылезти наружу в поисках ямы поглубже.
Я заметил одного джи-ай, машущего рукой, так что я переполз к нему и перекатился за пень, который предоставил мне достаточное укрытие, чтобы выглянуть на склон. Я увидел одиночного СВА, выбежавшего из бункера, но прежде, чем я успел взять его на прицел, его подстрелил кто-то ещё, и он замертво свалился на землю. Когда я снова повернулся к тому джи-ай, он по-прежнему лежал на спине и махал рукой в воздухе.
- Какого чёрта ты делаешь? - крикнул я.
- Хочу, чтобы мне прострелило руку! - твёрдо ответил он.
- Ты с ума сошёл? - закричал я ему.
- Нет. Я просто хочу поехать домой, но не в мешке.

Мне надо было от него убираться. Несмотря на то, что я нашёл приличное укрытие, бессмысленно было держаться рядом с тем, кто сам пытается привлечь к себе огонь. Я выполз, чтобы укрыться за поваленным деревом. Когда я туда заполз, от дерева полетели щепки, потому что в него ударили вражеские пули. У меня не оставалось выбора, кроме как залечь до тех пор, пока СВА не переключится на кого-нибудь другого.
Пока вокруг меня разворачивался бой, я выпустил несколько очередей поверх дерева, даже не видя, куда я стреляю. Это была неэффективная тактика, которая вынудила меня снова спрятаться, потому что всякий раз, когда я показывался, СВА стреляли по мне.
Лёжа там, я почувствовал нужду помочиться. Поскольку естественные потребности на поле боя были темой, никогда не обсуждавшейся во время обучения, я ждал, пока позывы не пройдут. Они не проходили. Посреди все происходящего я сделал паузу, чтобы поразмыслить, поссать ли мне на землю или в штаны. Я выбрал землю. Ссать в положении лёжа было для меня делом новым, но полилось нормально. Однако, как только я начал мочиться, пули снова посыпались вокруг меня, измельчая бревно. Гуки, должно быть, пытались отстрелить мне пенис! Мне пришлось закончить дело, намочив себя.
Джимми Смит, наконец, установил наш пулемёт на позицию и выпустил смертоносную очередь в 500 пуль, которая покрыла площадь размером с футбольное поле. Мне нравилось смотреть на его работу, но от ствола валил такой дым, что забеспокоился, что он может перегреться. Пулемётный залп дал всем возможность продвинуться вперёд. Я выиграл почти сотню футов, и заполз в воронку от бомбы рядом с рядовым 1-го класса Андерсоном, из 3-го отделения нашего взвода.
Лёжа лицом к лицу в воронке, мы на мгновение встретились взглядами. Мы не разговаривали. В этом не было нужды. Мы смотрели друг на друга тем единственным взглядом, каким смотрят только люди на краю смерти. Мы передавали друг другу молчаливое послание, гласящее: "Пусть будет так, но давай попытаемся сохранить друг другу жизнь".
Теперь мы находились недалеко от СВА, потому что треск АК-47 был отличим от М-16. Частота выстрелов постепенно снижалась, давая нам возможность посмотреть, откуда стреляют.
- Видишь, что-нибудь? - спросил я, едва выглядывая из-за края воронки.
- Ага, - сказал Андерсон, указывая пальцем, - возле вершины вижу пыль от выстрелов.
- Я тоже вижу. На вид футов сто отсюда. Далековато для гранаты.
- По крайней мере, это цель. Что нам теперь делать?
- Укрыться тут негде, так что наступать нельзя. Давай выпустим туда пару магазинов и посмотрим, что получится. Может нам повезёт, и мы зацепим этого уебка.

Наш огонь был неистовым, но не смертоносным. Всё, чего мы добились- привлекли внимание СВА. Подавляющий вражеский огонь тут же посыпался на нас и заставил нас прижаться к земле.
- Не сработало! - заорал я, пока вокруг нас лупили пули, - Я думаю, там на той позиции не один гук! На этот раз давай стрелять по очереди!

Нам так не представилась возможность посмотреть, сработает ли моя стратегия. Когда мы перекатились, чтобы отстреливаться, меня внезапно окатило водой, а Андерсон издал болезненный вопль. Вражеская пули пробила ему ногу и ударила во флягу с водой, которую он носил в боковом кармане штанов, отчего та взорвалась. Словно кадры из мрачного кино, всё это казалось, происходило замедленно.
- Насколько сильно? Насколько сильно? - вопил он, - Я не хочу смотреть!
- Ничего страшного, - ответил я, как будто это обычное дело, - Тебя просто задело в бедро. Это просто мясо, за кости не переживай. Даже и кровь почти не течёт.

Я отчасти привирал, потому что рана выглядела серьёзной и крови было порядочно. Однако, я не видел повода пугать парня. Я попытался наложить бинт, но он не держался. Наш бесстрашный медик Док Миэн, который никогда не носил оружия, появился из хаоса, чтобы оказать Андерсону помощь.
Вот тогда я испугался. Парня рядом со мной подстрелили. Оказывается, гуки действовали серьёзно! Я не знал, что мне делать. Снова разлетелась земля, когда в землю вокруг нас опять ударили пули. Я начал отстреливаться, словно полоумный, никуда не целясь, просто яростно стреляя по огромной горе. Я знал, что мне нужно сматываться, потому что втроём мы представляли собой слишком хорошую мишень.
Когда следующая очередь умолкла, я вскочил и пробежал 20 ярдов до следующей воронки. В стороны разлетелся мусор, когда враг снова открыл огонь. Похоже было, что гуки приметили меня, потому что пули следовали за мной, куда бы я ни направлялся. Пожалуй, тот эмоциональный джи-ай был прав: СВА стреляли по мне из-за моих сержантских нашивок. Я быстро выбросил это из головы и скорчился за краем воронки. Затем, держа свою винтовку высоко над головой, я выпустил ещё 2 магазина по горе. Когда я выглянул через бруствер, ища путь для отступления, что-то болезненно ослепило меня. Когда я поднял руку, чтобы защитить обожжённые острой болью глаза, пуля ударила меня в грудь, опрокинув меня на спину. Я застрелен - они меня достали!
Лёжа на спине с болью в глазах и в груди, я начал отъезжать. Так вот как мне предстоит умереть, подумал я, на дне ямы неизвестно где. Но разве звукам битвы не положено стихать, как это бывает в кино? Я предположил, что сначала мне положено помучиться. Боль в груди усиливалась. Я несколько раз поморгал глазами, и снова мог видеть! Я протёр их достаточно чисто, что осмотреть свою грудь и увидел, что моя одежда дымится. Господи Иисусе! Я горю! Я инстинктивно сбил пламя, пока огонь не добрался до боеприпасов и не отправил меня на орбиту. Затем я осмотрел себя в поисках дырок от пуль, но не нашёл ничего, кроме ожога на груди. "Я буду жить!" - повторял я про себя. Возможно, я даже сказал это вслух.
Пуля СВА ударила в землю передо мной и запорошила мне глаза землей. Вторая пуля, по-видимому, трассер, угодила в патронташ, висящий у меня на груди. Удар сбил меня на землю, а трассер поджёг мне рубашку. Гуки меня подловили: я должен был быть мёртв. Возможно, я был супер-джи-ай, но сам я себя так не чувствовал. С того дня выражение "Ты никогда не жил, пока чуть не умер" приобрело совершенно новое значение.
Я выдернул повреждённый магазин из патронташа и, забыв, что он спас мне жизнь, отложил его в сторону. Я попытался определиться, что мне делать дальше, но все мои мысли были лишь о самосохранении. Я выскочил из ямы и на полной скорости помчался в сторону поросшего деревьями утёса. Я держал винтовку, словно пистолет, стреляя по горе, а вражеские пули чиркали у моих ног. Когда я пробегал мимо ползущих джи-ай, они заорали мне лечь, но мой адреналин гнал меня к деревьям. Я надеялся, что это безопасное место, куда не стреляют. Один раз я обернулся с криком "за мной!", полагая, что большинство джи-ай наверняка последуют за мной.
Редкая растительность густела по мере того, как я продвигался вверх по склону, перескакивая через брёвна и безжалостно расталкивая в стороны кусты. Я не знал, что заставляло меня бежать столь опасным образом, потому что я мог запросто наткнуться на вражеские позиции, сам того не зная. На краю разбомбленной полянки я споткнулся, а затем вскарабкался за поваленное дерево. Что за вид открывался внизу!
"Внизу?" - беззвучно вскричал я. Я пробежал мимо левого фланга наших наступающих сил! Я повернулся сказать об этом остальным, но никого не было. Они не пошли за мной. Я остался один. Я подумал вернуться обратно, но понял, что это рискованно, потому что наши парни могли подстрелить меня, так что я остался на месте. Кроме того, усталость внезапно одолела моё тело и я едва мог пошевелиться. Стоило усилий даже просто повернуть голову, чтобы поглядеть нет ли кого-нибудь рядом, друга или врага.
Прошло 30 минут оцепенения, прежде чем я снова увидел продолжающееся наступление. Джи-ай достигли огромного успеха, убивая врагов в их бункерах, где те предпочли остаться и умереть. Огромное число других СВА сбегали по западному склону в сторону лаосской границы в миле от нас. Бегущего противника было отлично видно с воздуха, и наши вертолёты навели на них целую стену артиллерийского, миномётного и пулемётного огня, и вдобавок авиаудар.
Когда джи-ай миновали меня, я почувствовал себя достаточно безопасно, чтобы встать и дать признать себя за своего. Затем сзади кто-то позвал меня по имени, это оказался Говард Сайнер. С ним был Ленни Персон.
- Где весь остальной взвод? - спросил я, глядя в сторону.
- Мы и есть взвод, - сказал Сайнер, - Почти всех прижало к земле в самом низу, но некоторые наши парни уже идут.
- А вы уже давно тут?
- Наверное, минут 50 или около того. Мы друг друга потеряли, но потом нашлись. Мы прятались, пока не показались наши.

Мы сделали вывод, что втроём стали первыми на вершине. Мы, должно быть, прятались в пределах сотни метров друг от друга, не зная того.
- Смотри, Ленни, - сказал я, подбодрив его хлопком по плечу, - Ты добрался до вершины без единой царапины. Через 10 лет сможешь рассказать про это своим детям.
- Да, точно, - ответил он слабым голосом, затем отступил на пару шагов назад и уставился на меня: - Что с тобой случилось? Ты выглядишь, как кусок дерьма.

После всего произошедшего со мной, я думаю, что я действительно выглядел скверно. Моё лицо напоминало морду енота от размазанной по глазам грязи. Мой патронташ обгорел, а на рубашке прямо посередине зияла прожжённая дыра. На штанах засохли пятна грязи и мочи, и я выпачкался в крови Андерсона. У меня была неплохая история, чтобы рассказать, так что когда собрались остальные члены взвода, они спросили меня, и я изложил всё так драматически, как только сумел, слегка приукрашивая правду. Я рассудил, что моя история должна либо расположить их ко мне, либо стать окончательным провалом.
- Я выгляжу, как кусок дерьма, - начал я, покачиваясь вперёд-назад и сердито указывая пальцем, - потому что я захватил эту сторону горы в одиночку. Мне попали в лицо, мне попали в грудь, и у меня даже не было времени поссать. Когда я добрался до деревьев и кричал вам, парни, следовать за мной, никто за мной не пошёл. Я поднялся сюда совершенно один, пока не пришли Сайнер и Персон. Вот спасибо вам, парни! Это последняя гора, что я штурмую в одно лицо!

Все были ошарашены. Это маленькое представление оказалось одним из лучших поступков, что я мог сделать для себя. Когда новость о том, что со мной случилось, разошлась, на меня смотрели, как на самого храброго солдата во взводе. Может быть, это уважение было не вполне заслуженным, но как командиру отделения оно пришлось очень кстати, потому что солдаты под моим началом меньше сомневались бы в моих способностях и даже могли бы принять мой осторожный подход к войне.
Бой угас до отдельных винтовочных выстрелов и редких разрывов гранат, наша пехота продолжала заполнять гору.
Ганшипы "Кобра" с рёвом проносились по небу, стреляя из ракетных установок, миниганов и гранатомётов по оставшимся вражеским позициям. Битва завершалась. Мы победили. Решающий натиск длился около 6 часов.
Усталые, потные и грязные солдаты тащились мимо нас. С ними был сержант Крол, но он не выглядел уставшим. Он даже не был грязным.
- На Порк-Чоп-Хилл было круче, чем здесь, - сказал он, имея в виду знаменитое сражение Корейской войны, - Там был настоящий бой.

Мы все поглядели на Крола с отвращением.
- Я его убью, - пробормотрал Персон.
- Нет, его убью я, - прошептал я, не уверенный, что не говорю серьёзно.
- Забудь, - сказал Сайнер, - Он просто-напросто сраный лайфер. Он рассчитывает, что ты что-нибудь выкинешь. У него такой стиль. Не давай ему добраться до себя.

Наша рота расположилась на вершине горы по краю нескольких огромных воронок, достаточно глубоких, чтобы припарковать грузовик. Нам сказали, что лейтенант Брукнер был ранен, и что Крол примет командование взводом до тех пор, пока не назначат нового командира. Только этого нам и не хватало: Крол получил полную власть над нами.
Вся стрельба утихла ближе к вечеру, но местность кипела деятельностью. Потерявшиеся джи-ай бродили туда и сюда, пытаясь найти свои подразделения. Ганшипы "Кобра" и шустрые вертолёты "Лоуч" также оставались на посту, чтобы предупредить любую контратаку СВА. Пока шла перегруппировка, Крол приказал мне помочь ходячим раненым спуститься вниз для эвакуации. У подножия горы была устроена маленькая зона посадки, откуда "Лоучи" перевозили раненых на базы огневой поддержки, чтобы их оттуда забрали медицинские вертолёты.
Пока мы шли по тем местам, где 3/187 понёс потери за 10 дней до того, я смог хорошо разглядеть гору. Я оценил бы поле боя примерно в пол-квадратной мили, или побольше, если считать все низины и утёсы. Там не было никакой тропы, просто разорённый склон, отмеченный десятком мешков, в каждом останки убитого джи-ай. Мёртвые СВА и их куски валялись по обоим сторонам горы. Они не были ничем прикрыты и некоторые начали разлагаться. Вонь от гниющей плоти, сморщенные трупы СВА, молчаливые мешки с телами и всеобщее разрушение стали моим долгим воспоминанием об этой адской горе.
Не было ни одного дерева, чтобы укрыться в тени, и предвечерний воздух сделался невыносимо влажным. Мы ждали возле посадочной площадки просто чтобы уловить поток воздуха от вертолётного винта при каждом взлёте и посадки. После того, как последний раненый благополучно улетел, я почувствовал слабость. Затем, прежде, чем я успел сесть, я отключился. Меня быстро вернул к жизни едкий запах нюхательной соли. Я посмотрел вверх, и склонившийся надо мной медик пошутил: "Эй, приятель, отсюда никто не уходит так просто".
Спустя несколько минут мы отправились вверх по склону, и тут я вспомнил про магазин от М-16, который спас мне жизнь, и решил вернуться за ним. Я нашёл магазин точно там, где его бросил. Он был весь сплющен и посередине была рваная щель. Я знал, что магазин стал уникальным предметом, так что я засунул его в боковой карман, где он оставался следующие 3 месяца.
Гора превратилась в солдатский муравейник. Повсюду окапывались джи-ай. Несколько охотников за сувенирами обыскивали убитых СВА и их бункеры. Впоследствии переводчики нашли свидетельства решимости противника , потому что на их форме были вышиты слова "УБИВАЙ АМЕРИКАНЦЕВ" и "СТОЙ, СРАЖАЙСЯ И НЕ ОТСТУПАЙ".
Когда я вернулся на вершину, там собралось столько высоких чинов, что казалось, будто там открылся филиал Пентагона, всем хотелось отметиться в деле. Там также была квадратная картонная вывеска, приколотая штыком к почерневшему стволу дерева, с надписью "ГАМБУРГЕР-ХИЛЛ". Усталый пехотинец притащился и прикрепил снизу записку со словами "Стоило того?".
Я стоял, глядя на вывеску и обдумывая вопрос, когда какой-то офицер подбежал и сорвал записку. "Мамкоебырь", - пробубнил я про себя, думая, что мы заслужили, по крайней мере, право выразить некоторые чувства.
- Сержант Викник! - заорал Крол, махая мне рукой, чтобы я подошёл, - Возьмите 3 человек, спуститесь вниз и принесите сюда пайки.
- Пайки внизу? - переспросил я, как будто плохо его расслышал, - Если сюда смогло прилететь командование, почему сюда нельзя доставить еду?
- Наши пайки уже внизу! - заорал он, - Отставить спорить!

Все в пределах слышимости бросили свои дела и обратили своё внимание на нас. Я никогда в жизни никого не ненавидел, но в тот момент Крол стал исключением. Его равнодушное поведение в тот раз, когда он сел на джи-ай в мешке, и его нежелание оценить наше поведение в бою - особенно после его собственного скромного участия - это было больше, чем я мог снести.
- Я только что был внизу! - злобно крикнул я ему в ответ, - Отправьте кого-нибудь другого для разнообразия! Я не пойду!
- Как командир взвода, я отдаю вам прямой приказ! А теперь выполняйте!

Ситуация превратилась в соревнования по гляделкам, но тут между нами появились Фредди Шоу и ещё двое солдат из взвода.
- Ладно, Викник, мы пойдём с тобой. Давай притащим пайки. Все проголодались.

Возможно, их поступок спас Кролу жизнь. Я позволил своему гневу и отчаянию взять верх над собой, и был готов разнести Крола, потому что он нарочно меня доставал. Мы как раз повернулись, чтобы спуститься с горы, когда вертолёт завис возле вершины и с него стали сбрасывать рюкзаки. Я застонал про себя, вспомнив, что мы с Сайнером спрятали свои рюкзаки в кустах, чтобы они не смешались с остальными. Теперь можно было не переживать, что они смешаются, потому что они останутся спрятанными навсегда.
Я снова прошёл мимо того места, где лежали мешки с телами. К тому времени убитых джи-ай увезли на вертолёте в похоронную службу, чтобы подготовить к последнему путешествию домой. Мёртвые СВА по-прежнему лежали там, где упали и где им предстояло остаться и сгнить.
Мы встречали других джи-ай, несущих ящики с пайками вверх по склону, они больше напоминали носильщиков на сафари, чем победоносных воинов. Мы подошли к той же посадочной площадке, откуда увозили раненых, только теперь она превратилась в миниатюрный интендантский склад со штабелями патронных ящиков, медикаментов и канистр с водой. Взвалив ящик на плечо, я поглядел вверх на то, что должно было стать моим третьим восхождением, задаваясь вопросом, закончится ли когда-нибудь этот день.
Уже почти спустились сумерки, когда мы бросили пайки возле командного пункта взвода. Вернувшись на свою позицию, я приободрился, увидев, что Сайнер и Персон закончили окапываться. К тому же они выровняли мне место для сна.
Нам, наконец, представилась возможность поговорить о событиях того дня.
- Чувак, ты только посмотри вокруг, - заметил Персон, - Я имею в виду разрушения. Как гуки могли выжить под такой бомбёжкой?
- Они и не могли, - мрачно ответил Сайнер, - Там по всей горе валяются куски. Я думаю, СВА решили держать оборону, чтобы показать нам, что они не боятся бросать людей в дело.
- Вы, парни, наверное, слышали, что Андерсона ранило? - вставил я, - Но с ним всё должно быть в порядке.
- А вы слышали, что лейтенанта Брукнера ранило? - спросил Персон. Мы не слышали, так что он продолжал, - Его, видимо, прижало к земле за какими-то камнями, так что когда он отстреливался, то не смотрел, куда целится. Тупой мудила выстрелил в камень и одна пуля срикошетила ему в ногу.
- Теоретически, - высказался Сайнер, - Брукнер совершил членовредительство. Его могут отправить под трибунал, возможно, он даже лишится звания.
- И подумать только, этот уебок наорал на меня за то, что я выстрелил в куст возле Фонг Дьен, - пошутил я.

Это был первый раз за весь день, когда мы посмеялись, и это было здорово.
Я только начал расслабляться, когда на наш командный пункт с вертолёта снабжения начали сбрасывать ящики с пайками и канистры с водой. После всех наших походов вверх и вниз наши припасы в конце концов доставили нам по воздуху, как это должно было быть сделано с самого начала. Я не реагировал. Я не мог. Я был так разбит, что мой мозг оцепенел, как и всё остальное. Я был искренне благодарен судьбе за то, что остался жив, но столь вычерпан эмоционально, что чувствовал себя ближе к смерти.
На многих позициях в ту ночь не утруждались караульной службой. Когда на горе скопилось столько джи-ай, мы просто охраняли сами себя. Однако, нам посоветовали оставаться на позициях и никуда не ходить, потому что не исключалось, что несколько живых СВА по-прежнему сидят в туннелях под нами.
Я чувствовал себя в безопасности с Сайнером и Персоном, так что сон пришёл легче, чем я ожидал. Ночью мне снилось, что я потерял свою сапёрную лопатку и должен её найти, чтобы выкопать себе стрелковую ячейку. В это же время Персону приснился кошмар, что СВА вылезают из земли, чтобы убить нас, пока мы спим. Я ворочался возле Персона и коснувшись его несколько раз, и в результате он проснулся с леденящим душу воплем. Когда он схватил меня поперёк туловища, я тоже завизжал. Никто из нас не понимал, что происходит, когда мы, сцепившись друг с другом, свалились в воронку. По всей вершине горы началась суматоха. Я думаю, Персон был близок к тому, чтобы убить меня, когда Сайнер подскочил, чтобы растащить нас.
При первых лучах рассвета привезли ещё рюкзаки. Я сказал бортстрелку, где спрятаны наши с Сайнером рюкзаки и спросил, не мог бы он кого-нибудь попросить их найти. В конце концов наши рюкзаки были найдены, но когда их везли обратно, по вертолёту начали стрелять с земли. Чтобы избежать попаданий, пилот бросил машину в крутой вираж. Вот тогда наши рюкзаки выкатились из двери и исчезли в джунглях. Если бы какой-нибудь везучий гук их нашёл, то он смог бы делать снимки моим фотоаппаратом и читать мои письма из дома.
Утром нашу роту увезли с горы по воздуху. Когда вертолёты поднимались над обезображенной горой, выжившие смотрели вниз, на кошмар, ставший явью. Президентской награды за выдающийся героизм были удостоены двадцать одно пехотное, медицинское, артиллерийское и авиационное подразделение, принявшее участие в битве. Вся операция обошлась в 60 американских жизней и 480 раненых. Ещё 25 пропали без вести и считались погибшими. Моя рота потеряла одного человека убитым и 8 ранеными.
29-й полк СВА по оценкам потерял 600 человек убитыми. И хотя в то время мы этого ещё не знали, Высота 937 не считалась объектом недвижимости, стоящим удержания. Через несколько дней американские войска её покинули.
Поспешное оставление столь тяжело добытой территории подогрело растущее недовольство войной, что в свою очередь заставило президента Никсона ускорить свои планы по последовательному выводу войск из Южного Вьетнама. По иронии судьбы, всего через месяц после битвы поступили донесения о том, что силы СВА возвращаются обратно на Гамбургер-Хилл.

[Battle of Hamburger Hill — сражение между американской и северовьетнамской армиями в 1969 году во время войны во Вьетнаме. 3-я бригада 101-й воздушно-десантной дивизии США подошла к высоте 937 (известной среди местного населения как Ап-Биа или Донг-Ап-Биа), которая была занята противником. Первый штурм высоты провалился, встретив сильное вражеское сопротивление. На высоте находился полк северовьетнамской армии, создавший множество хорошо укреплённых позиций с умелым использованием склона горы и рельефа местности. Вторая попытка штурма также оказалась неудачной. В дальнейшем один-единственный батальон США практически ежедневно штурмовал занятую вражеским полком высоту, однако нёс потери и каждый раз был вынужден отступать. Среди американских солдат возрастало недовольство действиями командира дивизии, продолжавшего организовывать бессмысленные атаки на не имевшую никакой стратегической ценности высоту. Солдаты назвали её «Гамбургер» за то, что она «пережёвывала» людей, как мясо для гамбургеров. Лишь 20 мая, получив подкрепления, американские силы сумели прорваться на вершину Донг-Ап-Биа и обратить немногих выживших защитников в бегство. Потери сил США за 10 дней составили 72 солдата погибшими, 7 пропавшими без вести и 372 ранеными, в то время как на высоте осталось лежать 633 трупа северовьетнамских солдат, а по словам трёх захваченных в плен северовьетнамских солдат, некоторое число трупов было унесено в Лаос. Высота 937 действительно не обладала никакой стратегической ценностью, и все атаки на неё были организованы не для захвата самой высоты, а для уничтожения закрепившихся на ней крупных сил противника в рамках стратегии «найти и уничтожить», принятой американским командованием в 1965 году. ]

Глава 4. Долина А Шау

Наземные операции американских войск во Вьетнаме усиливались базами огневой поддержки, стратегически расставленными по всей территории. Названия огневых баз вроде "Орлиное гнездо", "Берхтесгаден" или "Куррахи" должны были напоминать об историческом прошлом 101-й воздушно-десантной во время II Мировой войны. Для нас, пехотинцев, эти названия мало что давали в плане поддержания нашей гордости. Напротив, огневые базы были не более чем крошечными островками безопасности днём и магнитом для миномётных мин по ночам. После Гамбургер-Хилл мы получили назначение на базу огневой поддержки "Эйрборн".
Стоя высоко на господствующей над долиной горе, база "Эйрборн" имела размеры примерно с футбольное поле. Её окружали неровные ряды проволочных спиралей, обложенных мешками бункеров, траншей и стрелковых ячеек. На базе размещались батареи 60-мм и 81-мм миномётов, а также 105-мм и 155-мм артиллерийские орудия, обслуживаемые подразделениями 211-го и 319-го полков полевой артиллерии. Все огневые задачи координировались через тактический оперативный центр, который размещался в командном бункере. При максимальной численности базу "Эйрборн" защищали 150 человек. Там не было никаких удобств - ни коек, ни душа, ни горячей еды. Редко включаемый генератор давал электричество только в командный бункер при необходимости. Как и на большинство баз огневой поддержки, до "Эйрборн" можно было добраться лишь вертолётом или пешком.
Когда мы прибыли на базу "Эйрборн", нас приветствовали поздравительными рукопожатиями артиллеристы, которые наблюдали за битвой на Гамбургер-Хилл и поддерживали её огнём. Некоторые говорили, что они чувствуют себя безопаснее, зная, что мы их охраняем. Битва была более важным делом, чем нам казалось, и несколько новичков глядели с благоговейным трепетом на нас и на то, что мы совершили. Их уважение явно читалось в том, как они держались на расстоянии от нас, но мы не хотели особого обращения к себе. Настоящих героев можно было найти в 3-м батальоне 187-го пехотного полка, который выдержал все 10 дней осады.
Я наслаждался особым вниманием, которым пользовался после того, как разошлась новость о моём магазине от М-16, который спас мне жизнь. Группа незнакомых джи-ай разыскала меня, чтобы на него взглянуть.
- Слушай, сержант, - начал один из них, - Можно нам посмотреть тот магазин, о котором все говорят?
- Конечно, - ответил я с гордостью, предлагая магазин к осмотру.

Они внимательно рассмотрели магазин, передавая его из рук в руки. Затем один из них обтер им своё тело, как будто это был талисман.
- Хочешь за него 50 баксов? - спросил он, медля возвращать магазин.
- Спасибо, но он не продаётся.
- Я тебе дам сотню, - настаивал он.
- Нет, - твёрдо ответил я, - Это особый сувенир, который я планирую забрать домой. Кроме того, силу магазина нельзя купить. Это должен быть подарок или пожертвование.

Он странно на меня посмотрел, как будто в моих словах был смысл, а затем вернул мне магазин. Мои парни знали, что я прикалываюсь, но если бы суеверный джи-ай решил, что можно купить удачу, то он мог бы сделаться беспечным и подвергнуть себя опасности.
Вскоре после того, как наша рота расположилась, меня настигла длинная рука военного закона. 15-й параграф, который я получил за сон на посту, когда мы стояли на равнинах, требовал моей подписи, чтобы он стал частью личного дела. Капитан Хартвелл помахал документом у меня перед лицом, требуя, чтобы я подписал признание вины.
- Я это не буду подписывать, - сказал я, глядя в сторону, - Никто меня не разбудил, как я мог проснуться?
- Все остальные замешанные уже подписали, потому что они поняли, что были неправы, - отчитывал он меня, - Если вы откажетесь, то я лично прослежу, что дело дойдёт до трибунала.
- Но меня никто не разбудил, - взмолился я, зная, что он просто хотел меня припугнуть, чтобы я подписал.
- Сон на посту в зоне боевых действий - это серьёзный проступок. Если вы не хотите, чтобы у вас настали тяжёлые времена, вам лучше это подписать.

"Тяжелые времена" были волшебным словом. Если бы для меня дело закончилось заключением, то мне пришлось бы дослуживать время, проведённое в тюрьме, чтобы закончить командировку. Не желая ни одной лишней минуты провести во Вьетнаме, я подписал бумагу. Сидя в нескольких ярдах от меня, сержант Крол одарил меня дьявольской улыбкой, просто чтобы дать мне понять, как делаются дела в армии. Я презирал сам себя за то, что доставил Кролу такое удовольствие.
За 8 дней до нашего прибытия на базу "Эйрборн" яростная ночная атака СВА привела к гибели 12 американцев и 31 вражеского солдата. Нашим делом стали восстановление и оборона базы до тех пор, пока она снова не превратится в грозный боевой пост. Работа началась с постройки более мощных бункеров и более глубоких стрелковых ячеек. Однако, нам надо было смотреть внимательно, где мы роем, потому что после нападения некоторые мертвые СВА были похоронены там, где они пали.
Я делил бункер с Говардом Сайнером, Стэнли Элконом и Фредди Шоу. Судьбе оказалось угодно, чтобы наш бункер расположился прямо над мёртвым СВА. Когда я начал рыть землю, моя лопата наткнулась на что-то, что я принял за корень дерева. Вместо этого то, что я вытащил из земли оказалось частично разложившейся рукой. Никто из нас не хотел копать глубже, так что мы закончили работу с самой мелкой из всех боевых позиций, в которую можно было только заползти. От мысли о том, что мы спим поверх СВА, или его частей, нас продирал мороз. Поэтому мы спали на крыше, а свободное время проводили где-нибудь ещё.
После того, как восстановление бункеров закончилось, мы работали у проволочных заграждений со стороны джунглей, уничтожая растительность для лучшего обзора на местность. Вырубка деревьев стала поучительным занятием. Всего в 200 футах от заграждений мы нашли вражеский наблюдательный пост, построенный высоко на дереве. Должно быть, СВА использовали этот крошечный насест на дереве, чтобы собирать информацию для своего нападения на базу. Прежде, чем мы её разломали, капитан Хартвелл убедился, что все видели наблюдательный пост, который продемонстрировал нам, насколько наглыми могут быть СВА и насколько ленивы наши часовые, раз не заметили его раньше.
Как раз во время расчистки местности произошла моя последняя встреча с сержантом Бёрком, тем унтером, который меня заложил за то, что мы прятались в кустах у Фонг Дьен. Наши два отделения стояли на крутом склоне, сжигая кучу веток. Я работал вместе со своими бойцами, тогда как Бёрк стоял в стороне, гавкая приказы своим. Я нарубил веток и бросал их в огонь, когда подошёл Бёрк.
- Сержант Викник, - начал он саркастически, - Я вижу, что вы снова подаёте плохой пример того, как должен себя вести унтер-офицер. Ваша работа - отдавать приказы, а вашим подчинённым положено их исполнять. Звание даёт вам привилегию наблюдать за работой своих подчинённых.

Я просто не мог поверить, что Бёрк действительно это сказал.
- Ты серьёзно? - выпалил я в ответ, раздражённый его поведением, - Что даёт тебе право думать, что звание сержанта делает тебя лучше твоих солдат? Какую бы задачу мы ни выполняли, я пытаюсь действовать сообща, чтобы каждый знал, на кого он может положиться. Но ты этого не понимаешь. Ты превратился в дорвавшегося до власти тирана.
- Я тебе уже говорил, - ответил он с кривой улыбкой, - Существует неписаный закон насчёт споров между сержантами на виду у личного состава. Если ты не прекратишь, я буду вынужден снова доложить о тебе.
- Это единственное, что у тебя хорошо выходит, Бёрк - стучать на своих товарищей.

Мне стоило бы умолкнуть и отойди, но он меня так раздражал, что я продолжал:
- Скажи-ка мне, Бёрк, ты меня заложил, чтобы отвлечь внимание от себя, или потому что чувствовал от меня опасность?

Бёрк не ответил. Ему не нравилось, что я грублю ему перед лицом его отделения, но он определённо наслаждался, провоцируя меня. Он двинулся дальше:
- Если ты считаешь себя обязанным работать со своими подчинёнными, - предложил Бёрк, положив руку мне на плечо, - то хотя бы выполняй работу правильно. Давай, я покажу тебе правильную методику сжигания веток.
- Убери с меня свои ёбаные лапы, - процедил я сквозь стиснутые зубы, сбросив его руку.

Дурацкая улыбка Бёрка показывала, насколько он наслаждался каждой минутой моей злости. Затем, разговаривая так, как будто бы я был умственно отсталым, он подобрал несколько веток бросил их в огонь.
- Это делается вот так. Сначала ты берёшь маленькие веточки и бросаешь их в костёр. Потом ты бросаешь сверху ветки побольше, чтобы их придавить. Сперва маленькие, потом большие. Уловил?

Я не мог выносить его кривляний, так что я отвернулся, делая вид, как будто его больше не существует. Однако, раз всеобщее внимание было обращено на нас, Бёрк чувствовал, что он должен сделать что-то выдающееся, чтобы и дальше управлять нашим спором.
- О, - продолжил Бёрк, обращаясь к моей спине, - Я забыл показать тебе ещё одну вещь. Когда ветка обгорает с одного конца, как вот эта...
Он вытащил горящую ветку и потряс ей у меня над головой, так что горящие угольки посыпались на мои голые плечи.
- Аарррргх! - закричал я, стряхивая горящую золу с обожжённой кожи, - Ты ёбаный мудак! Что за хуйня с тобой творится?
- О-о-о, сержанту Викнику бо-бо? - спросил он, истерически смеясь.

Это все решило! Бёрк, в конце концов, нажал не на ту кнопку, и мне захотелось возмездия. Когда я поднял топор и ухватил его, словно бейсбольную биту, все отскочили назад, кроме Бёрка.
- Последний раз ты ко мне доёбываешься! - закричал я ему.
- Спокойно, спокойно, - сказал он, покачивая указательным пальцем, чтобы меня подразнить, - Не слишком ли ты разгорячился?
- Я тебе покажу, блядь, как я разгорячился!

С боевым воплем "И-И-И-ЭХ!" я запустил в него топором, чуть-чуть не попав ему в голову. Бёрк пригнулся к земле как раз вовремя. Стояла полная тишина, когда топор упал среди деревьев далеко ниже нас. Бёрк был искренне напуган, когда он поглядел на меня, ожидая, что будет дальше. Я молча смотрел на него, чтобы удостовериться, что он меня понял. Затем я повернулся и отошёл к периметру базы. Когда я дошёл до проволочного заграждения, там стоял капитан Хартвелл. Он был свидетелем всего инцидента.
- Тебе повезло, что ты в него не попал, - заметил мне Хартвелл.

Я посмотрел назад, на Бёрка и махнул рукой:
- Это ему повезло.
- В самом деле? Пожалуй, мне стоит добавить оскорбление действием к твоему 15-му параграфу. Или, может быть, оштрафовать за помощь противнику?
- Помощь противнику? - спросил я, не понимая, - Что вы имеете в виду?
- Прямо сейчас от этого топора больше пользы для СВА, чем для нас. Когда остынешь, спустись вниз и найди его.
- Есть, сэр, - промямлил я в ответ.

Это был впечатляющий пример расстановки приоритетов. Если бы я захотел, то убил бы человека, но капитан больше беспокоился об утраченном топоре. Учитывая, какого мнения я был о Бёрке, мне пришлось почти согласиться с мнением Хартвелла.
Больше сержант Бёрк никогда со мной не разговаривал. Мы прослужили год в одной и той же роте, и я видел его лишь издали. Я думаю, он по-настоящему боялся, что я достаточно ненормальный, чтобы его убить.
Наше пребывание на огневой базе "Эйрборн" стало приятной сменой обстановки после вылазок вокруг Фонг Дьен. Мы, однако, не могли избежать принятых в армии дурацких заданий. От нас требовалось заниматься уборкой, чисткой сортиров и проходить осмотры бункеров. Наши дни были заняты наполнением мешков землёй, отодвиганием края джунглей и выходами на короткие патрулирования. Свободного времени почти не было. Наверное, в этой деятельности заключался армейский способ отвлечь нас от мыслей о доме.
Дневное время на огневой базе проходило тяжело физически, а ночи стали испытанием для психики. Самое вероятное время для вражеского нападения было с полуночи до рассвета, так что нам редко удавалось выспаться, потому что капитан Хартвелл зачастую держал нас в 100% готовности по 4 часа кряду. Когда нам разрешали поспать, то, казалось, в то же время артиллеристы получали огневую задачу. Снаряды могли выпускаться всего минуту, или же стрельба длилась часами. Чаще да, чем нет, орудия нацеливались над нашим неглубоким бункером, так что каждый залп вытряхивал нас из сна.
Самым крупным недостатком в нахождении на базе огневой поддержки было то, что для врага мы сделались "сидящей уткой". И хотя нас не атаковали напрямую в то время, как я находился там, однажды ночью нас обстреляли из миномёта. СВА выпустили 4 мины по территории базы, засчитав себе прямое попадание в один из бункеров и убив троих джи-ай, которые спали на своей боевой позиции на крыше бункера. Те трое не успели понять, чем их убило. Утром их изуродованные тела нашли висящими на заграждении из мешков, словно тряпичные куклы. Это было мрачное и угнетающее зрелище.
У нас не было специальных мешков для тел, так что мы кое-как замотали убитых в пончо. После того, как тела были перенесены на вертолётную площадку для увоза, что-то заставило меня прийти на то место, где они лежали. Их ступни нелепо покосились в одну сторону, и у каждого на торчащей из-под пончо ноге был опознавательный ярлычок, привязанный к правому ботинку. Я не смог разобрать их имён и не видел их лиц, что было и к лучшему.
И хотя гибель солдат от миномётного обстрела шокировала нас, впечатление вскоре поблёкло по мере возобновления обычных дел на базе. Так или иначе, у специалиста Харрисона - того джи-ай, который заявил, что чует мёртвую девушку ВК, что мы убили около Фонг Дьен - съехала крыша. Он стал психически неустойчивым, а мы этого не понимали. Мы с интересом смотрели, как он взвалил на себя боеприпасы и объявил:
- Я собираюсь добыть несколько СВА. Вы что, не видите, как они на нас смотрят из-за деревьев?
- Конечно, Харрисон, - засмеялся Фредди Шоу, - они ещё корчат нам рожи!
- Пленных не брать! - крикнул Стэн Элкон.

Мы все расхохотались. 5 секунд спустя мы перестали смеяться и ошеломлённо смотрели, как Харрисон перескочил проволочные заграждения и вломился в джунгли. Скрывшись из виду, он завопил "Джеронимо!", а затем осыпал джунгли полным магазином пуль из М-16, закончив свой натиск несколькими гранатами. Два отделения бросились спасать Харрисона на тот случай, если СВА действительно были там. Когда мы его нашли, Харрисон пожаловался, что гуки сбежали, увидев его приближение. Харрисон подвергал риску всю базу, также, как и самого себя. Безопаснее всего было бы отправить его в тыл для психиатрического освидетельствования или просто занять его чем-нибудь в Кэмп-Эвансе, пока не закончится командировка.
- Они отправляют меня в тыл? - кричал он, возражая против своего перевода, - Ведь эти сраные мамкоёбыри прекрасно знают, где у нас война!
- Ты с ума сошёл? - ругались мы на него, - Большинство пехотинцев проводят всего пару дней в тылу перед отправкой домой. А у тебя будет почти месяц.
- Им меня не провести, - продолжал он, широко раскрыв глаза, как будто желая подчеркнуть свою мысль, - Они меня отправляют обратно в Кэмп-Эванс, потому что гуки роют туннели под взлётную полосу, и я им нужен, чтобы выкурить их оттуда.

Бедняга совершенно съехал. За прошедшие 11 месяцев боёв он перегорел. Позднее в тот же день вертолёт привёз нам 2 новичков и приготовился увезти Харрисона. Большинство парней испытывали суеверия насчёт того, чтобы находиться рядом с сумасшедшим, так что я оказался одним из немногих, кто потрудился прийти попрощаться. Кроме того, я был его командиром отделения, я чувствовал себя обязанным его проводить.
Харрисон сидел в вертолёте, глядя на меня с глупой улыбкой. Когда мы пожали друг другу руки, он притянул меня к себе, тихо сказав: "Все думают, что я ненормальный, а мне поебать. Я ненормальный ровно настолько, чтобы вытащить свой зад из поля. Ха-ха.". Его горящий взгляд упёрся в мой.
Когда вертолёт оторвался от земли, я рассмеялся про себя. В итоге, Харрисон вовсе не сошёл с ума. Своим поступком одурачил всех, даже меня. Он был просто "старичком", который видел столько дерьма, что решил совершить отчаянный поступок, чтобы выбраться из поля. Его план сработал так гладко, что я решил оставить его в секрете. Как знать, может быть, однажды мне придётся проделать такой же трюк, чтобы спастись.
Один из прибывших новичков оказался нашим новым командиром взвода, сменившим лейтенанта Брукнера. 2-й лейтенант Энтони Пиццуто был итальянцем с детским лицом, он происходил из какого-то городка в штате Айдахо, о котором никто никогда не слышал. Выпускник колледжа, планирующий сделать большую военную карьеру, он не особо стеснялся озвучивать своё мнение о том, что служба во Вьетнаме подготовит почву для его будущего успеха. Однако, я не знал, каким образом он собирался достичь своей цели, потому что Пиццуто не интересовали встречи с личным составом взвода. Вместо этого он провёл несколько дней в беседах наедине с Хартвеллом и Кролом.
Другим новичком был рядовой 1-го класса Деннис Силиг. Это был привлекательный мускулистый парень, который держался совсем не так беспокойно, как среднестатистический новичок, прибывший в поле. Он держался расслабленно и дружелюбно, и сразу заговорил с некоторыми парнями.
- Привет, Силиг, - сказал я, представляясь, - Я сержант Викник, твой командир отделения. Где ты жил в Большом Мире?
- Ланкастер, штат Нью-Йорк, - ответил он, пожав мне руку и крепко её стиснув.
- Ну и хватка у тебя! Ты качаешься?
- Нет, - он слегка рассмеялся, - В колледже я много занимался спортом, чтобы держать себя в форме.
- Ты из колледжа? - спросил я, озадаченный, - Тогда какого чёрта ты делаешь в армии? Ты что, отказался от отсрочки?
- Я больше не мог платить за обучение, так что бросил его. Просто удивительно, насколько быстро меня забрали.
- Пожалуй, вам с Говардом Сайнером стоило бы держаться вместе, - пошутил я, - Его тоже выперли из колледжа.

