Война / Аркадий Бабченко - финал

[interest2012war]

В воздухе опять зашелестело. В первую секунду Артём дёрнул автомат: «утка!», но потом понял, что ошибся. Над головой, высоко в небе, прошуршал снаряд крупного калибра, ушёл в сторону Алхан-Калы. Все механически повернули головы ему вслед, замолчали. Секунду-другую была тишина, потом стоявший первым на откосе белый домик вспучился, надулся изнутри и исчез в огромном взрыве, разлетелся в стороны, кувыркаясь в воздухе потолочными перекрытиями. Чуть позже докатился и звук разрыва, рокотом прошёлся по болоту, а через секунду из-за леса, оттуда, где был полк, донёсся и запоздалый выстрел.
– Ого! Прямое попадание.
– Саушки… Здоровые, блин. Один снаряд – и дома нету…
– Ну, началось, теперь нас точно не сменят…

Вслед за пристрелочным в Алхан-Кале один за одним стали рваться снаряды.
Обстрел был сильный. Сзади, из-за леса, и справа, откуда-то с гор, били саушки. Там же, в горах, взвыл «Град», его залп накрыл Алхан-Калу сразу, ковром. Слева от бугорка, где-то совсем рядом с ними, заговорила миномётная батарея. Хлопки её «васильков» выделялись из общей канонады, почва каждый раз отдавала толчком в ноги.
Алхан-Кала исчезла. Её разметало разрывами, разбросало по обрыву, стёрло с земли. На месте села тучами клубилась пыль, взлетали и падали крыши, доски, стены…
Воздух задрожал, физически ощутимо раздираемый металлом. Железа было так много, что пространство сгустилось, каждый пролетавший в селе осколок, двигая по одной молекуле кислород, оставлял тёплый след на лице. Разрывы и выстрелы смешались в один сплошной гул, тяжёлой густотой наполнив эфир, вдавив головы в плечи.
Они стояли, молча смотрели на обстрел. Десяток солдат посреди болота, а в километре от них гуляла смерть… В такие минуты, когда дома, кувыркаясь в тоннах поднятой на воздух земли, разлетаются в щепки, оставляя после себя воронки размером с небольшое озерцо, а почва на 3 километра вокруг дрожит от двухпудовых снарядов, – в такие минуты особенно остро чувствуется слабость человеческого тела, мягкость костей, плоти, их незащищённость перед металлом. Бог ты мой, ведь весь этот ад не для того, чтобы расколоть напополам Землю, это всего лишь для того, чтобы убить людей! Оказывается, я так слаб, я ничего не могу противопоставить этой лавине, с лёгкостью разметавшей вдребезги целое село! Меня так легко убить! Эта мысль парализует, лишает дара речи…
– Сейчас повалят из села, пидоры…
Они очухались, повскакивали с мест, разбежались по позициям. Над болотцем опять протяжно и страшно разнеслось: «К бою!» Артём бросился к бэтэру, схватил рацию, побежал к Ситникову. Взвод!
Начштаба он нашёл около вчерашней балки. Тот лежал, опершись на неё локтями, разглядывал Алхан-Калу в бинокль. Рядом покуривал Вентус. Оба были напряжены, но не нервничали. Ситников не обернулся, сказал только:
– Вызови комбата.
Артём вызвал «Пионера». Ответил опять Саббит.
– «Пионер» на приёме. Передаю трубку главному.
Трубку взял комбат.
– «Покер», это главный. Значит, так. Остаётесь на месте. Смотрите в оба. Если чехи пойдут на вас, будете огонь корректировать. Ближе к вечеру буду. Как понял, приём?
– Понял тебя, понял. – Артём снял наушники. Ситников выжидающе смотрел на него. – Остаёмся здесь, смотрим чехов.

Обстрел продолжался ещё около часа, затем постепенно утих. Теперь саушки били по одной, одинокие снаряды через каждые минуту-две ложились в селе. Пыль осела, из густых клубов проступили домики. Артём удивился – целый час такое молотилово стояло, он ожидал увидеть пустыню в воронках, а село оказалось практически целым. Во всяком случае, на первый взгляд. Явные разрушения были только на правой окраине – здесь Алхан-Калу потрепало сильно. Видимо, лишь этот район и обстреливали. Похоже, что Басаев со своими чехами там. Прямо напротив них. Если пойдёт, им встречать.
Они затаились, слились в ямках с землёй, сровнялись с ней, разглядывая село по стволу автомата, пошевеливались, устраивались поудобней к бою, заранее намечая ориентиры, легли надолго, замолчали, не выдавая себя ни звуком, затихли, ожидая чехов.
Комбат приехал, когда уже опускались сумерки, вторые для них на этом болоте. Его БТР и 3 машины семёрки шумно влетели на бугорок, остановились не маскируясь.
Комбат сидел на головной броне, как Монблан возвышаясь над ними в своих ямках, в обычной для него позе ферзя – рука упирается в колено, локоть на отводе, тело чуть подано вперёд. Орлиный взгляд. Эффектный «натовский» броник. Не запачканный землёй камуфляж. Орёл-мужчина.
– О, приехал наконец. Ты глянь на него! Ферзь, блин. Как на параде, только оркестра не хватает. Чтоб не только в Алхан-Кале, но и по всей Ичкерии чехи знали – комбат прибыл… Глупый Хер!

Комбата в батальоне не любили. Солдат он скотинил, разговаривал с ними высокомерно или при помощи кулаков, считая их за пушечное мясо, алкашню и дебилов. «Глупый хер» было его любимым выражением. По-другому он к своей пехоте никогда не обращался. «Эй, ты! Глупый хер! А ну бегом сюда!» И в грызло – на! Солдаты отвечали комбату взаимностью, и эта кличка, Глупый Хер, намертво прилипла к нему.
Семёрка стала разворачиваться на бугорке, занимать позиции. Комбат коротко поговорил о чём-то с Ситниковым, повернулся и пошёл к пехоте, его квадратная приземистая фигура исчезла в кустах. Начштаба направился к своей машине.
Артём с Вентусом поднялись, подождали его. Не останавливаясь, он прошёл мимо, кинул на ходу:
– Всё, собирайтесь, домой едем, нас меняют. – Он начал снимать с машины «шмели». – Забирайте всё, эта броня здесь останется, поедем на комбатовской.

Они перетащили барахло на комбатовский бэтэр. Там уже сидели двое разведчиков, сопровождавшие комбата во всех его поездках, – Денис и Антоха. Комбатовское высокомерие, как чахотка, передалось и им, и они не помогли закинуть «шмели» на броню, не подали руки. Лишь, покуривая, скучали в ожидании босса, разглядывали болото.
Комбат подошёл через несколько минут, запрыгнул на бэтэр, свесил ноги в командирский люк:
– Поехали.
БТР тронулся, сполз с бугорка. За ним, ломая кусты, с позиций стали выходить машины девятки, разворачиваться на колею, домой. На их места становилась семёрка.
Комбат не стал дожидаться пехоту:
– Обороты, обороты! Газу прибавь.
Машина пошла быстрее. Почувствовался ветер. Артёма сразу проняла дрожь – слишком холодно было все эти сутки, слишком сырым был бушлат и слишком пустым желудок. Но настроение приподнятое. Наконец-то они уезжают с этого проклятущего болота, наконец-то они едут домой! И хоть домом у них была жидкая, вечно грязная землянка, зато там есть печка, там стоит батальон, там можно не ждать всю ночь удара в спину из чужого леса. Там можно расслабиться, просушить сапоги и поесть полупустой, недоваренной, несолёной горячей вкуснейшей сечки. Там можно будет наконец-то скинуть броник и разогнуть спину. Там можно спать на нарах! Не на земле под дождём, не в ледяном бэтэре, а на нарах в спальнике! Это же такое блаженство! Это надо прочувствовать своей шкурой, своим отмороженным мочевым пузырём и отдавленными о броню плечами. Там обжито, уже вторую неделю они стояли на одном месте и сумели наладить свой маленький быт. Вторую неделю в покое, как это много, нереально много для солдата…
Их БТР прошёл сквозь лесок, обогнул огромную лужу, посреди которой, как остров, торчал ушедший в жижу по самую кабину трактор.
Артём сидел, привалившись спиной к башне, вытянув ноги на силовую, бездумно провожал взглядом уходящее в прошлое болото. За спиной, на башне, устроился Вентус. Голенище его сапога тёрло Артёму шею, но он не отодвинулся – теперь это мелочи, они едут домой.