Никто не удивился, что Силиг и Сайнер быстро сдружились. То, что оба они выросли в Нью-Йорке, имели за плечами сходное образование и увлекались профессиональным спортом, создало естественную связь.
Восстановление огневой базы "Эйрборн" завершилось, и нашим следующим заданием стала отправка на месячное патрулирование в горы А Шау на северном конце долины. В наше отсутствие другие роты нашего батальона должны были охранять базу, сменяясь каждые две недели.
Наш выход с базы огневой поддержки должен был быть обычным делом. Вместо этого он окончился фиаско. В отсутствие природных полян, достаточно обширных, чтобы принять вертолёт, зона высадки должна была быть расчищена. Было выбрано место на узком горном хребте, который был виден с базы. Пятиминутный артиллерийский обстрел размолотил это место, чтобы облегчить расчистку местности от деревьев и распугать всех притаившихся там СВА. Подразделения роты "Е" высадились в джунглях, чтобы обеспечить безопасность бригады пильщиков, вертолёты "Кобра" патрулировали небо. Когда 10 джи-ай уже находились на земле, всё шло по плану до тех пор, пока третий вертолёт не завис над зоной высадки. Едва бойцы начали спускаться по тросам, спрятавшиеся солдаты СВА открыли по машине огонь, намереваясь сбить его и заблокировать зону высадки.
Пилоту прострелило обе ноги. Бортстрелки ответили на стрельбу, поливая джунгли длинными очередями пулемётного огня. Пока второй пилот пытался совладать с управлением, солдат роты "Е" спустился на землю прямо посреди яростной перестрелки. Второму повезло ещё меньше. Он был на полпути вниз, когда вертолёт вдруг рванул в небо, вздёрнув его на несколько сотен ярдов в воздух. Джи-ай, висящий в 50 футах под вертолётом мешал второму пилоту совершить манёвр уклонения, что позволило СВА сделать несколько попаданий в вертолёт. Когда машина задымилась и начала терять высоту, второй пилот повернул её к огневой базе. Когда вертолёт с воем помчался прямо на нас, мы попрятались в укрытия, предполагая, что он может рухнуть в любом месте крошечного форпоста. Второй пилот удерживал курс, что позволило болтающемуся джи-ай приземлиться на ноги и соскользнуть с троса. Это почти сработало, но джи-ай так перепугался, что, коснувшись земли, забыл отцепиться. Импульс протащил его головой вперёд по крыше бункера, забросив в проволочную спираль. Солдата госпитализировали с порезами, синяками и шоком. Попытка второго пилота приземлиться на вертолётную площадку оказалась не более успешной. Вертолёт рухнул на насыпь и повалился на бок. Чудесным образом, он не загорелся и экипаж спасся, не получив новых ранений.
Тем временем в зоне высадки вертолёты "Кобра" открыли огонь по джунглям и сорвали вражескую атаку. Трое джи-ай были ранены, но не серьёзно. Не осталось ни убитых, ни раненых врагов. Атакующие силы оценивались не более, чем в 10 человек.
Несколько часов спустя расчистка зоны высадки была окончена и операция продолжилась. Мы очень нервничали насчёт высадки, но наша рота десантировалась без происшествий. После того, как улетел последний вертолёт, вокруг наступила мрачная тишина.
- А Шау - это очень плохое место, - высказался Ту Хыонг, туземный разведчик, которого мы взяли с собой, - Боку СВА. Очень, очень плохо.

От его слов волосы у меня на шее встали торчком. Будучи бывшим солдатом СВА, Хыонг переживал, что с ним станет, если его возьмут в плен. Нас его унылые размышления тоже не слишком вдохновляли.
Поскольку СВА знали, где мы находимся, было слишком опасно оставаться вблизи зоны высадки, потому что они запросто могли атаковать нас или обстрелять из миномётов. Единственным вариантом для нас было уходить в джунгли. Когда наше головное отделение выдвинулось, они наткнулись на хорошо натоптанную узкую тропу, пролегающую по вершине хребта. Вдоль тропы тянулись несколько телефонных кабелей СВА, оборванных во время артиллерийской подготовки. Мы подключились к линиям, надеясь перехватить сообщение, которое наш разведчик сможет перевести, но линии не использовались. Вместо того, чтобы ждать сеанса связи, который мог никогда не наступить, мы решили следовать по кабелям.
Мы медленно продвигались примерно четверть мили, пока длинная очередь из АК-47 не заставила нас броситься на землю. Пули попали в нашего головного, рядового 1-го класса Кристоффа, и сильно его ранили. Он наткнулся на хорошо замаскированный комплекс бункеров, где один или два солдата СВА поджидали нас в засаде. Мы ответили огнём, но вражеских выстрелов больше не слышалось и солдат мы не видели. СВА дали нам попробовать на вкус свою смертоносную игру "стреляй и беги". Кристофф был в тяжёлом состоянии с ранениями в обе ноги и низ живота. К счастью, зона высадки была достаточно близко, чтобы мы смогли донести его для срочной эвакуации.
При обыске комплекса обнаружились 20 бункеров и командный пункт, достаточно места, чтобы разместить 50 или более человек. Мы заключили, что это место использовалось для отдыха, потому что оно не давало военных преимуществ и там не было боевых позиций. Для многих из нас это оказался первый увиденный вражеский комплекс бункеров, и нас впечатлила изобретательность СВА в обустройстве этого места. Небольшой ручеёк, протекающий через комплекс, снабжал его питьевой водой. Там имелись три походного типа кухни, на каждой по нескольку маленьких деревянных чашек, расставленных на камнях вокруг. Комплекс эвакуировался в то время, пока расчищали зоны высадки. Горстка СВА могла остаться, чтобы напасть на пильщиков, пока главные силы скрывались. Бункеры были 5 футов глубиной, каждый их них достаточно просторен, чтобы вместить пятерых солдат. Плетёные вручную тростниковые тюфяки, приподнятые на 5 дюймов над уровнем пола обеспечивали защиту от сырости для удобного сна. Вырытые в стенах полки для хранения теперь были пусты. Уложенные рядом трёхдюймовые брёвна, покрытые футом земли образовывали потолок. На крыше были высажены растения из джунглей, чтобы бункер нельзя было заметить с воздуха.
Командный бункер выглядел совсем иначе. Он был вдвое больше остальных и состоял из двух подземных комнат. Одна комната, очевидно, предназначалась для старшего офицера, и другая - для его адъютанта. Поверх командного бункера стояла хижина с тростниковой крышей, служившая местом для собраний. Внутри стояли две самодельные скамьи и деревянная табуретка.
Кабели связи, по которым мы следовали, вели в командный бункер и свободно свисали с углового столба, где раньше был полевой телефон. Ещё один пучок кабелей выходил из хижины и уходил вдоль тропы. Мы прошли 500 футов вдоль этих кабелей до места, где они были обрезаны. Отступающий противник, должно быть, забрал остальной кабель с собой.
СВА имели 3 существенных преимущества перед нами: они знали местность, нашу численность и наше примерное местоположение. Не желая набрести ещё на одну засаду, мы сошли с тропы, чтобы прорубить свой собственный путь в джунглях. Таким образом мы надеялись суметь застать врага врасплох, вместо того, чтобы он застал нас.
Чтобы пробраться сквозь подлесок, наш головной с мачете рубил всё, что попадалось на пути. Новый маршрут должен был скрывать нас, но постоянный стук мачете возвещал о нашем приближении. Что ещё хуже, густая растительность затрудняла движение так, что мы еле ползли, отчего на приходилось менять уставшего головного каждые 15 минут. Пробираясь, мы вдруг осознали, насколько неудобен неплотно упакованный рюкзак. Свисающие лианы, казалось, имели когти, которые цеплялись за любой торчащий из рюкзака предмет. Фляги сползали, пулемётные ленты расцеплялись, а каски сбивало с головы. То и дело ветка, отпущенная идущим впереди солдатом, хлестала меня по лицу. К тому времени, как я приходил в себя, он уже исчезал в густых джунглях и мне приходилось играть в догонялки.
В конце концов листва стала слишком густой, чтобы продолжать путь, так что мы расположились на ночь. Невозможно было построить оборонительный периметр, так что мы просто сжались в кривую линию из позиций по три человека. Никто не утруждал себя установкой "клайморов" или фальшфейеров, потому что враг никак не мог подобраться к нам незамеченным. Плотные джунгли оказались эффективнее проволочных заграждений. Под густыми кронами деревьев, заслонявшими небо, быстро стемнело. Всю ночь дул приятный лёгкий ветерок. Фосфоресцирующие грибы на земле источали рассеянный свет, достаточно яркий, чтобы оценить обстановку. Было жутко, как в аду.

Через несколько часов после того, как мы расположились, часовой разбудил всех, потому что услышал вдали странный шум. Казалось, что слабоумный СВА ломано выпевает "fuck you", но вместо этого выходит "tuct-oo". Пронзительный вскрики становились громче, приближаясь к нашим позициям. Действительно ли они знали, где мы находимся? Все приготовились к бою. Внезапно прямо напротив нас ящерица в фут длиной вскарабкалась на дерево и издала несколько визгливых воплей: "fuck you! fuck you!". Мы расхохотались над собственным страхом. Это необычное создание кричало, словно человек, прокладывая в темноте свой путь в поисках еды или компании. Мы почти каждую ночь радовались встречам с этими безобидными рептилиями, которых прозвали "ящерицы-fuck you".
На следующее утро мы продолжили прорубаться, пока не наткнулись ещё на одну тропу СВА. С того дня мы следовали по готовым тропам, потому что это было проще и быстрее, хотя, по-видимому, не безопаснее. Кроме того, в поисках противника у нас не оставалось иного выбора. СВА можно было найти на тропах или около них, а не посреди спутанного подлеска.
К тому времени рота достаточно далеко отошла от зоны высадки и зашла достаточно глубоко в джунгли, где СВА уже не могли быть так уверены в нашем местонахождении и теряли одно из своих главных преимуществ перед нами. Это предоставляло нам возможность прибегнуть к нашему собственному способу ведения войны на тропах. Пока наши главные силы медленно продвигались, отделения по очереди оставались позади на пятнадцать минут. Эти солдаты обеспечивали прикрытие с тыла и подали бы предупреждение в том случае, если бы за нами следили. Если мы натыкались на пересечение троп или пригорок, дающий хорошую зону обстрела, мы устраивали засады силами взвода на весь день. В сумерках все снова группировались в единую роту. Несмотря на надёжность такой тактики, мы ни разу не видели солдата СВА, что давало повод думать, что мы от них действительно ускользнули.
По мере того, как мы протискивались всё дальше по джунглям, растительность редела и местность становилась всё более пересечённой. Тропа следовала по гребню горы с такими крутыми склонами, что это было всё равно что идти по коньку на крыше сарая. Это вынуждало нас строить свои овальные ночные периметры прямо на тропе. Все наши пулемёты устанавливались на тропе, чтобы обеспечить максимальную плотность огня на наиболее вероятном пути приближения противника. Судя по ландшафту, казалось маловероятным, чтобы враг мог подойти откуда-то ещё, кроме тропы. Но для безопасности мы ещё ставили мины "клаймор" и сигнальные фальшфейеры.
Мы расходились на позиции по 4 человека по крутому склону, врезаясь каблуками в землю. Лёжа практически вертикально, мы и понятия не имели, как нам спать, не скатившись вниз. Требование тишины не позволяло нам окопаться или выровнять землю. Единственное, что оставалось - положить рюкзак на подножие дерева и спать, повиснув поверх него.
Ротному КП не приходилось задумываться над такими сложностями, потому они расположились посреди тропы, где земля была ровной и удобной для сна. Однако, в его расположении имелся один изъян. Если бы на нас напали, КП был бы наиболее уязвим для противника. К счастью, ночи проходили хоть и без удобств, но и без происшествий.
Каждое утро нашим первым заданием было собрать все фальшфейеры и "клайморы". Эти устройства ставились примерно в 50 футах от периметра, так что двое человек за раз выходили их собрать. Рядовой 1-го класса Норман Кеока, по происхождению гаваец, которого на первый взгляд можно было принять за вьетнамца, вдруг почувствовал, что за ним следят. Когда он поднял голову, по заметил двух вооружённых солдат СВА в 75 футах от себя, идущих к нему. Гуки, должно быть, думали, что наш парень был одним из них. Кеоке потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что происходит, потому что никто не мог ожидать, что СВА выйдут прямо на него. Внезапно вражеские солдаты поняли, что они находятся практически над американскими позициями. В тот миг, когда СВА повернулись, чтобы убежать, Кеока открыл по ним огонь. Позади него ещё дюжина джи-ай инстинктивно к нему присоединились. Односторонний ураган огня был плотным, но не точным. Солдаты стреляли им вслед ещё несколько сот ярдов, но вражеские солдаты сбежали.
Капитан Хартвелл собрал 20 человек, чтобы продолжить преследование. Сомневаясь в разумности решения следовать по тропе, я попросил нашего лейтенанта предложить другую тактику.
- Лейтенант Пиццуто, - начал я, - эти двое гуков могли быть авангардом более крупных вражеских сил, и, поскольку стрельба выдала наше расположение, они, возможно, могут ожидать, что мы начнём их искать. Мы можем наткнуться на засаду.
- Что вы предлагаете? - спросил он почти безразличным голосом.
- Я думаю, что первое, что нам следовало бы сделать - вызвать сюда артобстрел. В любом случае, растительность выглядит достаточно редкой, чтобы два отделения могли пройти параллельно тропе на сотню футов или около того. Таким образом мы сможем получить представление о том, что нас там ждёт.
- Я не пойду к капитану с дурацкими идеями вроде этой, - сказал он снобским тоном, - Меня предупреждали о вас и о том, что вы считаете необходимым оспаривать нашу тактику. В отличие от вас, я полностью доверяю решению капитана. Он знает, что делает.

Когда патруль выдвинулся в путь, я не сказал больше ни слова, надеясь, что я напрасно переживал.
Спустя несколько минут после того, как последний солдат покинул периметр, раздался мощный взрыв, за которым последовала частая стрельба из АК-47 и М-16. Остальная часть роты беспомощно сидела на месте, пока короткая перестрелка не угасла. Через несколько минут патруль вернулся, неся пойнтмэна с ужасными ранами в лицо и шею. Я был потрясён, узнав в нём того джи-ай, который обтёр себя моим исковерканным магазином от М-16 с Гамбургер-Хилл. Второму джи-ай прострелило плечо, но он мог идти самостоятельно.
Прежде, чем я успел сказать Пиццуто "я тебе говорил", нашему взводу приказали следовать по тропе. Мы тут же отправились в путь, в голове шли Говард Сайнер, Стэн Элкон и я, меняясь по очереди, не наступая на саму тропу и прячась за деревьями. Мы добрались до места засады, не встретив сопротивления. Прямо впереди на развилке тропы стоял маленький бункер. Мы осторожно подползали ближе, пока Сайнер не вытащил из гранаты чеку и не бросился к укреплению. Он перекатился по земле и забросил гранату во вход. Спустя несколько секунд проём изрыгнул дым и обломки. Затем Сайнер выпустил внутрь автоматную очередь. Мы с Элконом бросились Сайнеру на помощь, но бункер был пуст. Гуки подорвали миной первый патруль и убежали. Путь к отступлению позади бункера позволил им уйти незамеченными. Нельзя было сказать, какой дорогой они ушли, так что мы оставили одно отделение охранять развилку, а остальные вернулись к ротному периметру.
Для раненых был вызван медэвак, но низкая и плотная пелена облаков помешала вертолёту найти нашу позицию. К тому времени, как вертолёт нас нашёл, прошёл час и пойнтмэн умер. Когда вертолёт завис над нами, мы открыли огонь по джунглям, чтобы подавить всех СВА, подошедших достаточно близко, чтобы по нам выстрелить. В это время мёртвого пойнтмэна и раненого джи-ай подняли наверх в корзине. Мне было так тошно, что я выплеснул своё раздражение, стреляя по небольшому деревцу до тех пор, пока оно не упало.
После того, как медэвак улетел, наша рота двинулась дальше по тропе. Наш взвод замыкал строй, так что мы молча смотрели, как остальные проходят мимо. Лейтенант Пиццуто подошёл с глупой улыбкой на лице.
- Это тот же тип сопротивления, что 3/187 встретил во время продвижения по Гамбургер-Хилл.
- Откуда вы знаете? - спросил я недоверчиво.
- Я читал отчёт о бое перед тем, как отправиться в поле.
- В самом деле? - сказал я неприязненно, - Послушайте, большиство из нас побывали на той горе и мы не настроены пройти то же самое ещё раз. Чёрт, вы же там даже не были. Вы не знаете, каково там было.
- Это неважно. Наша работа - находить и уничтожать противника. Если для этого потребуется ещё один Гамбургер-Хилл, мы просто это сделаем.

Не было смысла что-то доказывать Пиццуто. Он был точно таким же узколобым, как и все остальные лайферы.
Вечером того же дня мы расположились на ночь на вершине холма, где 3 маленькие тропинки примыкали к главной тропе. Место было идеальным для оборонительной позиции, с пологими склонами, редким подлеском и мягкой почвой для рытья ячеек. Примерно за час до темноты полил проливной дождь и спустился густой туман. Видимость стала почти нулевой и от плотного дождя, падающего на листья, стало невозможно засечь какое-либо движение за пределами периметра. Погода заставила нас поддерживать готовность 50% всю ночь.
К утру дождь и туман не прекратились. У каждого бойца имелось пончо, но после целой ночи постоянного дождя почти все были мокрыми, замёрзшими и несчастными. Несколько человек ночью поставили палатки из пончо, но капитан Хартвелл приказал разобрать их, потому что воду, блестящую на мокрой резине, могли заметить СВА. Он также считал, что мы не сможем быть полностью начеку, если будем думать о том, чтобы оставаться сухими. Однако же, противопалаточные правила действовали только для позиций на периметре. Наши командиры поставили свои палатки из пончо, утверждая, что они им нужны, чтобы держать в сухости карты и рации. Это было, по всей видимости, правдой, но явно двойные стандарты раздражали - особенно потому что лейтенант Пиццуто и его радист выходили под дождь только когда это было абсолютно необходимо. Самая жопа была, когда Крол натянул в своей палатке гамак, чтобы ему не приходилось лежать в грязи, как нас всем.
От мокрой погоды оживилась местная лесная живность. Повсюду были кровососущие пиявки в два дюйма длиной. Эти гнусные маленькие ночные создания мастерски присасывались к обнажённой коже, и их невозможно было заметить до утра. Единственный способ заставить пиявку ослабить хватку - прижечь её сигаретой или брызнуть на неё комариным соком. Невидимые пиявки насасывались кровью так, что раздувались вдвое против своего обычного размера, пока, в конце концов, не отваливались. Единственным свидетельством их нападения становился кровоподтёк размером с горошину, который проходил через несколько дней. Для защиты рубашки заправлялись в штаны, штаны в ботинки, а рукава раскатывались и застёгивались. Самая смешная встреча с пиявкой случилась, когда одна из них присосалась Ленни Персону чуть ниже нижней губы, пока он спал. Когда Ленни её заметил, он ударился в панику и принялся скакать, пытаясь оторвать скользкое создание. Каждый раз, когда Ленни дёргал пиявку, его губа оттягивалась, насколько возможно. Зрелище было просто умора, но Ленни был совершенно потрясён этой "вампирской пиявкой", как он её называл. Меткая струйка "комариного сока", наконец, завершила этот эпизод.
Как бы мокро ни было, но мы продолжали высылать патрули 2 - 3 раза в день. Один взвод поймал в засаду 3 вражеских солдат, убив двоих и ранив третьего. Раненый СВА получил ранение в спину и не мог двигать ногами. Чтобы оказать ему первую помощь, медик разрезал его штаны. Когда медик закончил работу, от штанов почти ничего не осталось, чтобы надеть обратно, так что СВА лежал голым ниже пояса. Вражеский солдат был молодым, возможно, ему не было 20, и совершенно беспомощным. Он был перепуган до смерти от того, что его окружало столько американцев. Наш туземный разведчик не сумел получить от него никакой информации кроме того, что он не знает, где находится и почему его друзья его бросили. Он, должно быть, не знал, что его компаньоны убиты. Нервный, раненый и полуголый, СВА мог сделаться мишенью для актов жестокости, но никто его не трогал. Молодой солдат был просто военнопленным, требующим охраны 24 часа в сутки.
От скверной погоды время тянулось медленно. Когда взвод выходил на патрулирование, остальная рота просто сидела без дела. Всё промокло, так что мы не могли играть в карты или писать письма. Большинство парней варили горячий шоколад или кофе или ели пайки. Мы не трудились ограничивать себя в еде, потому что думали, что погода наладится вовремя для обычного снабжения раз в 3 дня. Дни проходили, и почти у всех еда закончилась. Первый день без обеда был ещё ничего, но на второй день голод взялся за нас как следует. Впервые я осознал, сколь могучую силу представляет собой пустой желудок. Кофе и шоколад давно закончились, и наш аппетит не удовлетворялся простой водой. В той местности, наверное, были съедобные растения, но никто не знал, какие именно. Нужда в еде низвела нас до того, что мы разжёвывали и глотали жвачку, поедали сахар из одноразовых пакетиков, и, как последнюю надежду, ели зубную пасту. Чтобы поддержать свой дух, мы спорили о том, какая паста наиболее питательна - с флюоридом или с мятным вкусом. Съев по полтюбика, никто уже не задумывался, придётся ли ещё чистить зубы. Проблемы с едой выявили в людях самые гнусные черты. Один предприимчивый джи-ай продавал свои припасённые пайки тому, кто даст самую высокую цену. Он заработал некоторую сумму, но в процессе лишился нескольких друзей.
Когда пришла очередь моего взвода идти в патруль, лейтенант Пиццуто решил, что мы пройдём по одной из маленьких тропинок, расходившихся от главной тропы. Тропинка привела нас к крутому обрыву, где СВА могли бы поставить наблюдателя, чтобы следить за происходящим на следующем холме. На обрыве никого не было, потому что в таком тумане не было видно даже самого холма. Мы спускались с обрыва по диагонали, пока земля не выровнялась. Когда мы достигли дна, то обнаружили, что находимся на краю небольшого комплекса бункеров СВА. Мы быстро рассеялись, чтобы обыскать территорию, и Фредди Шоу нашёл опрокинутую миску риса рядом со входом в бункер. На тот случай, если внутри прятался СВА, внутрь забросили гранату. После взрыва Шоу проверил бункер. Он оказался пустым.
К каждому бункеры мы приближались тем же способом: осторожно подкрадывались, забрасывали гранату, дожидались взрыва и затем проверяли. Там не было СВА. Они, должно быть, увидели или услышали наше приближение и смылись. Мы закончили обыск местности, но не нашли ничего, о чём стоило бы доложить.
Мы двинулись обратно по тропе, но по мере того, как обрыв становился круче, по нему стало невозможно идти. Мы так растоптали промокшую землю, что она превратилась в скользкую кашу. В отсутствие сцепления все то и дело падали. Единственным способом взбираться было хвататься за корни и лианы и подтягиваться.
Деннис Силиг, тот новичок из Нью-Йорка, упал так, что разодрал себе заднюю часть штанов. Он шёл футах в 10 впереди меня, но из-за крутого склона его задница находилась у меня на уровне глаз. Всякий раз, когда он наклонялся вперёд, чтобы ухватиться за ветку, его яйца оказывались на виду. Мне это казалось забавным и я ухмылялся, когда Силиг обернулся ко мне. Он выглядел несколько озадаченным, по-видимому, переживая насчёт того, что я пробыл в джунглях слишком долго и начинаю считать его задницу привлекательной.
Мы вернулись к ротному периметру измотанные, покрытые грязью и со сморщенными от дождя руками. Я недоумевал, как гуки могут выживать в таких условиях. Когда я добрался до своего места, Говард Сайнер отозвал меня в сторону.
- Слушай, сарж, - прошептал он, - я думаю, тебе надо бы знать, что когда мы сегодня выходили в патруль, у Пиццуто винтовка стояла на "рок-н-ролл".
- Ты уверен? - спросил я, не веря, - Он не может быть настолько тупым.
- Может быть, он испугался.
- Мне поебать на это. А что, если бы он навернулся в грязи? Почему ты мне раньше не сказал?
- Я заметил только когда мы уже почти вернулись.

Я пошёл на КП роты проверить. Винтовка Пиццуто стояла прислонённой к дереву и по-прежнему в режиме автоматического огня. Знал ли он, что его оружие не на предохранителе, или нет, но он нарушил свои обязанности перед остальными, что было слишком важно, чтобы не обратить внимания.
- Лейтенант Пиццуто, - начал я, стараясь быть дипломатичным, - вы в курсе, что ваше оружие находилось в режиме автоматического огня, когда мы были на патрулировании?
- Да, - признал он небрежно, затем отошёл и поставил винтовку на предохранитель, - Я, должно быть, забыл.
- Сэр, там было очень скользко, и вы пару раз упали. Что, если бы ваше оружие выстрелило? Вы рисковали нашей безопасностью.

Я надеялся, что Пиццуто скажет, что я прав, и что в будущем он будет внимательнее. Вместе этого он глянул на Крола, перед тем, как задать мне порку.
- Видите ли, молодой человек, я знаю, что я тут делаю.
- Сэр... - начал я, но он меня оборвал.
- Заткнись, Викник! - закричал он. Крол улыбался в знак одобрения, а Пиццуто продолжал, - Кто вы такой, чтобы меня судить? Я командую этим взводом. Я определяю тактику и то, как она будет осуществляться. И просто для вашего сведения: я поставил винтовку в режим автоматического огня для того, чтобы я мог немедленно вести ответный огонь в том случае, если бы мы попали в засаду.
- Лейтенант, - простонал я, - если бы мы попали в засаду, вам нужно было бы оценить обстановку, организовать оборону и вызвать огневую поддержку. Отстреливаться должен личный состав.
- Такие унтер-офицеры, как ты - это позор, - выпалил он, уходя от темы, - Если ты не опомнишься, я начну процесс твоего понижения до рядового. Понятно?
- Очень понятно, сэр, - вздохнул я, зная, что если меня разжалуют, я окажусь не в том положении, где можно помочь солдатам.
- Отлично. Теперь иди на свою позицию и не донимай меня, если только не случится что-то важное.

Пиццуто и Крол были созданы друг для друга. Вооружённые Силы до мозга костей, только в их случае буквы ВС означали "Выдающиеся Сволочи". С такими людьми как Пиццуто, нам не нужны были атакующие враги. Мы могли сами себя поубивать своей глупостью и невежеством.
По крайней мере, наконец-то случилось что-то хорошее. За ночь небо расчистилось, и закончились шесть дней дождей и туманов. Я никогда не думал, что усыпанное звёздами небо над Вьетнамом может быть столь прекрасно. Оно означало, что вскоре нам доставят провизию.
При первых лучах света мы принялись расчищать посадочную зону. Обычно для этого требовалась бригада из 20 человек и полдня работы, но все знали, что нам везут еду, так что 30 добровольцев выполнили работу примерно за 2 часа. Вертолёт снабжения прибыл в час дня с пайками, боеприпасами и почтой. Также приехали 2 новичков, чтобы занять места 2 джи-ай, убывающих в отпуск. Раненого СВА занесли в вертолёт, но он запаниковал и начал вопить, когда командир экипажа его пристегнул. Это был, по-видимому, его первый полёт на вертолёте и он боялся, что с ним что-то случится, когда они поднимутся в воздух. Я вряд ли мог его упрекнуть. Мне доводилось слышать слухи, что вражеские солдаты, которые отказывались говорить, иногда "выпадали" из вертолётных дверей. Он, наверное, тоже об этом слышал.
Когда пайки были розданы, мы первым делом набросились на наименее желанные блюда, полагая, что настал тот единственный раз, когда они придутся по вкусу. Когда животы были набиты, а письма прочитаны, мы превратились в мирных овечек. Никто даже не вякнул, когда пришла новость о том, что мы пойдём глубже в А Шау, продолжая поиски противника.
Двумя днями позже наш взвод шёл головным, когда СВА обстреляли нас из засады и сбежали. Мы стреляли в ответ, но было очевидно, что враги ушли невредимыми. У нас было двое раненых, рядовой 1-го класса Хоуг и специалист Прю. Их ранения не угрожали жизни, но обоим требовалась эвакуация. После того, как всё утихло, и раненых перевязали, Прю принялся орать в джунгли:
- Гуки, вы всё проебали! Нас всего лишь ранило! Мы едем домой, ёбаные вы ублюдки! А вы останетесь тут навсегда! Ха-ха!

С остатком службы всего в 2 месяца Прю знал, что его раны - это билет домой. Он был так счастлив уехать, что начал раздавать свое снаряжение. К тому времени, как его забрал медэвак, ему осталось увезти лишь М-16, каску и пустой рюкзак. Казалось безумием радоваться ранению, но жизнь пехотинца была самым скверным занятием, какое только можно представить, и некоторые хотели пережить что угодно, лишь бы выбраться.
Мы оставили место засады на тропе, которая выглядела так, как будто ей несколько недель никто не пользовался. Тропа спускалась по склону и вливалась в скоростную трассу СВА. Она представляла собой миниатюрное шоссе с поверхностью из утрамбованной земли и дренажными канавами. Тропа была достаточно широкой для двустороннего велосипедного движения и для перемещения колесных вооружений. Тропа была тщательно укрыта об обнаружения с воздуха - верхушки деревьев были стянуты лианами, формируя свод туннеля. Тропа казалось заброшенной. На ней не было отпечатков ног или шин, и некоторые участки заросли молодыми побегами из джунглей. Низкая активность СВА на столь хорошо построенной трассе представлялась необычной, так что решили двигаться по ней.
По мере того, как мы осторожно продвигались вперёд, листва приобретала тусклый ржавый цвет, растительная жизнь угасала. Чем дальше мы шли, тем хуже становилось. В конце концов каждое растение стояло без листвы. Огромные тиковые деревья, когда-то отбрасывавшие тень на джунгли, стояли неподвижными и голыми, словно зимующие деревья у нас на родине. Джунгли в этом месте были мертвы. Мрачная неподвижность нарушалась лишь когда ветер шуршал пожухлой листвой.
- Это прямо как граница между двумя разными мирами, - посочувствовал Элкон, - Какого чёрта тут случилось?
- "Агент Оранж", - объявил лейтенант Пиццуто, - Это дефолиант, который убивает растения, чтобы лишить СВА природного укрытия. Так нам становится легче обнаружить их пути снабжения, места сборов и маршруты передвижения.

Могло оказаться вредным для нас подвергаться действию этой дряни, так что мы пошли назад. Вернувшись в живые джунгли, мы сделали привал. В скором времени мы заметили 3 низко летящих самолёта, тоже распыляющих дефолиант. Когда туман медленно осел вокруг нас, мы переглянулись и пожали плечами. Что мы могли поделать? В то время мы не знали об ужасных побочных эффектах этого химиката.
Наша следующая точка снабжения находилась на горной гряде, где джунгли были достаточно редкими, чтобы припасы можно было сбросить нам с зависшего вертолёта. Первый же предмет, сброшенный с высоты в 80 футов застрял на дереве. Это был мешок с нашей почтой. Чтобы сбить мешок, экипаж вертолёта принялся бросать в него двадцатифунтовые ящики с пайками. Мы разбежались в стороны, потому что ящики отскакивали от деревьев и сыпались куда попало. Удачный бросок, наконец, сбил мешок на землю.
Потом всё пошло ещё глупее. Мы, в конце концов, должны были получить свежие фрукты, на которых настаивал капитан Хартвелл. К нашему огорчению две картонных коробки с яблоками были выброшены из вертолётной двери. Первая коробка ударилась о сук и от удара раскрылась. Яблоки посыпались вниз, словно град, и все снова бросились врассыпную. Большая часть яблок укатилась вниз по склону и пропала. Вторая коробка миновала сук и шлёпнулась об землю, превратив яблоки во фруктовое пюре. Излишне пояснять, что мы съели очень мало яблок. В течение нескольких следующих часов тысячи насекомых слетелись на смятые яблоки, вынудив нас покинуть гряду. Больше капитан Хартвелл никогда не заказывал свежих фруктов.
Через неделю мы вернулись на огневую базу "Эйрборн". Приятно было возвратиться. Там были установлены передвижные душевые, чтобы мы смогли помыться четвёртый раз за 3 месяца. Нам также выдали чистую форму и ежедневную почту, которая включала в себя и плановую порцию газет. После двух месяцев блужданий по долине А Шау газеты заставили нас осознать, насколько мы были оторваны от мира, находясь на задании.
Битва за Гамбургер-Хилл была на первых страницах. Мы были удивлены и горды тем, что приняли участие в событии, привлекшем общенациональное внимание. Однако, наш бодрый дух угас, когда мы прочли выступление массачусетского сенатора Эдварда М. Кеннеди о том, что Гамбургер-Хилл не имел стратегического значения, и сам штурм был бессмысленным и безответственным. Его оценка могла быть и верной, но мы осуждали его попытку отобрать у нас тяжело добытую победу.
Стэн Элкон получил журнал "Лайф" за 27 июня, содержащий специальную 13-страничную статью "Вьетнам. Погибшие за неделю". Статья включала в себя фотографии и имена 242 американцев, убитых во Вьетнаме за неделю с 28 мая по 3 июня. В списке были 35 человек из 101-й, включая и тех троих убитых на базе "Эйрборн", когда миномётная мина СВА взорвалась на крыше их бункера. Капитан Хартвелл отобрал журнал, потому что посчитал его антивоенными материалами. Мы думали, что это был просто трезвый взгляд.

Новости от 10 июня фокусировали внимание на отводе американских войск из Вьетнама, потому что первые из 25000 джи-ай ступили на американскую землю на авиабазу Мак-Корд в штате Вашингтон. Каждый пехотинец во Вьетнаме надеялся и молился, чтобы оказаться в числе счастливчиков, уезжающих в Большой Мир. Но армия была очень избирательна, определяя, какие части поедут домой досрочно, а какие нет. К нашему невезению, 101-я не была выбрана для отвода.
Проходили дни, и мы получали новые газеты, узнавая самые поразительные новости 1969 года. 20 июля "Аполлон-11" приземлился на Луне и астронавт Нил Армстронг стал первым человеком, ступившим на лунную поверхность. Человек на Луне - как такое возможно? Мысль была одновременно ободряющей и угнетающей. У нашего народа есть технологии, чтобы отправить человека на 200000 миль в космос и вернуть его домой невредимым. В то же время, мы не можем мирно завершить войну здесь, на Земле. Обсуждение этого вопроса нам ничего бы не дало, так что о новости вскоре забыли. Нашей первоочередной заботой было следить, чтобы нам не отстрелило задницу.
Не всякое письмо приносило приятные новости. Говард Сайнер получил пугающее письмо от своего младшего брата Майкла, которого призвали в армию на 4 месяца позже. Майкл с гордостью хвастался, что его определили в 4-ю пехотную дивизию на Центральной возвышенности в Южном Вьетнаме. Несмотря на то, что армия не рекомендовала отправлять братьев в зону боевых действий в одно и то же время, либо из-за путаницы в бумагах, либо стараниями самого Майкла это случилось. Новость совершенно подавила Говарда, потому что он обещал своей переживающей маме, что его служба во Вьетнаме убережёт Майкла от участия в войне. Теперь его обещание лопнуло. Вдобавок наше командование отказалось вмешиваться в то, что считало решённым делом. Хоть у меня и не было возможности разрешить вопрос, по крайней мере, я был сочувствующим слушателем.
- Что мне делать со своим братом? - стонал Сайнер, - Пока я был на боевой подготовке, я писал ему, какое ужасное место Вьетнам и что ему надо делать всё, что можно, чтобы сюда не попасть. А он, наоборот, думает, что война - это приключение.
- Приключение? - пробормотал я, - Да тут всё сплошное говно! Почему все думают, что война - это приключения?
- Думаю, что это я виноват, - вздохнул Сайнер, - Я написал ему про то, как мы побывали на Гамбургер-Хилл. Теперь он считает, что я герой и хочет стать, как я.

Его случай привёл меня к мыслям о моём собственном младшем брате, который хоть и был ещё слишком молод, но тоже мог бы рано или поздно быть призван на войну.
- Пускай нельзя изменить того, что вы оба очутились во Вьетнаме, - сказал я ему, - но готов спорить, что ротный клерк может найти способ, чтобы вы с ним встретились друг с другом. Давай напишем запрос и посмотрим, что получится.

Возможность увидеть брата подняла Говарду настроение. Несколько дней спустя клерк прислал нам в ответ приблизительное расписание, когда братья могли увидеться во время пребывания во Вьетнаме. Что ещё лучше, если бы мы всё творчески распланировали, то Говард и Майкл, пожалуй, могли бы вместе поехать в отпуск. Говард был в восторге. За время своей одновременной службы во Вьетнаме Говард и Майкл сумели встретиться дважды.
Дни ползли медленно и жизнь на маленькой огневой базе превратилась в тягомотину. Мы использовали то немногое свободное время, что у нас оставалось, на написание писем или на короткий сон. В остальном нас нагружали стандартными бессмысленными проектами вроде постройки нового сортира, наполнения бесконечного запаса мешков или натягивания ещё одного ряда колючей спирали. Между заданиями мы выходили на разведывательные патрули или устраивали дневные засады. По ночам нас держали в готовности разной степени или доводили практически до глухоты артиллерийскими залпами. Мы толкли одну и ту же воду снова и снова.
Чтобы разбавить монотонную жизнь на огневой базе, девушки из Красного Креста, прозванные Долли-Пончики, каждую неделю наносили нам двухчасовой визит. Их задачей было внести в нашу жизнь немного веселья, чтобы помочь солдатам забыть о войне, пусть и ненадолго. В основном солдаты любили Долли-Пончиков, потому что они были привлекательными молодыми девушками, только что выпустившимися из колледжа и полными высоких идеалов. Их ярко-синие платья, остроумие, улыбки и сочувствие также помогали им завоевать сердца солдат. Унылые джи-ай собирались, чтобы посмотреть на проводимую ими процедуру под названием "программа". Программа представляла собой набор игр со зрителями, более подходящих для детей в летнем лагере, чем для солдат на войне. В одной игре Долли показывала изображение одноцентовой монетки и спрашивала "Какой праздник тут обозначен?" Правильным ответом был день рождения Линкольна, но Долли хотели, чтобы мы выдумывали названия вроде "Национальный день монеты" или "Ежегодная распродажа - всё за один цент". Некоторые парни с этого тащились, я же считал, что это лютая чушь.
Я прозвал Долли-Пончиков "Шлюшки-Плюшки", чтобы мне стало легче их избегать. Тут не было ничего личного, и хотя здорово было, что до нас кому-то есть дело, я чувствовал, что этим девушкам не место в поле. Долли были круглоглазыми женщинами, развязно болтающимися перед толпой молодых мужчин, которые не видели женщин целые месяцы. Я считал, что они нас только дразнят, и лишь углубляют чувство одиночества и оторванности от мира.
Для меня Долли-Понички ничем не отличались от других свободных людей, которые время от времени заезжали к нам в поле. Свободные люди вроде репортёров, фотографов, политиков и прочих могли выбирать, ехать им или не ехать во Вьетнам и их не связывал срок службы. Никто из них не переживал того же, что переживали мы, и никто из них не застревал тут, подобно нам, до смерти или до дембеля.
Однако, был один способ отвлечься от войны, он приезжал из Большого Мира в виде посылок, присылаемых мамами и девушками. Типичная посылка содержала печенье, фруктовые кексы, приправы, порошковые напитки и разнообразные консервы. В одной посылке моя мама прислала несколько семиунциевых баночек яблочного сока. Это был первые настоящий сок, что я пил за более чем три месяца, и он оказался столь освежающим, что написал благодарственное письмо производителю. В нём я кратко описал жизнь пехотинца во Вьетнаме и объяснил, что сок стал настолько приятной переменой, что я хотел бы приобрести немного, чтобы разделить со своим отделением. Двумя неделями позже я получил дарственную посылку из 24 баночек. Представитель производителя сказал, что это их способ выразить поддержку войскам. Когда я раздавал сок солдатам, они были удивлены, что у нас случилось что-то хорошее. После воды с рисовых полей и из резиновых мешков в течение столь долгого времени подарочный сок оживил наши вкусовые рецепторы и немного восстановил утраченную веру в сограждан, оставшихся дома.
Восторженная реакция солдат зажгла во мне идею. Возможно, при помощи правильно составленных писем я сумел бы раздобыть для нас ещё бесплатной еды. Порывшись в мусоре в поисках адресов, я составил перечень производителей и дистрибьюторов труднодобываемых продуктов в Большом Мире, и стал отправлять им запросы с недельными интервалами. Перечень был нужен мне, чтобы случайно не связаться с одним и тем же производителем дважды. Вдобавок, я подумал, что будет интересно узнать, кто щедр, кто скуп, а кто вообще не потрудится ответить.
В скором времени начали поступать припасы. В последующие месяцы я получал орешки, солёную соломку, фруктовый нектар, консервированные ягоды, сардины, соус для стейков и многое другое. Ради шутки я запросил у табачного дистрибьютора цены на сигары, и они прислали мне коробку приличных сигарилл! Всем было любопытно узнать, как это я ящик за ящиком получаю провизию, но я лишь пожимал плечами и говорил: "Кто-то меня любит". Если бы они узнали правду, они могли бы попробовать тот же номер, и в скором времени производители раскусили бы всю схему.
Фредди Шоу прозвал меня "Оператор", потому что я напомнил ему рядового Сефтона, которого сыграл William Holden в фильме "Лагерь для военнопленных № 17" 1953 года. Однако я, в отличие от рядового Сефтона, делился всем, что мне присылали. Кто-то мог бы сказать, что я нечестно пользовался щедростью оставшихся в Америке людей. Но конечный результат был оценён по достоинству. Крысам Джунглей, ограниченным одними и теми же 12 блюдами в течение целого года, продукты помогали сделать наше положение хотя бы сносным.
Мы пробыли на базе огневой поддержки "Эйрборн" несколько недель, не сделав ни единого выстрела по делу. Недостаток деятельности раздражал лейтенанта Пиццуто. Во время встречи с командирами отделений он раскрыл нам свои переживания.
- Так нельзя выиграть войну, - жаловался он, - если мы тут сидим и изображаем няньку для сборища артиллеристов-бездельников. Мы упускаем шанс показать себя в бою, хотя вокруг полно гуков, которые прямо ждут возможности погибнуть за свою страну. Чёрт, неожиданная атака на базу - это самое меньшее, что могут предпринять СВА.

Я думаю, что был единственным, кто считал его свихнувшимся.
- Лейтенант, думай, что говоришь! - сказал я, неспособный поверить в его идиотские высказывания. - Ты говоришь так, как будто мы неуязвимы. Каждый раз, когда у нас случается контакт с противником, кто-то погибает или оказывается ранен, потому что правила всегда устанавливают СВА, а не мы. Нам надо лучше прорабатывать стратегию, прежде, чем искать неприятностей.
- Сержант Викник! - отрезал Пиццуто, холодно глядя на меня, - Я не припоминаю, чтобы я спрашивал твоего мнения. Собственно, я вообще не думаю, что твоё мнение кого-то здесь интересует. С чего бы вдруг? Вы всего-навсего смутьян, которые намерен подорвать моральный дух нашего подразделения. Если я услышу ещё слово возражения, то накажу вас за нарушение субординации так быстро, что вы и оглянуться не успеете.

Остальные командиры отделений смотрели на меня, покачивая головами в знак неодобрения. Они не понимали, что Пиццуто был просто адвокатом безрассудства.
Несколькими днями позднее Пиццуто особенно разволновался, потому что взвод элитных рейнджеров АРВН использовали нашу огневую базу, как отправную точку для рейда в предполагаемый лагерь СВА. АРВНовцы вернулись на следующий день, убив 3 СВА и взяв в плен одного солдата и женщину-медика. Пиццуто этого вынести не мог. Он стал упрашивать капитана Хартвелла о совместной операции по поиску и уничтожению вместе с АРВН. Капитан согласился на однодневную вылазку. Проблема оказалась в том, что нам не дали элитных рейнджеров. Вместо этого мы получили взвод новичков АРВН на их первом выходе в поле.
Джи-ай распределились на пары с солдатами АРВН, образовав смешанное соединение в 45 человек. Ни один из АРВНовцев не понимал по-английски, и они привезли с собой лишь одного переводчика. Когда к ним обращались, они улыбались и тупо произносили "Окей, джи-ай".
Наше выдвижение к зоне высадки примерно в одной миле от базы прошло без происшествий. С места высадки мы двинулись зигзагом обратно к базе. Мы шли по густо заросшей гряде, а мой напарник следовал за мной, словно тень. Время от времени я резко останавливался, чтобы проверить, наткнётся ли он на меня. Он не натыкался.
Менее чем в полумиле от базы мы наткнулись на 5 оставленных бункеров СВА. Обычный обыск ничего не дал, так что мы сделали привал. Сидя на пеньке, я заметил замаскированный бункер, который мы пропустили, и решил его осмотреть. Вход был завален свежесрезанными ветками, и рядом виднелись несколько свежих отпечатков ног. Я проверил отсутствие мин, а затем осторожно, по одной, снял ветки со входа. Когда путь был свободен, я влез внутрь.
В бункере лежали несколько длинных деревянных ящиков. Я открыл один и нашёл дюжины китайских карабинов СКС. Схрон с оружием! Я схватил одну винтовку и выскочил наружу, размахивая ей и вопя "Винтовки! Полный бункер винтовок!". Все бросились ко мне, а я опять влез внутрь, чтобы передавать винтовки. АРВНовцы присоединились к нам, и немедленно взялись за работу, разбирая оружие. Пока они занимались, мы провели более тщательный обыск местности.
Примерно в 30 футах мы нашли ещё один бункер вообще без входа. Он выглядел, как куча земли. Мы прорыли дыру на вершине и добрались до камеры, в которой нашлись два джутовых мешка, полных патронов к АК-47, и несколько штабелей 82-миллиметровых миномётных мин.
Понимая, что в том месте должно быть больше боеприпасов, мы расширили поиски. Нашей финальной находкой стала небольшая тростниковая хижина, построенная над бамбуковой корзиной 4 на 4 фута. Корзина содержала сотни ручных гранат с деревянными ручками.
Всего в схроне оказалось 67 карабинов СКС, 450 миномётных мин, около тысячи ручных гранат и более 15000 патронов к ручному оружию. Всё это было доставлено по воздуху на базу "Эйрборн" для осмотра и учёта. Мы были в восторге от того, что смогли что-то отобрать у противника, не сделав ни единого выстрела.
Вылазка оказалась двойной удачей. Мы не только захватили значительное количество вражеских запасов, но, возможно, тем самым спасли несколько американских жизней. Близость схрона к базе "Эйрборн" давала понять, что СВА планировали крупную атаку.
Поскольку схрон нашёл именно я, я рассчитывал, что мне дадут медаль или благодарность. Ничего не дали. Собственно, Пиццуто вообще не признал моей заслуги. Вместо этого в его докладе значилось, что заслуга принадлежит совместной работе в ходе операции. Я был разочарован, но, по крайней мере, я мог взять себе винтовку на память.
Моё обнаружение схрона было как раз тем поводом, которого Пиццуто не хватало, чтобы начать отличаться на войне. Прямо на следующий день он представил капитану Хартвеллу список идей операций силами взвода. К несчастью для нас, Пиццуто не пришлось долго ждать, прежде, чем его порыв исполнился.
Всего через 2 дня база огневой поддержки "Берхтесгаден", в 5 милях к югу от базы "Эйрборн", была захвачена в ходе предрассветного нападения предположительно девяноста СВА. Погибли 9 американцев, тогда как противник потерял 38 человек. СВА прорвались сквозь проволоку и заполонили расположение, словно муравьи. Яростная рукопашная схватка и перевес в огневой силе, в конце концов, отогнали их. Наш командир батальона подозревал, что СВА могут попытать счастья ещё раз той же ночью, так что лейтенант Пиццуто прямо рвался установить несколько блокирующих засад на холмах, прилегающих к базе "Берхтесгаден".
Когда мы прибыли на "Берхтесгаден", джи-ай складывали последних убитых СВА в гротескную кучу на грузовой сетке. Тела должны были увезти в общую могилу. Пиццуто глазел на вражески останки и жалел, что нас не оказалось там, чтобы внести свой вклад во вражеские потери. "Ах, мы должны были быть здесь". Никто из нас не разделял его энтузиазм.
Наш взвод разделился на засады силами отделения, расставленные через равные промежутки на окружавших базу холмах. Заняв позиции, мы были настолько убеждены, что СВА вот-вот вернутся, что поддерживали 100% готовность всю ночь. Мы неподвижно сидели в жуткой тьме, а повреждённые артиллерией деревья трещали и падали на землю. Каждый раз, когда хрустел сучок, мы задавались вопросом, по естественной ли это причине, или по рукотворной. Ожидание и вглядывание в темноту продолжались всю ночь, но враг так и не показался.
Вернувшись утром на базу "Эйрборн", мы узнали, что СВА предприняли несколько мелких нападений и разведок боем на разные базы по всей долине. Чтобы противостоять угрозе, все базы начали программу по выставлению постов прослушивания каждую ночь. Пост прослушивания был позицией из 4 человек, расположенной в 300-500 футах за пределами базы, близ возможного пути подхода противника. Посту прослушивания не полагалось вступать с противником в бой, но обеспечить раннее предупреждение в том случае, если СВА попытаются испытать на прочность линию укреплений или сгруппироваться для нападения. Позиция была столь уязвимой, что всю ночь надо было поддерживать строжайшую тишину и психологическую готовность.
Связь между постом прослушивания и огневой базой осуществлялась в виде невербальных радиосигналов, за исключением случаев появления противника. Если подтверждалось присутствие противника, то пост докладывал ситуацию и пытался пробраться к базе. Вот тогда становилось по-настоящему опасно, потому что враг оказывался за спиной, а впереди свои собственные солдаты на линии укреплений стояли наготове и ждали. Если часовых не предупредили, что идут свои, или просто кому-то не терпелось пострелять, то пост прослушивания рисковал быть подстреленным при возвращении на собственную базу. И хотя посты прослушивания редко попадали в неприятности, эти ночные дозоры делали и без того страшные ночи ещё более темными, длинными и устрашающими.
На своём первом посту прослушивания злой мангуст периодически кружил вокруг моей позиции, шипя и рыча из-за того, что мы расположились слишком близко к его дому. По мере того, как тянулась ночь, мы боялись, что выходки мангуста могут привлечь внимание окрестных СВА. Мы не могли перейти на другое место, потому что в огневой базы вокруг нас вели беспокоящий огонь. Мы не могли убить животное, потому что так мы наверняка выдали бы свою позицию. Единственным вариантом оставалось сидеть спокойно. Наша позиция была неподвижной, и хотя мангусту ничего не угрожало, он продолжал ходить вокруг. Поскольку дикие животные обычно боятся людей, любые приближающиеся к нам СВА, вероятно, спугнули бы его. Он продолжал шастать вокруг, и до нас дошло, что его присутствие - это, пожалуй, хорошо, потому что он означало, что поблизости нет СВА.
Будь то на посту прослушивания или на линии укреплений, ночные джунгли вокруг базы огневой поддержки "Эйрборн" были столь тихими, что мы иногда даже радовались любому странному шуму, просто чтобы держаться начеку. Обычно это были слабые раскаты далекого артиллерийского огня, и зачастую они звучали, как удары грома, а не как артобстрел. Иногда это был звон консервных банок на нашей помойке за периметром, где ночные животные охотились за едой. Все остальные звуки доносились с самой базы, где кто-то возился со снаряжением или кашлял.
Как-то ночью мы смогли полюбоваться налётом Б-52 на тропу Хошимина, которая находилась всего в трёх милях от нас. С нашей точки обзора авианалёт имел три особенности, одна поразительнее другой. Налёт начался с мощного зрелища из ярко-оранжевых вспышек, когда разорвались сотни 500-фунтовых бомб. Спустя несколько секунд звук от разрывов загремел вокруг нас, словно оглушительная барабанная дробь. Грохот длился всего минуту или около того, но он был таким мощным, что мы не могли удержаться от злорадных смешков насчёт того, что творится в зоне удара. Последним этапом стала упругая дрожь земли. Земля, на которой мы стояли, тряслась, как при землетрясении, от чего небрежно сложенные мешки попадали. В то же утро Б-52 нанесли удар по тому же месту ещё раз. После них осталась гигантская туча пыли, которая поднялась на несколько сот футов в небо и рассеялась лишь примерно через час. После наблюдения такого зрелища артобстрелы представлялись мелочью.
Спустя несколько дней оперативная группа из 80 бронетранспортёров и 30 танков вошли в долину А Шау, зафиксировав первое появление гусеничных машин в истории долины. 9 танков и 5 транспортёров взобрались на вершину Гамбургер-Хилл и ездили по ней туда-сюда, провозглашая неоспоримую победу.
- Большое, ебать, дело, - саркастически сказал Элкон, - Нам-то туда добраться было тяжелее, нам пришлось пробиваться.
- Да, - добавил Ленни Персон, - нас никто не покатал. Чего этим танкистам бояться? Ни в одной пехотной части нет таких дураков, чтобы идти против танков.
- Я думаю, что вы, парни, упускаете суть, - заметил Говард Сайнер, - Если танки могут вьехать ан Гамбургер-Хилл сейчас, почему их не использовали во время битвы? Я думаю, что армии нужна была крупная пехотная победа, а танки спугнули бы СВА.
- Что это значит? - спросил Фредди Шоу, - Мы были расходным материалом?

Опасаясь догадок, никто не ответил на его вопрос.
Танковое соединение почти не входило в контакт с противником, но вскрыло несколько крупных тайников с оружием. В уверенности, что СВА попытаются защитить, или переместить оставшиеся тайники, высшее командование решило, что настало время устроить засады на дне долины. Целью стало шоссе 548, грунтовая автомобильная дорога, по которой СВА ездили на своих машинах несколькими месяцами ранее.
Когда лейтенант Пиццуто услышал об этих планах, то немедленно предложил услуги нашего взвода. Отличный парень. Поскольку я всегда был настроен скептически относительно любого плана, который выглядел слишком рискованным, я чувствовал себя обязанным протестовать.
- Лейтенант Пиццуто, - обратился я к нему, подвергая сомнению его психическое здоровье, но пытаясь сделать это вежливо, - С какой стати ты вызвался на такое опасное задание? Дно долины принадлежит СВА.
- Это как раз то, чего СВА от нас не ждут, - ответил он уверенно, - Нам будет легко застать их со спущенными штанами. Кроме того, если мы попадём в неприятности, любая база огневой поддержки в долине будет держать орудия наготове, чтобы поддержать нас.
- Задания, подобные этому, должны проводиться силами роты, а не взвода, - добавил я.
- Там не будет даже и взвода, умник. Там будут 2 отделения, ваше и сержанта Уэйкфилда. 15 человек сумеют проскользнуть на засадную позицию легче, чем 30, тебе следовало бы это знать. Но я не собираюсь спорить об этом, Викник. Это та возможность, которой я долго ждал, и ты не сможешь её погубить. А теперь начинай собирать своё отделение.

Было ясно, что Пиццуто затеял это все, чтобы прославиться, вот почему всё, что я говорил о том, чтобы быть чуточку осторожнее, игнорировалось.
Мы взвалили на себя столько же огневых средств, как перед битвой за Гамбургер-Хилл. Каждый стрелок нёс 300 патронов для М-16, 2 мины "клаймор" и 8 ручных гранат. Наши 2 пулемёта М-60 были снаряжены 1500 патронами каждый. Мы также взяли с собой 2 прибора ночного видения "Starlight Scope" и 2 рации.
Позже в тот же день мы покинули безопасные пределы огневой базы. После того, как последний солдат пролез сквозь проход в колючей спирали, часовые закрыли проём, словно ворота замка, которые не откроются до рассвета. Мы быстро добрались до опушки и заброшенной вражеской тропы, ведущей ко дну долины. Благодаря крутому спуску и бревенчатым ступеням, построенным СВА, спускаться было легко. Там не было признаков недавней вражеской деятельности, но я не мог избавиться от ощущения, что за нами следят.
Наша засадная позиция находилась на небольшом пригорке, заслонённом шестифутовой слоновой травой. Бесшумно примяв траву, мы получили хороший обзор на грунтовую дорогу в обоих направлениях. Мы не ожидали вражеских машин, но вполне возможно было, что вражеские солдаты будут проходить после наступления темноты. Заняв места на позиции, все установили "клайморы", определили сектора обстрела, ослабили чеки у гранат и запомнили ландшафт.
Никто не спал и не разговаривал, и мы поддерживали готовность 100% всю ночь. Наше время проходило за вглядыванием во тьму и концентрации на деталях местности. Мы были слишком испуганы, чтобы переходить с места на место, боясь выдать нашу позицию, и никому не хотелось оказаться виновным в том, что кого-нибудь подстрелят. Долина была такой неподвижной, что легчайший шум или движение внутри нашего периметра привлекало всеобщее внимание. Самым досадным разочарованием стали аккумуляторные приборы ночного видения. Каждый раз, когда их включали, они издавали тоненький писк. И хотя звук был едва различим, для наших взведённых нервов он звучал, как вой сирены. В конце концов, мы вообще отказались от этих приборов.
Пока тянулась ночь без происшествий, лейтенант Пиццуто запросил беспокоящий артиллерийский огонь, чтобы заставить врага двигаться. СВА так и не показались. Даже ящерицы-fuck-you (как звучит вопль этой ящерицы https://www.youtube.com/watch?v=X2c23-1rVQs ) и другие ночные животные попрятались. Мы радовались низкой вражеской активности, но 10 часов ужаса вымотали нас. К счастью, засада на шоссе обернулась просто обычной ночью в джунглях. Лейтенант Пиццуто посчитал, что засада на дне долины оказалась полным провалом, особенно судя по тому, что он не вызывался на следующие вылазки. Отделения из других взводов выходили в засады по очереди, но всё заканчивалось одинаково: никакого контакта с противником.
Неделей позже мы с удивлением узнали, что 101-я отводит все части из долины А Шау. Отвод совпал с началом муссонов, сезона постоянных дождей и предательских туманов. Непостоянная погода сокращала до минимума эффективность баз огневой поддержки, аэромобильность снижалась, а снабжение становилось почти невозможным, что позволяло СВА перенести действия вплотную к прибрежным городам. И вновь лейтенант Пиццуто был разочарован, но нам не было до него дела - мы уезжали из А Шау.
В течение трёх следующих дней база огневой поддержки "Эйрборн" была полностью разобрана. Тонны боеприпасов, артиллерийские орудия и стройматериалы перевозились по воздуху обратно в Кэмп-Эванс, пока мы разбирали крошечный форпост до состояния кучи земли.
Последние работы по разборке закончились слишком поздно, чтобы наша рота могла улететь на вертолёте, так что три взвода остались на ночь. Не имея ни проволочных заграждений, ни артиллерийской или миномётной поддержки, мы защищали себя от возможной наземной атаки сами. Наша оборона была очень простой. В добавление к тому оружию, которое мы обычно носили с собой, у нас имелись тридцать ящиков осколочных ручных гранат, что давало каждому солдату примерно по сорок гранат разом.
Тогда мы этого не понимали, но заключительная ночь на базе "Эйрборн" превратилась в сеанс терапии. После 4 месяцев, проведённых в поле, каждому из нас нужно было выплеснуть своё раздражение. Около часа ночи двое скучающих солдат поспорили, кто дальше кинет гранату. Это звучало, как шутка. Кроме того, если бы поблизости оказались СВА, гранаты дали бы им повод задуматься. Так что чеки были выдернуты, и гранаты брошены.
Трудно было понять, насколько далеко брошен взрывающийся предмет в темноте, так что мы оценивали дальность по вспышке. Если казалось, что вышла ничья, спорщики кидали снова. В скором времени соревнования по метанию гранат проводились по всему периметру. Как только у кого-то возникало желание, он кидал гранату. Парни просто взбесились.
Капитан Хартвелл был вне себя от злости и приказал прекратить, но мы вышли из-под контроля и гордились этим. Лейтенант Пиццуто и сержант Крол сходили с ума, пытаясь изловить кого-нибудь, чтобы наказать. Как только раздавался взрыв, они бежали туда с воплем: "Кто бросил гранату?". Прежде, чем они получали ответ, ещё 5 взрывов гремели с другой стороны холма, заставляя их бежать обратно, чтобы проверить. Чем больше они бегали, тем больше мы дурачились. Так продолжалось около часа, пока мы не перестали сами, потому что у нас закончились гранаты. Однако, время от времени взрывались одиночные гранаты и мы все смеялись. Это была отличная ночь, если ночь в джунглях может такой быть.
Рано следующим утром мы покинули базу огневой поддержки "Эйрборн". Меня одолевали смешанные чувства из-за 20 американцев, отдавших жизни, защищая эту богом забытую высоту. По иронии судьбы, способ, которым мы оставили базу "Эйрборн" не отличался от того, как мы оставили Гамбургер-Хилл: мы просто ушли и сдали всё врагу.
Нахуй. Это неважно.

Глава 5. Бамбуковые стрелки

Почти четырёхмесячное зависание нашей роты в долине А Шау завершилось заслуженной ночёвкой в Кэмп-Эвансе. Было таким облегчением выбраться из поля, что мы вывалили на территорию батальона вопя и завывая, словно ковбои, завершающие перегон скота.
Мы построились небрежным строем, чтобы выслушать скучную, но, к счастью, короткую речь капитана Хартвелла об огромной работе, что мы проделали и что в дальнейшем от нас будут ожидать того же. Едва ли кто-то его слушал, потому что мы болтали между собой, дурачились и в целом его игнорировали. Объявление Хартвелла о том, что мы свободны до 9:00 следующего дня, мы встретили радостными возгласами и аплодисментами. Но когда он сказал нам, что назначены новые оперативные районы и завтра мы снова вернёмся в поле, все застонали. По крайней мере, у нас была свободная ночь. Это была наша первая побывка по новым правилам, по которым всё оружие и боеприпасы должны были храниться в тяжёлых металлических контейнерах под названием "конексы". Изначально их использовали для хранения и перевозки товаров на кораблях. Во время предыдущей побывки самые рьяные гуляки перепились, высказывали угрозы и всех донимали. Последней соломинкой стало то, что они прострелили дыры в экране кинотеатра Кэмп-Эванса во время показа фильма про монстров.
Когда мы заперли своё оружие, следующим пунктом по распорядку надо было смыть с себя несколько недель спёкшейся грязи. Временный душевой пункт, построенный позади столовой не имел никаких приспособлений для приватности, так что мы мылись голые перед целым миром. Поскольку это был всего лишь пятый мой душ за примерно 5 месяцев, меня это не волновало. Высказывания старослужащих о том, что помывка раз в месяц - это роскошь, звучали правдоподобно. Проходив чумазым так долго, я чувствовал себя странно, став чистым, даже наша выстиранная форма казалась непривычной. Наше обоняние так привыкло к джунглям, что мягкий аромат мыла казался невыносимо сильным.
С чистой кожей и в чистой одежде, наш взвод разделился на несколько групп, хоть мы и расходились далеко. Кэмп-Эванс стоял слишком уединённо, чтобы стоило позаботиться об осмотре местных достопримечательностей. Деревня считалась запретной зоной, так что женщин для нас тоже не было. Не имея возможности куда-нибудь пойти, мы болтались по расположению батальона, где солдаты, получившие письма и посылки из дома молча сидели, читали, отвечали на письма и грызли присланное печенье. Остальные покупали в магазине пиво, чтобы отметить побывку. Небольшая компания парней, прозванных "торчками" исчезли в лабиринте палаток в поисках своих наркопартнёров.
Злоупотребление наркотиками во Вьетнаме заслужило свою долю скверной славы, но в нашей роте это было редкостью. Чаще всего, те кто их употреблял, были тыловыми военнослужащими, которым легче было их достать, и которые располагали большим свободным временем. Среднестатистический пехотинец избегал наркотиков по двум причинам: во-первых, никому не хотелось заслужить клеймо человека, который не смог устоять, во-вторых, никому не хотелось рисковать безопасностью своих товарищей, оказавшись неспособным нормально исполнять обязанности. И хотя отдельные такие случае, наверное, были, я не знаю никого - даже из числа "торчков" - кто употреблял бы наркотики в джунглях. Однако несмотря на все трудности, что нам приходилось выносить, на удивление мало солдат торчало, чтобы сбежать от войны. Здесь, на побывке, мой взвод бежал от войны другим способом. Мы не нуждались в незаконных стимуляторах. Мы напивались.
Несколько ящиков пива и несколько блоков колотого льда были высыпаны в 55-галлонную бочку. Когда напиток остыл, жаждущие джи-ай ныряли в бочку, словно дети, хватающие конфеты на Хэллоуин. Мы удивились, что пиво обжигало наши глотки, отвыкшие от такого холода, но мы довольно быстро привыкли. Пивное опьянение было тем, что мы не испытывали, казалось, целую жизнь. Подключились почти все, кроме Фредди Шоу, который пытался отговорить нас от пьянства.
- Там, откуда я приехал, любые напитки, содержащие алкоголь, называют "масло невежества", - упрекал он нас, - Мы так их называем, потому что они делают человека глупым.
- Как ты додумался до такой ерунды? - спросил Скоггинс, - Алкоголь надо называть "умный сок", потому что он стимулирует мозг.
- Точно, - пошутил Говард Сайнер, - Даже пока мы разговариваем, мой IQ растёт. Через час я стану Эйнштейном.

Все рассмеялись, а Шоу покачал головой и ушёл.
Как и ожидалось, мы вливали в себя пива, как будто завтра вообще не должно было наступить. Вдобавок, поскольку мы находились в зоне боевых действий и воображали себя крутыми парнями, тем джи-ай, которые перебирали, приходилось незаметно отходить, чтобы проблеваться так, чтобы над ними не смеялись. Впрочем, все понимали, в чём дело, потому что когда такие джиа-ай возвращались, они были пьяны в стельку и обычно от них несло рвотой.
Я предвкушал празднование свободы от полевой службы, но тревожился насчёт того, насколько тесно я должен влиться в рядовой состав. Как сержанту, мне было неуместно водить дружбу с рядовыми и специалистами, даже с теми, кто служил в моём отделении и с кем я был так хорошо знаком. Я думал, что будет правильнее держать дистанцию, хотя роковой опыт, что мы вместе приобрели, связал нас крепче любой дружбы, что нам приходилось знать в Большом Мире. Некоторые джи-ай неохотно принимали дружбу из-за больших эмоциональных потерь в том случае, если бы друг оказался ранен или убит. Этот механизм самозащиты стал одной из величайших дилемм пехотинца и самой болезненной ношей. Пока я размышлял над своей проблемой, меня позвали Сайнер и Силиг.
- Эй, сержант Викник! Что ты скажешь насчет того, чтоб ненадолго забыть про войну и выпить с нами чуток пива?

Их приглашение было до того приятным сюрпризом, что я немедленно забросил свои ролевые трудности.
- Пока пиво холодное, - ответил я, принимая их приглашение, - Но я должен вас предупредить, что мне уже говорили, что я не умею пить, не пьянея. Дома друзья прозвали меня Арти Пивная Пробка.
- Арти Пивная Пробка? - озадаченно переспросил Силиг, - За что это?
- Это за то, что я настолько нестоек к алкоголю, что они посчитали, что я могу надраться, просто нюхая пивные пробки.
- Да ты посмотри на свой рост, - воскликнул Силиг, - Ты же один из самых маленьких во всём взводе. Неудивительно, что тебя так быстро развозит.
- Выпей, - скомандовал Сайнер, вручая мне пиво, - Ты очень упорно работал и должен расслабиться. К тому времени, как мы с тобой закончим, тебя будут знать, как Арти Два Пива.

Мы все засмеялись и меня охватило тепло дружбы. Я чувствовал, что сходство наших личностей создаст узы более прочные, чем просто между командиром отделения и его подчинёнными. Мы были одинаково образованы, имели общее чувство юмора и руководствовались желанием вернуть всех домой живыми. В возрасте почти двадцати одного года мы также были взрослее большинства парней во взводе, которым было по восемнадцать-девятнадцать лет. Не произнося этого вслух, мы знали, что станем теми, кто научит новичков выживать и не теряться. Я чувствовал, что мне повезло найти таких друзей, как Сайнер и Силиг.
Вечером в тот день мы пошли к открытой эстраде послушать Филиппинскую группу, исполнявшую популярные американские песни. Они хорошо играли, но вот солист портил всё представление.
- Отпуфти меня, но посему нет, малыфка... Уйди из моей фызни, но посему нет, малыфка...
- Что за хрень он пытается петь?
- По-моему, это песня группы Vanilla Fudge? - ответил Силиг, вытряхивая из головы изувеченные строчки, - Но звучит, как будто поёт Элмер Фадд.
- Ах ты, фумафедфый кфолик! - со смехом добавил Сайнер.

Филиппинцы старались изо всех сил, но мы не настолько долго пробыли в поле, чтобы счесть их стоящим развлечением. Песня называлась "You Keep Me Hanging On", изначально её пели The Supremes, а затем её перепела рок-группа Vanilla Fudge, их версия была популярна среди хиппи в конце 60-х.
Мы продолжали свой путь. Было приятно не носить с собой оружия и рюкзаков, не высматривать растяжки и мины-ловушки. Мы наслаждались простыми удовольствиями, например, курить после наступления темноты, пить пиво, смеяться и разговаривать в полный голос, пить пиво, сидеть на туалетной сидушке, а не на бревне - и пить ещё больше пива! Когда закат угас, генераторы зарычали на полную. Кэмп-Эванс ожил со своими электрическими огнями, радиоприёмниками и магнитофонами. В тылу был иной мир, и мы бродили по нему в восторге от этого места и времени, столь отличающихся от обычной жизни в джунглях.
За пределами расположения нашего батальона между Ленни Персоном и каким-то незнакомым джи-ай разгорелся спор, который быстро перерос в яростную перепалку. Джи-ай, который был явно пьян, пригрозил небольшой толпе зевак винтовкой М-16, которую он взял из конекса. Ленни вцепился в винтовку и началась борьба. Внезапно прогремел выстрел. Ленни отскочил назад с криком: "Ты уебок! Ты меня ранил!", и упал на землю, держась за боковую часть головы. У него был отстрелен небольшой кусочек уха.
Толпа тут же одолела джи-ай, и держала, пока не прибыли военные полицейские. В это время мы отвели Ленни в медпункт для оказания помощи. С ним всё было в порядке. Полицейские заперли джи-ай до утра. Мы так никогда и не узнали, из-за чего возник спор. Пожалуй, Фредди Шоу был прав, выпивка - это масло невежества. Мы решили вернуться в расположение батальона, где было безопаснее, потому что там никто не носил оружия.
Мы вернулись как раз вовремя к началу порнофильма. В отсутствие экрана фильм показывали на простыне, прибитой к стене склада. Фильм был о сбежавшей горилле, которая оказалась так возбуждена, что решила попытать счастья с человеческими женщинами (очевидно было, что это актёр в дешёвом костюме гориллы). Шастая по окрестностям, животное ворвалось в комнату к девушке и каким-то образом убедило её пойти с ним в постель. Когда горилла вытащила свой член, всем стало видно, что он принадлежит белому мужчине. В этот момент сидевший в задних рядах чернокожий джи-ай вскочил с криком: "Неправда! Неправда! Это не настоящая горилла! У гориллы член чёрный, как у меня! Где вы взяли это кино?".
Он кричал на полном серьёзе. До той минуты он думал, что это была настоящая обезьяна! Мы хохотали так, что фильм пришлось перематывать, чтобы пересмотреть пропущенную часть. Как можно быть таким простодушным? К чёрту это масло невежества.
Фильм был такой тупой, что в конце концов мы начали швыряться пивными банками в экран каждый раз, когда там появлялась горилла. Один джи-ай попытался обнять девушку и случайно сорвал простыню со стены. Никто не потрудился повесить её обратно. После этого парни разбрелись по баракам спать.
Ночь в нашем бараке была тихой, если не считать тяжёлого дыхания и временами стона. Я уже почти уснул, когда двое шутников захихикали за полотняной стенкой.
- Чего такого смешного? - спросил я сонно.
- Сейчас узнаешь, - последовал их ехидный ответ. Затем они бросили гранату со слезоточивым газом на землю, а лёгкий ветерок понёс газ в наш барак. В одно мгновение я выскочил из своего оцепенения. Когда я закричал: "Газ! Газ!", 25 пьяных всполошились, словно потревоженные пчёлы в улье. Мы хватались за стены, пытаясь найти выход, но ничего не видели, потому что освещение не работало. Сообразительные шутники выключили напряжение. Задыхаясь и давясь, мы проломились наружу прямо сквозь стены. Оказавшись снаружи, часть парней проблевалась, тогда как остальные спотыкались друг об друга. Мы, должно быть, являли собой изрядное зрелище. Слишком больные и пьяные, чтобы злиться, мы дождались, пока воздух не очистится и затем набились обратно в развороченный барак, спать. Шутка получилась удачная, только я бы предпочёл оказаться на стороне шутников.
Утро настало слишком быстро, и, как можно было ожидать, все еле волочились из-за похмелья. Что более важно, мы все пребывали в дурном расположении духа из-за того, что нас отправляли обратно в поле. Никому туда не хотелось.

В нескольких километрах от рисового лагеря мы окопались на ночь. Тишина в тот вечер стала следствием усталости. За целый день жара, пот и рисовая пыль покрыли нас липким осадком, который по ощущениям был примерно как если намазаться кленовым сиропом. Он был липкий, шершавый и очень неприятный. Это этого мы все тащились еле-еле. Лишь внутреннее чувство необходимости двигало нами во время унылой работы по рытью ячеек и постановке мин. Никому из нас не хотелось этого делать, но мы хотели, чтобы дело было сделано – типа как чистить зубы перед сном.
Смитерс и Джилберт вырубали растительность вокруг нашей ячейки, а я потащился вперёд, разматывая по пути провод «клаймора». На обратном пути я прошёл мимо Майка Лава, который нёс устанавливать свой «клаймор». Мы обменялись взглядами, но ни единым словом. Мы оба просто хотели, чтобы всё это тягомотное дерьмо закончилось, и можно было бы поспать.
Несколько секунд спустя одиночная миномётная мина бесшумно скользнула с неба, приземлившись между Лавом и мной с зубодробительным грохотом. Взрывная волна налетела на меня сзади, ударив между лопаток и по затылку. Какую-то секунду было больно, затем боль утихла. От удара мои барабанные перепонки мелко дрожали, что было неприятно. При расстоянии от взрыва всего в 10 или 15 метров казалось чудом, что меня не зацепило осколками.
Взрыв перепугал меня до усрачки, я помчался к своей ячейке, пока куски земли осыпались вниз, и оседала пыль. К моему удивлению, там стоял Лав, целый и невредимый. Медленно, скованно, словно страдающий артритом шеи старик, он повернулся в мою сторону и поглядел на меня, выпучив глаза в удивлении. Он стоял примерно на таком же удалении с другой стороны взрыва. Его тоже не задело, отчего чудо стало двойным. Мы снова поглядели друг на друга. Прошло несколько секунд, мины больше не падали, и он пошёл заканчивать укладку провода. Я прислонился к стене ячейки и попытался успокоиться. Мне пришло в голову, что ВК вернулись домой и увидели, что мы сделали с их рисом.
Возможно, нас спасла мягкая почва в том месте. Перед разрывом мины уходили в грунт на несколько дюймов или на фут. Таким образом, взрыв и осколки летели вверх, а не в стороны по незадачливым бедолагам вроде меня и Лава. Если бы мы стояли на скальном плато или на аэродроме, нас могло бы разорвать на части ураганом железного дерьма.
Рис, рис, чем больше ищешь, тем больше находишь. На второй день операции тонны этой дряни лежали повсюду. К несчастью, по дороге мы начали находить снайперов, или они начали находить нас. То и дело раздавался выстрел, отчего мы все бросались на землю и лежали некоторое время, пока нам не удавалось определить, откуда сделан выстрел, и затем отстреливаться. Нас спасало то, что снайперы были дерьмовыми стрелками. Они не сумели попасть ни в кого из наших. Наша стрелковая подготовка была им под стать. Каждый раз, когда мы обстреливали участок, а затем обыскивали его, им удавалось уйти, и крови не было видно. Нервам всё это шло не на пользу.
На третий день было то же самое. Мы вернулись в первый лагерь, а затем разошлись в разные стороны, патрулируя по кругу, постоянно удаляясь от центра. Каждый раз, как только мы уничтожали хижину с рисом и начинали двигаться дальше, то через несколько минут уже натыкались на новую. Так продолжалось от восхода до заката. На этой территории риса хватило бы, чтобы накормить целую армию. Ещё мы находили мины-ловушки, обычно в виде гранат, подсунутых под мешок с рисом. Некоторые гранаты были американскими, а некоторые – китайскими коммунистическими изделиями, которые мы называли «чайкомовскими». Неудобно поднимать или отодвигать мешок, одновременно пытаясь заглянуть под него. Для нервов это было так же полезно, как и снайперы.
После обеда мы потратили 2 часа, разбирая большую хижину, в которой хранилось около 15 тонн риса. Нашей следующей остановкой неминуемо должна была стать соседняя хижина, видневшаяся метрах в 50 справа. Однако, когда мы задержались глотнуть воды и вытащили сигареты, то заметили роту «А», подходящую с той стороны. Если бы мы не слишком торопились собирать своё барахло и снаряжаться в путь, то они вышли бы прямиком к той хижине раньше нас. Мы коллективно решили двигаться медленно и позволить роте «А» захватить хижину. Бек был единственным моим знакомым в роте «А», и среди идущих я его не видел. Так что я продолжал собираться медленнее обычного.
Довольно скоро новая хижина стала собственностью и проблемой роты «А». В отличие от прочих хижин, эту окружал бамбуковый забор. Жерди в заборе высохли и поблёкли от старости, и стояли они насколько далеко друг от друга, что почти любое животное могло бы свободно пройти между ними. Забор не годился ни на что, кроме как доставлять неудобства. Там также были ворота, которые двое парней попытались открыть. Едва они это сделали, прогремел взрыв гранаты, которая осыпала этих двоих осколками и тут же скрыла их в мутном вихре дыма и искр. Коричневое облако из смеси дыма и пыли поплыло в сторону остальной части роты «А».
Оба парня отлетели назад, рухнули наземь и остались неподвижно лежать. Раздались отчаянные крики «медик!» и началась суматоха, целая куча джи-ай, включая их медика, помчались на помощь. Наш Док Болдуин тоже побежал помогать. Двое лежащих оказались окружены таким количеством людей, что нельзя было разобрать, что происходит. Двое наших подошли на половину расстояния, но не больше, чтобы лучше видеть. Примерно так водители притормаживают возле аварии. Они хотят узнать, в чём дело, но притом не желают видеть ничего запредельного. Для меня зрелище было невыносимым. Я лишь пару раз глянул уголком глаза и увидел не слишком много. Что я заметил – никто из лежащих не шевелился, ни единым мускулом. Про себя я знал, что они мертвы, и мне от этого делалось нехорошо. Я был рад, что остался на месте. Мне не хотелось смотреть ближе.
Высокий парень, стоявщий посередине группы нагнулся, рассматривая погибших. Может, он был командиром. Мне показалось, он говорил больше остальных и жестикулировал, раздавая указания. Вскоре он умолк и покачал головой, словно врач на боксёрском ринге в Мэдисон-сквер-гарден, показывающий, что бой окончен. Суета закончилась, и парни из роты «А» молча смотрели на лежащих и друг на друга. Грустно. Эти двое оказались невероятными глупцами. Абсолютно на всех уровнях обучения нас учили избегать очевидных путей на вражеской территории. Не ходить по тропам, не входить в двери и никогда не открывать ворота. Их родители так и не узнают.
Рисовый марафон становился всё более напряжённым. Мы перешли от свободного продвижения к снайперским обстрелам, а теперь и к двум убитым. Взнуздав коней, мы продолжили патрулирование в поисках вражеских припасов. В пути меня вдруг зацепила мысль, не должен ли я чувствовать вину за гибель тех двух парней. Никто об этом не говорил, но я начал задумываться. В конце концов, мы заметили хижину первыми, но позволили им её занять и понести потери. Разговаривая шёпотом сам с собой, я быстро пришёл к выводу, что этот случай был просто прихотью войны. Я не сделал ни одного неверного шага и ни к чему теперь устраивать себе психологические «американские горки». Таким образом, чувство вины можно отогнать, как потенциально вредное. Лучше всего для меня будет зарыть весь этот случай в дальний уголок памяти, что я и попытался сделать.
Спустя примерно час Лопес заметил гука, устанавливающего «клаймор» у нас на пути. Он выпустил очередь, ВК тут же бросил мину и помчался прочь, словно ошпаренная собака. Лопес не понял, попала ли хоть одна пуля в цель.
Меня привело в замешательство то, насколько близок к крупному выигрышу оказался этот гук. Ему не хватило всего нескольких секунд, чтобы разнести пол-отделения. Ему было нужно меньше времени, чем нам требуется, чтобы подтянуть шнурки на ботинках.
Мина, которую он бросил, была одним из их чудовищных самодельных устройств – кусок листового металла, выгнутый в виде подноса, примерно 15 дюймов в диаметре. На поднос укладывался слой взрывчатки, по-видимому, добытой из наших неразорвавшихся авиабомб. ВК вскрывали несработавшие бомбы ножовками и выковыривали начинку. Поверх взрывчатки шёл слой цемента, в который они вставляли кусочки металла, служащие шрапнелью. Цементу давали высохнуть. Внутри мины находились напиленные куски стального прута длиной в пару дюймов и толщиной с большой палец. Это должно было быть страшное дело. В школе джунглей нам говорили, что куски стального прута – наиболее часто используемый тип шрапнели. Однако, если под рукой не оказывалось стального прута, они использовали любые мелкие металлические предметы, к примеру, гайки, гвозди, болты и иногда даже монеты.
Вскоре мы нашли ещё один склад. Пока его осматривали, я попробовал покопать в любопытном квадратном участке земли размеров восемь на восемь футов, который выглядел необычно. Там почти не было растений, что было странно. На глубине около фута, я наткнулся на железный лист. Затем моя лопата вернулась с зацепившейся за неё проволокой. Вид двух убитых джи-ай тут же встал у меня перед глазами. Аккуратно, как никогда, я освободил лопату от проволоки и стал рыть в новом месте в нескольких футах оттуда. И снова наткнулся на железный лист, но уже без растяжек. Под ним оказался тайник с рисом, который наш командир оценил в 13 тонн для отчётности.
В награду за обнаружение подземного хранилища мне приказали остаться и взорвать его, тогда как остальные удалялись в безопасное место. Почесть выглядела почти пугающей, но я был настроен решительно и уверен, что будет весело. Вертолёты снабжения начали подвозить нам огромное количество взрывчатки, чтобы ускорить разрушение рисовых закромов. Мы находили их так много, что вручную выходило слишком долго.
Хьюиш тоже остался со мной, чтобы заняться надземным складом. Для своего разрушительного проекта я использовал 3 блока пластичной взрывчатки С-4, смотанных детонирующим шнуром. Сверху на С-4 я положил 3 китайские гранаты из мин-ловушек, которые мы нашли и разобрали раньше в тот день. Они должны были усилить взрыв и избавить нас от этих гранат, с которыми нам не хотелось таскаться. Кроме того, я нервничал уже просто от обладания одной из них. Их качество было совсем не таким высоким, как у американских продуктов, и мне казалось, что они могут взорваться без причины. И напоследок я ещё добавил свою слезоточивую гранату для вкуса. Я думал так – если ВК смогут потом собрать часть этого риса, слезоточивый газ сделает его несъедобным. Мы в унисон зажгли запальные шнуры и побежали прочь, словно воры-домушники, увидевшие свет на крыльце. Последовавший взрыв был грандиозен.
Позже в тот же день, отойдя на некоторое расстояние от риса, мы остановились на отдых. Солдаты отделения слегка разбрелись и расселись среди растительности. Я присел в тени, прислонившись спиной к дереву. Влажность от сырой почвы проникала сквозь штаны и бельё. Вместо того, чтобы потратить оставшиеся 4 минуты своего пятиминутного отдых на поиск сухого места, я просто продолжал сидеть. Железный горшок у меня на голове тянул вниз. Склонившись вперёд, я оперся руками на колени, подпёр лоб ладонями и замечтался, пока мои глаза постепенно не сфокусировались на бомбе-бабочке, наполовину скрытой в грязи между моими ногами.
Как я мог её не заметить? Корпус бомбы размером и формой напоминал фунтовую банку кофе и был выкрашен в яркий жёлтый цвет, как у бабочки. С одного конца торчало жестяное оперение, указывающее на меня в обвинительной манере. Мы нечасто находили эти штуки, потому что они редко не срабатывали. Большая часть этих кассетных боеприпасов взрывались после сброса. Нам говорили, что неразорвавшиеся бомбы могут сработать и позже, вследствие обычной вибрации земли или изменений температуры от восхода и захода солнца. Теперь у меня было ощущение, что эта штука такая темпераментная, что может взорваться оттого, что я на неё не так посмотрю. Некоторые из них начинялись шариками от подшипников. Другие были набиты сотнями или даже тысячами маленьких стальных стрелок длиной в дюйм. Что хуже, иметь эту штуковину в одном футе от моих яиц или в двух футах от лица? За что мне хвататься, если она начнёт дымиться или взрываться? Я осторожно отошёл и предупредил остальных. У меня не хватило духу положить на неё даже клочок туалетной бумаги в знак предупреждения.
Пройдя ещё километр, мы остановились на ночь. Что за день! Я нашёл подземный схрон с рисом, взорвал его, сел на бомбу-бабочку, меня чуть не подорвали «клаймором», я видел, как двух солдат убило взрывом мины-ловушки. В эту ночь запись в моём дневнике начиналась не с даты, как обычно. У неё был заголовок: «День, который я запомню навсегда». Просто и плоско, пожалуй, но зато точно выражает то, что я чувствовал.
На следующее утро с первыми проблесками рассвета мы вышли к ближайшей зоне посадки, откуда нас доставили обратно в Лай Кхе. В расположении роты нас первым делом построили для пересчёта. Во время построения примерно дюжину из нас вызвали по именам и приказали выйти из строя. Среди вызванных оказались Джилберт, Киркпатрик, Сиверинг и я. Затем состоялась короткая неформальная церемония. Они проводились каждые 2 месяца, когда ротный клерк приводил бумаги в порядок. Нам всем вручили значки боевого пехотинца. Эта награда вручалась тем военнослужащим, которые служили в пехоте в зоне боевых действий и продержались хотя бы месяц. Мы все считали, что это знак воина и с удовольствием носили его, когда находились в Лай Кхе в смешанном коллективе с тыловиками. На самом деле ношение значка было военным снобизмом – мы все считали себя выше тех, кто никогда не выбирался в джунгли. В то же время мы не задумывались над фактом, что без тыловых войск мы бы не прожили. Они доставляли нам нашу еду, содержали магазины, позволяли вертолётам летать, служили в военном госпитале и многое другое. Без них наша жизнь стала бы невообразимо суровой.
Хотя, получив значок, я чувствовал себя особенным, в душе я знал, что во Вьетнаме есть множество мест для службы хуже моего. Я уже понял, что к ним относятся все места в бронетехнике и вертолётах. Я не уверен, что смог бы занят эти должности, не заработав постепенно нервное расстройство. Мне не хотелось оказаться разорванным на части осколками внутри бронетранспортёра или разбиться насмерть вместе с вертолётом. Я был уверен, что оба этих сценария были более ужасны, чем погибнуть от пуль. С моим воображением психологическая ноша осознания, что в любой момент без предупреждения меня могут внезапно сбить или подорвать, была бы слишком тяжкой.
После церемонии Шарп объявил мне, что я теперь становлюсь помощником пулемётчика. Хейт, наш пулемётчик, теперь всё время должен был находиться в тылу. Его командировка почти закончилась, и командование не хотело, чтобы кого-нибудь убило в последнюю минуту. Новым пулемётчиком стал Джилберт. Смиттерс, последний по старшинству, занимал моё место подносчика боеприпасов.
Как я думаю, это должно было настроить меня когда-нибудь самому стать пулемётчиком. Все пулемётчики и их помощники провели во Вьетнаме дольше меня и после их отъезда домой, если они доживут, должны были освобождаться места. Популярная теория или легенда говорила, что пулемётные команды в боевых условиях имеют меньший период полураспада, потому что они производят столь легко узнаваемый шум и выпускают такую тучу пуль, что враги будут стрелять по ним в первую очередь.
В Штатах я проходил огневую подготовку с полудюжиной, или около того, видов оружия. Как ни странно, но М-60 стал единственным, по которому я так и не смог получить «эксперта», высшую степень.
Мне запомнилось, что во время обучения, если вас спрашивают, что у вас за оружие, нельзя было называть его "пулемёт" или М-60 или как-нибудь ещё. Надо было отвечать, что это "оружие непрерывного огня, калибра 7.62 мм, казнозарядное, с ленточным питанием, с автоматикой на основе отвода пороховых газов, воздушного охлаждения, на сошках". Эта цепочка слов поражала меня своим безнадёжным педантизмом и казалась забавной. Видимо, потому я её и запомнил.
Вскоре после церемонии мы вернулись к караульной службе на периметре. Потрёпанные старые укрепления из мешков с песком, надзирающие за рекой и ничейной полосой, приветствовали нас, словно старых друзей. Территория была завалена иссохшими на солнцепёке банками от когда-то съеденных пайков. В наше отсутствие их чисто вылизали грызуны, и теперь банки приманивали гораздо меньше мух, что стало явным плюсом. Всё те же старые, мятые журналы, что мы читали раньше, лежали поверх укреплений. Тут мы могли расслабиться.
Армия, в своём неописуемом стиле, требовала, чтобы всё было чистым и периодически отправляла мрачного сержант-майора пройти вдоль линии укреплений и облаять нас за неопрятный вид территории. Придерживая саркастические комментарии, чтобы не продлять страдания от его визита, мы некоторое время молча таскались вокруг, собирая понемногу банок и бумажек, пока он не отходил донимать кого-нибудь другого. Сегодняшний визит был точно таким же, как и все остальные. Затем мы высмеяли сержант-майора дурацкими и самодовольными замечаниями вроде "Эй, мне прямо неудобно, если ВК заметят, какой я неаккуратный". Тут следовал взрыв ребяческого хохота.
Остаток дня мы провели, валяясь вокруг укреплений в состоянии приятной скуки. Ленивая беседа отлично продолжилась за ужином.
Мы, однако, по-прежнему находились во Вьетнаме. Тайнс, который наблюдал за нашим фронтом, вдруг пригнулся к земле и прошептал нам, остальным, что он видел свет далеко в джунглях. Все тихонько повернулись посмотреть. Шарп, который прислонился к бункеру и сидел спиной к ничейной полосе, повернулся и пристально вгляделся. Его лоб наморщился, и он сосредоточенно сплюнул, как будто это могло бы улучшить его ночное зрение. Вдалеке некая одинокая фигура вышла из джунглей и медленно двигалась в нашу сторону. С расстояния в 150 метров мы не могли сказать, вооружён ли этот человек и вообще, он это или она.
Кто-то предположил, что это может быть сумасшедший или пьяный. Другой высказался, что он, возможно, прикидывается дурачком, чтобы засечь нашу позицию. Шарп распорядился связаться с миномётным взводом и выпустить мину, чтобы отогнать его. Я потянулся к рации PRC-25, рассчитывая поучаствовать.
Миномётный взвод не стоял на линии укреплений. Они установили свои орудия в расположении роты и при необходимости готовы были оказать нам миномётную поддержку по первому слову. Мы сами решали между собой, когда и куда миномётам стрелять. Такой порядок был куда удобнее, нежели попытки вызвать артиллерийский огонь. Артиллерия требовала, чтобы запрос исходил от командира или, по крайней мере, офицера, который отдал бы приказ. Чаще всего приходилось уведомлять штаб батальона или даже штаб дивизии, чтобы получить официальное подтверждение в зависимости от цели и её расположения. Иногда из-за всех этих правовых прелестей цель успевала просто смыться, даже не зная, что на неё едва не обрушился поток дерьма. С нашим миномётным взводом бюрократии было меньше. Система управления огнём была гораздо проще – её вообще не было. Даже новичок вроде меня, без звания и без навыков радиста мог вызвать огонь.
Я никогда раньше не связывался ни с миномётным взводом, ни с другой огневой поддержкой. Если задуматься, я даже не помню, чтобы мне до того времени когда-либо разрешали говорить по рации. Я посылал щелчки докладов об обстановке в ночных засадах и на постах прослушивания, только и всего.
Разговор по рации, когда все остальные смотрели на меня, создал у меня ощущение власти и важности. Мне пришлось напрячься изо всех сил, чтобы соблюсти все формальности корректных радиопереговоров.
— 4-6, 4-6, это 1-6-Кило, огневая поддержка, приём.
— 4-6.
— 4-6, это 1-6-Кило. Нужен один разрывной, сто метров к западу от нашей позиции, за линией укреплений, но к югу от реки, приём.
— 1-6-Кило, в чём дело, приём.
— 4-6, у нас один Виктор-Чарли приближается к нашей позиции, приём.
— Принял, 1-6-Кило, мы запустим одну для пристрелки, скажите, куда она попадёт, приём.