Он ни о чём не думал. В последнее время у него выработалась эта способность – ни о чём не думать.
Он заметил это случайно, как-то глянув в глаза солдат, трясущихся на броне. Его поразил тогда их взгляд – ни на чём не фокусирующийся, не вылавливающий из окружающей среды отдельные предметы, пропускающий всё через себя не профильтровывая. Абсолютно пустой. И в то же время невероятно наполненный – всё истины мира читаются в солдатских глазах, направленных внутрь себя, им всё понятно, всё ясно и всё так глубоко по барабану, что от этого становится страшно. Хочется растрясти, растолкать: «Мужик, проснись, очухайся!». Мазнёт по лицу зрачками, не фиксируя, не останавливая взгляда, не скажет ни слова и вновь отвернётся, обнимая автомат, находясь вечно в режиме ожидания, всё видя, слыша, но не анализируя, включаясь, только на взрыв или снайперский выстрел.
Мёртвые глаза философа, они не смотрят, они просто открыты, и из них наружу льётся истина.
Выползли окраинные дома Алхан-Юрта. Их бугорок, на котором они прожили один из своих нескончаемых дней войны, теперь остался левее и сзади.
Чёрт, какими всё-таки длинными могут быть сутки! Всего лишь одни сутки, может, чуть больше, провели они на этом болоте, а эти сутки заслонили собой половину жизни, такими они были долгими, нестерпимо нескончаемыми. И вспомнить, что было раньше, в той, мирной, жизни, теперь было сложно – та жизнь заплыла, затёрлась этим болотом, которое по всё тому же непонятному логическому закону вдруг стало очень важным, настолько важным, что, кажется, все самые значимые события произошли здесь, на этом болоте, где он провёл половину жизни, растянув минуты в года, забив этими минутами память, заслонив ими всё неважное, несущественное, что было до того, позабыв ту жизнь и потеряв интерес к ней.
…Из леска, укрывающего бугорок, вылетел трассёр, неслышно прочертил красным пунктиром невысоко над ними и пропал в лесу. Все, задрав головы, проводили его взглядами, потом переглянулись, соображая, что это значит.
– Пехота, что ли, дурака валяет?
– Полудурки, не настрелялись ещё.
Точка выстрела была примерно в том месте, где должна стоять одна из машин семёрки. «По воронам со скуки лупят», – решил Артём. Сложив ладони рупором, он заорал в сторону леска:
– Эй, пехота! Хорош пулять, своих раните!
Тотчас из леска вылетел второй трассёр, гораздо ниже, прицельно просвистел над самыми головами.
Они моментально попадали на броню. Движение было инстинктивным – дёрнуться, пригнуться, мозг сработал чуть позже.
– Блядь, по нас!
– Чехи! Чехи!
– Снайпер, сука, вон в лесочке!
Тело до самого мозжечка тут же окатывает жаром. Холод, трясший все эти сутки, моментально уходит, пробивает пботом, становится жарко и влажно, как в бане. Страх!
Автомат с плеча! Быстрей! Денис завалился на ноги, прижал к броне, сползти ниже невозможно. Под спиной твёрдая башня. Лопатки чувствуют её твёрдость – пуля пробьёт грудину, ударится о башню и отрикошетит внутрь тела, разворотит лёгкие, сердце, раздерёт их об осколки рёбер. Но Денису тоже некуда сползать, его голова и плечи прикрывают Артёма до подбородка.
Предохранитель, предохранитель, зараза!
Денис уже бьёт из своей СВД по леску. Бьёт наугад, неприцельно, его трассёра уходят гораздо выше того места, откуда стрелял снайпер. За пару секунд он выпускает весь магазин, вхолостую жмёт на спусковой крючок. Потом до него доходит, он поворачивается, протягивает руку:
– Автомат, автомат дайте! У водилы возьмите! У меня в магазине всего 10 патронов!
Стрелять, стрелять, надо стрелять! Наконец удаётся сдёрнуть предохранитель. Первая очередь – как оргазм, вместе с выстрелами стон облегчения. Туда, туда, вон там он, сука! Ниже бери. БТР скачет, дёргает… Ещё очередь! Сейчас Денису башку снесу, надо поднять ствол!
– Денис, пригни голову!