Фраза «скажите, куда она попадёт» засела у меня в ушах и гремела внутри головы, пока мы ждали пристрелки миномёта. Мы все вглядывались в тёмные очертания Лай Кхе, как будто могли увидеть шум. Миномёты стояли так далеко позади, и между нами было столько каучуковых деревьев, что мы не могли видеть вспышку.
У-УМП! Услышав глухой, ни на что не похожий грохот миномёта мы перенесли внимание на фигуру с фонарём и ждали, пока 81-миллиметровая штука из боли и страданий приземлится и спугнёт этого парня, чтобы мы могли больше не беспокоиться и вернуться к расслабленному ничегонеделанию.
БАБАХ! Мина приземлилась ему прямо на голову, и он исчез, пропал, словно это был фокус в цирке. Я был потрясён. Мы все смотрели прямо на него и на мгновение ослепли от вспышки. Но когда наше ночное зрение вернулось, мы уже ничего там не видели. Либо его разорвало на клочки, либо он полз по-пластунски в сторону Ханоя, погасив свой фонарь. Настала тишина.
В течение ночи я время от времени думал про того парня, размышляя, убит ли он и что мы найдём, когда выйдет солнце. По понятным причинам мне чертовски не хотелось бы, чтобы это оказался явным нонкомбатант вроде ребёнка или какого-нибудь столетнего фермера.
Я так никогда и не получил ответа на свой вопрос. Шарп поднял нас в 05-00 и мы ушли с позиции. Линию укреплений временно занял личный состав какой-то вертолётной части. Мы так никогда и не узнали, что они увидели, когда солнце выжгло обычный утренний туман. Поскольку именно я вызвал миномётный огонь, мне было любопытнее всего. Остальным, похоже, было до задницы. Армия обращалась со мной так же обезличенно, как я поступил с тем парнем с фонарём, и ничего нельзя было с этим поделать, даже забыть. Меня это напрягало.
Меня немного злило, что мне не дали дождаться и посмотреть, что случилось с тем человеком с фонарём. Я это постепенно перерос, когда больше сжился с мыслью, что для армии я всего лишь очередной военнослужащий. У меня не было права голоса насчёт того, куда мы идём, что мы делаем, и как мы это будем делать, когда дойдём, и их ни в малейшей степени не волновало, что я обо всём этом думаю. Я просто плыл по течению, словно пробка в реке.
В то утро нам предстояло оказаться в провинции Тай Нинь на границе с Камбоджей. Весь взвод погрузился в задний отсек шумного, расшатанного грузового самолёта «Карибу». Снова там не было сидений, но нашлось достаточно свободного места, чтобы взвод мог сидеть на полу со всем своим снаряжением. Самолёт забрал нас с аэродрома Лай Кхе и высадил на грунтовом аэрополе близ деревни Суи Да.
Местность вокруг аэрополя была преимущественно плоской и голой. Недостаток укрытий создавал ощущение наготы и незащищённости. Чувство было отнюдь не успокаивающим. Сержанту Фэйрмену не пришлось два раза приказывать окопаться. Эта местность вскоре должна была стать постоянным базовым лагерем для 25-й пехотной дивизии, также известной под названием «Тропическая молния».
Пока мы вкалывали, десятки «Хьюи» и «Карибу» садились, выгружая сотни, а затем и тысячи пехотинцев. Большие вертолёты «Чинук» подвозили артиллерийские орудия и бульдозеры. Танки и бронетранспортёры прибывали по дороге. Нам сказали, что всё это – подготовка к тому, что должно было получить название «Операция Junction City». Не надо было обладать великим умом, чтобы понять, что это будет крупнейшая операция, в которой мы когда-либо участвовали. Помимо Большой Красной Единицы там находились части 4-й, 9-й и 25-й пехотных дивизий, а также 196-я легкая пехотная бригада, 11-й разведывательный полк и 173-я десантная бригада. Вместе все составляло до 22 батальонов американцев. Ещё к нам там присоединились 4 батальона вьетнамской морской пехоты и рейнджеров. Считалось, что их морпехи и рейнджеры были куда лучшими бойцами, чем обычные солдаты АРВН, и, как рассказывали, могли постоять за себя в бою. Я никогда с ними раньше не служил, и не знал, правда это, или ещё одна легенда джунглей.
Провинцию Тай Нинь можно описать, как переходную зону между липкой грязью дельты Меконга на юге и густыми джунглями Камбоджи на севере. Местность была в основном равнинной. Неожиданно выдаваясь из равнины вверх, примерно в двух километрах к западу от Суи Да стояла гора из чётного камня, более трёх тысяч футов высотой. Это была географическая аномалия, одинокий пик на плоской равнине. Вьетнамцы называли её Нуйбаден. Мы называли её Чёрной Вдовой или Чёрной Девой.
На самой вершине горы стоял лагерь «Зелёных беретов». Со своим господствующим над провинцией расположением он стал идеальным местом для радиопередатчиков и приёмников. Снизу мы видели, что вершина ощетинилась антеннами. ВК владели остальной частью горы и изрыли её бесчисленными туннелями и пещерами. «Зелёные береты» по возможности избегали склонов горы и выбирались из своего укреплённого лагеря только на вертолётах. Теперь мы заняли подножие горы. Уникальная расстановка сил.
Когда мы в первый день присел отдохнуть, Соя изо всех сил старался поддержать наши худшие опасения. Он клялся, что слышал, как кто-то говорил со штабом, что мы должны атаковать гору и продвигаться по склонам. Большинство из нас были настроены скептически, но всё равно разгорелись ожесточённые дебаты. Это касалось нас всех. Хоть я никогда не посетил ни одной лекции в Вест-Пойнт, Вирджинском Военном Институте или в «Цитадели», я видел достаточно фильмов про войну, чтобы без тени сомнения знать, что меньше всего на свете мне хочется наступать в гору против окопавшегося противника. Я бы лучше спустился по Ниагарскому водопаду в бочке, чем попытался бы с боем прокладывать себе путь вверх по склонам Чёрной Вдовы.
В нескольких футах от меня Тайнс склонился, разогревая банки из пайка. С присущим ему спокойствием он заметил монотонным голосом: «Я не полезу туда наверх». Я почему-то ему поверил. Мы все ему поверили, по крайней мере, нам хотелось ему поверить. Тайнс, казалось, всегда знал о происходящем вокруг немножко больше остальных пехотинцев. Мы не знали, как как ему это удавалось, но он как-то умел. Это успокаивало. Если он не лез на Чёрную Вдову, значит и все остальные тоже, скорее всего, не полезут. Уже почти официально.
В Лай Кхе в это время по программе «Объединённых организаций обслуживания» приехала Нэнси Синатра, чтобы поддержать солдат. Она прославилась своей песней «These Boots Are Made For Walking». Большая часть пехоты и танкистов находились у нас в провинции Тай Нинь, так что получилось шоу для тыловиков. Позже, когда певица про это узнала, она вернулась в Лай Кхе с повторным концертом. К тому времени часть подразделений уже вернулись в базовый лагерь и смогли посетить её выступление. Я считал её симпатичной девушкой с золотым сердцем за то, что она сделала для нас. Очень жаль, что рота «С» пропустила оба выступления.
В следующие 2 дня по утрам мы углубляли наши ячейки и наполняли мешки песком, а затем практиковались в стрельбе из нашего оружия. Я стрелял из своей М-16 и несколько поразвлёкся. Джилберт выпустил из М-60 больше пуль, чем любой другой, производил много шума, и, казалось, был стрелком лучше среднего. Он мог оказаться лучшим пулемётчиком во всей роте. Позже в тот же день сержант Альварес, который про это услышал, но перепутал наши фамилии, сделал мне комплимент насчёт моих выдающихся способностей с пулемётом, сказав: «Я слышал, вы сегодня повытрясли дерьмо из пулемёта». Словно стрела пронзила моё сердце. Мне нужно было признание. Мне нужно было, что чтобы кто сказал, что я – часть команды и что я всё делаю правильно. Я неохотно признался, что это был Джилберт, а я – просто обычный долбоёб с винтовкой. Это удручало.
На следующий день наше безумие со строительством укрытий продолжилось. Затем мы снова пристреливали своё оружие на периметре. Необычно, что мы занимались этим 2 дня подряд. К нам присоединились многие танкисты и артиллеристы, и получилось масштабное импровизированное общественное мероприятие, где все смеялись, болтали и испытывали оружие друг у друга. Там был автоматический дробовик, несколько револьверов и даже двухзарядный дерринджер. У нескольких танкистов был один и тот же вид доработанного оружия, трофейные карабины М-1 30-го калибра с отпиленными стволом и прикладом. Таким образом, получалось что-то вроде автоматического пистолета, не очень точного, зато стрелять из него было сплошное веселье.
Ещё мы видели, как стреляют из новой винтовки CAR-15 с чёрным затвором. Это была укороченная версия М-16 с телескопическим прикладом. Механизм оружия был тот же самый, что и раньше, только вместо блестящего хрома затвор был покрыт каким-то тусклым чёрным веществом. Армия озаботилась большим количеством случаев заклинивания М-16. Проблема не теряла остроты, несмотря на попытки усиленной чистки и смазки. Теперь армия придумала новый чёрный затвор. Такие винтовки выдавали некоторым сержантам для испытания. Не вполне понятно, был ни в этом эксперименте какой-нибудь реальный научный метод. К моему огорчению, мне не представилось возможности пострелять из него.
Не один солдат в подразделении с роте уже столкнулся с заклиниванием М-16 в боевых ситуациях и считал, что нам надо использовать АК-47, или что-нибудь более надёжное. Поскольку командование не могло противоречить линии партии публично, большинство из них предпочитали М-16. Они указывали, что при 7 с половиной фунтах веса она на 4 фунта легче советского автомата, и, таким образом, её легче носить. Кроме того, поскольку наш патрон был вдвое легче патрона для АК-47, мы могли носить с собой в 2 раза больше патронов на вылазки. На самом деле, даже миллион патронов никак вам не поможет в поле, если ваша винтовка заклинена и не стреляет. Я оставался верен М-16, потому что до той поры не испытывал серьёзных трудностей из-за заклинивания в бою, но впоследствии мне это предстояло. Высокая степень недовольства М-16 постоянно держалась среди джи-ай. Это ничего не значило. Все жалобы мира ничего не меняли. Легче было научить свинью летать, чем отменить многомиллионный контракт между Пентагоном и военной промышленностью.
Когда начала вечереть, я отошёл на северную сторону грунтовой дороги, разделявшей наш лагерь. Мне надо было помочиться, я не хотел делать это возле наших ячеек, а отлить в придорожную канаву. Я сразу же заметил, что звук какой-то не такой. Он был какой-то звенящий, словно корова ссыт на камень. Вглядевшись как следует сквозь кусты и траву в канаву, я увидел, что мочусь на большую неразорвавшуюся напалмовую бомбу. Я рефлекторно прервался на секунду, но затем закончил мочеиспускание, даже зная, что если бомба взорвётся, моей струи не хватит, чтобы залить пламя.
После первоначальной высадки войск в Тай Нинь все потуги на неожиданность и секретность растаяли по мере того, как батальон прибывал за батальоном. Операция была столь масштабной и очевидной, что о нашем прибытии знал кто угодно от Камбоджи до Перу. Недалеко от пыльного подножия горы вырос аэродром, как только были уложены тармаковые дорожки, достаточно обширные, чтобы принимать грузовые самолёты. Командный пункт и другие мелкие здания, укрепления и ангары росли, как грибы. Это были не игрушки. В ближайшем будущем мы все предвидели долгие зачистки и крупные задания по поиску и уничтожению. Слухи, которыми мы тогда располагали, утверждали, что ВК и СВА в этой местности были хорошо организованными, умелыми бойцами. Мы не сомневались, что они тоже заметили очевидное, что мы разворачиваемся вокруг них, и на них надвигается что-то большое.
Прибывало много артиллерии в виде огромных 155-миллиметровых самоходных гаубиц на танковом шасси. Они являли собой мощную и громкую демонстрацию огневой мощи. Поскольку ВК занимали все склоны горы, большие орудия были вольны долбить их днём и ночью, случись им заскучать или если надо потренироваться или просто есть к тому настроение. Конечно, это было великолепное зрелище, особенно потому, что мы видели, куда попадает снаряд, и какой получается взрыв. Такое шоу нам нечасто доводилось видеть.
Наблюдая со стороны за одной из гаубиц с расстояния метров в 150, я заметил, что на самом деле можно увидеть снаряд в первые 50 или 70 метров полёта. Раньше я этого не знал, поэтому был впечатлён и стал передвигаться ближе, чтобы видеть ещё лучше. По дороге я наткнулся на позицию миномёта, направленного в противоположную от горы сторону. У меня с миномётчиками завязался разговор насчёт этого визуального феномена. Они проинформировали меня, что миномётную мину в полёте видно более, чем на 50 метров, если лечь на землю рядом с миномётом и смотреть вверх во время выстрела. Они пригласили меня попробовать, что и я сделал, пронаблюдав запуск пары мин. Потом, пока я шёл назад, собираясь сидеть в кругу своего взвода и ничего не делать, у меня в голове всплыл вопрос – куда упали мины, которые мы только что выпустили?
На следующий день всё пришло в движение, когда десятки батальонов во всех районах сосредоточения выдвинулись к своим исходным точкам. «Чёрных львов» en masse перевезли вертолётами на участок чуть южнее Катума на камбоджийской границе.
Это и было настоящее начало операции «Junction City», задачи по поиску и уничтожению в Военной Зоне «С». Подобно всем операциям силами дивизии, её назвали в честь американского города, одного из тех, что мужественно звучат. Поначалу во Вьетнаме операции называли названиями предметов – крутыми словами типа «барракуда», «оленья шкура» или «разбойник». Названия городов стали применять с 1966 года. Уже использованы были многие западные города типа Феникса или Эль-Пасо, наверное, чтобы порадовать президента Джонсона. Я думаю, что какой-нибудь майор или полковник в штабе предлагал свой родной город. Если название было с яйцами, его использовали. Если оно было нелепым или неуместным, то нет. Филадельфия тут была явно не к месту, и вне зависимости от вашего звания и должности со всей вероятностью не предвиделось операции «Трут-о-Консикуэнсес» или, скажем, операции «Поцелуйка».
[Junction City - военная операция, проведённая силами США и Южного Вьетнама с 22 февраля по 14 мая 1967 года. В ней принимали участие более 25 тысяч американских солдат в составе двух полных дивизий (1-й и 25-й пехотных) и пяти других бригад и полков, а также подразделения Южного Вьетнама. Операция проводилась в «военной зоне C», северном районе провинции Тэйнинь (Южный Вьетнам) возле границы с Камбоджей. Этот район активно использовался партизанами НФОЮВ и солдатами северовьетнамской армии для проникновения в Южный Вьетнам с территории Камбоджи. Американское командование полагало, что противник попытается оказать серьёзное сопротивление действиям сил США в его опорном районе. Это позволило бы американским подразделениям нанести НФОЮВ и северовьетнамской армии тяжёлые потери благодаря своему превосходству в огневой мощи. Другой задачей в ходе операции было обнаружение и уничтожение центрального штаба, управлявшего действиями партизан на всей территории Южного Вьетнама. В первый день операции была произведена единственная за всю войну высадка крупного воздушного десанта США (2 батальона 173-й воздушно-десантной бригады). Поначалу противник избегал боя, но в дальнейшем инициировал 5 крупных сражений: сражение при Прек-Клок, второе сражение при Прек-Клок, второе сражение при Ап-Бау-Банг, сражение при Суои-Че (база огневой поддержки «Gold»), сражение при Ап-Гу.
За 2 месяца боевых действий силы США потеряли почти 300 человек убитыми и около 1000 ранеными. Потери противника оценивались в 2700 человек убитыми.]
План заключался в том, чтобы переместить войска из районов сосредоточения вроде Суи Да на позиции, окружающие 250 квадратных миль провинции Тай Нинь, удерживаемые противником. Предположительно манёвр должен был стать неожиданностью и поймать в западню 10000 солдат 9-й вьетконговской дивизии и 101-го северовьетнамского полка, которые по оценкам должны были находиться на этой территории.
День «Д» для этой операции растянулся на 2 дня, потому что потребовалось почти сорок восемь часов, чтобы перевезти вертолётами все батальоны на их позиции. Мы выдвигались в первый день.
Наше приземление к западу от Трай Би, на расстоянии примерно миномётного выстрела от Камбоджи, прошло без приключений. 5 вертолётов, перевозящих войска в другие зоны высадки, однако, были сбиты в первый день. Мы также слышали, что 5 бронетранспортёров подорвались во время развёртывания.
Рота «С» растянулась подобно многоножке по длинному участку шоссе №4, пролегавшему по густо заросшей лесом местности. Правильнее было бы называть его тропинкой №4. Мне приходилось видеть проходы в супермаркетах, которые были шире, чем это шоссе в некоторых местах. В одних местах оно заросло лианами, в других его размыло, и нигде оно не было вымощено. До той поры американцы не уделяли этой территории достаточного внимания, так что она не была от края до края напичкана минами и ловушками, что было приятно для разнообразия.
Вертолёты с громкоговорителями висели над головой, подавая указания на камбоджийском языке. Основной смысл послания состоял в том, что мы не собираемся заходить за шоссе и вступать в Камбоджу, но если по нам из Камбоджи полетят ракеты и мины, мы ответим артиллерийским огнём и воздушным ударом. Невероятно, но один батальон примерно в 800 человек из 173-го десантного полка действительно десантировался на свои позиции в паре километров к северу от Катума, не очень далеко от нас. Высадка в целом не встретила сопротивления и прошла гладко, лишь с десяток парней получили мелкие травмы вроде растяжения щиколоток. Мы напускали на себя надменный вид и говорили, что они сборище пижонов и что прыгать было ни к чему и всё это только для рекламы. В душе я ревновал, желая тоже прыгнуть с парашютом. Конечно, я не осмеливался сказать это вслух, потому что тогда меня освежевали бы заживо.
Во время дополнительного курса подготовки в Джорджии я записался в десантники и меня приняли. Мои родные отговорили меня от этого плана. Позже я обдумал вопрос ещё раз и пожалел, что оказался столь слабохарактерным и сделал то, что хотели они вместо того, что хотел сам. С моей стороны это было ошибочное решение.
В определённом месте мы сошли с шоссе и углубились на 5 или 10 метров в джунгли. Нашей задачей стало служить блокирующими силами и отстреливать всех ВК или СВА, что попытаются сбежать в нашу сторону из окружённой зоны. Кроме надоедливого камбоджийского бормотания над головой, день оказался на редкость непримечательным.
Когда солнце скрылось, мы отошли обратно в зону, обозначенную, как ночной оборонительный периметр батальона, и там окопались. Периметры для целого батальона были обширными и порой вмещали пару акров недвижимости внутри оборонительной линии.
На следующее утро мы вернулись на тот же отрезок дороги для очередного дежурства. Служба была простая, как скрепка. Бездумная, лёгкая работа. Меня охватило чувство благополучия. На позиции нас было трое. День стоял тихий и прохладный. Мой личный план предписывал мне лечь на землю и отключиться или помечтать несколько часов, прислушиваясь к вражеской деятельности. Вскоре я уже лежал на спине, закрыв глаза и подложив руки под голову.
Каждый день, ещё до Вьетнама, я совершал хотя бы одно путешествие в Страну Грёз. Зачастую путешествий было даже больше одного в день. Там было чудесно, потому что всё шло отлично, и я чувствовал себя совершенно счастливым. В один день я мог взять решающую подачу за «Рэмс» в Лос-Анджелесском Колизее, или стать самым остроумным гостем, какого только можно вообразить, на «Вечернем шоу» с Джонни Карсоном, а другим гостем стала бы какая-нибудь роскошная персона, что была бы без ума от меня, например, Урсула Андресс.
Сегодняшнее путешествие проходило гладко, пока не послушались шаги, отчетливый звук, кто-то приближался прямо к нам, и Страну Грёз пришлось отложить. Участок, на котом мы расположились, порос скорее редколесьем, чем джунглями. Однако высокая, густая слоновая трава ограничивала обзор в том направлении до 15 или 20 метров. Каждый квадратный дюйм земли покрывали сухие листья, которые громко хрустели при каждом шаге.
Я лежал на спине, отдыхая с закрытыми глазами и подложив руки под голову, когда послышались шаги. Они были медленными и осторожными, с большими промежутками, как будто кто-то прислушивался. Я ухитрился сесть, не создав заметного шума. Джилберт и Смиттерс уже сидели и следили за шагами. Смиттерс, слева от меня, приветствовал моё возвращение в реальный мир, указав пальцем вперёд. При этом его рот скривился, а кожа на горле натянулась, как это бывает, когда пытаешься делать что-то как можно тише. Шаги приближались к нам настолько медленно, насколько возможно и по-прежнему двигались на нас.
Джилберт находился в нескольких метрах справа от меня. Пулемёт стоял между нами достаточно далеко, чтобы ни один из нас не мог добраться до него, не шурша листьями и сучками. Свою винтовку я сжимал мёртвой хваткой. Шаги, которые, казалось, достигли пределов нашей видимости, остановились на минуту, затем начали двигаться не прямо к нам, а влево от нас. Мы все быстро переглянулись и снова стали смотреть на шум. Вскоре шаги изменили направление и двинулись обратно слева направо перед нами, постепенно минуя нас и приближаясь к позиции Дэвиса и Иларди метрах в 30 справа.
Дэвис уже стоял, опустившись на одно колено и наведя свою М-16 на шум. Иларди держал свой гранатомёт обеими руками, но никуда не целился. Гранаты для М-79 имели внутри какое-то гироскопическое устройство, и должны были пролететь минимальное расстояние около 20 или 30 метров, прежде чем сможет взорваться от удара. Это было сделано из очевидных соображений безопасности. Как-то раз Иларди выстрелил, граната вылетела, ударилась об пальму и упала всем остальным под ноги. К счастью, она не взорвалась. Если бы Иларди выстрелил с такой короткой дистанции ещё раз, граната тоже не взорвалась бы, но уебала бы того парня, как бейсбольный мяч, пущенный со скоростью сто миль в час.
Спустя несколько секунд шаги перестали двигаться мимо Дэвиса и двинулись прямо на него. Трава раздвинулась и появился ВК. Дэвис выпустил очередь в четверть магазина, которая свалила ВК на месте, и он остался лежать, издавая стоны и подергиваясь туда-сюда. Мы все напряглись и ждали, не появится ли ещё кто-то, кто откроет по нам огонь. Через несколько секунд, когда ничего не произошло, мы испустили коллективный вздох облегчения. Дэвис осторожно подошёл к лежащему гуку и конфисковал большой жирный АК-47, который тот выронил. Затем он навёл винтовку на раненого, а Иларди вытащил его на дорогу. Вскоре показался Док Болдуин, который обработал раненого, наложив повязки, а затем ВК увезли и погрузили на медэвак. Ему предстояло получить гораздо лучшее медицинское обслуживание, чем если бы он сбежал.
Вся сцена не выглядела особо шокирующей, так что, прежде, чем раненого увезли, я подошёл посмотреть. Похоже, главное ранение ему нанесла пуля, попавшая в нижнюю часть живота или в тазовую область. Пройдя навылет, пуля оторвала ему почти половину левой ягодицы. Воронка на том месте, где должна была быть левая булка, была колоссальной, размером по меньшей мере с со средней величины яблоко. Я был уверен, что это больно. ВК нёс несколько патронташей с автоматными патронами, небольшой рюкзак и больше ничего. Он был тощим. Думаю, он шёл голодным большую часть времени и ему приходилось есть то, что он находил – вроде бананов, кокосов и побегов бамбука – просто, чтобы выжить. Второстепенных припасов у этого парня просто не существовало. Если он курил, то, по всей вероятности, между сигаретами у него проходили недели и месяцы. Для подобной преданности мы не годились. Я бы сдался и умер после первого дня без курева.
В тот вечер сержанта Эстеса увезли на грузовом вертолёте. Он был командиром отделения и всегда казался мне приятным и дружелюбным. К сожалению, у него разыгралась лихорадка высшей степени, боли в мышцах и приступы потливости, и Док решил, что это может оказаться малярия. Позже Док сказал, что технически ему следовало бы называть эту болезнь «лихорадкой чёрной воды». Так говорили, если у вас раньше уже была малярия, а теперь она вернулась и заодно сделала мочу тёмной, как это случилось с Эстесом.
За то время, что я служил в роте, мы уже отправили пару парней с такими же симптомами. Однако большинство из нас, включая и меня, не принимали таблетки от малярии, которые нам пытались выдавать. Я даже не знаю, почему. Если Док вручал мне таблетку, я её принимал. В остальных случаях я про неё забывал. Мы так никогда и не узнали окончательный диагноз Эстеса. Если не наклеивали ярлык «малярия», то его болезнь, наверное, называлась «бамбуковая лихорадка» или что-нибудь ещё в этот роде. Так или иначе, Эстес больше никогда не вернулся из госпиталя. Должно быть, это была малярия или ешё что-то равно серьёзное.
После убытия Эстеса, остаток ночи прошёл без событий, если не считать звуков Смиттерса. Во сне он издавал носом достаточно громкий свист. Он звучал, как сирена при воздушной тревоге, отчего я нервничал. Не него нельзя было не обращать внимания. В моём нервном воображении свист становился широковещательным объявлением всем ВК в пределах слышимости немедленно проследовать в ячейку Роннау и отрезать ему голову, пока он не видит.
Опыт научил меня не будить виновного. Они либо начинали беситься, либо просыпались, ничего не понимая, и поднимали ещё больше шума. Правильная процедура заключалась в том, чтобы положить листик размером примерно с игральную карту на лицо нарушителя спокойствия. Он неминуемо сбрасывал листик, тёр лицо и переворачивался, не просыпаясь. Свист, тем временем, пропадал. Иногда требовалась двойная обработка листиком. В этот раз фокус удался и с одним. Это было в некотором смысле ребячество, но в то же время действенный способ, который одинаково хорошо работал и на храпунов и на свистунов.
На следующий день мы вновь услышали шаги перед нашими позициями, но они не прошли через траву и не показались на виду. Никто не стрелял, опасаясь поразить неизвестную цель вроде заблудившегося джи-ай, который пошёл отлить. Мой, можно сказать, патологический страх случайно убить американца не исчезал. Временами они меня реально раздражал.
Вечер застал меня ночном лагере в двухместной ячейке с Соей. Около полуночи, пока он стоял на вахте, а я спал, один или несколько ВК подошли к нашим позициям. Иларди, который стоял на посту прослушивания, услышал их приближение. Хотя он не видел, кто к нам идёт, он рассудил, что все добропорядочные нонкомбатанты в это время спят по домам, а не бродят по джунглям посреди ночи. Соответственно, он бросил в незваных гостей гранату, которая задела, по крайней мере, одного из них. Граната взорвалась метрах в пятнадцати перед нашими позициями, и стальные осколки со свистом разлетелись во все стороны. Некоторые из них врезались в мешки, из которых были сделаны наши укрытия, отчего из них просыпался песок.
Как ни невероятно, но взрыв не разбудил меня. Это не ускользнуло от внимания Сои, который, увидев, что я остался на земле, решил, что меня задело, и я не могу встать из-за ранений. Я проснулся оттого, что тряс меня и взволнованно спрашивал, куда мне попало. Я сказал, что я цел и выразил непонимание. Он пролил мне свет на произошедшее и поставил мне диагноз, дословно: «глухой, блядь». В том, что я вовремя не проснулся, меня извиняло то, что с шестью моими братьями и сёстрами у нас дома бывало шумно. Вполне возможно, что крики некоторых моих сестёр приближались по уровню децибел к взрыву ручной гранаты. Я был приучен спать при сильном шуме.
На самом деле, я просто устал, так же, как и остальной личный состав. Есть предел времени, в течение которого вы способны функционировать, если вам приказано бодрствовать каждый второй час каждую ночь. Мы ложились спать около восьми вечера и поднимались в шесть утра, что давало нам примерно пять часов сна за ночь. Для наших растущих организмов этого не хватало. Усталость становилась проблемой. Пока тянулась операция, всё больше и больше парней начинали клевать носом. Повсеместно солдаты прислонялись к стене укрытия, держа винтовку на коленях, и отключались. Временами их становилось столько, что мне это напоминало фильм «Красавчик Джест» с Гари Купером, где ставили мёртвых солдат в бойницы форта, чтобы одурачить врагов. Командиры отделений нам сочувствовали. Им доставалось сна не больше нашего и они доносили проблему до вышестоящего начальства. Это не приносило никаких осязаемых результатов.
Наши офицеры и взводные сержанты спали в центре оборонительного периметра, не несли караульной службы, и в целом спали по ночам лучше, чем мы. Они не то, что не сочувствовали нам, но не могли ничего толком сказать, сколько ещё продлится эта масштабная операция. Те, кто принимал решения, старшие офицеры, остались в базовом лагере и спали на настоящих кроватях с настоящими матрасами. Они, по-видимому, не осознавали размаха проблемы. В любом случае, ситуация не исправлялась.
Сержант Конклин поражал меня своей чудаковатостью. Что-то с ним было не так, правда, я не мог указать пальцем, что именно. Он умудрился раздобыть необычное устройство, маленькую электронную пищалку с наушниками и вытягивающимся снизу длинным тонким проводом. Разложив провод вокруг своей позиции и подключив его конец к гнезду в пищалке, он надевал наушники и спал до утра. Если кто-то подкрадывающийся к его ячейке обрывал окружающий его провод, устройство пищало Конклину в уши. Одному богу известно, где он раздобыл эту штуковину, и мне определённо не хотелось спрашивать. Чёрт, большую часть времени он был настолько не в себе, что от него нельзя было добиться прямого ответа который час. Я никогда и нигде больше не встречал такого приспособления.
Центральная секция нашего лагеря не спала бы так крепко, если бы знала, что когда в ту ночь к нам приближались ВК, многие поджидающие их часовые похрапывали. Даже Соя уснул. Я был рад до усрачки, что хотя бы Иларди не спал.
Пока мы охраняли дорогу, другие батальоны проводили долгие зачистки по окружённой зоне. Теперь снова настал наш черёд. Патрульные роты заняли блокирующие позиции и занимались охраной дороги, а «Черные львы» из 2/28 и рейнджеры из 1/16 разошлись в разные стороны на зачистки.
Прямо за пределами периметра мы нашли следы крови от взрыва гранаты Иларди. Раненого по-настоящему изодрало, кровь текла из него, как из заколотой свиньи. Крови было столько, что по следу мог бы идти даже слепой. Ржаво-коричневые пятна виднелись повсюду. Кое-где мы находили использованные бинты. Возможно, разлетающимися осколками посекло более, чем одного ВК. У среднего человека в теле всего 4 или 5 кварт крови, которую можно потерять, а тут был след в 200 метров длиной. Он кончился внезапно без мёртвого тела и видимых признаков могилы.
Мы добрый час потратили на движение по следу длиной примерно в 2 футбольных поля. Пойнтмэн и идущие впереди шли медленно и осторожно. Мало радости наткнуться на раненого вражеского солдата, который не может идти дальше и остановился, чтобы стоять до последнего и унести с собой нескольких круглоглазых.
К удивлению, при зондировании почвы в поисках могилы мы откопали линию связи, или «Лима-Лима», как мы их называли. Это был телефонный кабель толщиной с мизинец, зарытый в землю на 4 - 6 дюймов, он тянулся на запад, в сторону Камбоджи. Мы пошли по кабелю. Через каждые несколько метров нам приходилось останавливаться и копать, чтобы убедиться, что мы по-прежнему над ним.
Через километр или около того вертолёт доставил нам немецкую овчарку из корпуса К-9 с проводником и ещё американца, который говорил по-вьетнамски и знал, как врезаться в телефонную линию. Собака взяла след, и процесс следования проводу пошёл быстрее. С собакой мы прошли ещё пару километров. Трудно было оценить человеко-часы – время и усилия, потраченные на прокладку этой линии. Это было просто невероятно.
К концу дня мы так и не нашли, чем заканчивалась линия. Командир считал, что в конце может оказаться что-то большее, чем просто радиопередатчик. Мне казалось, что в конце может оказаться что угодно, может даже целая рота или батальон Вьетконга или СВА, и мне не хотелось ужинать с ними. К нашему восторгу, командование приказало нам возвращаться в лагерь. Прежде, чем мы ушли, переводчик вытащил свои инструменты и подключился к линии. Он провёл короткий разговор с телефонистом СВА, который быстро понял, что говорит с самозванцем. Переводчик окончил беседу, как он сам объявил, словами «Хо Ши Мин — мудак» и ещё несколькими неприятными фразами на вьетнамском. Нам показалось, что он был вполне доволен собой из-за того, что сумел уязвить вражеского солдата, обругав его лидера. Затем мы перерезали провод в нескольких местах и пошли обратно.
Я был ошарашен. Хотя я и обрадовался до крайности приказу убираться нахрен оттуда, но меня поразил, что наши разведчики, служба G-2, не пожелали сохранить линию, чтобы вернуться к ней позже и попытаться подключиться к ней просто для прослушивания. Ситуация представлялась бессмысленной, по крайней мере для меня. Мне казалось, что мы отказываемся от того, что могло оказаться настоящим Клондайком для разведки.
Нам удалось спокойно вернуться в свой лагерь. Там нам сообщили, что рота «Браво», рейнджеры из 1/16, с которой мы разошлись в противоположные стороны, потеряла в тот день больше сотни человек, из них 27 убитыми и 75 ранеными, когда наскочила на батальон СВА. История была не вполне ясной. По донесениям, убито было более 150 вражеских солдат.
Иногда Фэйрмена становилось трудно понимать. Днём раньше он остановился возле пулемётной позиции и спросил, почему я по-прежнему хожу с винтовкой, раз я помощник пулемётчика. Не хочу ли я сменить её пистолет? Так я смог бы носить больше патронов для М-60. Я сказал, что нет, и что у меня уже есть пистолет, и я не хочу оказаться в джунглях без винтовки. Он сказал мне подумать об этом. Я подумал. Многие парни носили и винтовку и пистолет. У других помощников пулемётчиков были М-16. Чёрт, даже медики в роте «С» носили винтовки. Может быть, он считал, что я хожу налегке и так он хотел эту мысль до меня донести. Может быть, он просто ко мне придирался.
Мой план состоял в том, чтобы увеличить свою долю общественного имущества ещё на 2 ленты патронов для М-60. Теперь я достиг 600 штук, которые должны были весить столько же, сколько общественное имущество, носимое остальными. Вторая часть плана состояла в том, чтобы никогда не поднимать вопрос о винтовке с Фэйрменом. План сработал. Больше он меня не донимал.
Самая крупная и интересная находка во всей операции обернулась для нас самым долгим и скучным днём. Мы вышли на батальонный патруль. К началу дня мы остановились, потому что какой-то другой взвод обнаружил туннель. Пока его обследовали, наш взвод рассредоточился и обеспечивал охрану на правом фланге.
Через 2 часа караульной службы мы начали задаваться вопросом, что там в этом туннеле такого особенного, что потребовалось столько времени. Часов через 5 до нас начали доходить обрывки происходящего. Туннель вёл в подземный госпиталь. Там было несколько этажей под склады, приёмный покой, операционные и послеоперационные комнаты. Койки были отрыты в стенах больших помещений примерно на 60 пациентов. Там оказались хорошие запасы оборудования, в том числе нержавеющие хирургические инструменты, шовный материал, растворы для капельниц и изрядное количество лекарств, преимущественно антибиотиков. Все пациенты были эвакуированы. Не осталось ни ВК, ни мин-ловушек, чтобы встретить нас.
Возбуждение, вызванное находкой, почти уравновесилось скукой от просиживания целый день в качестве охраны. Я следил за Фэйрменом и Шарпом, словно ястреб. Если бы появился хотя бы один шанс, что потребуется помощь при обыске или при выносе медицинского оборудования, я хотел, чтобы взяли меня. Я просто горел желанием участвовать. Про себя я, словно в начальной школе, повторял: «Пожалуйста, ну пожалуйста, ну пожалуйста!». Скажи я это вслух и услышь меня Фэйрмен, он бы плюнул в меня или запустил что-нибудь в мою сторону. Моя помощь так и не потребовалась.
Госпиталь так и не взорвали до нашего ухода. Б-52, по всей видимости, оказался бы не более эффективен. Я думаю, что чем делать второпях, надо было потом послать туда нормальную команду подрывников, чтобы они всё сделали как положено. Это было бы весело поглядеть. Госпиталь к тому времени никуда бы ни ушёл.
Следующий день начался с приятного. С утра, ещё до того, как мы ушли на патрулирование, грузовой вертолёт доставил нам почту. Я получил 3 письма, которые не стал открывать сразу. Чаще всего, но не всегда, я воздерживался от чтения почты сразу после её получения. Вместо этого я припрятывал письма, чтобы продлить и просмаковать радость от их прихода. Моим обычным порядком стало читать по одному письму в день, рассортировав и оценив их, припасая самое лучшее на последний день. Конечно же, в каждый из дней письмо я не открывал до самой последней минуты, когда уже едва можно было разобрать текст. В течение дня я вытаскивал письмо из надёжного заточения в моём набедренном кармане примерно раз в час, чтобы визуально исследовать его и сиять от предвкушения. Иногда на ходу я засовывал руку в карман и поглаживал письмо, ощупывая его и пытаясь угадать, сколько в конверте страниц и есть ли там какие-нибудь вложения вроде фотографий или газетных вырезок. Это ритуалы были мне необходимы для выживания в дерьмовом мире. Они неизменно поднимали мой дух.
В начале дневного патруля, безо всякого объявления, лёгкое облако слезоточивого газа одарило нас своим появлением. Из-за жжения в глазах по моим щекам потекли солёные слёзы. Вскоре и нос выразил солидарность с глазами. Едкий газ был не слишком концентрированный и не обжигал дыхательных путей насколько, чтобы кому-либо из нас пришлось натягивать свой нагретый, душный противогаз. Мы все знали, что это такое, потому всех заставляли проходить через газовую камеру во время начальной подготовки. Не будь этого опыта, который в своё время показался жестоким, газ мог запросто повергнуть солдат в панику, но такого не произошло. Все сохраняли спокойствие. К несчастью, джунгли на участке, который мы в этот момент проходили, были густыми и не пропускали ветра, чтобы развеять газ. Несмотря на движение, остатки газа сопровождали нас ещё минут 20, пока мы не смогли сказать, что его вокруг нас больше нет. Думаю, нам повезло, что никто не начал блевать.
Ещё большей неожиданностью, чем появление облака газа для меня стало осознание, что никто, похоже, не знал, откуда оно взялось. Вскоре распространились истории, что его сбросили на нас с самолёта или выпустили из гаубицы. Ни слова, однако, не прозвучало о возможной виновности ВК, видимо, оттого, что они не ассоциировались с этим видом оружия.
В общем и целом, этот случай никого особо не напряг, кроме одного чернокожего паренька из другого отделения. Возможно, у него был скверный опыт знакомства со слезоточивым газом во время расовых волнений или антивоенных демонстраций в его родном городе в большом мире. Происшествие взволновало его больше, чем всех остальных и он громко бубнил, что наше дело плохо. Он боялся, что ситуация может стать «ещё плохее». Я, конечно, надеялся, что он ошибается, потому что если нам в ближайшем будущем встретилось бы большее облака слезоточивого газа, мне вряд ли помогла бы противогазная сумка с батончиками «Абба-Заба».
Дневная часть патруля оказалась примерно такой же странной, как и утренняя. Приземлился вертолёт, и полковник в безукоризненном камуфляже вылез из вертолёта и направился к нам. К удивлению, вместо того, чтобы идти рядом с командиром или ещё с кем-то из офицеров, он присоединился к нашему отделению и встал в строй передо мной и Джилбертом. Я видел шеврон Большой Красной Единицы у него на рукаве, но не мог разглядеть нашивки с фамилией. Шеврон находился на левом рукаве, что означало, что он служит в дивизии в настоящее время. На правом рукаве шевронов не было, там они были необязательны. Всем, однако, разрешалось носить на правом рукаве шеврон любой дивизии, в которой он служил ранее и был этим горд. Это по желанию.
У него, конечно, почти не было снаряжения, даже винтовки и рюкзака. Все, что он носил с собой – пистолет 45-го калибра на правом бедре и фляга на другом. Я предположил, и оказался прав, что он не останется у нас на ночь с этим скудным снаряжением. К закату он улетел.
Мы так никогда и не узнали, зачем он ходил с нами. Большинство батальонных офицеров, вроде майоров и полковников и даже ещё более высокопоставленные, большую часть времени оставались в тылу, по очевидным причинам. Гораздо менее вероятно оказаться убитым или искалеченным в базовом лагере. У такого похода были прецеденты. Я когда-то читал в одной из моих книжек про войну, что в одной битве во время Гражданской войны погибло столько высокопоставленных офицеров, что президент Линкольн издал приказ, запрещающий высокопоставленным офицерам находиться в боевых порядках. Им полагалось командовать батальонами и дивизиями, а не погибать, изображая в поле крутых, чтобы нами потом командовали неопытные командиры.
Патруль закончился без шумихи, и мы соединились с остальной частью батальона в главном оборонительном периметре. Как я и ожидал, таинственный полковник не остался у нас на ночь, и убыл, целый и невредимый, перед закатом. Часа через 3 после захода солнца, всё в мире шло спокойно и правильно, пока не сработал фальшфейер метрах в 50 перед фронтом в нескольких позициях влево от моей. Один парень с поста прослушивания шлялся по темноте и случайно зацепил фальшфейер. Какой-то солдат в ближайшей ячейке решил, что это приближаются враги и открыл огонь из своей М-16, пока не раздались крики "прекрати стрелять, нахуй!". Никто не пострадал.
Меня угнетал недостаток связи. Иногда вечером вообще никому не сообщали, что будут выставляться посты прослушивания, и где они будут находиться. Если вы сами случайно не замечали парней, выходящих за периметр, вы вообще не знали, что они там есть, иногда даже прямо перед вашей позицией. Это всё запутывало. Как правило, перед выходом на пост прослушивания я старался передать ячейкам по соседству с нашим предполагаемым местом расположения, что мы там разместимся. Однако в голове всё время вертелась мысль, что на периметре может оказаться какой-нибудь тупица, кто не понял и может обстрелять вас, услышав шум с вашей позиции.
После стрельбы остаток ночи прошёл без событий, если не считать маленьких, злонамеренных ночных насекомых. Они были такие резкие, что стоило сесть или лечь на одного из них, и они кусались, сильно, прямо сквозь камуфляж. Было адски больно. К счастью, они милосердно отправились спать около полуночи.

МАРТ

Шагать по провинции Тай Нинь вдоль границы с Камбоджей – совсем не то, что прогуливаться по парку с изящными клумбами и аккуратно постриженными газонами. Колючки, заросли и острые ветки подстерегали повсюду. Как следствие, у всех солдат камуфляж был покрыт множеством мелких дырок и прорех. Это считалось допустимым, во-первых, потому что их всё равно было не избежать, во-вторых, они выглядели по джон-уэйновски, в стиле мачо.
К несчастью, мои камуфляжные штаны зацепились за устрашающую лиану «подожди минутку», как мы её называли. Они были длинными и свисали с крон деревьев наподобие тех, на каких в кино качался Тарзан. Они, однако, в отличие от верёвок, не были гладкими, напротив, их по всей длине покрывали многочисленные острые, зазубренные шипы. Они выглядели, словно якоря-кошки и могли с лёгкостью резать и вспарывать вашу одежду и кожу. Моя правая штанина оказалась вскрыта от переднего кармана до манжеты внизу. По-видимому, это выходило за позволенные в армии пределы портняжного непорядка, другими словами, это разозлило Фэйрмена. Он заказал новую пару штанов со следующей поставкой и брюзжал на меня при любой возможности. Он вёл себя так, как будто я умышленно уничтожил свои штаны путём неправильного использования и теперь американское правительство испытывает сложности с оплатой новой пары штанов без подъёма налогов. Его просто невозможно было игнорировать.
Дни поставок были праздником. Примерно как Рождество, когда каждому что-то доставалось. Присылали много нужных вещей, вроде мыла, спичек, туалетной бумаги и запасных P-38. Это были маленькие металлические открывалки для консервов, длиной в один дюйм и с отверстием, чтобы их можно было носить на цепочке для личных жетонов. Ещё там обычно привозили зубную пасту, крем для бритья, писчую бумагу и конверты. К этому времени у большинства из нас канцтовары заканчивались. Я не писал домой неделю или две из-за того, что не было конвертов. Не очень красиво по отношению к родителям, но ничего не поделаешь.
После полунеобходимых вещей шли некоторые предметы явной роскоши. Это могли быть пакетики конфет, чаще всего «M&M’s», коробки с сигаретами, а иногда мешок, полный колотого льда, пива и газировки. Выбирать марку не приходилось, что пришло, то вы и получали. Делались попытки делить по-честному и более-менее случайным образом, чтобы первые не смели всё пиво. Каждый из солдат не глядя запускал руку в мешок и выуживал две банки. Если вы, увидев, что вам досталось, оказались не в восторге от своего выбора, можно было поменяться. Я всё время выигрывал, потому что в целом там было больше газировки, чем пива, а всё, что было холодным и сладким, мне отлично подходило. Я никогда не пил пиво, находясь в поле, ни разу, потому что это снижало мою бдительность. Мне не хотелось бы оказаться недостаточно бдительным на вражеской территории, среди хорошо спрятавшихся маленьких человечков, желающих меня убить.
Не все сигареты поставлялись нам армией, которая выдавала крошечные пачечки, содержащие четыре сигареты, в каждой коробке с пайком. По большей части это были «Пэлл-Мэлл» или «Честерфилд» без фильтра, но иногда попадался «Винстон» с фильтром. По мнению армии, это было всё, что нам нужно. У меня в день уходило по две пачки и мне пришлось бы съедать по десять пайков в день, чтобы прокормить своё пристрастие к никотину. Не желая проиграть войну из-за недостатка никотина, армия сделала ещё шаг навстречу и присылала несколько дополнительных коробок, чтобы помочь нам продержаться. Я на самом деле не уверен, что их хватило бы.
К счастью, щедрые жители Бирмингема, штат Алабама, приняли Большую Красную Единицу в качестве своей официальной войсковой части во Вьетнаме. Местный детский сад, баптистский детский сад в Южном Эйвондейле спонсировал 1-й взвод и устроил так, что мы получали коробки сигарет «Олд Голд». Надписи на коробках сулили отличный вкус благодаря их кручёному фильтру, что бы это ни было. Мы не знали, почему именно «Олд Голд», наверное, кто-то из прихожан церкви имел долю в предприятии, но присылали именно их. Для нас это была большая удача. Мы им были безмерно рады.
Что интересно, некоторые джи-ай, которые курили сигареты с фильтром, открывали пачки снизу. Так они пытались уберечь фильтры от постоянного налёта пыли и грязи, которому мы подвергались на ежедневной основе. Грязные сигареты никогда меня не смущали, так что я открывал свои пачки обычным образом.
Нам присылали больше необходимого количества пятигаллонных канистр с водой. После того, как все фляги были наполнены, я набирал полную каску воды и пытался помыться, обтираясь небольшим полотенцем. Метод был эффективным отчасти. Я становился немного чище, но не настолько, чтобы оправдать усилия.
Около обеда жизнь несколько усложнилась. Как только день стал подходить к концу вместе с нашим ужином, прибыл капитан Бёрк и офицер из разведки, который пожелал проинформировать нас. Он заявил, что ВК собираются атаковать пешим порядком около полуночи в том месте, где позиции роты «С» примыкают к позициям роты «А». Затем он объявил полную готовность – то есть ночью никто не спит и все несут дежурство. Все миномёты должны были быть установлены на прямую наводку и ждать. Каждая рота имела миномётный взвод с тремя миномётами. Это означало, что мы располагали, по меньшей мере, 6 миномётами. Я не знал, стоит ли рота «В» с нами на периметре или находится где-то в другом месте. У нас в лагере были приготовлены сотни миномётных мин, которые заранее подвезли на вертолёте.
Атака была вполне возможна. Мы использовали один и тот же батальонный периметр достаточно долго, чтобы они могли точно узнать, где мы расположились. Тем не менее, с трудом верилось, что наши разведчики могут заранее узнать, когда и где произойдёт внезапная атака. Мы слушали со здоровым скептицизмом, полагая, что ВК непостижимы и задаваясь вопросом, как наши парни из G-2 вообще могут надеяться узнать их замыслы. Кроме того, мы все считали службу G-2 сборищем кабинетных астрологов, которые проводили время, попивая «Май Тай» в сайгонском «Хилтоне» и втыкая разноцветные булавки в карты, чтобы генералы всё время были счастливы. И в довершение всего, мы ни хрена не собирались просидеть без сна всю ночь. Соня вслух развивал теорию, что с точки зрения безопасности выйдет то же самое, если половина из нас, как обычно, будет нести вахту, а все остальные проснулись бы, если начнётся стрельба. Возможно , его план и был причиной того, почему армия не хотела отправлять семнадцатилетних в зону боевых действий.
Соня каким-то образом соврал насчёт своего возраста, чтобы попасть в армию без согласия родителей. Ему было ещё только 17. Правила указывали, что в армию до достижения восемнадцатилетнего возраста можно поступить лишь если родители дадут письменное согласие. Однако, вам не полагалось служить в зоне боевых действий до 18. Соня поделился своим секретом с солдатами взвода, и, конечно, никто из нас его не сдал.
Офицер из разведки не задержался у нас, чтобы оценить точность своего прогноза. Когда уже совсем стемнело, он сел на улетающий вертолёт, который, как будто чтобы ещё больше нам досадить, засыпал пылью нас и то, что осталось от нашего ужина.
Ночью мы сидели и ждали, глядя в темноту. Посты прослушивания не выставлялись. Часы тянулись, и каждый из нас боролся со сном, мечтая с открытыми глазами или думая о своем. Я шевелил рукой, пытаясь поймать лунный свет на циферблат часов. Нам неоднократно говорили, что если ВК замышляют ночную атаку, они всегда начинают её до 02-00. Так у них остаётся достаточно времени, чтобы в случае успеха или неудачи отойти прежде, чем рассвет позволит работать воздушным наблюдателям и артиллерийской или же воздушной поддержке с бомбами и ракетами. Мои часы «Омега» с автоподзаводом, которые мне в качестве прощального подарка преподнесли мои друзья Ларри и Пол, показывали, что прошло несколько минут после полуночи.
Впереди и справа от нас послышался неясный шум, доносящийся из джунглей. Он приближался к периметру. ХЛОП! Трассер пронёсся в сторону шума. БУХ! Сработал «клаймор», за ним через несколько секунд последовали ещё несколько – точно так же, как за одной залаявшей во дворе собакой принимаются лаять собаки по всей улице. Вскоре множество всего срабатывало и взрывалось. Странно тусклые вспышки «клайморов» не так хорошо освещали ночной лес, как это сделала бы огромная вспышка «Кодак», но они посылали тысячи подшипниковых шариков навстречу нашим ночным гостям. ХЛОП, ХЛОП! К трассерам присоединилась трескотня пулемётов, а затем более грубый, громкий звук автоматов отстреливающихся АК-47. Звуки выстрелов из М-16 раздавались с обеих сторон. Все подразделения ВК имели много американского оружия. Любой хоть чего-то стоящий пехотинец мог по звуку выстрела определить, был ли он сделан из карабина М-1, М-16, М-60, АК-47 или другого распространённого вида оружия. Услышав их несколько раз, их легко было запомнить. Вскоре столько стволов стреляло одновременно, наверное, больше сотни винтовок и пулемётов, что отдельные выстрелы стали неразличимы.
Мы ждали, пока бой распространится до уровня наших ячеек. Мы все, с некоторой тревогой, задавались вопросом, выйдут ли ВК из джунглей прямо перед нами, чтобы атаковать нас. Через одну-две минуты наши миномёты открыли огонь и обрушили около 70 мин на участок, где находились ВК. Все мины приземлились в намеченной области, ни одна не упала на наши позиции или внутри периметра. За это мы были благодарны, потому что такая вероятность существовала всегда. Миномётный обстрел был похож на апокалипсис. Он прекратил атаку на месте. Я почувствовал, что ни к чему дальше ждать боевых действий перед нашей позицией. Частота разрывов мин снижалась, и ружейная стрельба тоже утихала. Снова стало можно разобрать отдельные выстрелы и временами тарахтенье пулемётов. Теперь уже не так много пуль летело в наш периметр. Не желая оставаться в стороне, я прицелился в центр того места, где наблюдалось движение и неторопливо, методично выпустил полмагазина. В душе я надеялся и в то же время убеждал себя, что мой вклад был в каком-то смысле необходим, чтобы отразить вражескую атаку. Джилберт наблюдал, но не присоединялся. Смиттерс, казалось, был полон энтузиазма, но не мог определиться между моим смертоносным натиском и умеренностью Джилберта. С позиций остальной части 1-го взвода раздалось всего несколько выстрелов в гущу схватки и лишь пара других джи-ай присоединились к моему почину.
Прошло ещё несколько минут. Большое представление закончилось. Последний выстрел прозвучал секунд через 30 после предпоследнего. Такой промежуток навёл меня на мысль, что последний выстрел был сделан случайно. Затем настала тишина. В воздухе стояла вонь от сгоревшего кордита и лунный свет, проникавший сквозь джунгли, стал мутным из-за распылённых в воздухе веществ. Джилберт и Смиттерс начали давиться и кашлять. Мои выдубленные табаком дыхательные пути вообще ничего не заметили. Со слезящимся глазами мы следили за своим сектором до первых утренних лучей солнца.
Сперва Шарп, а за ним и Фэйрмен прошли вдоль линии, побуждая нас собираться и готовиться в путь. Солнце уже встало и командование со всех ног спешило поглядеть, прихлопнули ли мы хотя бы одного маленького засранца. Миномётный обстрел был столь же скоротечным, сколь и точным. Можно было уже заранее сказать, что мы найдём признаки вражеских потерь. Поскольку мы сами не понесли никакого урона, бой можно было засчитать, как победу всухую. Счёт должен был быть такой, как если бы «Янкис» вышли против команды из низшей лиги.
Наш взвод вошёл в число подразделений, отправляющихся на поиск. Это разозлило некоторых парней, потому что те, кто оставались в резерве, могли бы подрыхнуть. Я хотел идти на поиск и увидеть какие-нибудь результаты. Во мне говорило не только больное любопытство. На территории находилось множество ВК , и нам, без сомнения, предстояло участвовать в стычках с ними на регулярной основе до самого ухода. До сих пор не было слышно даже намёков на слухи о скором окончании операции или о нашем возвращении в Лай Кхе. Если нам предстояло здесь торчать, наши шансы на выживание выросли бы, если бы часть наших мин действительно попала во врага и немного проредила его ряды. Лучше всего было бы найти тела, сложенные штабелями, как дрова. К тому же было широко распространено поверье, что если ваше подразделение пустила ВК кровь, то в следующий раз они выберут другую часть для нападения. Как знать, может, у них и впрямь всё было так организовано, а может, это просто очередная легенда джунглей.
Недалеко от периметра мы нашли кровь, немного тут, немного там. Словно в игре «охота на мусор» каждый из парней старался первым заметить новое пятно. При приближении к эпицентру нам встречалось больше явно ободранных деревьев и вывернутых с корнем растений. Крупных пятен крови тоже становилось больше. Повсюду валялись куски окровавленной марли вперемешку с обрывками запачканной кровью ткани цвета хаки. Один бугорок, размером примерно с автомобиль, был весь увешан висящими тут и там клочьями хаки вместе с комьями густой ярко-красной массы и какой-то дряни, которая выглядела, как куски человеческого мяса. Вид был скверный, но самым устрашающим зрелищем для меня стала большая куча какого-то первичного бульона у корней одного дерева, с разбрызганной вокруг кровью. Это было липкое коричнево-красное дерьмо с некими пузырями наподобие винограда в наружном слое слизи. Это могло оказаться внутренностями выпотрошенного ВК, но я не очень уверен, это могло быть что угодно. Это было ужасно. Взглянув пару раз, я отошёл, опасаясь, что могу увидеть что-нибудь узнаваемое, вроде пальца или глазного яблока. От вида вырванного глаза, глядящего на меня, я лишился бы чувств прямо на месте. Тем временем, все насекомые до единой мухи в провинции прибыли на завтрак.
Насколько я мог видеть, нигде не валялось никакого оружия или полезного снаряжения. Возможно, его подбирали парни, идущие впереди. Возможно, ВК просто не бросали ничего дельного.
Примерно в одном футбольном поле от крови и мяса кто-то нашёл свежеразрытую землю на небольшой ровной полянке. Когда часть земли сняли, показалась рука, за которую вытащили наружу мёртвого ВК. Это было сделано осторожно, потому что они иногда клали под тела гранаты-ловушки. Дно могилы обыскали на предмет оружия, которое они прятали там так же часто, как и ловушки. Несомненно, они рассчитывали, что американцы побрезгуют старательно искать оружие под похороненным разлагающимся трупом. Они были, по видимому, правы по крайней мере отчасти.
Другой финал сценария тоже выходил не слишком приятным. Потребовался бы ВК с чугунным желудком, что добыть оружие из-под тела своего друга или знакомого, который неделю или две разлагался под землёй. Ещё хуже было бы, если бы у ВК не оказалось с собой лопаты и пришлось бы выполнять часть работы руками.
Ни оружия, ни ловушек не нашлось. Моё участие в эпизоде с этим незадачливым парнем свелось к роли зрителя, с расстояния метров в 20. Вся сцена вовсе не выглядела страшной. На мертвеца налипло столько грязи, что для меня он был больше похож не на мёртвого парня, а просто на грязного парня. Его глаза были закрыты, а лицо не выражало ничего. Если его раны находились спереди, то их скрыла грязь. Я не мог определённо сказать, какое именно ранение привело к его смерти.
Постепенно все офицеры и сержанты роты воспользовались преимуществами своего звания и подошли, чтобы взглянуть поближе. Капитан Бёрк собрал аудиторию возле могилы. Было много радиопереговоров и сравнения карт с другими офицерами. Кто-то спихнул ногой мёртвого гука обратно в могилу, лицом вниз.
Пока они там толклись, глядя в карты и обсуждая, что делать дальше, многие лейтенанты и сержанты невольно утаптывали мягкую почву и сбрасывали кусочки земли обратно в могилу. Ко времени нашего ухода они почти похоронили того парня заново. Обычно мы не уделяли особого старания повторным похоронам ВК. Иногда кто-нибудь с христианским сердцем кидал на них пару лопат земли, в противном случае мы их просто оставляли гнить или на съедение животным.
После крови, кишок и тел первой половины дня вторая оказалась куда менее интересной. Мы больше ничего не нашли, пока в сумерках на обратном пути не подошли к лагерю. Как обычно, возвращаясь, мы шли не тем маршрутом, по которому уходили. Такова была стандартная процедура, чтобы противник не мог определить путь, по которому мы пойдём и неожиданно напасть.
Когда мы приближались к периметру и остававшимся там на день силам, мы нашли ещё одного мёртвого парня. Он лежал метрах в ста от того места, куда упали миномётные мины. Я думаю, что получив смертельное ранение пулей или осколком, он кинулся бежать, возможно, из последних сил. Через двести или триста футов у него кончился бензин, кровь или кислород, он остановился, лег на землю лицом вниз и отключился. Его ноги указывали в сторону места боя.
При нём не оказалось никаких важных документов или оружия. Помимо рубашки, мёртвый ВК носил те же бежевые шорты, какие носили многие вьетнамские мужчины. Они всегда напоминали мне плавки и казались неуместными в стране, где один плавательный бассейн приходился примерно на три миллиона жителей.
К несчастью, 3-ий взвод в эту ночь опять уходил в ночную засаду, что вызвало изрядное ворчание, явно больше обычного. Но не потому, что мы не спали в предыдущую ночь и устали. С этой точки зрения ночная засада была божьим даром, 2 часа сна между вахтами вместо одного, потому что в позиции в засаде обычно состояли из трёх человек. Ворчали мы потому, что командование решило снова устроить засаду на шоссе №4. Засада устраивалась примерно в одном и том же месте каждую ночь с начала операции «Джанкшен-Сити». Это выглядело неблагоразумно. Противник мог заметить нашу привычку, и мы с ним поменялись бы местами.
Я внёс свои 2 цента в пользу ворчунов. Они были правы, мы нарывались на неприятности и стоило бы выбрать другое место. Шарп не назвал нас сборищем нытиков, так что я думаю, он согласился с нами, хотя и не мог этого сказать открыто. Он сказал, что мы справимся, если будем держаться, как подобает солдатам и будем бдительны. Он подчеркнул, что важно соблюдать тишину, но не так, что все уснут.
К концу первого час в засаде в ту ночь я лежал, растянувшись на спине, скрестив ноги и подложив руки под голову, отдыхая и глядя в тёмное небо. Как и в другие ночи, я приберёг дневниковые записи на потом, когда скука примет почти катастрофические формы. Как обычно, моя каска служила мне подушкой. В ту ночь на небе не было звезд для наблюдения, но то и дело пассажирские самолёты с включёнными бортовыми огнями пролетали на большой высоте. Это было странно – идёт война, а над головой пролетают коммерческие лайнеры. Каждый раз, когда я их видел, то чувствовал мимолётную грусть, что я не лечу на одном из них домой. Все остальные чувствовали то же самое.
Вдалеке слышалась стрельба, никак не связанная с самолётом. Там, похоже, всегда было слышно стрельбу с какой-нибудь стороны. Если она доносилась с расстояние более, чем в один-два квартала, на неё можно было не обращать внимания, что я и сделал.
Над головой, примерно в тысяче футов, раскрылся парашютик осветительной ракеты. Мы не знали, кто запросил ракету, но точно не мы. Может быть, основные силы на периметре до сих тряслись после предыдущей ночи. Несмотря на сияние ракеты, она не сильно помогала что-нибудь разглядеть вокруг из-за множества странных силуэтов и причудливых теней, создаваемых светом, проникающим сквозь деревья и лианы. Калейдоскоп света и теней двигался вокруг меня, пока ракета спускалась в высоты. Не желая, чтобы меня заметили, я оставался неподвижен, пытаясь прикинуться упавшим деревом или кучей грязи.
Вторая и третья ракеты вспыхнули и лениво заскользили вниз, оставляя серый дымный след и слегка покачиваясь туда-сюда на ветру. Наблюдать за их снижением было приятно и почти гипнотично.
Чего я не знал – что тяжёлый металлический контейнер, который используется для запуска ракеты, беззвучно мчался вниз на нас без предупреждения. С душераздирающим металлическим лязгом контейнер снёс трёхдюймовой толщины дерево, отскочил от земли возле моей головы и улетел в джунгли. «Господи Иисусе!» — взвизнул я, умудрившись вскочить из положения лёжа в положение стоя одним движением. Шарп объяснил мне, что это было. Какая недальновидность! Конечно же, контейнер должен был где-то упасть. Я и не подумал, что он может упасть на меня. Вот вам пример безграничной глупости: с неба падают железные чушки размером с двигатель от «Крайслера», а я даже не надел каску. Ещё один урок выживания. С тех пор я всегда надевал каску, когда запускались осветительные ракеты. В то же время я осознавал тот факт, что если один из контейнеров приземлится мне на макушку, в каске или без неё, я закончу жизнь с очень короткой шеей и головой, застрявшей между лёгкими.
К этому моменту, мы уже 2 недели находились на операции. ВК и войска США отщипывали друг у друга маленькие кусочки, которые в сумме начинали что-то значить. Мы убивали друг у друга по одному-два человека по всей оперативной зоне. Если включить сюда ещё примерно сотню убитых и раненых в батальоне 1/16 во время их большого боя, то наша операция внесла существенный вклад в показатели американских потерь за неделю.
Дома, Америка получала цифры потерь за предыдущую неделю по четвергам в вечернем выпуске новостей. Некоторые специально смотрели именно эту передачу, чтобы узнать о потерях, потому что следили за войной неделю за неделей. Оценочные потери ВК тоже приводились, и всегда в несколько раз превышали наши. Наши в последнее время начали расти. По сообщениям газеты «Stars and Stripes» за последнюю неделю американские потери – с 26 февраля по 4 марта – составили 232 погибших, 1381 раненый и 4 пропавших без вести, всего 1617 человек. Это более чем на 400 человек больше предыдущего рекорда, поставленного в январе во время «Седар-Фоллс». Потери не казались такими уж тяжёлыми, учитывая, что у нас было примерно 450 тысяч военнослужащих во Вьетнаме. Но потери выглядели гораздо тяжелее, если принять во внимание, что все они приходились на ту небольшую часть военнослужащих, что составляли передовые боевые части — бронетанковые войска, артиллерию, пехоту и экипажи самолётов и вертолётов.
Цифры потерь становились крупными новостями везде, даже в «Stars and Stripes». Одного из их фотографов отправили вместе с 1-ым взводом на утреннее патрулирование, чтобы сделать фотографии солдат в бою. Совершенно не стесняясь оказаться на первой странице газет, как Сержант Рок, лично возглавивший завоевание провинции Тай Нинь, я принимал мужественные позы при каждой возможности. Свою каску я сдвинул на затылок, чтобы лицо оказалось более открытым. Винтовку я держал выше, чем обычно, чтобы её лучше было видно, и первый раз я пожалел, что у меня нет штыка. Он бы круто смотрелся на стволе моей М-16. Каждую позу я старательно удерживал, не двигаясь по несколько секунд, чтобы дать фотографу достаточно времени, чтобы сделать кадр со мной, если он захочет.
Он даже не подошёл, чтобы меня снять. Он даже не собирался тратить плёнку на то, что не горело и не истекало кровью. В довершение у этого придурка не было с собой оружия, даже пистолета. Случись нам вляпаться в неприятности, для нас он не стоил бы и выеденного яйца. Он, наверное, воображал, что ВК будут обращаться с ним цивилизованно, раз он безоружен и больше корреспондент, чем комбатант. Что за идиотизм! Так или иначе, патруль не встретил противника, и фотограф не снял ни единой фотографии со мной или с чем-либо ещё.
Мы вернулись в роту на остаток дня, и он оказался столь же ужасным, сколь и абсурдным. Какие-то настоящие сайгонские коммандос ехали к нам посмотреть, как мы устраиваем засады. Мы должны были устроить засаду в 15-00, потому что им надо было вернуться обратно до темноты. Нам сказали провести хорошее представление. Командование даже выдало нам разноцветную камуфляжную раскраску для лица, которой я не видел с начальной подготовки. Мы прикрепили себе к каскам веточки и помогли друг другу укрыться листьями после того, как залегли на позициях. Мы делали кучу ерунды, которой обычно никогда не занимались, чтобы показать этим парням, как выглядит «настоящая» засада. Глупость чистой воды.
Фэйрмен тоже припёрся, хотя его не звали. Он смеялся, отпускал саркастические замечания и подавал бесплатные советы. Затем он начал пинать небольшие комья земли в мою сторону.
«Роннау, давай я тебе помогу», — приговаривал он с немалой долей веселья в голосе, – «Тебе, кажется, надо получше замаскироваться».
Пыль оседала на каплях пота, покрывавших мои руки, шею, лицо и превращалась в липкую неприятную массу.
— Ну, спасибо, сержант, — ответил я насмешливым тоном.
— Тебе надо хорошо спрятаться, — заявил Фэйрмен, пиная на меня ещё несколько кучек грязи.