Автомат трясётся над самым ухом Дениса, пламя от выстрелов, кажется, лижет ему затылок, пули пролетают в сантиметре-двух от его головы. Снесу, снесу ему башку! Справа над ухом грохочет автомат Вентуса, горячие гильзы сыпятся на голову, скачут по плечам. Тела навалены друг на друга, распластаны по броне, все лупят без разбору, не различая, с одной мыслью: задавить его свинцом, забить, заткнуть его, гада, убить первым, первым, иначе убьёт меня, сука!
– Что? Что случилось? Что?
Артём оборачивается, видит за спиной полуприлегшего на броню комбата.
– Товарищ майор! Чехи! Снайпер! Вон там! На ладонь правее от трактора, как раз где мы стояли! Там наши остались!
Но комбат вопреки ожиданиям не разворачивает машину:
– Обороты, етитская сила, обороты! Давай в кусты!

Водила резко дёргает руль влево, даёт газу. БТР одним скачком прыгает в кусты, Артём успевает спрятаться за башню, сверху на него валится Вентус. Твёрдые ветви бьют по машине, срывают привязанный к борту ящик с песком, хлещут по спине, по рукам, прикрывшим голову, сдирают с пальцев кожу. А из леска всё вылетают и вылетают трассёра, проходят над бронёй, справа, слева, глухо стучат по деревьям, шлёпают по веткам, царапают машину. Антоха ойкает, сворачивается калачиком и падает с борта вниз, куда-то под колёса.
– Товарищ майор! Товарищ майор! – Артём тыкает комбата стволом в бок. – Одного потеряли!
– Кого?
– Антоху, разведчика!
– Ранен?
– Не знаю! Наверно! За живот схватился, с машины упал!
Комбат опять не останавливается. Обороты, обороты! БТР рвётся сквозь кусты, снова вылетает на колею, проскакивает сотни две метров и останавливается за сараем, на окраине Алхан-Юрта.
Теперь их не видно.
Вышли, ушли из-под огня!
Но сзади, где за ними шли машины девятки и куда свалился раненый Антоха, разгорается бой – автоматная трескотня всё напряжённее, уже слышатся хлопки подствольников.
Все спрыгивают с машины, обегают сарай, приседают, постоянно поглядывая в сторону боя. Короткое совещание.
– Ситников! Берёшь двоих. По правой окраине села. Ты, – комбат тыкает пальцем в Дениса, – со мной, через село.
Первая угарная паника проходит, сменяется тяжёлым ощущением предстоящего боя. Немного трясёт мандраж, но страха уже нет. Все серьёзнеют, делают всё быстро, молча, без разговоров, сразу понимая, что от них требуется.
Артём, Вентус и Ситников бегут вдоль сарая к окраине, комбат с Денисом – к домам. Успевают разбежаться на десяток метров, как над головой раздаётся короткий резкий свист.
Ситников приседает на одно колено, Артём падает на живот, в голове проносится идиотская мысль: только бы в коровью лепёшку не вляпаться. Оба оборачиваются, провожая свист глазами. В том самом месте, где они только что совещались, шлёпается мина, рвётся хлопком. В небо взлетает жирная грязь.
– Ни хрена себе! Точняком где мы стояли! Он нас видит. Эй, водила, спрячь БТР за сарай, сожгут!
Торчащий из люка водила ныряет внутрь, сдаёт машину за сарай. Артём поворачивается к Ситникову. Тот уж перелезает через изгородь, болтающаяся за спиной «муха» стучит его по бронику. Артём поднимается, лезет за ним. Броник и рация мешают, притягивают к земле, режут плечи. Бежать очень тяжело: килограммов 30 на горбу – полупригнувшись, спину ломит, ноги начинают гудеть, тело становится неповоротливым.
Не отставать, не отставать! Перед глазами всё время ситниковская спина, «муха» болтается в такт шагам.
Добежав до дома, приседают около угла, выглядывают осторожно. Сразу за домом колея, за ней – лесок. Ситников рывком поднимается, бежит через дорогу. Артём занимает его место, ждёт, когда тот добежит до деревьев и прикроет его, затем перебегает вслед за ним, прикрывает Вентуса.
В леске идёт бой, где-то чуть подальше. За деревьями не видно, но, судя по звуку, стреляют метрах в двухстах от них. Короткими перебежками одолевают это расстояние. Молча, глаза напряжены, уши торчком. Лишь изредка Ситников оборачивается и спрашивает: «Где Женька?».