Солнце жарило нас, словно отбивные не гриле. Мы были несчастны. К сожалению, наша аудитория опоздала на полтора часа, и, в довершение, когда они прибыли, мы не могли осыпать их грубостями или едкими замечаниями, потому что все они оказались капитанами и майорами. Какая досада! Это было нелепо до предела.
На следующий день была зарплата. Помимо всех эти развлечений нам ещё и дадут денег, вот так радость. Армия строго держалась правил, даже когда шла война и прислала кассира прямо в поле с ящиком денег и пачкой бланков для денежных переводов. Как обычно, я отправил домой перевод на 125 долларов. Как и половина всех джи-ай во Вьетнаме, я копил деньги, чтобы после возвращения в Мир купить супер-тачку своей мечты, непременно с красно-жёлтыми языками пламени на капоте и колёсных арках. Остаток зарплаты, 30 или 40 долларов, я получил в военной валюте. На месяц этого было более, чем достаточно, учитывая, что большую часть времени мы находились в джунглях, где нельзя было ничего купить.
Мой базовый оклад составлял 100 долларов в месяц. Они по-прежнему платили мне, как рядовому, хотя каждого полагалось повысить до рядового 1-го класса просто за то, что он вышел из самолёта в зоне боевых действий. Ещё они доплачивали мне дополнительные 8 долларов за заокеанскую командировку и 65 долларов надбавки за опасность службы. Если прибегнуть к математике, то выходило, что моя боевая выплата за вчерашнюю засаду от заката до рассвета составила примерно $1.07.
Налогов с нас не брали, потому что не надо было платить за доходы, полученные во Вьетнаме. Они отжимали у меня 4 доллара 42 цента на социальное страхование. Тут, похоже, чувство меры им совсем изменило – принудительно собирать деньги на пенсию у солдат, многие из которых до пенсии не доживут. Ну ладно, по крайней мере, нам платили. Я не уверен, что у наших противников было так же.
На следующий день после зарплаты нас отправили на взводный патруль, который прошёл без значимых результатов, хотя в нём был краткий эпизод чрезвычайного испуга и почти паники. Арт Кордова, сообразительный мексиканец из Альбукерке, с семью месяцами Вьетнама за плечами, шёл головным. Внезапно, его напугали два оленя, выскочившие прямо перед ним. Они были размером с датского дога, у нас в Штатах это вид не водится. Это была необычная встреча, потому что во Вьетнаме нам редко попадались крупные животные. Большинство из них оказались умнее нас и уже покинули эту местность. За всё время службы в армии и ни разу не встречал человека, кто сказал бы мне, что видел слона или тигра, двух наиболее величественных обитателей Вьетнама.
То самое касалось и экзотических птиц с огромными клювами, которых можно было ожидать встретить в глубине джунглей. Иногда мы видели каким-то мелких, непримечательных птичек, наподобие обычных воробьёв, вот, в общем, и все. Мы ни разу не видели ничего напоминающего ярко раскрашенных, похожих на попугаев созданий, издающих пронзительные крики в любом фильме про войну в Азии, когда немногочисленные джи-ай пытаются соблюдать тишину и спрятаться от врага. Я полагаю, что крупные птицы, как и крупные животные, ушли из этой местности.
От оленей Кордова сделался ещё более беспокойным и дёрганым. Позднее в тот же день он снова шёл пойнтмэном. Сержант Шарп и Лопес с рацией шли за ним. По пути Кордова заметил характерный электродетонационный провод, который зачастую используют для подрыва мин. Он тут же принялся орать «Клаймор, клаймор, клаймор!». Я никогда раньше не видел такого ужаса на человеческом лице. Ещё я никогда не видел, чтобы люди пригибались так низко к земле и так быстро разбегались , словно крабы на морском берегу, спасающиеся бегством от туристов. Я тоже пригнулся и поспешно отбежал.
Когда взрыва не произошло, мы осторожно обошли провод и проследовали до его концов. Ни на том, ни на другом конце не оказалось ни взрывчатки, ни ВК. Тем не менее, провод навёл ужас на всё отделение.
За 6 недель до моего прибытия взвод раскапывал могилу, когда «клаймор» накрыл семерых парней. 4 погибли. Таким образом, все наши парни видели взрыв «клаймора» вблизи. После сегодняшнего испуга все на некоторое время стали нервными и, казалось, истерически хихикали, обсуждая возможные последствия.
Неподалёку должна была быть деревня. Когда мы остановились на остаток дня и окопались, парочка местных детей, лет по 10, подошли, продавая газировку и сладости. У них собой были металлические вёдра с небольшим количеством льда для охлаждения. От вида выставленного на продажу мороженого я чуть не намочил себе штаны. Я несколько месяцев не пробовал натуральных молочных продуктов. Видения, как я припадаю к сладкому ванильному наслаждению, какое можно найти только в середине апельсинового мороженого « Dreamsicle», вставали у меня перед глазами. Откусив один раз, я зашвырнул мороженое в ближайшие кусты, со всей силы. Вкус был откровенно мерзким. Я думаю, они добавляли туда свиное или буйволиное молоко. Ещё минуту мне казалось, что я вот-вот проблююсь. Дети ещё продавали маленькие пирожки, которые я отказался пробовать. Я купил тепловатую «Кока-колу» за 30 пиастров, чтобы смыть вкус подозрительного мороженого. К сожалению, мне пришло в голову, что если местные младшие школьники знают, где мы окапываемся на ночь, то местные вьетконговцы это знают не хуже.
Знали они про наше местонахождение, или нет, но ВК не беспокоили нас в ту ночь и во время патрулирования на следующий день. Патрулирование результатов не принесло. Раз мы ничего не нашли, то продолжали искать. Меня это выматывало. Война – игра для молодых. Половина кинозвёзд в военных фильмах, что мне довелось посмотреть, выглядели слишком старыми для подобных походов.
Когда нас везли вертолётом обратно к периметру на ночёвку, моё место оказалось рядом с открытой дверью. Обычно, сидя на таком месте, я немного отклонялся назад, чтобы в случае, если меня подстрелят или я по какой-то причине потеряю сознание, я упал бы внутрь, а не за дверь. В этот раз я отклонился внутрь вертолёта, опасаясь, что могу уснуть от усталости и выпасть наружу.
На следующий день в 08-00 часов небо было ясным, а воздух уже прогрелся. Мы, в полном снаряжении и готовые отправляться, примерно час толклись на месте, пока ротные офицеры и командиры взводов совещались с командованием батальона. После долгих радиопереговоров и сравнения карт походный порядок – то есть распределение, какие роты и взводы будут прокладывать путь, а какие пойдут на флангах или прикроют тыл – был установлен. Были назначены радиочастоты и завершено согласование действий с артиллерийской поддержкой и вертолётными подразделениями.
Кто-то спросил у Фэйрмена, что у нас на сегодня. Он дал ничего не значащий ответ, и главного не выболтал. Затем он обратился к капитану Бёрку, что собирается пройти со взводом на другую сторону периметра, чтобы получить наши походные указания. У него как будто бы не нашлось к тому серьёзного повода, когда капитан его об этом спросил, однако разрешение он всё равно получил.
Мы остановились у склада боеприпасов, трёх футов глубиной и 30 футов в диаметре, наполненной всеми типами патронов и гранат, о каких только может мечтать пехота. Мы его толком не рассматривали, пока Фэйрмен не начал говорить. Он сказал, что мы сейчас выходим на 8 километров в большой лагерь СВА на границе с Камбоджей. Если лагерь никто не защищает, мы входим в него, захватываем и уничтожаем. Кто-то спросил, что будет, если его защищают СВА. Фэйрмен спокойно ответил, что даже если там сидит сам Хо Ши Мин и вся северовьетнамская армия, мы всё равно входим в лагерь, захватываем его и уничтожаем. Нам придётся идти на штурм. Затем он добавил равнодушным монотонным голосом, что если у кого-то из нас недостаточно боеприпасов или если кто-нибудь просто хочет запастись получше, то склад открыт для всех желающих. Мы может взять всё, что понравится. Лишь потом я понял, что Фэйрмен играл на нас, как на хорошо настроенной скрипке.
Вскоре склад выглядел, как универмаг наутро после распродажи на День Благодарения. Солдаты усердно рылись в контейнерах в поисках конкретного нужного им вида патронов или гранат. Несколько парней повесили на себя дополнительные пулемётные ленты. Имея в ближайшем будущем лагерь СВА, я тоже решил увеличить свою ношу. Я сделал это, надев ещё 2 стопатронные ленты для пулемёта. Теперь мою грудь пересекали крест-накрест 8 лент, свисающих с плеч. Они были тяжёлыми, громоздкими и сразу становилось ясно, почему кольчужные доспехи исчезли ещё в 16-м веке. Тем не менее, я носил 8 лент до конца службы. У меня из головы не выходила мысль, что если пуля или даже осколок попадёт мне в грудь, то от удара могут сдетонировать один или несколько патронов. К счастью, ленты удобнее всего было носить так, что головные части патронов смотрели в противоположную от головы сторону.
После того, как мы перерыли склад боеприпасов, у нас ещё оставалось несколько свободных минут, прежде чем отправиться в путь на весь день. Пока мы стояли, Фэйрмен рассказал, что нам повезло, что мы в джунглях, потому что прошлой ночью , пока мы спали, ВК обрушили на наши базы в Лонг Бинь, Бьен Хоа, Ди Ан, Лай Кхе и в других местах более тысячи миномётных залпов. Некоторые из них на самом деле могли оказаться ракетами. Были повреждения и потери, но деталей Фэйрмен не знал. На долю Лай Кхе выпало больше сотни мин.
Наш поход проходил без событий, и лагерь, к счастью, никто не оборонял. Место выглядело впечатляюще в сравнении с теми, что мы видели ранее. Помимо обычных складов и бараков тут была столовая с достаточным количеством скамей и столов, чтобы накормить десятки человек одновременно. Там также была отдельная кухня, с металлическими стульями, плитами и всеми разновидностями кухонной утвари. Очевидно, всё это предназначалось отнюдь не для пары кое-как вооружённых парней. Объект такого размаха был построен для сил масштаба роты или батальона и означал, что вокруг этого места полно вражеских войск, даже если мы их не видим прямо сейчас. Это давало повод для размышлений, даже для беспокойства. Возможно, они следили за нами и пересчитали нас для оформления своих планов. Мы разгромили и поломали всё, что смогли и подожгли здания перед уходом.
В тот вечер мы сидели в лагере, когда прогремела короткая россыпь выстрелов на периметре справа от нас, примерно в ста метрах. Мы ещё не спали, но уже достаточно стемнело, чтобы мы не смогли увидеть, что происходит. Мы просто слушали. Всё закончилось через полминуты и забыто нами через пять.
Утром нам сообщили, что пара ВК, которые не смотрели, куда идут, нечаянно забрели внутрь периметра. Джи-ай и ВК одновременно заметили друг друга и обменялись выстрелами. Двое джи-ай из роты «А» были убиты. Никто не знал, удалось ли найти тела ВК или следы крови. Когда мы вышли на патрулирование, наш маршрут не пролегал по тем местам, где была перестрелка с ВК, так что мы не могли сами поискать кровь. На расстоянии в один или два клика мы наткнулись ещё на один лагерь. Там нашлись винтовки, миномётные мины и целая гора патронов к ручному оружию. Оружие ценилось на вес золота. Наш улов должен был осчастливить командование в Лай Кхе и Сайгоне.
Интересно, что многие боеприпасы из стран коммунистического блока делались на один шаг калибра больше, чем наши. У нас был пулемёт 50-го калибра, у них – 51-го. У нас 81-миллиметровый миномёт, у них 82-миллиметровый. С таким расхождением в размерах, наши боеприпасы подходили к их оружию, но их боеприпасы в нашем оружии использовать было нельзя. Эта уловка была порождением «холодной войны», которую они рассматривали, как участие в многочисленных вооружённых конфликтах по всему земному шару до тех пор, пока либо капитализм, либо коммунизм не одержит верх и не воцарится над миром.
Самая интересная находка в тот день обнаружилась в маленькой узкой траншее, накрытой свежезамаскированной крышей. Парень 4-го отделения полез внутрь в поисках сокровищ. Он высунул голову наружу и протянул мне кусок ткани, чтобы я его вытянул. Это оказался целый военный парашют. В траншее также отыскались личные жетоны лётчика, из чего я сделал вывод, что он попал в плен. К сожалению, я не смог посмотреть его имя, чтобы разыскать его в дальнейшем, и жетоны ушли по командной цепочке, чтобы известить вышестоящее начальство в Сайгоне.
Днём позже мы вылетели на ротное патрулирование не нашли там ничего, кроме военной авиации. Реактивные истребители F-4 «Фантом» бомбили и обстреливали участок прямо перед нами. Я не знаю, почему. Возможно, там было что, что надо было убрать до нашего прибытия.
Обстрелы земли с самолётов для нас были чем-то новым. Обычно ближняя воздушная поддержка состояла только из бомб. F-4 не имели встроенных пушек. Они могли стрелять, только если на них снизу устанавливались специальные контейнеры со скорострельными пушками «Вулкан». Мы нечасто такое видели. «Фантомы» проносились прямо над головой со своими 20-миллиметровыми пушками, торчащими из пасти. Пули вылетали так часто, что нельзя было различить отдельные выстрелы. Мы слышали просто протяжный, странный механический визг, который трудно описать. Пустые латунные гильзы сыпались на нас. Некоторые падали на землю с металлическим лязгом и отскакивали в сторону. Мы нашли на земле пару осечных патронов. Если патрон не срабатывал, механизм пушки, по-видимому, просто выбрасывал его вместе с гильзами. При весе в фунт или чуть побольше, они могли с лёгкостью продырявить человека, словно гигантские сосульки, или взорваться от удара. Вот ещё напасть! На войне есть много способов погибнуть и почти все они неприятные.
Когда мы вернулись в лагере, там полным ходом шла раздача почты. Я получил несколько писем от мамы с кучей газетных вырезок из «Los Angeles Times» и «Long Beach Press-Telegram», которые мы все вместе охотно прочли. Как писали газеты, с 14-го по 21-е февраля, пока мы разносили все эти хижины, мы на само деле участвовали в отдельной операции под названием «Тусон». Мы о такой и не слышали.
Могло ли сообщение между высшим командованием и нами, мелкими сошками в самом низу стать ещё хуже? Мы и впрямь были, как говорят «первыми, кто идёт и последними, кто узнаёт». Потребовались старые газетные вырезки и маленькая карта с другого конца планеты, чтобы показать нам, где мы были, в какой операции участвовали и сколько имущества ВК мы захватили и уничтожили. Вот убожество! Я чувствовал себя, словно Гречка в сериале «Our Gang». Все указывали мне, что делать, но никто не говорил зачем и что происходит.
Передовицы говорили о «Джанкшен-Сити», как о крупнейшей операции во всей войне. Предыдущий рекорд принадлежал «Седар-Фоллс». Заголовок гласил «ЗАПАДНЯ-ПОДКОВА» с подзаголовком «ДЕСАНТНИКИ ПРОКЛАДЫВАЮТ ПУТЬ». Это всех задевало и вызывало гоготание и многочисленные ругательства. Там также упоминались антивоенные протесты в Америке. «Ястребы» на телевидении и в новостях годами твердили о прямой зависимости между растущей антивоенной активностью и повышенной активностью ВК во Вьетнаме. Они говорили, будто одно вызывает другое. Я не могу этого подтвердить. Я не заметил никакой связи.
Ко мне подошёл Ортис. Он попросил пятицентовый пакетик растворимого напитка «Чу-Чу Черри», и я ему его подарил. Он напоминал порошковый «Кул-Эйд», только лучше. Моя мама клала пятицентовые пакетики напитка в некоторые письма. Были и другие вкусы, например «Рутин-Тутин Рутбир» или «Индейский апельсин». Меня страшно удивляло, почему другие матери не присылали своим детям эту штуку. Она была прекрасна.
Ортис был благодарен и вручил мне комок взрывчатки С-4 размером с теннисный мяч в виде ответного подарка. Для того, чтобы вскипятить воду или разогреть еду, не было топлива лучше, чем С-4. В каждом «клайморе» находилось около полутора фунтов этого вещества. Просто отковыряйте пластиковую крышку при помощи штыка и выскребите взрывчатку. Возьмите кусочек размером с лесной орех и разомните его, словно тесто, чтобы не было комков. Затем подожгите с помощью спичек или сигареты. Она будет гореть ярко-белым пламенем, давая достаточно тепла, чтобы привести в действие паровую машину, довести до полного кипения чашку воды, или сделать банку свинины в подливке такой горячей, что вы не сможете её есть. Однако, нужна была осторожность. Если вы оказались недостаточно искусны в пекарном деле и не смогли размять все комки, эта дрянь иногда взрывалась.
Соя первым показал мне, как готовить на С-4. Он так же заявил, что её можно использовать вместо жевательной резинки. Закинув в рот небольшой комочек, он принялся жевать. Я наблюдал за ним с осторожностью, ожидая, что сейчас его голова взорвётся. Использовать взрывчатку вместо жвачки не было необходимости — в каждый паёк входила маленькая пачка "Chiclets". Я не хотел показаться полным слабаком, что заставило меня тоже пожевать маленький кусочек. Он был похож на резину и на вкус очень напоминал жидкость для зажигалок "Ронсон", которая однажды случайно попала мне в рот. Эта штука, должно быть, содержала много нитратов, как ТНТ, потому у меня от неё тут же разболелась голова, острая боль во лбу, какая бывает, если слишком быстро есть мороженое. Я почти сразу её выплюнул.
Одним из наиболее важных аспектов использования С-4 для готовки было то, что приходилось быть очень аккуратным с останками "клаймора". Их следовало тщательно спрятать. Армия не одобряла уничтожения сорокадолларовой противопехотной мины ради того, чтобы подогреть чашечку кофе.
Ходили слухи, что некоторые парни собирали обратно опустошённые мины и носили их вместо полных, чтобы облегчить свою ношу. На мой взгляд, эта история столь неправдоподобна, что её даже нельзя отнести к легендам джунглей, которые могут оказаться правдой. Ни один 11-Браво, "стоящий своей соли", не поставит нерабочую мину напротив своей ячейки на ночь. Так нельзя одурачить никого, кроме самого себя. Это просто немыслимо.
Ещё один менее эффективный способ разогреть еды заключался в том, чтобы смешать репеллент от насекомых с содержимым маленькой баночки арахисового масла из пайка. Такая каша могла медленно гореть, словно "Стерно" для нищих. Она могла разогреть еду, но не могла сделать ей по-настоящему горячей или вскипятить воду. Страдая от недостатка калорий и сражаясь с потерей веса, я не пользовался этим методом, а просто съедал всё своё арахисовое масло. Мы почти никогда не пытались готовить на костре. Чаще всего всё вокруг было слишком зелёным и слишком сырым, чтобы гореть. Если же оно загоралось, то вы превращались в индейца, посылающего противнику дымовые сигналы.
Наше следующее патрулирование проходило совместно с танками и бронетранспортёрами из 1-го дивизиона 4-й кавалерийской дивизии, "Кватерхорс". На борту одной из машин, бронетранспортёра, была намалёвана надпись "УЧЁТ ГУКОВ" печатными буквами и ниже несколько маленьких человечков. Человечки были ВК в характерных конических шляпах. По моей оценке, они заявляли о 8 или 9 жертвах, что было чертовски много для одного человека или машины. Это напомнило мне о самолётах времён Второй Мировой войны, с рядами бомбочек или фашистских флажков, нарисованных на кабине пилота. Это было типа круто.
Такое патрулирование имело свои преимущества. Во-первых, с танками мы шли в более расслабленном темпе. Они не могли преодолевать многие препятствия, через которые могли пройти мы, и должны были двигаться с осторожностью и продуманно. Если растительность оказывалась слишком плотной, склон слишком крутым, а ручей слишком глубоким, им приходилось разворачиваться и искать объезд. То и дело мы стояли на их флангах, остужая ноги, пока они выполняли манёвры по развороту пятидесятитонных чудовищ и искали новый способ попасть из точки А в точку Б.
Ещё танковые экипажи обожали стрелять из своих 90-миллиметровых пушек. Они любили разносить предметы нажатием кнопки, что ощутимо сокращало нашу работу. Мы находили хижину или бункер, а затем, вместо того, чтобы надрывать себе задницы, разбирая чёртову постройку, просто предоставляли танкам аннигилировать её парочкой пушечных залпов. Пока они опускали ствол, мы бежали в укрытие, вновь высовывая головы после выстрела, чтобы поглазеть на оставшиеся развалины.
Самым главным было то количество припасов, которое возили с собой эти парни. У них было всего навалом. Пайки они возили ящиками и запивали их галлонами газировки. Почти любая бронированная машина во Вьетнаме возила больше "Кока-Колы" и "Пепси", чем небольшой ночной магазинчик. Алкогольные напитки в поле не одобрялись, так что пива они возили только на пол-магазина. Они не могли позволить себе снабжать нас напитками в банках, но щедро одаривали нас пятигаллонными канистрами свежей воды. Для нас это было чудесно. Это означало, что нам не придётся экономить воду или следовать общепринятому правилу не допивать последние несколько глотков из последней фляги. Когда рядом были танки, мы могли пить, как сошедшие на берег моряки. Если у нас заканчивалась вода, танкисты давали нам наполнить наши фляги.
Несмотря на очевидные плюсы жизни за бронёй, пехота смотрела на гусеничные машины с некоторым недоверием. Они были слишком шумными, слишком жаркими, и, самое главное, слишком опасными. Они притягивали гранаты и мины, как помойки притягивают мух. Они всё время взрывались, объятые пламенем.
Кто бы ни отвечал за отправку «Кватерхорс» с нами, он обладал инсайдерской информацией и заранее знал, что мы должны найти. Это был самый обширный и обустроенный лагерь за всё время. Десятки каркасных построек соединялись деревянными тротуарами. Там даже было электричество, подаваемое несколькими бензиновыми генераторами. Генераторы были такие здоровые, что только восемь наших могли поднять один из них, чтобы погрузить на бронетранспортёр, без которого их было бы невозможно вывезти. Даже просто протащить эти чёртовы штуковины на несколько футов оказалось непосильным трудом, что говорить о том, чтобы принести их сквозь джунгли за много миль от ближайшей дороги. Усилия, которые маленькие человечки потратили, чтобы доставить генераторы в лагерь, трудно было даже представить.
В некоторых хижинах имелось электрическое освещение. 50 или 60 велосипедов использовались для доставки припасов в этот конечный пункт тропы Хо Ши Мина. В швейной комнате мы нашли 5 больших электрических швейных машин, много серой материи и большую кучу белых лифчиков с чрезвычайно щедрым по азиатским стандартам размером чашечек. Я так никогда и не нашёл им объяснения. Возможно, это было начало какого-то нового секретного оружия. Сборочная линия на фабрике по производству «клайморов» изрядно впечатляла и давала пищу для размышлений. Множество мелких и средних поросят шныряли в загонах. Танкисты расхватали их, чтобы потом съесть или подарить сельским жителям. Это было логично, потому мы их унести не могли. Офицеры прикарманили несколько шёлковых вьетконговских флагов. Это было в порядке вещей. На самом деле ВК не мели своего флага, а просто использовали флаг Северного Вьетнама. Полагаю, это кое-что говорит о том, кто на самом деле заправлял делами у ВК.
Когда мы покидали это место, вся бронетехника была нагружена такими кучами барахла, что напоминала грузовик Джеда Клампетта из сериала «The Beverly Hillbillies». Мы ни за что не смогли бы вывезти оттуда всё оружие и контрабанду без помощи «Кватерхорс». Моим сувениром в тот день стало мачете с выгравированной на лезвии надписью. Слова показались мне скорее китайскими, нежели вьетнамскими.
Мы не слишком хорошо умели подкрадываться к врагу. Мы определённо не были так хороши, как солдаты Джеффа Чендлера в «Разбойниках Меррила». Я подозреваю, что и настоящие «разбойники» были не столь беззвучными, как их киноверсия. Так просто не бывает. Даже без грохочущих рядом танков 200 человек вряд ли смогут идти пешком, не поднимая шума. ВК всегда слышали нас и убегали. Они хотели победить по-партизански, выбивая нас по одному ловушками и снайперами. В целом они избегали крупных битв, где могли быть большие потери. Вот почему лагеря были пусты. В этом заключался их план войны.
В сумерках мы окопались. Тайнс присел возле дерева передохнуть. ЩЁЛК! Змея на дереве возмутилась вторжением и укусила Тайнса за ногу, прямо над коленом. Укус проник сквозь ткань и оставил на коже две точки – следы зубов. У себя в центре Лос-Анджелеса Тайнс никогда не подвергался нападениям змей, оказался не подготовлен и сильно заволновался. Сиверинг зарубил рептилию лопаткой.
Мы не привыкли иметь дело со змеиными укусами. Они не так часто случались. Мы решили отправить Тайнса на медэваке, не слушая, что говорят герпетологи-любители из массовки. Так его смогут осмотреть в медпункте, если вдруг появятся серьёзные медицинские симптомы. Было уже довольно темно, когда его увезли. Конечно, будучи пехотинцами, мы не оказались достаточно сообразительны, чтобы отправить заодно и змею для идентификации, чтобы доктора могли подобрать для Тайнса оптимальный план лечения.
В последнюю минуту меня и Сиверинга отправили на 50 метров за периметр в качестве поста прослушивания из двух человек. Первые несколько часов всё шло хорошо. Затем один или несколько ВК, исследовавших наши позиции, были замечены из одной ячейки нашего взвода, где был прибор «Starlight Scope». Это устройство, которое позволяет видеть в темноте. Головной ВК находился не более чем в 25 метрах от периметра, что означало, что он был у нас за спиной, между нашим постом и остальной частью роты.
Мы пребывали в неведении относительно лазутчиков, пока я не взял рацию в 23-00, чтобы начать свой час дежурства. В 23-05 я надел наушники, чтобы после вызова доложить обстановку с помощью щелчков. В наушниках я услышал, как солдат со «Starlight Scopeом» докладывает командиру, что заметил прямо за периметром ВК. ВК находился немного в стороне, так что прикрывавший ячейку «клаймор» не задел бы его при подрыве. Капитан Бёрк по радио приказал не стрелять и не выдавать свою позицию. Он посоветовал продолжать наблюдение за противником и не подрывать «клаймор», если только ВК не сменит позицию так, чтобы его накрыло. Разговор окончился.
Эпизод заставил меня понервничать, это мягко говоря. Я не знал, в какой именно ячейке был «Starlight Scope», что означало, что я не мог понять, находился ли враг левее или правее позади меня. Обстановка заставила меня изо всех сил прислушиваться к звукам вокруг. Пару раз я на несколько секунд задерживал дыхание, чтобы услышать всё, что возможно. Моя голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, пока я пристально вглядывался в окружающую меня тьму. В ту ночь почти не светила луна, которая могла бы помочь мне видеть. Я был весь напряжён. В течение остатка часа больше не было радиопереговоров и мины не взрывались.
В полночь я вкратце шёпотом изложил события Сиверингу, прежде чем лечь спать. Мои дальнейшие часы дежурства в ту ночь были более нервными, чем обычно. Я по-прежнему не знал, где находится ВК. На следующий день, когда мы вернулись в роту, нам сказали, что замеченные ВК ушли где-то после полуночи и просто исчезли.
Нам также объявили, что все мы посвятим день рытью траншей от ячейки к ячейке по всей протяжённости периметра, так, как это делали в Первую Мировую войну. Как будто генерал Першинг вновь объявился в Пентагоне и начал отдавать приказы. В последние две недели мы использовали в качестве оборонительного периметра одно и то же место. Когда мы уходили на патрулирование, его занимали другие подразделения. Когда другие подразделения уходили, мы занимали периметр. Без сомнения, ВК знали, где он располагается. Казалось, наши командиры поддерживали Юлия Цезаря, который утверждал, что если удерживаешь позицию на вражеской территории в течение 2 недель, то надо строить форт для обороны. Таков был план. Мы должны были укрепить нашу оборону окопами.
Шарпу, похоже, нравилось быть копателем канав. Он вслух размышлял, что провести день на земляных работах внутри периметра означает, что мы не рискуем за его пределами. По его словам, мы можем отрыть несколько футов траншеи и оказаться на один день ближе к отправке домой живыми. Тем не менее, приятно было на следующий день отправиться на охрану дороги. Мы стояли достаточно близко от периметра, чтобы нас прикрывал защитный зонтик наших миномётов, недостаточно близко, чтобы участвовать в рытье окопов и не настолько далеко, чтобы найти какой-нибудь лагерь.
Для это выдался удачный день. Я сыграл в почтовую рулетку и выиграл. Письма пересылались в поле каждые несколько дней. Посылки из дома – нет. Если приходила посылка, вас извещали о её прибытии и спрашивали, желаете ли вы, чтобы её прислали в поле или оставили в Лай Кхе. Уловка была в том, что то, что приходило, оставалось у вас. Не было никакой возможности отправить посылку обратно в вашу тумбочку в Лай Кхе. Если в посылке оказывалось полное издание «Британской энциклопедии», вам приходилось таскать её с собой до окончания операции, сколько бы она ни тянулась, или выбросить её. Ранее один из парней получил посылку, в котором оказался большой плюшевый медведь. Через 2 дня героических усилий он вышвырнул медведя в ручей и пронаблюдал, как тот уплывает. Мы хотели обстрелять его, но Шарп отклонил предложение из-за его шумности.
Моя посылка оказалась приятной, как Рождество. Она была маленькая, завёрнута в светло-коричневую бумагу из разрезанных бакалейных пакетов из «Сэйфвей». На посылке было больше обычного белой бечёвки и скотча, чтобы противостоять физическим повреждениям со стороны армейской почтовой службы. Вес и размер тут же подсказали мне, что внутри находятся две книги в мягких обложках. Почерк моей мамы на ярлычке с адресом подсказал мне, что это хорошие книги. Это оказались «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте и «Раввин» Ноя Гордона.
Как только мы расположились на день на наших сторожевых позициях у дороги, я открыл книгу Капоте. На некоторое время я перенёсся в Канзас. Это была приятная смена обстановки. Затем на всех парах яростной рысью примчался Фэйрмен. Его лицо пылало, он отдавал команды, не снижая темпа и даже не глядя на нас.
3-й взвод вылетел на вертолётах в патрулирование. Теперь их прижало к земле вражеским огнём, и наш взвод отправлялся на помощь вызволять их. Нам надо было бегом собираться, выдвигаться на шоссе, и бежать трусцой некоторое расстояние до поляны, где вертолёты смогут приземлиться и подобрать нас. Вскоре звуки вертолётных моторов вдали обернулись эскадрильей «Желтые Куртки» из 1-го авиационного батальона, летящей прямо над верхушками и деревьев и приземляющейся на поляне. Полёт оказался слишком коротким, чтобы расслабиться, всего 5 или 6 минут. Начало нашего снижения говорило об окончании полёта, а угол снижения – о его срочности. Как обычно, щелканье и перещёлкивание винтовочных затворов, верный признак беспокойства у пехоты, раздавалось сквозь вой мотора. Некоторые парни во время полёта по несколько раз вытаскивали из винтовок магазины, чтобы убедиться, что они по-прежнему полны патронов.
На высоте примерно 300 футов Смиттерс и я вылезли на полоз с левого борта. Восточная часть зоны высадки, казалось, горела. Отдельные трассеры проносились вокруг под странными углами. Один из них взвился в нашу сторону и исчез над головой бортового стрелка. Меня передёрнуло. Бортовой стрелок тут же взбесился и выпустил сотню пуль, или около того, в место происхождения трассера. На высоте примерно в 200 футов ганшип слева от нас выстрелил из обоих ракетных контейнеров, выпустив 2 дюжины ракеты, которые врезались в деревья внизу. Неожиданное извержение вулкана перепугало меня так, что мне пришлось схватиться за сиденье бортового стрелка, чтобы не вывалиться за борт и не спикировать рыбкой в зону высадки. Взрыв ракет как будто разбудил всех остальных бортстрелков, так что все они одновременно стреляли в окружающие зону высадки джунгли в течение последних драгоценных секунд перед нашим приземлением.
К счастью, когда мы выпрыгнули, воды на рисовом поле, послужившем зоной высадки, оказалось всего на фут, и она не сильно нас задержала. Мы быстро добрались до края поля, где собрались позади и левее 3-го взвода, который оказался прижат огнём на верху насыпи, ведущей от зоны высадки. Вокруг нас клубился зелёный дым. Это был дежурный цвет, который указывал вертолётам, где мы и куда им не следует стрелять из пулемётов и выпускать ракеты. Треск ручного оружия раздавался с вершины насыпи и за ней. Никто из тех, кого я мог видеть, не стрелял. Мы все лежали, прижавшись к земле, гадая, что происходит впереди и почему мы не уходим из зоны высадки.
Все, что я знал наверняка – то, что это место было сраным дерьмом. Мне ещё пришло в голову, что лучше всего двигаться по возможности с первой волной. В таком случае, если зона высадка оказалась горячей, как в этот раз, и мы все оказались в глубокой жопе, как в этот раз, то вы, по крайней мере, будете лучше знать, что происходит, если будете находиться там с самого начала. Возможно, так будет проще выжить. Те, кто идёт во второй или третьей волне, попадают в то же дерьмо, но им тяжелее будет понять, в чём дело. Это может вылиться в неприятности.
Моё туловище было сухим, на насыпи, а мои ноги лежали в воде на рисовом поле. Стрельба над нами то оживлялась, то затихала, и пули регулярно пролетали над нашими головами. Метрах в 10 от нас по насыпи торчал толстый ствол дерева, в который то и дело попадали пули. Некоторые отлетали от твёрдой древесины и падали в грязь вокруг нас. Самый горячие шипели. Ни одна не упала достаточно близко, чтобы припрятать её в качестве сувенира.
Крупный, несколько полноватый парень из 3-го взвода по фамилии Чикарелли лежал справа и выше по склону от меня. Конечно же, ему, как самому толстому во всём взводе, дали огнемёт. Везде пользовались одной и той логикой. Были ли вы самым большим из-за жира или из-за мускулов, вы всё равно получали самое тяжелое и сложное оружие из всего, что приходилось носить с собой. Наверное, потому что окружающим не так мучительно видеть какого-нибудь задохлика или середнячка, таскающего 70-фунтовый комплект огнемётного снаряжения.
Минуты шли, гравитация постепенно стянула Чикарелли по склону по несколько дюймов за раз, пока он не очутился рядом со мной. Угостив меня сигаретой, он разразился длинным и комичным горестным монологом о том, как он попал во Вьетнам. Всё это была сплошная ошибка. Он вступил в армию, чтобы играть на валторне, чем он зарабатывал в гражданской жизни. Он думал, что раз он играет в оркестре, то не попадёт на войну. Он всё разузнал заранее. Затем, как только он расписался над пунктирной линией, у него отобрали валторну, запихнули его в пехоту, отправили во Вьетнам и вручили ему огнемёт. В каждом предложении слово "fuck" встречалось примерно в трёх местах. Вся речь была хорошо отточеной и очень смешной. Можно было подумать, что он уже произносил её раньше. Я смеялся до слёз, что выглядело не очень уместно с учётом того, что чуть выше все стреляли, пытаясь убить друг друга. Тем не менее, было очень весело.
Нашей проблемой в ту минуту был пулемёт и пара стрелков в бункере поблизости от зоны высадки. Наш ответный огонь не мог пробить стены постройки или заставить умолкнуть её обитателей. Примерно в то же время мы услышали крики "огнемёт к бою!" и "где Чикарелли?". Они собирались выжечь бункер. Глаза у Чикарелли сделались такого размера, что он он стал похож на героя мультфильма, стараясь поднять свою тушу на четвереньки.
Наверху из бункера раздался глухой грохот, когда граната из М-79 попала в край амбразуры и взорвалась. Вьетконговцы тут же выскочили из задней двери, унося своих раненых, и вся заваруха закончилась. Когда пыль осела, внутри бункера оказалось грязно. Повсюду была кровь. Обгоревшие мешки с песком впитывали её, оставляя сухие, не липкие пятна. Я сам не знаю, зачем я трогал пятна, проверяя, липкие ли они, но я так делал. На самом деле сцена внутри бункера была вполне умеренной, просто кровь, ни комьев чего-либо, ни кусков кого-либо. Я был рад, что всё кончилось так. Не уверен, что мой рассудок перенёс бы результаты принудительной кремации. К тому же, мне определённо не хотелось слышать, как эти парни вопили бы, словно в кино, когда люди сгорают насмерть. Это было бы слишком ужасно.
Бункер из мешков с песков выглядел непривычно. Мы использовали много мешков, они нет. Собственно, до той поры я ни разу не видел, чтобы они использовали хоть один. Наверное, мне не следовало так удивляться — в конце концов, они ухитрялись красть у нас абсолютно всё.
У нас было 4 или 5 раненых, все с незначительными ранениями, в самый раз, чтобы рассказывать потом в Большом Мире, но не требующими эвакуации. Никто из раненых даже не принадлежал к моему взводу. Несмотря на скверный опыт оказаться на 45 минут прижатым к земле вражеским огнём, с нами всё было в порядке. Мои потовые железы поработали куда больше, чем палец, которым нажимают на спуск. Никто из нас в 3-ем отделении за весь этот эпизод не выстрелил даже жёваной бумагой из трубочки.
Когда мы собрались вместе и покинули территорию, глаза Чикарелли вновь приняли нормальный размер. Он громко оплакивал тот факт, что гранатомёт закончил противостояние, потому что он, как он объявил во всеуслышание, собирался "поджарить гукам кусок задницы". Я в этом что-то сомневался.
Это был один из тех дней, о которых я не писал домой. Несмотря на свой подростковый менталитет, я достаточно хорошо понимал, что последнее, что любая мать хочет услышать — то, что её малыш оказался где-то возле настоящей стрельбы или опасности любого сорта. Чуть раньше я схитрил и написал, что исполняю обязанности плотника. Большую часть времени я проводил в тылу, строя бараки из деревянных снарядных ящиков. Мои письма рассказывали об армейской жизни и армейской кормёжке, но не о военных действиях.
В тот день нам сказали сделать крыши для наших ячеек до темноты. Для этой цели нам был сброшен груз пустых мешков для песка. Мы должны были наполнить их землёй и затем построить опорные стены по сторонам наших ячеек, чтобы всё держалось. Крыша должна была представлять собой слой брёвен, которые нам предстояло нарубить, покрытый двумя слоями мешков.
Мы застонали и приступили к работе со скоростью трёхпалого ленивца. Затем нам сообщили, что крыши строились для нашей защиты. На рассвете должен был состояться массированный налёт «Б-52» на участок в каких-то жалких 400 метрах от нас. Если они просчитаются с направлением ветра или бомбометатель просто чихнёт во время сброса, для нас всё может закончиться прямым попаданием. Теперь мы едва поспевали друг за другом. Все бункеры получили защитные крыши ещё до захода солнца.
Столь долгожданный авианалёт начался прямо перед восходом, с расчётом застать противника спящим и неподготовленным. Во время пиротехнического армагеддона земля тряслась, как при добротном калифорнийском землетрясении, только длилось оно минуту или две вместо одной-двух секунд. По ощущениям оно тянуло на 8 по шкале Рихтера. Наши уши наполнились грохотом множественных повторяющихся взрывов. Они сбросили не просто десяток бомб. Там падали и разрывались сотни и сотни четверть-тонных и 750-фунтовых бомб. Стоял такой шум, как будто на нас неслось целое стадо паровозов. Серое предрассветное небо окрасили взлетающие вверх ярко-оранжевые вспышки. Выглядело это так, как будто солнце пыталось запрыгнуть на небо, но у него почему-то не получалось. Мы наблюдали за шоу, радуясь, что оно устроено для них, а не для нас. Слава Богу, у ВК не было военной авиации. Воздушный налёт оказался куда страшнее, чем взрыв склада боеприпасов в Лонг Бинь.
Поиск и уничтожение в тот день получились несколько странными. Мы рассредоточились вперемешку с бронетехникой и направились на восток. Местность была ровной, тут и там поросшей небольшими группами деревьев и кучками кустов. Мы могли легко передвигаться сквозь эту растительность, но иногда она ограничивала видимость.
Небо затянуло тучами. Плотный дождь молотил всё утро, что было необычно. Мы все промокли до костей, что тоже было необычно, но не сильно нас напрягало. Мы уже давно приспособились временами существовать, как Аквамэн. Я настолько привык быть мокрым, что даже не делал попыток оставаться сухим. Единственное, что для меня означал дождь – что приходилось прикрывать сигарету, чтобы она не потухла. В остальном всё шло, как обычно.
Странности начались после полудня. Дождь утих, и всё было спокойно. Затем показались три истребителя «Фантом», которые пролетели слева от нас, где край джунглей прилегал к нашему полуголому, похожему на плато, участку местности. Пролетев один раз, чтобы посмотреть на местность, во второго пролёта они начали сбрасывать напалмовые бомбы.
Ослепительный оранжевый свет от пламени отражался от мокрой земли и обдавал нас волнами тепла. Даже несмотря на то, что огненные клубы находились за два или три футбольных поля от нас, я чувствовал на лице жар, как будто сидел у пылающего костра. Это был самый большой пожар, что мне приходилось видеть. Вскоре вся местность выглядела, как ад в неудачный день. ВК, должно быть, реально ненавидели эту штуку. Должно было быть страшно, когда она взрывается где-то поблизости.
Мы шагали дальше. Находясь на открытом пространстве рядом с танками, мы знали, что бомб-жокеи видят наше расположение и не сбросят на нас эту дрянь. Ситуация казалась странной, потому что мы не слышали никаких выстрелов и не видели повода подозревать деятельность вьетконговцев на разбомбленном участке. Мы находились достаточно далеко от напалма, и, возможно, там стояло ещё одно подразделение, с которым у нас не было визуального контакта. Может быть, это они вызвали рукотворное пекло. Как это часто бывало, мы так и не получили объяснения.
Вернулся Тайнс. Во время пребывания в тылу ему не удалось умереть и даже серьёзно заболеть от змеиного укуса. Теперь, будучи счастливчиком, получившим короткую передышку от ежедневных тягот армейской жизни во Вьетнаме, он стал главным претендентом на первое подвернувшееся тухлое задание. Это оказался ночной пост прослушивания со мной и Иларди.
Мы втроём пробрались в сумерках примерно на 50 метров на ничейную зону и расположились в месте, показавшимся нам подходящим, когда свет начал угасать.
— Вон он! Вон он! — завопил кто-то изнутри периметра. Как правило, всё, что приближается во Вьетнаме ночью, не сулило добра. Моя память тут же восстановила последний повод для волнения, гуки внутри периметра в одну из прошлых ночей. Могло случиться так, что один из них забрёл в наш лагерь и пытается выбраться в нашу сторону? Стоя лицом в сторону батальона, я поднял винтовку и сделал пару шагов в том направлении. Если мне предстояло вступить в перестрелку с этим парнем, я собирался быть ближе к основным силам.
Тайнс сидел и наблюдал за мной с любопытством. Я шёпотом спросил у него, кто, по его мнению, идёт? К этому моменту он уже лежал на земле и смотрел на меня, как будто я прилетел с другой планеты. Ровным и монотонным голосом он ответил: «Он сказал «Воздух»».
В это время первая из полудюжины миномётных мин обрушилась вниз. Не имея ячеек, всё, что мы смогли сделать – прижаться к земле. Половина мин упала между нами и периметром. Остальные упали внутри нашего сектора периметра. Никого не задело, никто не пострадал, и вскоре всё закончилось.
Иногда, когда не было ветра, и стояла тишина, можно было услышать характерный звук миномётного выстрела. Когда такое случалось, можно было прокричать предупреждение прежде, чем прилетала первая мина. В других случаях не звучало никакого предупреждения, пока не гремел первый взрыв, потому что летящие вниз миномётные мины не производят шума, в отличие от артиллерийских снарядов. 6 мин – это много, если остались хотя бы проблески дневного света. Обычно они выпускали всего одну-две мины, сворачивали миномёт и прятались прежде, чем наблюдательные самолёты или ганшипы «Хьюи» могли заметить их и нанести удар возмездия. С нами связались по радио, как только всё закончилось.
— Лима Папа Один, это Один-Шесть, доложите обстановку, приём.

Мы сделали 2 щелчка и затем всю ночь пытались забыть о происшествии.
Когда мы на следующий день вернулись не периметр, всё было спокойно. Мы так и думали. Мы не заметили никакой суматохи или оживления после миномётного обстрела, не слышали вертолётов, и поэтому решили, что никто не пострадал.
Затем весь батальон направился в Суи Да. Проведя месяц в поле, мы превратились в усталую и обтрёпанную толпу, желающую сменить обстановку и бельё. Многие парни хотели вернуться в Лай Кхе, чтобы посетить Диснейленд и потрахаться. Многие просто хотели провести ночь в безопасном месте, где не приходится спать с одним открытым глазом. Моё видение Утопии сосредотачивалось на горячем душе. Никогда в жизни я не ходил немытым целый месяц, не носил одну и ту же грязную майку и не пользовался двумя парами вонючих носков. После четырёх недель непрерывного ношения мою майку можно было использовать, как запрещённое биологическое оружие. Вся эта ситуация была гнусной. Немало времени потребовалось бы провести под душем, чтобы просто смыть с себя верхний слой.
Что интересно, несмотря на длительность нашего немытого состояния, мне не казалось, что я или остальные парни издают какой-то особо скверный запах. Думаю, это было лишь моё восприятие, вызванное нервным истощением обоняния. Наверное, запах усиливался столь постепенно, что наши носы этого не замечали и постепенно выработали иммунитет. Я помню, как однажды в Лай Кхе, я, находясь в чистом состоянии, прошёл мимо роты, возвращающейся после долгого пребывания в поле. Это парни реально воняли. Они пахли хуже, чем раздавленный машиной мёртвый скунс на обочине дороги.
В тот день с почтой пришло несколько посылок для меня. Мама прислала мне носки, как я просил. Все мамы присылали носки. Носки гнили и быстро снашивались. Армия в Лай Кхе их вроде как не выдавала, я никогда не видел их в продаже в военном магазине, и — как ни невероятно — их невозможно было найти на чёрном рынке в деревне Лай Кхе. Это было странно. Носки были необходимы. Ваши ноги не выживут без них.
Мой брат Джон прислал мне солодовый сироп, потому что в письме я пожаловался, что скучаю по хорошему молочному коктейлю. Теперь мне оставалось только найти ванильное мороженое и шоколадный сироп.
Мой брат Ларри прислал баночку "Брависоля", тоже по моей просьбе. Это было жидкое мыло с добавлением мелкого абразивного порошка. Моё лицо покрылось чёрными точками размером с крышку от люка. Я надеялся, что новое мыло поможет. Проблема отчасти заключалась в дешёвой типографской краске, которую использовали в "Stars and Stripes". Газеты присылали в поле с каждым грузовым вертолётом или с почтой. Краска оставалась у меня на пальцах, и не так-то просто их было потом отмыть. Со временем краска попадала на поры на коже лица.
То ли острый приступ невезения, то ли что-то ещё. Наша первая ночь после возвращения прошла в пьяных дебошах, когда вся рота выказывала явные признаки "пошло-всё-нахуй-синдрома". Теперь, на вторую ночь, они решили устроить всего одну засаду, и снова это оказались мы — 3-е отделение 1-го взвода. Почему я? Должно быть, бог отыгрывался за грехи, что я совершил в прошлой жизни.
Как обычно, мы прошли по ничейной территории, затем пересекли реку в мелком месте. В этот раз мы повернули налево, или на запад, и немного прошли, прежде, чем углубиться в джунгли и исчезнуть из вида джи-ай на периметре Лай Кхе, как только угаснут последние проблески дневного света. Через несколько секунд после того, как мы расположились, парни, охраняющие укрепления, вышли на нас по радио. Они знали, что мы повернули к западу, но хотели, чтобы мы им это подтвердили, что было необычно. Затем они предупредили нас, на нашей стороне реки находились трое вооружённых динков, прямо на границе джунглей, к востоку от мелкого места, и они двигались в нашу сторону. Теперь, когда периметр точно знал наше месторасположение, они могли приступить к своим планам замочить этих парней.
Хор, наверное, дюжины винтовок и пулемётов раздался вдали и длился не более минуты. Стрельба доносилась с расстояния более, чем в один городской квартал, но мы всё равно внимательно прислушивались. Кто знает, куда они лупят? Периметр запросил повторно подтвердить, что у нас всё в порядке, и отметил, что они на самом деле не видят, что какая-либо цель поражена.
На следующее утро мы избрали новый и скорее обходной маршрут обратно к реке, которую мы перешли в новом и более глубоком месте. Собственно, там было по шею, с небольшим течением, которое немного сносило нас, пока мы шли. Переходя реку, Тайнс потерял пистолет. Мы не могли возвращаться без него. По мнению нашего начальства, потерять оружие, чтобы его подобрали ВК и кого-нибудь убили, было просто недопустимо. Они предпочли бы услышать, что целое отделение со всем оружием испарилось от взрыва китайской ядерной боеголовки, чем объяснять в штабе дивизии, что мы лишились оружия, не погибнув и не получив ранения.
На наше счастье, вода была прозрачной и пловец с открытыми глазами, пожалуй, мог бы найти пистолет. Тайнс был непоходящим кандидатом, и мы все это знали. Да, это был его пистолет, но никто из нас не надеялся, что чёрный парень из гетто вдруг окажется хорошим пловцом. Будучи выраженно тощим, с малыми запасами жира для теплосбережения, я отморозил себе задницу, пока пересекал реку. Мне этого хватило, и я не вызвался.
Хьюиш ухватился за возможность. Он любил необычные задачи и находиться в центре внимания. Одетый лишь в штаны и ботинки, он рыбкой нырнул в реку. За исключением нескольких салатово-зелёных водорослей, дно реки было в основном песчаным, и иссиня-чёрный пистолет 45-го калибра должен был на нём резко выделяться. Всего через три коротких погружения, Хьюиш вынырнул с призом.
Тайнс был чрезвычайно рад. Его, по всей видимости, оштрафовали бы в наказание, или удержали бы стоимость пистолета из зарплаты. Я тоже был рад. Представлялось маловероятным, что ВК смогли бы когда-нибудь найти мелкое оружие на дне реки. Меня это не беспокоило. Меня больше занимало то, что если наш караван не двинется дальше, то закроется столовая, и мы пропустим завтрак. Проще выражаясь, нам надо было усиленно шевелить задницей.
Наша спешка оказалась излишней. Мы позавтракали, и у нас ещё осталось время в запасе. Как оказалось, 3-е отделение прямо сейчас уходило обратно на 1900-метровое дневное патрулирование. Поскольку нам вскоре предстояло снова переходить реку, не было нужды торопиться и переодеваться в сухую одежду и ботинки. Поев, я сидел на краю койки, словно куча мокрого белья, пока не настало время выходить.
Это был не патруль, а одна тоска. В нём ощущались нотка молчаливого протеста, потому что мы выходили в засаду предыдущей ночью. Так или иначе, я не думаю, что мы прошли хотя бы половину от запланированных 1900 метров.
Потом мы переоделись в сухое, и нас отправили в караул у ворот, ведущих из Лай Кхе на уходящую к северу Громовую дорогу. Там стоял "дастер", на тот случай, если что-нибудь страшное и недружественное ночью двинется в нашу сторону. "Дастер" — это бронетранспортёр со срезанной крышей и сдвоенной 40-миллиметровой зенитной пушкой, установленной сверху. Она была известна как «АА-шка», и именно ей на флоте сбивали камикадзе в кинохрониках времён Второй Мировой войны.
Мы чувствовали себя в большей безопасности, когда рядом был "дастер" и с удовольствием болтали с его экипажем. У них тоже был прибор ночного видения "Starlight Scope", и они позволили нам играть с ним весь вечер. Мы по очереди вглядывались в темноту, выискивая признаки чего-либо подозрительного, чтобы тут же его обстрелять. Нам хотелось посмотреть, как «АА-шка» разнесёт местность перед нашими позициями. Наши надежды не сбылись, но нам нравилась сама возможность.
Нам повезло, что мы в ту ночь попали в караул, потому что на роту «С» произошло небольшое нападение. Всё могло обернуться участью, худшей, чем смерть, но оказалось больше похоже на комедию с братьями Маркс. Несколько миномётных мин осыпались на территорию роты одна за другой. Единственной потерей стал сортир за нашим бараком, который получил прямое попадание через крышу и был стёрт с лица земли. Большинство из нас предпочли бы оказаться под градом раскалённых осколков, чем под разлетающимся содержимым 55-галлонной бочки, стоявшей под стульчаком. Одного только запаха хватило бы, чтобы отогнать стервятников от мясного фургона. Очень кстати было на следующий день выйти в караул на периметр, подальше от вонючего безобразия, пока его не высушило солнце. Мухи и комары, должно быть, думали, что наступает Рождество.
После обеда мы по очереди посетили армейский магазин и парикмахерскую. Работал только один парикмахер, древний тип, один против толпы дожидающихся солдат. Все довольно здорово заросли за время последней операции. Длинноволосые командованию были не по душе. Так было всегда. Соответственно, нам довели, что четыре недели в джунглях – не повод носить длинные волосы. Мы все должны были проследовать к парикмахеру и привести себя в порядок настолько быстро, насколько возможно.
Хьюиш сидел возле парикмахерской с баночкой колы. Не будучи чистюлей, он воспользовался возможностью слинять с караула, побездельничать и не восстанавливать свой армейский вид. Он держался поблизости, пока не подходила его очередь стричься, и затем уходил, говоря, что не может проторчать там весь день, и что настал черёд кому-нибудь другому на время сняться с караульной службы.
В армейском магазине, к моему удивлению, было, что купить кроме военных романов в мягких обложках и сгущённого молока в банках. Они, должно быть, недавно получили новую поставку товара. Тыловые типы не успели всё скупить.
Мой список покупок составили наручные часы и маленький транзисторный радиоприёмник. К счастью, я захватил свою товарную карточку – они действительно её проверили и отметили то, что я купил. Товарные карточки должны были как-то обуздать чёрный рынок и защитить местную экономику. В соответствии с карточкой, мои покупки ограничивались тремя радиоприёмниками и двумя наручными часами за год. Мой лимит на телевизоры и электрические фены составлял по одному экземпляру. Я не предвидел большого спроса на эти категории товаров со стороны парней в моём подразделении, учитывая, что в нашем бараке не было электричества. Как ни странно, карточка также предупреждала, что мне не позволяется покупать алкоголь до достижения возраста 21 года. Я мог умереть за свою страну, но не мог купить её бухла.
Настоящим чудом стало то, что я смог купить батарейки для своего приёмника. Чаще всего они оказывали распроданы. В дальнейшем все свои батарейки я покупал на чёрном рынке в деревне Лай Кхе. Посредником в этих сделках всегда выступал Ким, молодой человек лет 20, который сам себя назначил нашим слугой. На самом деле его звали не Ким. Мы так его называли, потому что его настоящее имя звучало, как если полный ящик столового серебра вывалить на пол, и никто из личного состава не мог его выговорить. Навыки Кима в английском были жалкими, но он знал несколько слов, например, «радио» и «батарейки». Он называл мне цены, я давал ему деньги, он возвращался с батарейками и брал комиссионные. Ким также занимался нашей стиркой. Он тащил наши мешки с грязной одеждой в деревню и возвращался с ней, сложенной в аккуратные стопки за доллар или два, выраженные в пиастрах. Он мог даже накрахмалить одежду по вашему желанию, но немногие из нас это делали.
Вернувшись на линию укреплений, я с гордостью продемонстрировал свой новый приёмник, вызвав всеобщий интерес в пользу какой-нибудь заводной музыки. Конечно, каждый предвкушал свою любимую разновидность музыки, будь то рок-н-ролл, кантри, блюз или что-то ещё. К сожалению, единственной доступной англоязычной радиостанцией было Радио Вооружённых Сил, и в тот момент там передавали не музыку, а прямой эфир речи президента Джонсона, которую он произносил в законодательном собрании в Tennessee.
Поначалу мы все подумали, что это может быть важное заявление, которые мы все желали услышать – что вот-вот подпишут мирное соглашение. Но всякий энтузиазм относительно Л.Б.Дж. и радиоприёмника испарился, когда стало ясно, что всё это одна и та же старая риторика. Он сказал, что мы – хорошие парни, что мы делаем во Вьетнаме правильные вещи, и что мы на самом деле выигрываем войну. Но сейчас, нет, вы не поедете домой потому, что нет, войне не закончилась, так что идите и победите разок за Джиппера! Я по-прежнему считал наши усилия в Индокитае, помощь южным вьетнамцам, благородным делом, но был в душе разочарован, что в словах президента Джонсона не обнаружилось никакого прогресса в сторону мира.
Речь не вызвала особых дискуссий о политике за кулисами войны. Их никогда не бывало. Кое-кто поворчал насчёт того, что две стороны не могут собраться и закончить вопрос, но не более того. В политическом смысле мы были пёстрой группой. Некоторые одобряли наши военные усилия, некоторые нет. Мы так мало про это говорили, что я даже толком не знал, какой стороны придерживается большинство из нас. Многие, похоже, вообще не склонялись ни туда, ни сюда – их просто засосало течением. Америка ведёт войну, идёт призыв, и мы поехали. Им невдомёк было про колледжи и другие модные отсрочки от службы.
Офицеры и сержанты тоже казались внешне безразличными к политике войны. Они указывали нам, что делать и как делать, не обращаясь к общей картине. Они должны были провести нас через наш маленький ломтик войны, не сказав ни слова про весь пирог. Они не пели нам о войне бодрых песен, что они желают нам вернуться со щитом или на щите, потому что мы обязаны выиграть войну ради Господа и ради своей страны и спасти наш народ. Мне это приходилось по душе. Так было лучше всего.
Для нас реальность состояла в том, чтобы закончить командировку и уехать домой одним куском. Нам предстояло этого добиваться, как подразделению, не как группе индивидуумов. В частности, это означало закрывать глаза на наши расхождения во мнениях до такой степени, чтобы даже не обсуждать их. Мы с лёгкостью это выполняли и примерно таким же образом относились к расовым различиям: мы их глубоко игнорировали.
Насколько редки в роте «С» были политические крайности вроде «Нахуй это, мы не пойдём!» или «Правы или неправы, но это моя страна», настолько же редко звучали лозунги «Власть чёрным» или шуточки про негров. Даже несмотря на то, что большинство джи-ай в роте «С» были белыми, я помню лишь пару расовых замечаний за всё время службы во Вьетнаме. Парень из Арканзаса, который не хотел что-то делать, сказал другим белым, что он «скорее согласился бы высасывать сопли из носа мёртвого негра, пока у него голова не сплющится». В другой раз Кордова прочитал считалку «Ини-мини-майни-мос – поймай ниггера за нос», обращаясь к нескольким парням, среди которых было двое чёрных. Он извинился, сказал, что это просто считалка, и отметил, что не хотел никого лично задеть. Те не слишком переживали на этот счёт, по крайней мере, на вид.
Я уверен, что во многих частях встречались серьёзные расовые проблемы, но, на мой взгляд, рота «С» в 1967 году в их число не попадала. Возможно, они чаще встречались в небоевых частях, где люди не настолько зависят друг от друга. Они могли выжить и так. Мы не могли себе это позволить и должны были держаться вместе.
Временами жизнь казалась не такой уж плохой. Мало того, что кому-то другому пришлось собирать последствия от взрыва сортира, так ещё и другое подразделение отправили в ночную засаду. Третьему отделению позволили немного расслабиться в карауле на линии укреплений.
Засадное отделение вышло за периметр, затем несколько минут двигалось на восток параллельно линии наших позиций, направляясь на ничейную полосу у реки. Менендес с другими парнями находился в укрытии через несколько позиций вправо от меня. Когда отделение проходило перед его позицией, он вышел вперёд, указал пальцем в лицо головному и объявил: «Вечером я тебя отправлю на даст-оффе!». Тут он отошёл, а затем повторил свою речь ещё для пары парней из отделения. К тому времени, как мимо проходил последний, Менендес стоял, вытянув руку, словно пистолет, и ритмично скандировал «Даст-офф, даст-офф, даст-офф».
Вся сцена не отвечала характеру Менендеса, потому что обычно он не был ни общительным, ни разговорчивым. Все смотрели на него, как будто всё это было шуткой, которую они не понимали, либо у Менендеса съехала крыша. Так и было! Я не знаю, сошёл ли он с ума просто так, или безумию поспособствовала привычка употреблять наркотики, но в тот вечер он определённо был не в себе. После того, как засадное отделение прошло мимо, все как будто бы утихло. Менендес объяснил, что своими словами он не имел в виду ничего серьёзного.
Через несколько минут почти стемнело. Менендес взял М-60 с двумя патронными лентами и направился на ничейную полосу. Шарп закричал ему вернуться. Тот крикнул в ответ через плечо что-то, чего мы не поняли. Подойдя ближе к броду через реку, Менендес поднял пулемёт и направил его в джунгли, туда, куда ушло засадное отделение. Затем он открыл огонь, выпуская в джунгли яростные очереди по 3 патрона. Затем, по какой-то причине, он решил развернуться в нашу сторону и некоторое время стрелял по нам. Тут очереди казались длиннее, как будто бы по 5 патронов. Может быть, тут сыграло роль моё воображение, потому что пули летели на меня, и я адски перепугался, и не знал, что происходит. Менендес стоял всего лишь в 75 метрах от меня. С такой дистанции трассеры покрывали расстояние между ним и нами с пугающей быстротой. Казалось, что каждый пролетает прямо возле нас. Между очередями было слышно, что Менендес что-то кричит. Конечно, мы все укрылись за укреплениями и старались прижаться к земле как можно плотнее.
Это, конечно, было зрелище, пули летели во все стороны. Менендес палил не переставая, разделяя внимание между засадным отделение за рекой и нами на линии укреплений, пока не выпустил все 200 патронов. Через некоторое время, когда мы решили, что у него закончились патроны, двое испаноговорящих парней, которые считали его своим другом, подползли и стали уговаривать его сдаться. Серьёзно, им надо было дать медали за их поступок. Менендес сошёл с ума и мог убить их обоих.
Больше мы никогда не видели Менендеса. Его забрали в медпункт, где двое санитаров надели на него смирительную рубашку и отправили к психиатру, который поменял ему местами лобные доли мозга, или что-то в этом роде. Впоследствии его отправили домой и, по всей вероятности, выписали ему восьмую статью. «Восьмой статьей» в армии называли демобилизацию по причине проблем с психикой.
На следующий день мы надели тепловые жилеты и на грузовиках выехали по Громовой дороге на военную базу Фу Лой, где нас разместили на территории под названием «Зона Рино». Никто не знал, и никого не волновало, как это место получило своё название. Вероятно, его назвали в честь какого-нибудь парня, которой погиб. Это было место сбора, где место, где можно было держать войска, которые находились в резерве на случай проблем где-нибудь ещё. Зона Рино представляла собой просто ровную грунтовую площадку внутри базового лагеря Фу Лой. Размером она была примерно с половину футбольного поля. Территорию пересекали трёхфутовой высоты заграждения из мешков с песком. Мы сидели на них или прислонялись к ним, но вообще они служили для задержания взрывов и осколков при миномётных обстрелах. Ещё там стояло несколько 55-галлонных бочек для мусора и пара деревянных сортиров, вот и всё.
Вскоре после нашего прибытия, некоторые заметили, что с нами нет сержанта Конклина. Его не было ни на одном из грузовиков в нашей утренней поездке в зону Рино. В последние несколько дней в Лай Кхе Конклин высказывался, что это его последняя операция. Он не хотел выходить в поле на патрулирование ни при каких обстоятельствах. Находясь на полпути к двадцатилетней выслуге, он собирался поставить всё на карту и принять наказание, если бы мы вернулись с задания до окончания его командировки. Ему оставалось 9 дней во Вьетнаме, и его одолевала тревога, что его убьют прежде, чем он успеет уехать домой. По этой причине он сам себя завязал в такой психологический узел, что больше не мог действовать, как солдат.
Конклин страдал от того, что мы все называли «дембельской лихорадкой», состояние, которое следовало бы рассматривать, как bona fide психическое расстройство. Оно бывало у многих парней. Ближе к концу командировки во Вьетнам, их одолевало внутреннее стремление любой ценой уберечь свою драгоценную жизнь, за которую они бились весь долгий год.
После того, как я несколько месяцев слушал про связанные с выживанием странности, смертельные риски и вероятности, у меня сложилось впечатление, что чем раньше во время своей командировки джи-ай подвергался смертельной опасности, тем больше он переживал о своей возможной смерти к концу. Вероятно, психике было легче приспосабливаться к боевой обстановке постепенно. Так или иначе, мне показалось, что если 2 парня провели во Вьетнаме одно и тоже время и оба видели примерно одно количество крови и мяса, тот парень, что увидел их раньше, к концу становился более нервным. Как будто они страдали от некой разновидности посттравматического синдрома, который заставлял их волноваться, постоянно переживать и рассуждать вслух о возможности погибнуть в последнем патруле.
В самом начале взвод Конклина был почти полностью уничтожен в Лок Нинь. Теперь Конклин стал, как говорится, «таким коротким, что мог бы спрыгнуть с десятицентовой монетки», и был убеждён, что его подстрелят, если он ещё раз выйдет в поле. Нам до Конклина дела не было. Однако Фэйрмен, «лайфер», просто пылал злобой, когда речь заходила об отказе выходить на задание. Разговор был коротким. До тех пор, пока Конклин не отказался куда-либо выходить с ротой, ни Фэйрмена, ни кого-либо ещё он особо не интересовал. Ну что же, время пришло. Конклин был убеждён, что в ближайшие 9 дней взвод вляпается в горячее дерьмо, и отказался присоединиться к колонне.
Пока мы стояли в Фу Лой, сержант Конклин объяснял свой поступок какому-то военному совету. Всё было совершенно ясно и решение по делу было вынесено с поразительной скоростью. Фэйрмен улыбался, когда узнал об этом. Его голос, казалось, сочился радостью, которую он и не пытался скрывать, излагая нам, что специалист 4-го класса, уже не сержант, Конклин, останется в Лай Кхе до окончания своей командировки и лишится зарплаты за несколько месяцев. К счастью, Фэйрмен не участвовал в судебной процедуре. Он бы попытался устроить Конклину участь Эдди Словика.
Наказание выглядело заурядным, но только на вид. Конклину могли не продлить контракт с армией, и он увидел бы, как многие годы стремления к пенсии смываются в унитаз. Однако же, приговор содержал немалую долю милосердия, что отражало дух времени. В предыдущих войнах трусость обеспечила бы ему билет в Ливенворт. В любом случае, никто из тех, кого я знаю, не был особенно близок с Конклином, так что мы быстро забыли про этот случай без обсуждения.
Конечно, в этой ситуации сыграли роль и некоторая политика и фаворитизм. Хайта, которому за несколько недель до того оставалось так же мало, как и Конклину, вывели из состава пулемётного расчёта и перевели в тыл на весь остаток командировки. Командование не желало, чтобы личный состав, готовящийся отправляться домой, погибал в последние минуты. Это слишком тяжело отразилось бы на моральном состоянии роты. Нам нужны были истории о выживании, чтобы они служили нам источником надежды. Если он справился, справимся и мы.
Тоже самое было и с обладателями Медали за Храбрость. Они были героями, и их следовало беречь. Стоило получить медаль, при условии, что не посмертно, и вас либо переводили в тыл, либо отправляли домой для безопасности, так же, как в Корее и во Вторую Мировую войну.
Шансы Конклина получить разрешение оставаться в тылу на последние несколько недель командировки были бы выше, пожалуй, даже неплохими, если бы он относился к ситуации спокойно и не вонял о ней на людях. Вдобавок его задевал факт, что его не особо любили и воспринимали, в частности, я сам и, полагаю, остальные, как в некотором роде чудика и придурка.
После того, как мы провели некоторое время в зоне Рино, Шарп спросил 3 добровольцев на сжигание говна. Я поднял руку. Перед тем, как я отправился за океан, учитель английского языка в колледже Лонг-Бич, мистер Бут, направил на меня скрюченный палец и дал один совет. Он служил в морской пехоте в Китае вскоре после восстания боксёров и из своего военного опыта вынес, что мудрее всего будет «держать рот закрытым, кишечник пустым, и ни на что не вызываться добровольно». Он был прав.
В армии проблему ссанья решали при помощи труб. Это были трубы или металлические контейнеры, в которые упаковывают артиллерийские снаряды, до половины вбитые в землю. Они торчали повсюду. На каждой имелась проволочная сетчатая крышка на верхнем конце, препятствующая скоплениям мух. Мы мочились в эти штуки, которые помогали нашим азотистым отходам жизнедеятельности впитываться обратно в матушку-Землю и удерживали джи-ай от привычки волей-неволей ссать где попало, местами создавая вонючие мини-болотца мочи, в которые можно было вляпаться ночью.
Проблема сранья была более комплексной. Что делать с почти полумиллионом кучек в день с стране, практически не имеющей канализации? Армейский ответ был прост. Пускай войска срут в 55-галлонные бочки, которые периодически будут вытаскивать из сортира, смешивать говно с дизельным топливом и поджигать. Это было отвратительно, но работало. Мне и ещё двоим парням пришлось вытаскивать три этих штуки. На самом деле бочки были распилены пополам, так что каждая вмещала только 25 галлонов. Мы налили туда дизтоплива, перемешали всё палкой и кинули спичку. Если говорить о загрязнении воздуха, то это было непередаваемо. Отправив облако такого дыма по ветру в сторону ближайшей деревни, я рисковал получить обвинение в военном преступлении.
Остаток дня прошёл спокойно и весело. Прошёл слух, что на ночь запланирована какая-то операция и до темноты у нас личное время. Большинство из нас просто сидели вокруг зоны Рино, перечитывали старую почту, писали письма, дремали, курили и болтали. Пара человек пошли искать магазин, посмотреть, нет ли там чего-нибудь, чего нет в Лай Кхе. Магазина они не нашли, зато нашли местный бордель и нырнули внутрь. Вернулись они с рассказами о местной шлюхе по имени Фулойская Фанни. Она была локальной звездой, гордостью базы.
По словам белого капрала, которого я не знал, она натурально напевала «Звёздно-полосатое знамя», делая минет. Капрал, глаза у которого были разных оттенков голубого, похоже, пребывал в диком восторге и выглядел очень оживлённым, рассказывая о похождениях. Он утверждал, что Фанни пела в тон, не пропустила ни одной ноты, и умела вытворять с вашим членом больше, чем обезьяна с флагштоком.
Второй парень, Мак-Чесней, подтвердил правдивость истории. У меня с Мак-Чеснеем было мало общих тем, так что мы с ним даже толком не разговаривали. Мак-Чесней был в восторге от себя, с гордостью рассказывая, что в US он уже трахнул американку, пуэрториканку, а теперь ещё и вьетнамскую женщину. Он рассуждал об их сравнительных достоинствах, словно какой-то самозваный сексуальный гурман.
Его планы на дальнейшее продвижение в этом вопросе включали в себя отпуск на Тайване, чтобы он смог натянуть ещё и китаянку. Он слышал, что у некоторых из них в самом деле пизда наискось. Теперь становится понятно, почему я с ним мало общался. Кроме этой ерунды, я не разговаривал с ним из-за того, что он имел раздражающую привычку рассказывать всем, кто его слушал, про свои мечты. Они были глупыми, и не стоили того, чтобы их слушать. Он же держался так, как будто это захватывающие истории, и нам следовало ловить каждое слово. Рассказчики мечтаний, похоже, думают, что их рассказы всем интересны, хотя на самом деле, их слушают из вежливости, в душе желая оказаться где-нибудь в другом месте.
Все американские базу, включая и Лай Кхе и Фу Лой, нанимали множество местных жителей для выполнения ручного труда. Для некоторых из них рабочие места создавались искусственно, не потому, что нам нужна была их помощь, а просто потому что считалось, что это поможет стабилизировать национальную экономику. На всех базах имелись взводы по 2 - 3 десятка женщин, которые целый день ходили кругами, собирая сигаретные окурки и другой мусор. Обычно один джи-ай, издыхающий от скуки, сопровождал женщин в их бесконечном параде вокруг базы. В конце дня они покидали базу и возвращались в свои деревни до комендантского часа. Конечно же, некоторые из них были ВК или симпатизировали ВК.
В тот день, окончив дневную работу и направляясь домой, они вдруг разбежались по территории, чтобы порыться в мусорных баках в поисках выброшенных пайков. По-видимому, они делали так, когда видели войска, разместившиеся в зоне Рино. Фэйрмен взбесился и заревел по-вьетнамски «ди-ди-му, ди-ди-му!», чтобы гуки уходили. «Ди-ди-му» как раз это и означало, «уходите». Его предупредили, что ранее женщины уже пытались подложить в мусорные баки взрывные устройства и их уже предупреждали не ходить на эту территорию. Все женщины, конечно, делали вид, что не понимают Фэйрмена. Он от этого закипел ещё больше, и приказал нам поджечь все мусорные баки, чтобы женщины в них не рылись. Когда все баки загорелись, женщины потянулись прочь под пронзительный, скорострельный монолог на вьетнамском. Мы не могли понять, что они говорят, но звучало это недружественно. Потом мы некоторое время стояли у одной из бочек, глядя на огонь, пока Фэйрмен остывал.
Через некоторое время Шарп сказал нам собираться и быть готовыми к пешему выходу. Он не раскрыл нам деталей своего плана. Мы подумали, что это странно. Мы никогда никуда не уходили все сразу в обед, только тогда, когда солнце готовилось скрыться из виду. У нас за спиной железная 55-галлонная бочка, возле которой мы торчали, глядя на огонь, разлетелась от внезапного взрыва мощностью примерно как от гранаты. Бочку полностью разорвало на две части. Наверное, Фэйрмен был прав в своем способе общения с женщинами.
Вскоре вся рота вышла за ворота. Потом последовал пятикилометровый марш по засыпанной гравием пустоши, где росли лишь мелкие кусты и пучки самых выносливых сорняков. Почва была сухая, и при ходьбе поднималась пыль. Примерно посередине неизвестности нам приказали остановиться и начать рыть ячейки на ночь. Не желая оказаться в темноте без подходящей ячейки, я набросился на землю с удвоенной силой. Вскоре пот катился с меня градом. Шарп заметил это и сказал мне не рыть столь усердно. Наш вечерний манёвр был уловкой, попыткой обмануть ВК. Мы не собирались оставаться там на ночь. Мы рассчитывали, что местные, которые видели, что мы выходим, думали, что мы там останемся, но мы там не оставались. Как только зашло солнце, мы должны были бегом направиться в деревню Чон Джао, в одном километре оттуда, и окружить её.
Именно это мы и сделали, нагрянули внезапно и заблокировали половину деревни, а вторую половину заблокировала рота АРВН. Наша хитрость сработала, и некоторое количество ВК попалось внутри. Так вышло, что 3-е отделение получило хорошее укрытие. Мы стояли за четырёхфутовой сухой земляной насыпью, окружавшей наш сектор периметра деревни. Она была твёрдой, как кирпич. Плохая новость заключалась в том, что нас расставили очень редко и я находился на своей позиции один. Периодически взлетали осветительные миномётные мины. Мне дали указания никого не выпускать, разворачивать обратно всех, кто попытается уйти, открыть огонь в случае отказа и постараться не застрелить никого из своих.
Некоторые ВК собирались тихонько пересидеть ночь, чтобы затем с утра попытаться перехитрить дознавательные группы. Другие шныряли по деревне, обследуя периметр в поисках места, где можно проскользнуть в темноте. Вскоре после нашего прибытия любопытные дети пришли поглазеть на солдат. Пришли и несколько женщин. Наш угрюмый вид и поднятые винтовки отправили их обратно, и несколько часов все шло тихо.
Около полуночи трое мужчин, одетых в коричневое хаки вышли к банановым деревьям на краю деревни примерно в 30 метрах от меня напротив моего участка насыпи. Тот, что шёл первым, опустился на одно колено и глядел в мою сторону. Двое других стояли позади него в тени кроны бананового дерева. Мне немного добавляла света осветительная ракета, спускающаяся на парашюте позади меня. Я не видел никакого оружия, но я так и думал, что все ВК спрячут своё оружие, прежде, чем попытаются проскользнуть.
Моя винтовка была нацелена на первого парня. Вероятно, он не видел меня, потому что над насыпью возвышались только моя голова и винтовка. К тому же, ему мешала видеть висящая в небе осветительная ракета у меня за спиной. Через несколько секунд первый встал и направился в мою сторону, двое его компаньонов последовали за ним. Несмотря на то, что у меня уже был патрон в патроннике, я передёрнул затвор настолько громко, насколько возможно. Идущий первым остановился, долго-долго, несколько секунд, смотрел прямо на меня, затем развернулся и пошёл обратно в деревню, двое других за ним.
Больше никто не прощупывал мой участок линии, но были попытки в других местах. Справа от меня, метрах в 50, выскочила небольшая группа ВК. Головного ВК уложило на месте короткой россыпью наших выстрелов. Остальные ВК швырнули в разные стороны ручные гранаты и рассыпались. В суматохе нескольким удалось проскочить и сбежать. Остальные отступили внутрь деревни.
Когда взошло солнце, мы нашли следы крови. Внутри Чон Джао мы заметили кусок окровавленной ткани рядом с неглубоким колодцем. Один из солдат прыгнул вниз, недолго повозился там и вылез с АК-50. Это была улучшенная версия стандартного АК-47 с облегчённым пластмассовым прикладом вместо старомодного и тяжёлого деревянного. Также он имел небольшие изменения в механизме крепления магазина. В небольшом туннеле под одной из хижин поймали вьетконговского медика. Еще несколько человек задержали, как подозреваемых ВК.
Хотя внутри деревни кипела деятельность, большая часть следующего дня прошла довольно скучно для нас, стоящих часовыми по периметру. От нечего делать я воткнул в земляную насыпь возле своей позиции американский флажок 4 на 6 дюймов на палочке, так что теперь, чтобы чем-то себя занять, я мог смотреть, как он плещется на ветру. Флажок валялся у меня в рюкзаке с неизвестной целью.
Около полудня я соврал, что почти у всех парней из 3-его отделения, включая и меня, закончилась вода, и вызвался пойти в деревню с кучей фляг, чтобы их наполнить. Мой манёвр сработал.
Весь следующий час я болтался по деревне. Американцы и АРВН обыскивали хижины. Жители сидели группами, и с ними проводили какие-то беседы. Им раздавали множество продуктов, риса и консервов. Группа американских медиков устроила посреди деревни приёмную за складным столом, уставленным медицинскими принадлежностями. Казалось, каждая мать в деревне тащит всех своих детей на осмотр. То и дело я видел пролетающие над головой вертолёты и слышал, как громкоговорители объявляют что-то по-вьетнамски.
Достаточно проболтавшись по округе, я возвратился на свой пост и продолжил свой монотонный день. К счастью, оживление в деревне утихало, и операция шла к концу. Рота солдат АРВН покинула деревню, проходя мимо нас. Один из них нёс винтовку М-1 времён Второй Мировой войны с винтовочной гранатой на конце ствола. Это оружие всего на один шаг ушло от кремнёвого штуцера. Оно было таким архаичным, что вы его уже не встретите даже в фильмах про войну. Я предложил ему свою М-16 на обмен, на что он с радостью согласился. Его лицо расплылось в широкой улыбке, когда он двинулся ко мне. Он думал, что я это серьёзно. Совершив обмен, я расхохотался во весь голос. Кому нужна его старая железяка? АРВН не выглядел слишком удивлённым, но, наверное, был слегка разочарован, когда я поменял оружие обратно. Если бы эту сцену видел Фэйрмен, его хватил бы апоплексический удар.
Большую часть следующего дня рота провела в пути или готовилась отправиться в путь. Мы двигались медленно, часто останавливались и пару раз меняли направление. Растительность на уровне колен и ниже была необычайно густой. Не думаю, что мы много прошли.
Один раз наш взвод остановился, чтобы уничтожить самую гнусную мину-ловушку, что мне приходилось видеть. Она состояла из растяжки примерно в футе на землёй, которая тянулась к двум 60-мм миномётным минам, укреплённым на дереве на высоте примерно моего кадыка. Они были так скреплены, чтобы взорваться одновременно. Они могли бы разнести всё отделение. Взрывом запросто убило бы полдюжины наших. Несколько коротких веток с листьями были прицеплены к снарядам, чтобы скрыть их. Листья к этому времени высохли и пожелтели, отчего они стали выделяться на фоне зеленеющей окружающей растительности. Пожалуй, это и привлекло внимание нашего пойнтмэна, Киркпатрика, к угрозе, и спасло всех нас. Мы уничтожили ловушку на месте с помощью пластичной взрывчатки.
Позже нам пришлось расчищать заросли, чтобы добраться до земли, в которой нам предстояло отрыть ячейки. Всё шло гладко, пока Тайнс не наткнулся на крупную змею, которая тут же поползла в сторону Хьюиша. Тайнс так разволновался, что даже начал заикаться, предупреждая Хьюиша, а затем разразился монологом о том, что не собирается проводить ночь на природе с бамбуковой гадюкой. Ломая спички, он зажёг несколько костров вокруг того места, где видел змею. Огонь начал распространяться от нас в сторону змеи, но в то же время и к нам, нашему снаряжению и нашим неоконченным ячейкам. Сиверинг первый выразил неодобрение, громко протестуя, когда ему пришлось спасать свой рюкзак и винтовку от пламени. Мы все сделали то же самое, а затем ещё некоторое время стряхивали угольки с одежды и переходили с места на места, когда облака дыма слишком долго посягали на наш воздух для дыхания. Постепенно огонь прогорел.
Вторая серия возражений последовала от местных ВК, которые, по видимому, сочли дым от нашего пожара сигнальным маяком для наводки и выпустили по нам миномётную мину. Она ударила в дерево перед нашими ячейками и взорвалась, словно зенитный снаряд, на высоте футов в 30. Стоявший возле меня Ирвинг стал единственным пострадавшим. Он застонал, когда горячий осколок оставил двухдюймовую рваную рану на его правом предплечье, но не застрял в теле. Это было неприятно, но жизни не угрожало. Док перевязал его. Ирвинг должен был получить "Пурпурное сердце", и не более того. Ему, разумеется, не светила отправка обратно в базовый лагерь, чтобы обратиться к настоящему доктору. Как считали в пехоте, если кровь не течёт и нет отсутствующих частей тела, то нет ничего серьёзного. Док не зашивал раны в поле, так что Ирвингу предстояло остаться с большим шрамом.
Вдобавок ко всему нам не довелось ночью поспать. После всего пережитого — густых зарослей, змеи, пожара и взрыва мины — нас отправили в засаду.
Ап Бау Банг, который мы называли просто Бау Банг, был отстойным местом. Возможно, как раз поэтому наш взводный патруль на следующий день отошёл всего на 2 клика (километра) от периметра. Мы уже почти разделались с патрулированием, и подошли на 200 метров к остальной роте, когда поступил вызов по рации от сержанта Альвареса. Его отделение обнаружило свежую кучку человеческих экскрементов, о чём они доложили Фэйрмену. На туалетную бумагу не было никаких намёков, что привлекло их внимание, потому что обычно именно вьетконговцы не располагают ей в джунглях. Я не знаю точно, чем они пользовались, возможно, сухими листьями или небольшими пучками травы, если только они не находились вблизи ручья, который можно было бы использовать в качестве биде. Фэйрмен сказал Альваресу оставаться на месте, а затем связался с капитаном Бёрком в роте, чтобы выработать стратегию.
На середине патруля Джилберт передал мне пулемёт, чтобы я его нёс. Он выглядел уставшим больше обычного и хотел некоторое время идти с моей лёгкой М-16, так что мы поменялись оружием. Он не очень часто меня об этом просил. При весе пулемёта в 23 фунта нетрудно понять, как он может со временем вас измотать. К счастью для Джилберта, он был крупнее и мускулистее меня.
Мы простояли пару минут, никуда не двигаясь, ожидая, пока радиопереговоры не прояснят наши дальнейшие действия. Всё это время пулемёт лежал у меня на плечах, чтобы избавить руки от работы по его удержанию. Прямо передо мной молочно-белая бабочка всё кружила и кружила вокруг длинной тарзанской лианы, свисающей с высокого дерева. Бабочка была несколько крупнее средней калифорнийской бабочки-монарха, и имела по одной алой полоске на каждом крылышке.
Когда бабочка порхала и кружила всего в нескольких дюймах от моего лица, равнодушная к моему присутствию, прятавшееся в джунглях прямо перед нами отделение вьетконговцев, вооружённых М-1, М-14 и автоматическими винтовками Браунинга, открыло огонь. Все виды оружия начали стрелять одновременно, создавая оглушительный грохот. Громкость была ошеломляюшей, сразу на максимальном уровне. Не было никакого нарастания. Нас ударила стена шума, достаточно плотная, чтобы к ней можно было прислониться.
2 пули попали Лаву в голень и почти оторвали ему ногу. Ещё одна задела голову, наполовину оторвав ему правое ухо и почти лишив его сознания. Альварес получил 2 попадания в область таза, и корчился на земле. Уэбб, следующий в строю, выскочил вперед и начал отстреливаться, то же самое сделала и остальная часть отделения. Затем винтовку Уэбба заклинило, и Альварес бросил ему свою.
Впереди кто-то кричал: «Медик, медик!». Это был тошнотворный звук, словно стук головы об бетон, когда кто-то упал на ваших глазах. Меня стало как будто немного укачивать. Неуловимые оттенки в голосе кричавшего дали понять всем, кто слышал, что кто-то очень сильно пострадал. Джилберт попросил вернуть ему пулемёт, и мы опять поменялись оружием.
Фэйрмен был уже впереди между отделением Альвареса и нами. Почти сразу же он наткнулся на двух парней, которые двигались назад, подальше от раненых и стрельбы. Держа свою винтовку горизонтально, он врезался в них обоих, одновременно, намереваясь либо повернуть их обратно, либо перерубить пополам. Он громко обругал их, приказывая вернуться и вести огонь, что они исполнили.
Затем Фэйрмен оставил своего радиста и принялся бешено кричать и жестикулировать, приказывая нам и другому отделению двигаться влево. Он кричал изо всех сил, указывая направление, куда нам идти. В нашем взводе по-прежнему не было лейтенанта, так что Фэйрмен был нашим командиром. Док Болдуин бегом промчался в сторону стрельбы. Я кричал, чтобы ему освободили дорогу. Мы, примерно 20 человек, одновременно начали двигаться наискось влево, примерно на 30 метров, туда, куда нам указывал Фэйрмен. Он сам двигался с нами. Отделение Альвареса и ещё одно из наших четырёх отделений, оставались там, где стояли, когда началась перестрелка, и вели огонь по ВК. Наше перемещение было хаотичным манёвром. Мы лезли по кустам и на ходу натыкались друг на друга, не понимая толком, что мы делаем.
Мы все превратились в беспорядочную кучу к тому времени, как добрались туда, где Фэйрмен приказал нам остановиться и открыть огонь по траншее, которая накрыла Альвареса. Смиттерс оказался самым крайним слева. Джилберт и я стояли следующими за ним, что было полной хернёй, потому что пулемёт всегда должен быть в центре отделения, и никогда не оказываться изолированным на краю. Первым справа от нас стоял сержант Кондор. Ему полагалось командовать своим отделением и не смешиваться с остальными. Это был лучший увиденный мной пример того, что называют «туманом войны». В частности, это выражение отражает факт, что настоящие битвы зачастую проходят хаотично и планы порой полностью рушатся. Иногда отделения и взводы, или даже целые дивизии, приходят в беспорядок, смешиваются, ходят кругами и теряют свои позиции. Зачастую даже участники событий не понимают, что творится вокруг и как так получилось.
Мы открыли огонь по врагу, хотя не видели его. Мы стреляли по участку чрезвычайно плотных джунглей, мы слышали звуки стрельбы и периодически замечали вспышки выстрелов и случайные трассеры. Они были там. Джилберт управлялся с пулемётом, тогда как я соединял для него пулемётные ленты и стрелял из своей винтовки. Как только я замечал трассер, я тут же выпускал с полдюжины пуль прямо по нему. Рядом со мной Смиттерс стрелял, пока его винтовку не заклинило, и затем вытащил гранату. Я реально обеспокоился, потому что он был новичком и провёл во Вьетнаме всего несколько недель. Я сказал Смиттерсу убрать гранату, и мы поменялись оружием, так что я смог попробовать себя в искусстве оружейника на его винтовке. Ничего не получилось, так что я потребовал свою винтовку назад, заняло место на конце линии, а Смиттерс переместился, чтобы помогать Джилберту с пулемётом.
Легко было растеряться из-за ограниченной видимости из положения лёжа. Мы особо ничего не видели из растущих перед нами растений, которые были всего в полтора фута высотой. Если встать в полный рост, то становилось немного лучше. Я мог видеть, где находится их лагерь и мои трассеры, уносящиеся к нему, но не мог различить отдельных ВК. Джунгли для этого были слишком густыми. Я дважды поднимался для стрельбы и выпускал по полному магазину. Очень захватывающе было вскакивать, стрелять и тут же бросаться на землю, прежде чем они отстрелили мне задницу. Я был очень доволен собой, видя, как ловко я управляюсь. Оба раза, когда я вскакивал, более опытные парни, Кордова и Тайнс принимались орать мне, чтобы я лёг, что я ёбаный идиот, что меня сейчас подстрелят и всё такое, так что я перестал вставать.
Хоть мы все и перемешались, наша позиция оказалось удачной. Вначале мы находились на 6 часов, ВК на 12 часов, а Альварес посередине. Теперь мы переместились на 10 часов. Мы обошли противника и теперь громили его сбоку. Что ещё более важно, наш огонь мог быть сколь угодно буйным и безжалостным, потому что наши раненые уже не оказывались между нами и ВК.
Позади нас снова появился Фэйрмен. Мы все взвыли, что он объявился именно сейчас, когда мы, лёжа и стреляя, едва перевели дыхание. Фэйрмен стоял в полный рост, носился туда-сюда, размахивал руками, как сумасшедший и указывал в стороны вражеских позиций. Он хотел, чтобы мы все прямо сейчас встали и пошли вперед, стреляя и перезаряжаясь так быстро, как мы сможем.
«Просто продолжать движение», — кричал он нам, — «И не останавливаться!».

Это было страшно. Мы должны были изобразить атаку Пикетта под Геттисбергом с боевыми патронами.
Я не помню никакого определённого сигнала, мы просто поднялись на удивление в унисон и зашагали вперёд. Каждый ствол у нас работал на полную катушку. Трассеры с обеих сторон летели во всех направлениях. Воздух вокруг нас был перенасыщен сгоревшим порохом и казался серым. Это было нереально. Каждый из нас играл в русскую рулетку и мы все это знали. Парень, идущий непосредственно справа от меня испустил стон, скрючился и свалился, получив пулю в живот. Через несколько шагов сержант Кондор, следующий справа в нашей импровизированной линии, взвизгнул, словно щенок, которого шлёпнули, потому что пуля пробила его рубашку спереди и вышла сзади. Она оставила красный, вздутый рубец у него на боку, но кровь не текла. Он проковылял ещё один или два шага и свалился лицом вперед. Вскоре он снова стоял на ногах, шагал вперёд, стреляя вместе с нами.
Всё это, без всякого сомнения, было самым большим безумием, что мне доводилось делать в жизни. Трудно поверить, что я действительно был там, шагая вперёд, к траншее, полной стреляющих по мне людей. Мы быстро приближались к их позициям. Я не знал, дойдёт ли дело до стрельбы прямой наводкой, когда мы туда доберёмся, или мы начнём биться врукопашную, или что-то ещё. Я не имел времени раздумывать и не мог собрать мысли, чтобы это сделать, пока мы не дошли. Наступление продолжалось метров 30 или 40, и заняло не более минуты. Когда мы добрались до лагеря, я глубоко дышал, и сердце у меня колотилось, словно взбесившаяся машина Морзе.
Пока мы шли, Джилберт выпалил почти полную стопатронную ленту. Я выпустил около 50 пуль из трёх разных магазинов. Как ни странно, и как ни невероятно это звучит, во время заварухи я отмечал факт, что уничтожаю государственное имущество, когда выбрасываю пустой магазин вместо того, чтобы спрятать его. Так я мог быстрее перезаряжаться. Это была непонятная реакция. Однако, оказаться в положении, когда позволительно так делать, помогало мне чувствовать себя настоящим солдатом.
Лагерь, когда мы до него добрались, оказался пуст, за исключением одного мёртвого вьетконговского солдата, лежащего в траншее. Другие раненые вражеские солдаты оставили два кровавых следа, ведущих за пределы лагеря, один к северу, а другой – к востоку. Ну, по крайней мере, мы сыграли не всухую. Мы продолжали продвижение, стреляя и перезаряжаясь, сквозь лагерь и дальше в джунгли, пока не преодолели достаточное расстояние, чтобы устроить приличный оборонительный периметр. Тут мы остановились и перегруппировались, расставив членов всех отделений на свои позиции с нормальными промежутками.
Пока мы стояли там в качестве блокирующих сил на случай, если ВК вернутся, другие взводы направились к нам, чтобы перенести наших раненых к посадочной зоне к югу от нас. Была привлечена артиллерия, и снаряды летели у нас над головой в сторону путей отступления ВК.
Вражеский бивуак был не особо обширным. Там была стрелковая траншея, теперь полная стреляных гильз, по которым мы рассудили, что стрелков было 10. Там был довольно глубокий колодец, металлические горшки, одежда и рис. Я нашёл пустую пачку от английских сигарет «Руби», что мне показалось очень странным. Шарп нашёл изящную маленькую керамическую чашку размером с грейпфрут. Она была накрыта листком коричневой бумаги и дважды перевязана чистой белой бечёвкой. Она выглядела невинной и хрупкой и поразительно неуместной там. Внутри оказалось немного чистой воды, и сидел толстый краб, чьё-то изысканное лакомство.
Какой-то бедный вьетконговец носил его с собой, храня, словно драгоценное сокровище. Пока он его носил, в его ближайшем будущем было хотя бы одно маленькое, но надёжное светлое пятно, на которое он мог рассчитывать вне зависимости от того, насколько дерьмовым было всё его существование. Это напомнило мне редкие пайковые банки с по-настоящему вкусной едой, вроде персиков или кекса. Я носил их с собой по несколько дней, прежде чем съесть, что нельзя было сделать, пока мы находились в пути, и я просто старался набрать калорий. По-настоящему хорошую еду следовало есть, когда мы где-то останавливались, так что её можно было употребить медленно и со вкусом.
Лагерь выглядел потрепанным. Отметины от пуль виднелись на любой ветке толщиной более дюйма. В листьях было столько дырок от пуль, иногда даже не по одной, что вся местность напоминала табачную ферму после хорошего калифорнийского града. Посчитав свои патроны, поговорив с остальными и проведя нехитрые математические расчёты, я пришёл к выводу, что за время этой короткой стычки мы выпустили по врагу около 4 тысяч пуль.
Я осторожно спустил в колодец фальшфейер на верёвке. Он не сильно улучшил видимость. Шарп бросил туда гранату, но она не сработала и не взорвалась. Мы вспомнили об одной легенде джунглей, что дымовая шашка, брошенная в колодец, отравляет воду. По этой причине бросание дымовых шашек в колодцы и водные резервуары запрещено Женевской конвенцией. Я зажёг жёлтую дымовуху и бросил её вниз. Со свистом и пердежом она утонула и погасла. Если легенда джунглей гласила правду, то должны были остаться несгоревшие химикалии, которые отравили колодец.
Вокруг лагеря в джунглях загремели выстрелы. Все рации вдруг снова заговорили. Фэйрмен и Шарп оживились и подавали знаки, что мы быстро уходим и выдвигаемся к югу. Двое парней спросили, можно ли им скинуть мёртвого гука в колодец. Фэйрмен не видел причины отказать, так что гук полетел вниз с плеском. Это должно было наверняка отравить колодец, и моя дымовая шашка показалась бы мелочью.
Двигаясь к югу сквозь заросли, мы вскоре дошли до западного края поляны. Одновременно с нами другой взвод вошёл на ту же поляну, имеющую площадь около двух акров, с северного конца. Эта поляна была не той, где садились медэваки, а просто открытым местом, которое нам предстояло пересечь, чтобы добраться туда, откуда вывозили раненых.
Пока мы там стояли, вьетконговский стрелок, спрятавшийся на южном конце поляны, открыл по нам огонь. Мы бросились на землю. Прежде, чем я успел выстрелить по нему хотя бы раз, гадюка, тварь настолько страшная на вид, насколько бог сумел сотворить, выползла из зарослей, помахивая языком и двигаясь прямо к моему лицу. Она была всего в 3 фута длиной, но когда ваш подбородок находится на уровне земли, змея выглядит гигантской. Она быстро и бесстрашно приближалась ко мне, как будто намеревалась заползти ко мне в нос или в глотку.
Спружинив, как кошка, я отскочил на несколько футов влево, подальше от рептилии, и приземлился так, что моё туловище лежало на земле, а ноги повисли над бирманской ловушкой на тигра. Прямоугольная яма 3 на 4 фута была вырыта вьетконговцами на человека. Она имела глубину несколько футов и была утыкана десятками заострённых кольев-пунджи. Яму скрывал настил из тонких бамбуковых палочек, прикрытых листьями. Мне повезло. Случись мне провалиться, я превратился бы в человеческий шиш-кебаб.
Теперь на юге поляны появился другой ВК. У него был гранатомёт М-79, и он запускал гранаты по тому месту, где, похоже, застрял второй взвод. От вида и звука разрывающихся гранат меня передёрнуло. После нескольких разрывов мы слышали, как вокруг свистят осколки. Мы поспешно открыли огонь по обоим стрелкам из всего, что у нас было, пытаясь помочь второму взводу выбраться из неприятного положения. Казалось, им потребовалась вечность, чтобы отойти с поляны и отступить к северу.
Выпущенные из гранатомёта гранаты летели так медленно, что в полёте их можно было видеть и прикинуть их траекторию. Их скорость составляла всего сто или 200 футов в секунду, как у хорошей теннисной подачи. Я фантазировал насчёт того, чтобы сбить одну из них выстрелом, если она полетит в нашу сторону. Это следовало сделать из М-60, не из моей М-16.
К счастью, динк с М-79 носил на глазах шоры и стрелял только прямо перед собой, по замеченному им взводу, который представлял собой более крупную и удобную мишень. Он ни разу не выстрелил налево от себя, по мне и Джилберту. За это я ему благодарен. Мы стояли достаточно близко, и могли бы наесться осколков, прежде, чем заварушка закончилась. После некоторых разрывов мы слышали, как куски металла проносятся в нашем направлении. Спасибо ВК, он ни разу не сменил своей тактики и не сделал ни одного выстрела прямо по нам. Мне только этого и надо было.
Как раз когда последние солдаты обстрелянного взвода отступали к северу, покидая поляну, одна последная, удачная граната медленно проплыла по воздуху и взорвалась. Двоих Чёрных Львов серьёзно накрыло, но не убило.
Как будто ВК, змей и тигриных ловушек было недостаточно, несколько танков показались, чтобы присоединиться к веселью. Они перетянули вражеских огонь на себя и отвечали кассетными снарядами, которые мы называли «ульи». Эти 90-миллиметровые снаряды напоминали картечь времён Наполеона, только вместо туч круглых пуль они запускали целые рои маленьких стрелок длиной в дюйм, под названием «флешетты». Мы все слышали истории об их боевом применении, и что потом мёртвых ВК находили приколотыми к деревьям или с руками, пришпиленными к груди. Возможно, это тоже была легенда джунглей. Вдобавок к «ульям» танкисты, как сумасшедшие, поливали окрестности из пулемётов 30-го и 50-го калибра. Танки прокатились по всем тем, кто стрелял по ним, и помчались на нас. Прежде, чем всё прояснилось, их плотный огонь был направлен в нашу сторону. За это время ещё двоих наших ранило. Одному попало в правый глаз без выходного отверстия. Другого ранило в нижнюю часть живота. Позже Док Болдуин сказал мне, что раненого в живот парализовало ниже пояса, но не знал, навсегда ли это.
Не было вполне ясно, были ли эти две последние наши потери из 9, понесённых в тот день, вызваны вражеским огнём. Ходили слухи, что их подстрелили из танков, но наверняка не знал никто. Также много говорили насчёт того, что лейтенант из второго взвода не сумел достаточно быстро найти выход из ситуации, когда взвод попался на поляне и в них летели гранаты. Как рассказывали, взводный сержант Смит взял на себя командование, отдавал приказы, и отвёл всех назад.
Нам не пришлось сильно напрягать воображение, чтобы поверить той части этой истории, которая касалась Марка Смита. Он был жёстким, без дураков, взводным сержантом. Иногда он носил помповый дробовик вместо М-16. Ему дали прозвище Зиппо Смит. Я думаю, это потому, что он, хотя и не курил, всегда носил с собой блестящую зажигалку «Зиппо», которой он пользовался для поджигания хижин. Впоследствии ему предстояло получить фронтовое повышение и стать офицером. Такое бывало не очень часто. Во Вьетнаме получение офицерских званий в полевых условиях встречалось не чаще, чем зубы у кур.
Когда первых раненых, Альвареса и Лава, перенесли на посадочную зону, даст-оффы из Фу Лой не могли подлететь из-за летящих над головой артиллерийских снарядов. Полковник Маркс, командир бригады, вылетел на своём собственном вертолёте, чтобы оценить ситуацию. Он приземлился и выпрыгнул с гранатомётом в руках, пока раненых погрузили в его вертолёт и увезли. Маркс остался на земле. Все мы, пехотинцы, думали, что это просто эффектное шоу, демонстрирующее поддержку со стороны полковника. Ранее я уже слышал истории о высокопоставленных офицерах, которые летели сквозь густое дерьмо, чтобы забрать раненых из тех мест, куда медэваки отказывались вылетать. До того дня я считал, что это просто ещё одна легенда. Вскоре после прибытия полковника Маркса артиллерийский огонь ненадолго утих, чтобы пропустить медицинские вертолёты.
Вскоре все раненые были эвакуированы на вертолётах. Те из нас, кто остался на земле, «сцепили повозки» в защитный периметр вокруг посадочной зоны и проверили территорию. Наскоро была устроена перекличка, чтобы убедиться, что нет пропавших. Это не всегда очевидно, учитывая туман войны. Когда множество раненых тащат в разных направлениях солдаты из разных взводов и загружают их в разные вертолёты, и никто не ведёт общий список, кого куда отправили, становится понятно, как можно кого-нибудь потерять, просмотреть или просто забыть. По-видимому, пришли к консенсусу в том, что все на месте, потому что не было попыток вернуться в лагерь ВК в поисках отставших.
Когда всех раненых увезли, артиллерия вновь заработала. Было решено, что нам не потребуется подвоз боеприпасов прямо сейчас, это может подождать до завтра. Простояв тридцать или сорок минут в боевом охранении на посадочной площадке, рота передвинулась примерно на километр к югу, где мы окопались и провели спокойную ночь без событий.
Утро было как пистолетный выстрел. Обычно долгие часы ночного дежурства пролетели шустро, почти приятно. Я должен был много чего записать в свой дневник. Когда я не писал, я погружался в себя, глубоко в свои мысли. Ночные часы, что я проводил на вахте в одиночестве, обдумывая всё произошедшее, были необходимы мне, чтобы разобрать мысли в своей голове. В темноте я вновь и вновь просматривал события дня, перебирая возможности. Как мне ко всему этому относиться? Ампутируют ли Лаву ногу? Что, если бы меня подстрелили? Мог ли я сделать что-нибудь иначе? Сможет ли парализованный парень когда-нибудь снова ходить? Достаточно ли хорошо я справился? Мне лестно был думать, что у меня никогда не проскакивала мысль сдриснуть, как те 2 парня, которым Фэйрмен не дал убежать.
Мне жаль было Альвареса. Прошёл слух, что вопреки приказу остановиться, он продолжал двигаться вперёд вместе со своим радиотелефонистом Лавом. Это привело к их ранениям, а весь взвод попал в перестрелку без непосредственной поддержки остальной роты. К счастью, это было не так. А если и было, то я надеялся, что Альварес не осознает размаха кровавой резни, произошедшей после того, как он упал. Джеку было бы легче сжиться со своими ранами и возможной инвалидностью, чем с чужими ранениями. Может быть, он не слышал приказа Фэйрмена остановиться. Может быть, я вообще всё неправильно понял.
Если взглянуть по-другому, то мы нашли человеческие фекалии, знали, что ВК поблизости и знали, что мы найдём их в самом скором времени, понеся некоторый ущерб в процессе. Можно сделать вывод, что встав головным на пути к почти заведомому ранению, Альварес пожертвовал собой и был героем.
Ещё я подумал о Фэйрмене. Мы попали в засаду, а он обратился в Оди Мёрфи. Сначала он побежал вперёд, чтобы привести в порядок и реорганизовать солдат. Затем он повел нас ловким обходным манёвром, который, как будто был взят из вест-пойнтского учебника. Затем он возглавил наступление на вражеские позиции. Не хватало только команды «Штыки примкнуть!», как в кино. Я вынужден был оценить его военные навыки, даже несмотря на то, что этот парень не рассматривал меня, как солдата. Мы сели жопой на гвоздь, а он нас с него снял.
Похоже, все справлялись с ситуацией по-своему, и выглядели невозмутимо, когда на следующее утро мы вышли на трёхсотметровую зачистку. Даже несмотря на большое количество раненых, 9 человек, и некоторые ранения были ужасающими, каждый из нас осознавал, что в очередной раз раненым оказался кто-то другой. Перед самым выходом сержант Фэйрмен объявил, что по рации ему передали, что все раненые пережили ночь. Смерть с косой не присоединилась к нам.
К несчастью, к роте вновь присоединился лейтенант Джадсон. Похоже, большую часть времени он проводил в Лай Кхе, как начальник штаба роты. Возможно, таким образом капитан удерживал его от создания проблем в поле, где на чашах весов лежат человеческие жизни. Меня это вполне устраивало. Я думаю, что его отправили к нам из-за потерь в предыдущий день. Фэйрмен не нуждался в его командирских способностях, которые были минимальными, но взводу пригодился бы лишний парень, способный держать М-16, при условии, что он в состоянии стрелять прямо.
В то утро нам прислали вертолёт снабжения. Интенданты доставили достаточно боеприпасов, чтобы восполнить все, что мы использовали днём ранее. В качестве дружеского жеста за участие в столь жестокой перестрелке, они передали несколько 32-унциевых банок фруктового коктейля. Вот это роскошь! Каждый взвод получил две банки. Прямо перед нами лейтенант Джадсон спрятал одну из них себе в рюкзак и сказал сержанту разделить на взвод вторую банку. Я едва мог поверить своим глазам. Что за мудак! Его даже не было с нами во время перестрелки. Трудно было понять, что хуже – быть таким эгоцентричным, или поступить так у всех на глазах, не заботясь, что мы все подумаем.
Тем не менее, фруктовый коктейль был мелочью по сравнению с патронами. К счастью, их прислали достаточно, и обычных, и с трассирующими пулями. Какие использовать, предоставлялось на выбор стрелка. Вы просто выбирали, что хотели. Моим обычаем до той поры, было вставлять в магазин каждый пятый патрон трассирующий. Моя логика заключалась в том, что в лентах для М-60 каждый пятый патрон был трассером. Такими их присылали, нравится вам или нет. Кроме того, стрелять трассирующими пулями было весело, и придавало мне ощущение силы.
Теперь я думал по-другому. Трассирующие пули были хороши для лётчиков-истребителей времён Второй Мировой войны. Они пригодились бы для отдалённых целей, при хорошей видимости, когда вы не можете понять, насколько близко к цели ложатся ваши выстрелы. Но в джунглях они мне особо не помогали. Однако же, они указывали моей предполагаемой цели, откуда я стреляю, и выдавали мою позицию. Видимо, ВК не использовали столько трассеров, сколько мы, не потому что не могли позволить себе такую роскошь, а потому что уже давно поняли то же самое. Так или иначе, я решил теперь и в дальнейшем запасать только обычные патроны.
Впрочем, ни при каких обстоятельствах я не отказался бы от особого магазина, который я носил в рюкзаке. Он был доверху полон не чем иным, как трассерами. Я называл их «лучами смерти» и использовал, только когда у нас были учебные стрельбы на периметре. Они стреляли, как космические лучевые пушки из «Войны миров». Это было реально круто, даже несмотря на то, что они загрязняли внутреннюю поверхность ствола какой-то гадостью.
Все трассеры, что я днём ранее видел вылетающими из вражеского лагеря, были красными. Я начинал думать, что история о том, что противник использует зелёные трассеры, оказалась очередной легендой джунглей. За время службы я видел сто миллиардов трассеров, выпущенных в обоих направлениях, и ни разу не увидел зелёного.
Закончив пополнение запасов, нам пришлось вынести очередную порцию выходок лейтенанта Джадсона. Он расположился посреди близлежащей дороги, ковырялся в зубах бумажной спичкой и время от времени поглядывал на небо словно фермер, прикидывающий, принесут ли тучи на горизонте дождь. Мысленно он был не с нами, и регулярно поглядывал на часы, не желая пропустить финал чемпионата по боксу в тяжёлом весе, который Радио Вооружённых сил должно было транслировать в прямом эфире из Нью-Йорка.
По-видимому, его королевское высочество намеревалось прохаживаться по дороге, слушая свой транзистор, пока по полвзвода на каждой стороне дороги обеспечивали ему безопасность. Нам приходилось делать это пробивая себе путь самые гнусные заросли, какие только можно себе представить, всего в нескольких метрах от дороги.
Что за идиотизм! Любой солдат и даже его мама знали, что неразумно двигаться вдоль дорог или троп, если вы не хотите влезть в неприятности. Трудно было поверить, что Джадсон подвергает людей риску просто ради того, чтобы послушать спортивную трансляцию. Мы были поражены. Всё, что мы могли – покачивать головок в знак презрения и молить Небеса о скором нокауте.
В седьмом раунде Кассиус Клей серией джебов лишил Зору Фолли сознания и тем самым изменил судьбу пехотного патруля на другой стороне мира. Большая часть белых болельщиков по-прежнему называла его Кассиус Клей, а не Мохаммед Али. Прослушав послематчевые комментарии, лейтенант засунул радио в карман, и мы отошли от дороги и двинулись в другом направлении. Джадсон меня так раздражал, что я даже не стал бы ссать ему в глаза, если бы они вдруг загорелись.
Мы шли по некогда плодородной, а сейчас заброшенной сельскохозяйственной местности, которую командование пожелало проверить. Целые акры выжженной земли проходили под нашими ногами, пока мы пересекали заброшенную по требованиям войны долину. Местность была такой пыльной и безлюдной, что не хватало только катящегося перекати-поля. Ручей посередине долины ещё мог похвастаться несколькими дюймами воды, которая поддерживала зелень вдоль его извилистого русла. Вчерашние воспоминания были ещё свежи, и мы двигались осторожно, следя за линией деревьев на другой стороне долины, а также за каждым попадающим в поле зрения кустиком, способным укрыть хотя бы лилипута.
По неизвестным мне причинам нам в тот день обеспечили артиллерийскую поддержку. Каждые несколько минут мы слышали глухой, как от грузовика с прицепом, грохот артиллерийского снаряда, который пролетал у нас над головой и разрывался в одной-двух сотнях метров впереди. Он шагали впереди нас таким образом весь день. Около полудня недолетевший снаряд упал вблизи нашей колонны, отправив во все стороны шквал осколков. Никого не задело. Мы все переглянулись и стали смотреть, как ветер рассеивает коричневое облако пыли.
Затем мы вновь сменили курс и двинулись к одному из краёв долины, где проходила дорога. Командование отправляло нас на ночь обратно в зону Рино, и нас поджидала небольшая флотилия грузовиков. Едва мы добрались до машин, как приземлился ещё один залётный снаряд. Осколки испещрили металлическую дверь и впились в деревянные борта ближайшего грузовика. Взрыв вызвал нервные смешки и язвительные комментарии.
Мы все слышали одну легенду джунглей насчёт того, что артиллеристы от скуки делают открывалкой дырки в банке из-под пайка, а затем присобачивают её на нос 105-мм снаряда. Якобы от этого снаряд в полёте визжит, словно ирландская ведьма-банши, извещая всякого на земле, что он сейчас умрёт. Теоретически, артиллеристы думали, что это очень весело. Эта забава также снижала точность выстрелов. Однако же, ни один из двух упавших поблизости от нас снарядов не звучал как-то необычно, как если бы их доработали перед запуском. Мы расценивали залетевшие к нам снаряды, как очередной случай, едва не закончившийся печально (когда нас пронесло), один из миллиона во Вьетнаме.
Страстную пятницу мы провели на Громовой Дороге, мчась в сторону Лай Кхе. В кузове моего грузовика слышались ругань и жалобы. Приближение главного праздника, обычно ассоциирующегося с сытным семейным ужином, как обычно, вызвали разговоры о доме, о том, что война как-нибудь закончится, и все попадут в Большой Мир к своим любимым. К несчастью для нашего боевого духа, кто-то раздобыл четверговый выпуск газеты «Stars and Stripes» (Звёзды и полосы).
На первой странице красовались фотографии Хо Ши Мина и президента Джонсона под заголовком «Мирный план отклонён». Там говорилось, что Дядюшка Хо и Л.Б.Дж. обменялись личными письмами о начале мирных переговоров, и не сошлись ни в одном вопросе. Л.Б.Дж. предложил перестать бомбить Север и не наращивать количество войск на Юге, если Хо тоже перестанет отправлять на Юг солдат и согласится на тайные мирные переговоры. Хо ответил, что он не согласится на переговоры до тех пор, пока мы не только не перестанем их бомбить, но и не уберёмся из Южного Вьетнама. Конечно же, там было много болтовни насчёт того, кто из них больше всех хочет мира, и что это другой виноват, что они не могут договориться даже о дне недели. Тем временем, обе стороны просто продолжали убивать друг друга.
Внутри была ещё запасная статья, без сомнения, написанная под диктовку Л.Б.Дж, который цитировал экс-президента Трумэна, сказавшего, что весь американский народ должен сплотиться вокруг Л.Б.Дж. и обеспечить ему «свою полную поддержку», и что «с ним все наши надежды и молитвы».
Никто из нас не знал даже о том, что между двумя лидерами вообще были какие-то мирные инициативы. Все делалось втихую. «Stars and Stripes» надо было приберечь всё на предпасхальную пятницу. Нас позабавило, что Хо обращался к Л.Б.Дж. словами «Ваше Превосходительство». В остальном парни были не только разочарованы, но и разозлены. Антиправительственные высказывания в кузове грузовика звучали необычайно едко и враждебно.
В расположении роты в Лай Кхе мы провели перекличку и выслушали несколько объявлений, одно из которых было о том, что наше отделение вечером уходит в засаду за реку. Затем немедленно последовала раздача почты. Помимо писем, моя порция почты включала в себя посылку размером примерно в один фут по длине, высоте и ширине. Она пришла от моих родственников, но собирала её, без сомнения, моя мама. Мой план состоял в том, чтобы не открывать её сразу, а положить в тумбочку, чтобы можно было думать о ней, пытаться угадать, что внутри и мысленно смаковать её содержимое, что бы там ни лежало, в те часы, что я буду стоять на вахте до окончания засады утром. Этот способ отвлекал меня приятными фантазиями, и засада проходила быстрее и интереснее. План отлично сработал.
Когда на следующий день я открыл посылку, оказалось, что родные попытались прислать мне Пасху в коробке. Внутри лежали конфеты в ярких обёртках, упаковки жвачки и домашнее печенье, усыпанное маленькими голубыми и жёлтыми звёздочками и красными драже «Редхотс». Ещё там была ярко-золотистое «королевское яйцо», полное четвертаков и полтинников. Мои родители каждую Пасху прятали «королевское яйцо» где-то в доме. В целом, я как будто получил по почте свой маленький праздник, не такой, как дома, но всё равно прекрасный.
Засада прошла в безделье. Остаток пасхального уикэнда мы провели в ненапряжном уединении в карауле на периметре.
Были изданы приказы о вручении «Пурпурных сердец» тем девятерым, что были ранены в перестрелке. Они получали маленький кусочек истории. Правительство всё ещё раздавало «Пурпурные сердца» из запасов, заготовленных для вторжения в Японию. Медали были старше тех, кто их получал.
Фэйрмен запросил «Бронзовую звезду» для Дока Болдуина. Док вскочил и побежал в зону обстрела, чтобы обслужить раненых, невзирая на вражеский огонь по нему и остальным. К сожалению, прошёл слух, что представление было отклонено. Это разозлило многих более опытных джи-ай, которые ворчали, что в распределении наград действуют двойные стандарты. По их мнению, если бы Док был офицером, то его, для начала, не представили бы к «Бронзовой звезде». Ему дали бы как минимум «Серебряную звезду», потому что офицеры получали больше медалей и высшего достоинства, чем рядовые за те же поступки.
Один джи-ай ругался, что на всех войнах одно и то же. Его отец, который служил рядовым, помогал офицеру спасать людей из горящего самолёта, который рухнул на палубу авианосца «Лексингтон» в Коралловом море. Они оба вели себя героически. Однако офицер получил медаль за храбрость, а рядовой не получил даже ксерокопии похвального листа, вроде тех, что выдают в начальной школе за мелкие достижения. Раньше я об этом не думал, но сейчас не был особенно удивлён. Такая система, по всей видимости, не менялась со времён Троянской войны.
На мой взгляд, Док заслуживал медали, и получил бы её, если бы это зависело от меня. Он геройски держался под огнём. Его работа, работа пехотного медика, поднялась на первое место в моём списке худших мест службы в зоне боевых действий. Это было даже хуже, чем служить в танкистах или вертолётчиком. Эти две занимали второе и третье места.
Пасхальная месса проводилась на свежем воздухе в тени каучуковых деревьев на участке старой мишленовской плантации вблизи штаба дивизии. Несколько деревянных скамей стояли там напротив деревянного алтаря. За алтарём возвышался пятнадцати футовый белый крест, служивший воодушевляющим фоном для паствы. Красивая обстановка в сравнении с другой мессой, что я посетил во Вьетнаме в каком-то безымянном, забытом богом местечке. Там её проводили из кузова грузовика, безо всяких скамей и стульев для прихожан.
Не было никаких объявлений о том, что будет проводиться месса. Хьюиш проходил в том районе и заметил приготовления к службе, Вернувшись на линию укреплений, он вскользь об этом упомянул. В Большом Мире я не ходил на службы каждое воскресенье, но, как все «пасхальные яйца» из числа прихожан, как их называла моя мама, я выкатывался наружу и появлялся в церкви на все главные праздники, вроде Пасхи или Рождества. Так что, рассудив, что укрепления на периметре Лай Кхе без меня не развалятся, я пошёл и посетил мессу.
Проповедь была короткой и неинтересной. Какая печаль. Некоторое время я действительно слушал, пытаясь выловить из речи священника крупицы смысла, которые могли бы пригодиться при моём образе жизни. Его слова не были ни утешающими, ни вдохновляющими. Джи-ай опускались на колени в грязи, чтобы принять причастие. Полное отпущение грехов после мессы оказалось истинным удовольствием – быть прощённым за все грехи без необходимости признаваться в них и исповедоваться перед кем-либо. Это было, по меньшей мере, так же приятно, как получить разрешение мухлевать с налогами. Теперь, если мне не повезет, и меня убьют, я смогу перейти в лучший мир в виде духа на хорошем счету. Впрочем, они, по-видимому, отберут у меня винтовку и гранаты.
На пути обратно к линии укреплений у нас пересеклись пути с Фэйрменом. Это было ошибка. Он был настроен враждебно и жестоко выругал меня за уход без разрешения. Моим единственным способом защиты было напирать на религиозные мотивы. Он на это не повёлся и приказал мне «не шататься без дела».
Ближе к периметру я встретил Кордову, идущего в обратную сторону. Он направлялся в деревню выпить холодной газировки в доме у какой-то девушки и пригласил меня пойти с ним, что я и сделал. Это было натуральное шатание, и в чистом виде, блядь, без дела.
Мы прошли между ангаров штаба дивизии, затем перелезли через полуразрушенные заграждения из колючей проволоки. Они, похоже, пришли в неремонтопригодное состояние из-за постоянного потока джи-ай в течение нескольких лет. Девушка-подросток по имени Сао приветствовала нас во дворе одного из французских колониальных домов и провела нас внутрь. Она знала Кордову по имени и болтала с ним, пока мы пили колу из стаканов, полных настоящего льда. Слушать Сао было легко, голос у неё был спокойным и приятным. В отличие от многих вьетнамок, она не разговаривала этим невообразимо раздражающим, скорострельным, пронзительным, писклявым голосом, от которого хотелось начать колотить кого-нибудь по голове клюшкой для гольфа.
Большая часть беседы была просто болтовней. Когда мы уходили, Сао спросила:
— Когда мы снова увидимся?
— Нескоро, — бросил Кордова, — Весь батальон завтра уходит в Фу Лой. Я не знаю, сколько нас не будет.