Артём тоже поворачивается: «Вентус! Ты где?» – «Я здесь!».
Вентус, ломая кусты, вываливается вслед за ними, глаза выпучены, дыхание тяжёлое, автомат и «муха» волочатся по земле. Подбегает, грузно падает на болотный мох: «Здесь я…».
…Пехота залегла на небольшой поляне, отгороженной от села невысокой, по колено, земляной насыпью с вросшей в неё плетёнкой из колючки. За плетёнкой была колея, а за ней, метрах в 30, уже начинались дома. Здесь бой поутих, стрельба переместилась вправо, дальше, туда, где был их бугорок и где осталась семёрка. Солдаты, рассредоточившись вдоль насыпи, вглядываются в село, высматривают кого-то там. Два бэтэра застыли в кустах на правом фланге, слегка шевеля башнями.
Ситников прополз вдоль колючки, дёрнул за ногу ближайшего солдата:
– Где взводный?
Тот показал рукой дальше: «Там».
Взводный лежал посередине насыпи на спине, смолил сигарету, глядя в низкое небо. Артём с Ситниковым подползли к нему, улеглись рядом.
– Ну что тут у вас, Саша, где чехи?
– Здесь где-то, в этих домах. – Взводный не перевернулся, всё также глядел в серые тучи. – Чего-то затихли пока. Может, будем уходить потихоньку? Пока не стреляют.

Начштаба ничего не ответил, заполз на изгородь, стал разглядывать село. Артём примостился рядом с ним.
В селе было тихо, никакого движения. Пустые глиняные дома, покрошенные автоматными очередями, не подавали признаков жизни. Надо уходить.
Ситников перевернулся на бок, полуприлег на локте:
– Так, Саша…
Договорить он не успел. Во дворах, прямо перед ними, заговорил автомат, очередь пронеслась над плечами Ситникова, выбила из насыпи землю у него под локтем. Он вдёрнул голову в плечи, крякнул, матерясь, скатился с плетёнки. Справа ответила ещё одна очередь, прошлась по поляне, по пехоте – видно было, как пули впивались в траву между распластанными фигурами, – и уткнулась в лес.
Артёму показалось, что краем глаза он успел заметить вспышку в окне одного из домов, а затем перебегавшую из комнаты в комнату тень.
– Вон он, товарищ майор, в этом окне!
– Где? В каком? – Ситников, стаскивая через голову «муху», смотрел на Артёма, в глазах его было бешенство. – Ну, в каком?

Но окно снова было пустым, дом опять замер, не шевелился, и Артём уже не был уверен, что чех был именно там. Очереди возникли словно из ниоткуда, внезапно пронеслись над насыпью и исчезли. И всё. Проследить их не получилось – выстрелов видно не было, а на слух не определить – затерялись во дворах.
Артём вглядывался в село, но неуверенность от этого только росла. Теперь он даже не знал, был ли вообще чех. Может, был, а может, и показалось.
– Ну в каком?
– … а чёрт его знает, товарищ майор… Вот в этом, кажется…
Ситников посмотрел на окно, взвёл «муху».
– Точно там?

Артём не ответил. Тогда Ситников отложил «муху» – жалко попусту тратить – и полоснул по окну из автомата. Очередь строчкой расковыряла глину на стене, вышибла деревянный подоконник, закувыркавшийся в воздухе, и утихла в проёме окна.
И тут Артёму снова показалось движение в доме.
– Да вон он, зараза! – Он вскинул автомат, прицелился и коротко ударил по окну. Затем ещё раз и ещё. Сразу же вслед за ним замолотил и Ситников, а потом заговорила и вся пехота.
Сначала Артём стрелял прицельно, но руки после долгого бега тряслись, не могли удержать автомат, ствол заваливался, пули ложились то ниже, то выше окна, и Артём начал бить навскидку, длинными очередями, не целясь.
Спарка быстро закончилась. Артём отстегнул её, достал новый магазин, полный. Этот оказался заряжён трассерами. Артём видел, как они влетали в тёмное окно и там рикошетили внутри дома, отскакивая от чего-то твёрдого, стоявшего у противоположной стены, искрами с жужжанием метались по тесной для них комнате.