Я чуть не подавился. А как же «длинные языки топят корабли»? Когда мы вышли во двор, я спросил его, зачем он это сделал, и сказал, что нам ни к чему объявлять во всеуслышание о том, куда мы уходим. Он не разделил мою точку зрения и ничуть не смутился.
«Не волнуйся, с Сао всё ОК», — сказал он.

Ну да, подумал я, Титс и Чанг из парикмахерской тоже были ОК. Хвала богам, Кордова и я не имели высокого уровня секретности и не знали по-настоящему важных военных сведений. У Боба Ривза уровень секретности был настолько высоким, насколько возможно, «Совершенно Секретно Крипто». Этот уровень был необходим ему для работы с секретными кодами дивизии. Ниже стоял уровень «Совершенно секретно», а ещё ниже просто «Секретно». Обычные пехотинцы вроде меня или Кордовы имели жалкий уровень под названием «Конфиденциально». Думаю, для Кордовы это означало, что он рассказывал все, что знал, только каждому второму. Для меня становилось понятно, почему обычные солдаты типа нас не допускались к высоким уровням секретности и не знали заранее, что готовится. Также становилось понятно, каким образом местные всегда знали, где мы находимся ещё до того, как мы туда добрались.
Вернувшись на линию укреплений, мы узнали, что Круза с нами больше нет. Он и Фэйрмен не сошлись характерами. По-видимому, Круз зашёл слишком далеко и пригрозил убить Фэйрмена где-нибудь в поле, когда представится возможность, например, случайно застрелить его во время перестрелки. Мы не могли потерпеть подобное дерьмо, и Круза перевели в другое место. Никто, похоже, не знал, куда его отправили, и мне до этого дела не было.
На следующий день нас вертолётом перебросили в безлюдную заброшенную сельскохозяйственную местность е северу от Сайгона. Зачистка территории результатов не принесла. Большую часть дня, с 1600, мы просто стояли лагерем, что было раньше обычного. Самое приятное время дня, когда солнце не палит, но светит достаточно жарко, чтобы высушить нашу одежду до первых признаков ночного холода.
Мы расположились на ночь на пересохшем, заброшенном рисовом поле на краю леса. Насыпи по краям поля были в 2 или 3 фута высотой и обеспечивали хорошую защиту и скрытность.
Метрах в 250 от нашего лагеря 6 гуков вышли из леса и спокойно пересекли другое рисовое поле, двигаясь слева направо прямо перед нами. Они нас не замечали, а ещё трое гуков двигались справа налево навстречу большей группе. Кто-то пошёл сообщить командиру, а мы с Джилбертом устанавливали пулемёт. Ещё один пулемётный расчёт подошёл и расположился рядом с нами, надеясь поучаствовать в стрельбе по сидящей индейке. Вскоре каждая собака в городе, имеющая винтовку, запаслась боеприпасами и приползла к нашей насыпи, чтобы занять стрелковую позицию. Я упражнялся в наводке по одному из парней, идущему последним в группе из 6 человек. Я рассудил, что каждый будет стараться попасть в идущих впереди, а мне хотелось по возможности иметь свою собственную мишень.
Две группы встретились на открытой местности, и некоторое время разговаривали, а затем неторопливо направились в сторону дальней границы леса. Она была в сотнях метров от них и не давала никакого укрытия. Капитан Бёрк, пригнувшись, подбежал посмотреть на необычную картину. После недолгого наблюдения он и сержант Фэйрмен устроили импровизированное совещание об обстановке. Было решено не разносить гуков. Мы дадим им уйти, а затем отправим по следу отделение и возможно, поймаем и поджарим более крупную рыбку. Сержант Смит и его отделение наскоро собрались и отправились в путь. Вскоре они вернулись, потеряв след, чего мы и ожидали. Преследовать кого-либо в диком лесу было почти невозможно. Это далеко не так просто, как изображают псевдо-индейские разведчики в ковбойских фильмах.
И хотя мы все хотели быстрой победы с односторонним счётом, полной ясности тут не было. Капитан Бёрк был прав. Ситуация выглядела странной. Мы никоим образом не были уверены, что эти парни действительно были ВК. С 200 метров мы не видели никакого оружия или других явных признаков принадлежности к врагам. Сами события были подозрительными, но если бы она оказались местными гражданскими, и мы их убили бы, ущерб для нас был бы неисчислим. Дело того не стоило.
Никто не ворчал насчёт решения Бёрка. Мы его уважали. За то время, что он нами командовал, у нас появилось ощущение, что он хороший лидер, который держит себя в руках и знает, что делает. С этим парнем мы могли выжить. Было некоторое беспокойство насчёт того, что ВК могли заметить нашу преследующую группу и, зная, что мы здесь, могли бы нам что-нибудь устроить после захода солнца. Чтобы предупредить подобные попытки, 3-е отделение отправлялось на выход в качестве блокирующих сил, и должно было провести ночь в неглубокой низине на фермерской пашне, устроив пост прослушивания, примерно в 75 метрах перед позициями роты.
Невероятно, но мы начали вечер с десятками стволов, нацеленными на отделение возможных ВК, застигнутых на открытой местности, а закончили сами на открытой местности, в темноте, надеясь, что они на нас не нападут.
После того, как утром мы вернулись обратно, меня вызвал Шарп. Взяв свою М-16 и подсумок с патронами, я последовал за ним за пределы территории лагеря. Он пригласил меня поучаствовать вместе с ним в антиснайперском патруле. Командир беспокоился насчёт отделения ВК, что мы видели предыдущим вечером. Вполне возможно было, что они знали, где мы находимся и оставили снайпера, чтобы убить нескольких из нас, когда утром мы соберёмся уходить. Шарп и я должны были полностью обойти вокруг роты в поисках снайпера. Если он там окажется, то, по всей вероятности, выстрелит. Мы стали живцом. Я не знаю, почему меня выбрали для этой сомнительной почести. Возможно, потому, что я был самым высоким во всем отделении. Может быть, Шарп считал, что раз я на пару дюймов выше него, то представляю собой лучшую мишень. Может быть, он думал, что я более доверчив, чем остальные члены отделения. Может быть, это оттого, что если кому-нибудь суждено оказаться подстреленным, то меня было бы жаль меньше всего.
Если бы мне удалось больше поспать предыдущей ночью или я успел бы утром выпить чашечку кофе, я, наверное, был бы более бдителен и отнёсся к ситуации более серьёзно. Это не укладывается ни в какие рамки воображения. Мы бродили по индейской территории, словно бродячие торговцы, продающие пушечное мясо. Я сам был и продавцом и товаром. Я надеялся, что, возможно, раз Шарп выглядит более опасным, чем я, и носит сержантские лычки, то они будут сначала стрелять по нему. Тогда я смогу отскочить и укрыться, пока остальные не придут к нам на помощь.
Через 20 минут мы описали полный круг без ущерба для жизни и здоровья. Мы вернулись к остальным, когда они как раз собирались пройти по окрестным фермам в поисках подозрительных лиц и для проверки гражданских идентификационных карточек. Я всё ещё недостаточно проснулся, чтобы встретить кого-нибудь, кто мог оказаться симпатизирующим ВК или очутиться в ситуации, где пришлось бы думать.
Древняя старуха на моей стороне ближайшего рисового поля выглядела достойным оппонентом. Насколько крутой она могла оказаться, если её возраст превышал её вес? Я помахал ей рукой, чтобы она подошла, и я смог бы проверить её документы, она ответила лишь щербатой, чёрной от бетеля улыбкой. Я был вынужден помахать ей повторно и направить винтовку ей под ноги. Вдобавок я заговорил с ней, словно крутой полицейский. Она была обязана подойти ко мне. Я ни за что не согласился бы идти к ней по рисовому полю сам. Было ещё слишком рано, чтобы наполнить свои ботинки заразной жижей.
Её водяной буйвол, привлечённый моей деятельностью, помчался на меня. Кто-то мне говорил, что эти животные находят запах белого человека чрезвычайно вызывающим. Поднятая винтовка не смогла испугать буйвола ни в малейшей степени, так что я бросился наутёк. Запрыгнув для спасения своей жизни в ближайшие кусты, я приземлился спиной на тернистое ложе, колючки вонзились в меня под всеми углами.
Буйвол фыркал и гарцевал, вызывая меня выйти. Испуская поток пронзительной тарабарщины, старуха схватила повод буйвола, жёстко хлестнула его по морде и повела прочь. Не переставая болтать, она передала управление животным десятилетнему ребёнку, который вскочил буйволу на спину и ускакал. Там были тысячи таких детей, которые работали на полях по всей стране, управляя вьючными животными. Мы называли их «буффало-бойз».
Прежде, чем я успел выпутаться из колючек, Фэйрмен, который видел всё произошедшее, прошёл мимо. Он по-прежнему был так же приятен, как болячка на губе, и степень его сочувствия это подтверждала.
— Убьёшь этого буйвола — его стоимость вычтут из твоей зарплаты, — заметил он, проходя мимо меня и не остановившись.
— Нет, я не поранился, спасибо, что спросили, — таков был мой ответ, который он проигнорировал.

Старуха опять подошла ко мне, едва я успел отцепиться от колючего куста. Она широко улыбалась, протягивала свои документы и продолжала сыпать словами, которые я по-прежнему не понимал. Замахав на неё руками, я завопил во весь голос: «Хватить чирикать на своём трескучем говне, старая сморщенная сука, и отъебись от меня!».
Позже, мысленно вернувшись к этой минуте, я порадовался, что она не понимала по-английски. Обычно я не разговариваю с людьми в такой манере, но я страдал от лёгкой формы синдрома лишения сна, вызванного ночными вахтами каждый час в течение нескольких ночей подряд. При этом недомогании вы реагируете с почти патологической злостью и грубостью на любую угрозу или стресс. Лекарством был сон.
При недостатке сна, который в армии в дневное время рассматривался, как непростительный грех, моей непосредственной целью стало продержаться до захода солнца. День выдался не особо трудным, если не считать жары. Она была нечеловеческой. Мы вошли на территорию джунглей, столь густых, что даже намёки на ветерок сюда не проникали. Почва, мокрая после недавних дождей, отдавала влагу по мере роста температуры. От этого поднималась влажность, а с ней и наша чувствительность к жаре.
Вскоре произошёл третий за несколько дней случай, когда кто-то вырубился, как это называли джи-ай. Это означало, что кто-то упал в обморок. Поттер, которого я не знал по имени, и ещё один солдат вырубились от солнечного жара за несколько дней до того, но возвратились здоровыми, проведя ночь в тылу. Теперь настала очередь Кена Кейна. Тихий паренёк, он выглядел более интеллигентным, чем остальные. Он держался обособленно и был, как правило, ничем не примечателен, кроме того, что фотографировал больше всех остальных.
Как ни удивительно, большинство парней во взводе вообще не имели фотоаппарата и не делали снимков. Я этого не понимал. Как можно уехать за полмира и не взять фотоаппарат, особенно если можно будет пофотографировать отличную войну? Моя ошибка состояла в том, что я привёз камеру и делал недостаточно фотографий. Я всё ждал для фотографирования чего-то особенного, и закончилось всё тем, что я привёз домой слишком мало снимков. Надо было делать 4 - 5 кадров каждый день, неважно, с чем.
У Кейна это был уже второй обморок за последнюю неделю, что служило плохим признаком. Стоило вам пережить тепловой удар, и вы становились более подвержены к его повторениям в будущем. Нам это было ни к чему. В настоящий момент Кейн находился в центре внимания, а Док лил на него флягу за флягой, чтобы снизить температуру тела. Вода впитывалась в одежду и скапливалась под головой. Между флягами Док обмахивал Кейна истрепанным экземпляром «Stars and Stripes». Периодически он постукивал по лбу Кейна, чтобы понять, нет ли каких-нибудь заметных изменений в его состоянии или других признаков, что принятие меры действуют. Вскоре пациент пошевелился и тихо застонал. Когда он открыл глаза, они смотрели в разные стороны.
Наверху медицинский вертолёт висел, покачиваясь, в поисках места для посадки. Поблизости не было подходящей площадки, так что они сбросили носилки и ненадолго улетели в сторону. Шарп и Фэйрмен изучали карты. К ним присоединился Бёрк, пытаясь понять, в какую сторону нести Кейна. На жаре задержка казалась нескончаемой. Они разве что не собрали комиссию для изучения вопроса. Наконец, мы двинулись к западу, меняясь по четверо, чтобы нести брезентовые носилки с их перегретым грузом.
После более чем часа поисков мы нашли пятачок, где заросли были слишком густыми, чтобы там мог приземлиться вертолёт, но достаточно редкие, чтобы мы с некоторыми усилиями могли превратить его в посадочную площадку. Как обычно, половина роты стояла в защитном периметре, окружающем участок, тогда как остальные размахивали лопатами и мачете.
Затем Фэйрмен приказал зажечь дымовую шашку. Где-то через полминуты фиолетовый дым частично прополз через кроны деревьев и стал виден экипажу вертолёта. Это подсказало им, где мы находимся. Вертолёт завис над нами и спустил на верёвке две бензопилы. Это ощутимо ускорило процесс создания посадочной площадки. Пилы специально возили в вертолёте для таких случаев. Вскоре Кейна увезли.
Погода постепенно менялась, становилась немного прохладнее и гораздо более сносной. Проблема тепловых ударов решилась. Для нас это было удачей, потому что операция затягивалась ещё на несколько дней, и Чёрные Львы продолжали патрулировать окрестности Фу Лой.
Мы нашли несколько мелких лагерей и схронов с рисом, которые мы уничтожили. Вьетконговцы в этом регионе, военнослужащие 9-й дивизии Вьетконга, были так же неуловимы, как всегда, мы их почти не видели. Однако, мы обнаружили неприятный сюрприз, который они нам оставили в одном из лагерей. Он состоял из нескольких двухдюймовых отрезков пустотелого бамбукового стебля, воткнутого вертикально в землю перед одним из рисовых схронов. Из земли торчал только верхний кончик. В нижней части бамбукового стебля был гвоздь, а поверх гвоздя стоял винтовочный патрон, так что если бы кто-нибудь наступил на патрон, он насадился бы на гвоздь, отчего сработал бы капсюль, и пуля вылетела бы в ногу тому, кто на неё наступил. Устройство было простым и дешёвым, но могло бы оказаться эффективным, случись кому-нибудь из солдат на него наступить. К счастью, никто не наступил. Эти штуки возродили мои страхи о кастрации, стоило мне представить себе пулю, пролетающую сквозь мою ногу прямо в промежность.
Через 2 или 3 дня после убытия Кейна, рота «С» осторожно патрулировала густые заросли. Головной испытывал трудности, прорубая путь. Джи-ай позади него толпились и временами наглухо застревали.
Никто из нас не возражал против остановок. Нам нравились дополнительные перерывы. Во время одного из них сержант Кондор, болтавший со своим отделением, оставил его и подошёл к нашему отделению. Когда он проходил слева от меня, мы услышал чёткий металлический щелчок. Мы непонимающе переглянулись, как будто ожидая получить друг от друга объяснение этому звуку. Затем мы пожали плечами и принялись искать ответ. Долго искать не пришлось. Левая нога Кондора запуталась в растяжке. Рядом лежала китайская граната с выдернутой чекой, которая не сработала от растяжки. Может быть, взрывчатка отсырела. Может быть, не сработал взрыватель. Что-то неподвластное мне спасло меня от участи оказаться разорванным на части. Мой разум застрял на распутье. Он говорил мне быстро отскочить, чтобы покинуть опасную зону, но в то же время двигаться медленно, чтобы не зацепить и не привести в действие другую мину-ловушку. Стараясь выглядеть спокойным, я нервно повернулся и отошёл. Кондор выпутал свой ботинок и подобрал несработавшую гранату. Бог или удача или что-то ещё вмешалось и сохранило мне жизнь и здоровье.
Когда в тот же день я снова увидел Кондора, мы находились в той же позиции. Его отделение стояло справа от меня. В эту минуту наше продвижение снова застопорилось из-за густых зарослей. Солдаты снова скучились. Соня, стоявший в строю прямо передо мной, повернулся ко мне и неловко ухмыльнулся. Стоя на цыпочках, словно балерина-прима, он пытался взглянуть себе под ноги, сначала под одну, потом под другую. Нервным голосом он сообщил: «Мы на минном поле». Несмотря на обстоятельства, его вечная улыбка не покинула лица.
Он был прав. Десятки полузакопанных, оливково-коричневых мин глядели на нас из земли под нашими ногами. Некогда они были скрыты, но время и погода частично обнажили их. Они были размещены аккуратными рядками, словно цветы на грядках. Мы раньше не видели мин этого типа и не знали, противопехотные они или противотанковые. Никто, похоже, даже не знал, в какой стране они сделаны и во время какой войны установлены. Невероятно, но наши пехотные колонны неумышленно прошли между рядами мин. Мы проскочили, словно компания мистеров Магу, не замечая опасности, нас спасла только судьба. Мы уцелели вопреки, а не благодаря себе.
Плохие новости быстро расходятся. Вскоре каждый в роте узнал о нашем положении и выполнил поворот кругом. 150 пар глаз были прикованы к земле, пока мы пытались оттуда выбраться. Мы стояли на своих местах, пока парень, находящийся ближе всех к краю минного поля, не вышел за его пределы. Следующий в строю прошёл по его следам, стараясь наступать точно на те же места и не пытаться обнаружить новые мины методом Брайля. Мы все выбрались благополучно. Я не знаю, докладывал ли кто-нибудь о нашей находке в штаб дивизии, чтобы минное поле можно было бы добавить на наши карты этой территории.
Вскоре после того, как мы покинули минное поле, мы выбрались из джунглей и провели большую часть остатка дня на относительно открытом месте между лесов. Обычно на открытых местах я чувствовал себя мишенью, что вызывало у меня ощутимое беспокойство. В тот день, однако, открытая местность стала облегчением. У меня вышел перебор с минами и ловушками и мне хотелось некоторое время пройтись по местам, где я смогу увидеть следующую пакость до того, как наступлю на неё.
Несколько раз на открытой местности нам приходилось менять курс, потому что мы натыкались на обширные участки, утыканные кольями-пунджи. Это были длинные бамбуковые копья, воткнутые в землю примерно на фут, а ещё полфута торчало из земли. Верхние концы были остро заточены. Они стояли рядами с дистанцией около фута, так что при попытке пройти между ними они истрепали бы нам штаны и ноги. Что ещё хуже, если бы началась стрельба, среди них было бы трудно залечь, не поранившись. Конечно же, существовала одна стойкая легенда джунглей, я слышал её несколько раз, что когда ВК проходят мимо кольев-пунджи, то они обязательно помочатся или испражнятся на них, чтобы повысить возможность заражения, если мы об них поранимся.
Как ни странно, они очень приглянулись мне в качестве сувенира. Я долго и задумчиво смотрел на них, когда мы проходили мимо первого встретившегося нам небольшого участка. Там их было штук 500. Воспоминания о кисло-сладких сосках и всех выдумках, дурацких историях из школы джунглей всплывали у меня в голове. Они предупреждали нас о взрывающихся кольях-пунджи и других сувенирах на память. Наверное, они хорошо справились со своей работой. Проходя мимо, я передумал искушать судьбу и бросать вызов богам кольев-пунджи. Я оставил бамбуковые копья там, где нашёл их.

АПРЕЛЬ

Следующий день начался с опасной ситуации, но закончился благополучно. Нас доставили вертолётами на прогалину чуть южнее камбоджийской границы, в головном слике первой волны. Мне досталось место на левой стороне, на стороне пилота, и мои ноги свисали из вечно открытой боковой двери. Полёт продолжался дольше обычного, пожалуй, часа полтора. Я периодически вытягивал ноги, распрямляя колени и некоторое время удерживая ступни на весу, а затем подгибал их, точно так, как делают дети на качелях.
Наш вертолёт был каким-то гибридом, частично слик, частично ганшип. На каждой стороне имелся небольшой контейнер с дюжиной ракетных направляющих. Такие обычно бывают на ганшипах с примерно двумя дюжинами ракет. На нормальных сликах их нет вообще.
В течение большей части полёта я не задумывался о ракетных контейнерах. Через 30 минут горизонтального полёта мы начали постепенное снижение. Внезапно пилот резко наклонил нос вертолёта и вошёл в короткое, но крутое пикирование. Это заставило меня отодвинуться от двери и вцепиться во что-то ради спасения своей жизни. Затем, безо всякого предупреждения, пилот выпустил все ракеты с обоих бортов. Меня это потрясло. Всего лишь несколькими секундами ранее мои ноги находились напротив контейнера, прямо на пути ракет. Если бы резкое снижение не застало меня врасплох и не заставило отодвинуться назад, мои ноги оказались бы в опасности! Их отстригло бы на уровне лодыжек.
Если пилот постоянно запускал ракеты, не предупреждая пассажиров, рано или поздно кто-нибудь должен был пострадать. Может быть, ему до сих пор везло. Может быть, у него IQ был, как у поганки. Так или иначе, я ничего не мог поделать или хотя бы пожаловаться. Когда мы добрались до земли, надо было выходить из вертолёта побыстрее и срочно отходить.
Ракеты были выпущены просто на тот случай, если какие-нибудь плохие парни засели внизу и поджидали нас. Их не было. Мы отошли от зоны высадки без помех. Через несколько часов жаркого и несколько утомительного марша нам, наконец, встретилось то, о чём стоило бы написать домой – с полдюжины домов 10 на 20 футов, стоящих в ряд, деревянные каркасы с покрытыми листьями стенами и крышами. Поначалу я подумал: странно, что они стоят в линейном строю, а не кругом или квадратом, как в большинстве деревень. Однако потом меня осенило: стоя в ряд, как здесь, дома лучше используют предоставляемое джунглями укрытие. В большинстве деревень, что я видел, уничтожали, по крайней мере, часть крон деревьев, чтобы могло проникать солнце. Но не в этой деревне. Эта деревня пряталась.
Дом, который обыскивали мы с Сиверингом, был полон деревянной мебели, одежды, кухонной утвари и всевозможных принадлежностей для повседневной жизни. Ясное дело, никто там не жил. Я не заметил внутри ничего такого, что меня привлекло или сподвигло бы это что-то украсть. С учётом того, что мы были частью вторгшейся армии, наверное, было бы правильнее употреблять глагол «грабить», а не «красть». На самом деле, я не видел, чтобы кто-то что-то взял, даже когда передали команду сжечь поселение.
Мы не знали, кто там жил. Они все исчезли до нашего прибытия. Мы не нашли никакого явного оружия или коммунистических флагов для подсказки. Мы надеялись, что они симпатизировали ВК. Если, впрочем, они и не были, то это ничего не меняло. Деревня находилась на запретной зоне, зоне свободного огня. Если мы не патрулировали территорию, то наши части время от времени выпускали сюда артиллерийские снаряды или сбрасывали бомбы.
Для местного населения это была жестокая политика. Они ловили рыбу, вели хозяйство и вырастали в деревнях наподобие этой в течение сотен лет. Затем власти в Сайгоне вдруг объявляли территории размером с округ Лос-Анджелес запретной зоной из-за слишком усилившейся вражеской деятельности. Идея заключалась в том, чтобы попытаться облегчить задачу отличать своих от чужих. Если вас обнаруживали в запретной зоне, вы не были нашим другом, пытающимся нам помочь. Мы надеялись, что политика выжженной земли лишит ВК укромных убежищ и побудит не-ВК переезжать в зоны переселения, пока никто не пострадал. Это было сурово.
Сожжение деревни мне пришлось по душе. Хоть я и не был выраженным пироманьяком, но мне всю жизнь очень нравилось играть со спичками и огнём. В начальной школе я однажды поджег соседский дом. В другой раз это было многоквартирное здание. Оба раза я играл со спичками. И дом и здание были основательно повреждены, но не спалены дотла. К счастью, пожарная часть Лонг-Бич оба раза прибыла вовремя и потушила огонь.
Хижина, в которой я побывал, была сухой, словно скомканная старая газета, гонимая ветром по пустыне. Она легко загорелась бы, если её поджечь. Просто первоклассное веселье, поджечь чей-то дом, особенно если это легально. Несколько спичек вдоль края крыши сделали дело. Хижина бешено пылала, и вместе с ней все остальные постройки. От них исходил такой жар, что нам пришлось отступить назад, чтобы, наблюдая за зрелищем, самим не превратиться в пепел. Мы глазели минут пятнадцать, а затем ушли. Теперь нам предстояло выбраться до темноты.
Впереди меня Шарп внезапно покинул строй и отошёл метров на 5 в джунгли, чтобы совершить первое из многократных, неудержимых, жидких опорожнений кишечника. Вскоре у него закончилась туалетная бумага, и он начал одалживать её у остальных. Пожертвования делались охотно, с молчаливым сочувствием и невысказанной радостью от того, что прихватило его, а не нас.
Приступы продолжались весь день. Не желая отставать, сидя со спущенными штанами, пока мы проходили мимо, Шарп стал перемещаться ближе к голове строя. Так он мог отойти на несколько метров в джунгли и сделать свои дела прежде, чем конец строя скрывался из виду. Обычно было так заведено, что мы прикрывали туалетную бумагу землёй или листьями, чтобы скрыть её. У Шарпа не было времени проделать это, не рискуя отстать, так что мы, словно Гензель и Гретель оставляли за собой цепочку отметок, только это были не хлебные крошки. Мы надеялись, что никто из ВК не заметит нашего следа и не пойдёт по нему.
Мини-эпидемия разрасталась. Боли в желудке стали таким же обычным делом, как пупок на животе. Многие другие вслед за Шарпом исполняли восточный тустеп на обочине тропы. Маленькие рулоны туалетной бумаги из пайков становились такими же ценными, как рулоны долларовых банкнот. Постепенно выданные запасы сократились до нуля, и я начал раздавать свою книжку в мягкой обложке, «Путешествие с Чарли» Джона Стейнбека, по несколько страниц за раз.
К середине дня заболела примерно половина роты. В добавление к поносу некоторое солдаты страдали от головокружения и рези в желудке. Окинув взглядом строй, повсюду можно было видеть бледных солдат, готовых метнуть харчи, и потных солдат, только что их метнувших. Пришёл, увидел, поблевал.
Это было уже слишком – микробы поставили нас на колени. Со временем, командование на вершине пищевой цепочки осознало, что делается у нас, в её низу, и изменило наш маршрут. Это стало умным решением, потому что мы уже больше не представляли собой эффективную боевую единицу. Мы едва могли шагать в одну линию и шутить насчёт того, что всё это похоже на нью-йоркский парад Мэйси в честь Дня Благодарения, когда все срут, где попало. Это ли не зрелище, достойное созерцания? Нам пришлось прервать своё патрулирование и направиться на более безопасные позиции в ночной лагерь.
Всю дорогу нас атаковали орды сухопутных пиявок. Эти необыкновенно отвратительные маленькие создания напоминали обычных садовых слизней или огромные слоновые сопли, которые приобретали коричнево-красный цвет, насосавшись человеческой крови. Они оставляли на коже крупные отметины в тех местах, где присасывались, а затем мигрировали вниз к вам в штаны или носки, отдыхать до следующего приёма пищи.
Мне периодически приходилось останавливаться, расшнуровывать и снимать ботинки и вытряхивать носки, чтобы изгнать их. Красные пятна от укусов немного чесались, но не болели. К счастью для нас, сухопутные пиявки были локальным явлением, на которое мы натыкались лишь изредка. Они не были столь вездесущи, как москиты. И они были не такими страшными, как водные пиявки, те, что нападают на людей, пересекающих реки или болота в приключенческих фильмах и чуть не сожрали Хэмфри Богарта в «Африканской королеве». Однако встречи с ними всё равно не хотелось пожелать даже худшему врагу, и я остался при мысли, что единственной скверной, дерьмовой вещью, которой не хватало этой стране, были аллигаторы.
Желудочно-кишечная инфекция и пиявки настолько замедлили наше движение, что когда мы остановились на ночёвку, уже стемнело. Тем не менее, надо было окапываться. Моя ячейка выглядело жалко. Углубившись всего на фут, я наткнулся на корни в несколько дюймов толщиной. Обрубив их своим мачете, я получил пучок острых пеньков, торчащих из ячейки. Очень кстати. Ячейка была слишком мелкой, чтобы в ней мог спрятаться хотя бы карлик, а из-за обрубков я не мог даже присесть в ней, не поранившись в самом неудобном месте.
Звук рубящих мачете раздавался достаточно громко, чтобы привлечь всех ВК в провинции. Как будто его было мало, щепки, во все стороны разлетающиеся от толстых корней с каждым взмахом, светились ярко-бирюзовым цветом. Они выглядели, как искры от сварки. После падения на землю щепки продолжали светиться ещё минуту или около того. Я раньше никогда не видел ничего подобного и оттого казался себя ещё более уязвимым. Посмотрев на часы при свете луны, я увидел, что было около 22-00. Моё терпение иссякло. Я был вымотан, и хотелось блевать. Для меня с рытьём было покончено. Смиттерс и Джилберт со мной согласились и бросили попытки дальнейших земляных работ на эту ночь.
На следующий день нас подобрали грузовики, и нас отвезли к каменоломне около Сайгона, которую обычно охраняли АРВН. Мы временно заняли их бункеры. Сама по себе каменоломня была малозначительным объектом, не представляющим интереса для ВК. Вид этого места напомнил мне о листовках, которые дома распространяла Американская Коммунистическая Партия. Там утверждалось, что мы во Вьетнаме не для того, чтобы кому-то помогать. Мы там только для собственных целей, одна из которых – контроль над вьетнамскими месторождениями вольфрама. Там на листовке даже была карта, показывающая расположение месторождений, как будто это что-то доказывало. От воспоминания меня передёрнуло.
Пока мы находились около каменоломни, часть парней блевала с одного конца, часть испускала шоколадные потоки с другого, а некоторые делали и то, и другое. Моей главной проблемой были периодические рези в желудке. Чувство было такое, как будто маленький грызун забрался ко мне в живот и пытался процарапать себе путь наружу. Он царапал некоторое время, затем некоторое время отдыхал. Я не мог есть.
Не надо было быть великим мудрецом, чтобы понять, что некий коварный паразит или незваный микроб прятался в воде, которой мы наполнили наши фляги в предыдущий день. Нам уже давно выдали пузырьки с маленькими таблетками для очистки воды, йодные пилюли, чтобы предотвратить подобную напасть. Как и большинство парней, я никогда ими не пользовался, потому что от них хорошая вода на вкус становилась, как охлаждающая жидкость из автомобильного радиатора. Когда наша мини-чума закончилась, я по-прежнему не мог заставить себя пользоваться этими маленькими таблеточками, и никогда этого не делал.
Соня проходил мимо нашего бункера с полотенцем. Он указал куда-то пальцем и сказал, что примерно в сотне метров от нас, возле двухэтажной сторожевой вышки есть душ. Наш новый взводный лейтенант сказал, что можно ими пользоваться. Соня спросил, не желаем ли мы к нему присоединиться. "Ответ положительный", — ответили Смиттерс и я почти в унисон.
Лейтенант Андерсон был новеньким и неопытным. В ту минуту он стоял на сторожевой вышке с биноклем. Его назначили в роту "С" всего за пару дней до того. Я не знал, был ли он выпускником Вест-Пойта или "90-дневным чудом", прошедшим лишь трёхмесячную школу кандидатов в офицеры после основного кура подготовки. Большинству из нас он показался достаточно приятным человеком. По крайней мере он никого не донимал персонально и на вид не страдал вопиющими расстройствами личности. И самое главное — он сменил лейтенанта Джадсона, начальника штаба, который иногда выступал нашим командиром взвода. Никто из нас не сожалел о его уходе. Приближаясь к смотровой вышке, мы видели, как Андерсон то и дело осматривает горизонт в бинокль. Казалось, что значительную часть времени он проводил, разглядывая кого-то внизу, в душевой, стоящей прямо под вышкой. Мы поняли почему, когда добрались туда.
Душевая оказалась цементным блоком 20 на 40 футов с несколькими душевыми лейками и парой кусков мыла на одном из концов. Со всех сторон душевую окружала шестифутовая загородка из фанеры. Крыши не было. 2 вьетнамские девушки примерно моего возраста принимали душ, когда мы вошли. Зная, что за ними могут наблюдать в вышки, они не разделись полностью, а мылись в футболках и трусиках.