Дом умирал под их огнём, дёргался, тучи пыли и сухой глины, выбиваемые из его стен, водопадами сыпались к подножью, земля кипела вокруг фундамента, взбрыкивала комьями травы.
Пехота всё больше распалялась.
Кто-то уже бил с колена, кто-то лупил по соседним домам. Ими овладело особое опьяняющее чувство, какое бывает только в заведомо удачном бою, при явном преимуществе. Чехи полоснули очередью и ушли. Страха нет, он проходит, и ты чувствуешь свою силу, превосходство над врагом. Это опьяняет, порождает возбуждение и весёлую холодную злобу, желание мстить за свою боязнь до последнего, не думая, поливая направо и налево.
Ситников схватил «муху», встал на одно колено и выстрелил по окну. Граната огненной точкой вошла в проём и сильно рванула в закрытом помещении, осветив дом молнией вспышки. На улицу выбросило мусор, вывалил клуб серого дыма.
Выстрелом Артёма оглушило. Ситников, стреляя, неудачно развернул «муху», и струя выхлопа ударила Артёма по уху. В голове зазвенело, ничего не стало слышно. Он скатился с насыпи, зажав двумя пальцами нос, начал продувать уши, сглатывать.
Кто-то потряс его за плечо:
– Контузило? – Голос слышался еле-еле, хотя спрашивающий вроде бы кричал.
– Не, глушануло нёмного! Сейчас пройдёт, – заорал в ответ Артём. Его удивил собственный голос – глухой, как в бочке, и слышимый не внутренним ухом, а снаружи. Он снова продул уши, потряс головой. Звон немного поутих, но тугая, мешающая соображать вата в мозгах осталась.
Рядом оказался комбат. Он лежал на насыпи и с остервенением бил по селу, тщательно прицеливаясь и что-то приговаривая. Артём подполз к нему, лёг рядом, попытался рассмотреть, в кого он там целится. Ничего не увидев, кроме всё тех же пустых домов, стал стрелять в том же направлении.
Заметив Артёма, комбат оторвался от автомата, толкнул его локтем:
– Ну-ка, вызови мне броню.
– Что?
– Броню вызови, глупый хер!
Артём перевернулся на спину, включил рацию. Оба бэтэра ответили сразу:
– «Пионер», это «Броня 185», на приёме.
– «Пионер», я «182-й», приём.
– Товарищ майор, «Броня». – Артём протянул комбату наушники и ларингофон.
– «Броня», «Броня», это главный. – Комбат прижал один наушник к уху. – Значит, так. Простреляете село. Первыми – дома перед нами. И чуть влево возьмите, вон туда, где кирпичный особняк. – Комбат показал рукой на стоявший в отдалении дом, как будто в бэтэрах его могли видеть. – Затем выдвигайтесь, прикроете нас бронёй. Начинаем отходить. Всё, приступили!
Он вернул Артёму наушники, приказал:
– Передай по цепочке: начинаем отход. Короткими перебежками – один бежит, остальные прикрывают. И Ситникова приведи ко мне.
Ситников лежал метрах в 10 правее. Артём пополз к нему, по дороге дёрнув двоих солдат за штанины: «Отходим».
– Товарищ майор, к комбату! Отходим. – Затем, повернувшись к лежавшему рядом пулемётчику, уткнувшемуся лицом в землю, проорал и ему: – Отходим! Перебежками по одному! Передай по цепочке! Слышишь!

Пулемётчик поднял голову, посмотрел на него меланхолично и опять уткнулся в землю. Его ПКМ молча стоял рядом, за всё это время он, видимо, ни разу не выстрелил. «Заклинило башню у парня», – подумал Артём и затряс его:
– Эй, ты, чего не стреляешь, а? Слышишь меня? Чего не стреляешь, говорю? Ранило, что ли?
Пулемётчик снова поднял голову, глянул на Артёма безразличными ко всему, пустыми глазами. «Нет, не ранило, – понял Артём. Ему был знаком этот тупой, безразличный взгляд. – Сломался, не выдержал болота». Такое бывает. Вроде только что нормальный был парень, а смотришь – уже еле ноги передвигает, двигается как сомнамбула, наклонив голову, будто нет сил держать её прямо, из носу свисает сопля. Сломала такого война. И очень быстро – за день-два – человек опускается, ничему не сопротивляется, апатично принимая всё, как есть. Его можно бить, пинать, рвать пассатижами, отрезать пальцы – он всё равно не проснётся, не ускорит темпа, ничего не скажет. Это лечится только сном, отдыхом и жрачкой.
Пулемётчик долго тормозил, потом выдал неуверенно:
– Патронов мало…
Артём вдруг почувствовал бешеную злобу.
– Твою мать, ты чего сюда, воевать приехал или хер в стакане болтать! Очарованный! На хрен ты тут нужен со своим пулемётом! А? Патронов у него мало! Солить их будешь, домой с собой повезёшь? Куда их ещё беречь-то, не видишь, война началась, тормоз хренов! А ну дай сюда!
Перегнувшись через него, Артём схватил пулемёт, воткнул сошки в землю и одной длинной очередью расстрелял по селу пол-ленты. Потом со злостью сунул ПКМ в широкую, но вялую грудь:
– На, держи! Отходи! И хреначь давай вовсю, у тебя ж пулемёт, сила! Так и заткни им глотки к чёртовой матери!
Пулемётчик молча взял у него ПКМ и, так и не стреляя, волоча пулемёт затвором по земле, пополз к лесу. Артём совсем взбесился, хотел пнуть его по заднице, но потом махнул рукой: полудурок.
Пехота на правом краю поляны зашевелилась. Одна за одной там стали подниматься фигурки солдат, пробегали метров 5 – 7 и падали. За ними перебегали другие.
Бэтэры ожили в кустах, взревели движками, выпустив в воздух клубы солярного дыма, и вылезли на колею, остановившись между ними и селом. Башни их повернулись в сторону домов, застыли на мгновенье, чуть подрагивая хоботами стволов, вынюхивая противника. И, выждав секунду, оба КПВТ вдруг одновременно заговорили.
Артёму раньше никогда не приходилось видеть работу КПВТ вблизи. Эффект был ошеломляющий. Могучий 14-миллиметровый грохот заглушил всё вокруг, уши опять заложило. Звуковой удар был настолько сильным, что Артём почувствовал его телом сквозь пластины броника. Снопы огня из стволов мерцанием озаряли поляну, трассёра втыкались в дома, пробивали стены и рвались внутри, потрошили крыши, валили деревья, начисто срезали кусты. На село мгновенно обрушилось такое количество металла с невероятной кинетической энергией, что оно моментально было убито, растерзано снарядами, разорвано в клочья.
Артёму опять стало не по себе, его вновь охватило то же чувство, что и при обстреле Алхан-Калы саушками. Каждый раз, когда говорил крупный калибр, не важно, свой или чужой, он чувствовал это морозное беспокойство внутри. Это не страх, хотя и он бывает таким холодным. Это другое чувство, какое-то животное, оставшееся в генетической памяти от предков. Так, наверное, в ужасе замирает суслик, услышав рёв льва и почувствовав мощь его глотки по колебаниям почвы.
Ведь он тоже убивал или по крайней мере хотел убить тех людей, что стреляли в него, но его убийство было другое, маленькое, подконтрольное ему. Смерть, которую нёс он, не была уродливой – аккуратная дырочка в теле, и всё. Его смерть была справедливой – она давала шанс спрятаться от пульки, укрыться от неё за стеной, как он сам не раз укрывался от их пуль. Укрыться же от КПВТ было невозможно, этот калибр доставал везде, пробивал стены насквозь и убивал, убивал страшно, с рёвом, отрывая головы, выворачивая тела наизнанку, срывая мясо и оставляя в бушлатах только кости.
Он не испытывал никакой жалости к чехам или угрызений совести. Мы враги. Их надо убивать, вот и всё. Всеми доступными способами. И чем быстрее, чем технически проще это сделать, тем лучше.
Просто… У них ведь тоже есть КПВТ.
Пока бэтэры обрабатывали село, пехота перебегала в лес, группировалась там. Артём с Ситниковым пропустили всех мимо себя, поднялись последними и, коротко постреливая, побежали вслед за пехотой.
Одним рывком пробежав лес, они выскочили на опушку, за которой начинался коровий выпас. Бэтэры уже были здесь. Отстрелявшись, они обогнули лесок и медленно двигались по колее вдоль села, изредка давая по домам одну-две очереди. Пехота, пригибаясь, перебегала за ними, шла, укрываясь бронёй.
На выходе из леска Артём нос к носу столкнулся с Игорем. Тот тоже задержался, пропуская своё отделение. По своей привычке ткнув Артёма в плечо, Игорь осклабился:
– Жив?
Артём улыбнулся в ответ:
– Жив. А ты?
– А чего мне! Жив… Ух, ё, отоварились мы неплохо! – Игорь ещё не отошёл от боя, был возбуждён, весел. – Наши машины за вами шли. Слышим, у вас пальба началась. Мы – к вам. Тут ка-ак пошло – со всех сторон из автоматов. Думал, всех покрошит… Суки, сзади они зашли, с тыла. А тут разведчик ещё этот ваш, как его, Антоха. Мы его чуть не пристрелили – смотрим, из кустов кто-то выбегает и на броню к нам лезет. Думали, чех…
– Чего с Антохой-то? Ранило?
– Да нет, его с машины ветвями сбросило… Блин, а далеко нам ещё бежать-то, смотри. – Игорь смерил расстояние до поворота, где за сараем стоял комбатовский БТР и кончалась зона видимости из той окраины села, где были чехи. – Пока по лесу этому набегался, устал как собака. И на чёрта я броник надел!.. Ладно, давай первым, я прикрою.– Пока они обменивались новостями, пехота отошла, и Артём с Игорем остались вдвоём.
– Нет, давай сам отходи. Вон до той арматурины, я за тобой.
– Лады. – Игорь поправил броник, пригнулся и побежал к лежащему метрах в 15 от них то ли фрагменту башенного крана, то ли какому-то куску с элеватора. Добежав, упал с разбегу, перевернулся головой к селу, взяв его на прицел, махнул Артёму рукой.
Выходить из-за деревьев на открытое пространство было неприятно. В голове промелькнула картинка – неслышно вылетающий из кустов прямо в них трассёр, и твёрдая башня, и рикошет внутрь тела. Артём глянул на дома. Совсем рядом, с такого расстояния из СВД в ухо попасть можно. Если шмальнут напоследок, убьют с первой пули, не спрячешься.
Стараясь не думать об этом, он рванул из-за деревьев, помчался к Игорю.
Пехоту они догнали в два приёма, влились в очерёдность перебежек.
Артём перебегал уже с трудом. Каждый раз падать и подниматься было невыносимо, ноги и руки дрожали, и он, проклиная неудобный броник, чёртову связь и эту паскудную рацию, едри её в бога душу мать, после очередного рывка уже лишь приседал на одно колено, тяжело дыша, с тоской примеривался к следующему броску, и к следующему, и дальше, до поворота, где за сараем остался комбатовский БТР и было ещё метров 300, не меньше.
Невероятно хотелось пить. Вода, которую он набрал ещё вчера в батальоне, вчера же и закончилась. Ненужная фляжка теперь только мешала, стучала по бедру. Пустая, она оказалась намного тяжелее полной.
Артём с трудом отгонял желание напиться из лужи. Целый день он, экономя тепло, ничего не пил, а те запасы жидкости, что остались в организме, выжал из него броник, выдавил по капле из каждой поры. Пот ручьями заливал глаза, во рту пересохло, спину ломило так, что, казалось, уже ни в жизнь не разогнуться. Ставшее насквозь мокрым бельё липло к телу, при каждом движении из-под ворота пыхало влажным жаром. Неподъёмный автомат оттягивал руки. Сил совсем уже не осталось, и вскоре Артём перестал даже приседать на колено, просто устало шёл, пригнув голову.
Рядом так же тяжело тащился Игорь.
Пехота тоже уже не перебегала – брела. Все чертовски устали.
Они отходили по усеянному коровьими лепёшками полю, не обращая внимания на оставшиеся за спиной дома, где всё ещё могли быть чехи, мечтая лишь поскорее добраться до брони, лечь и вытянуть гудящие ноги.
Но растянуться на броне комбат не дал. Когда они дошли до поворота и уже полезли по машинам, комбат, кроя их матюгами, приказал отходить дальше, до позиций семёрки, до которых было ещё полкилометра и где Артём вчера разговаривал с Василием. Вчера? Как давно это было, как долго тянется день… И никак не закончится, зараза, и снова идти!
И они, прикрываясь бронёй, опять шли, лезли через канаву с грязной водой, в которой вчера застревали бэтэры, поскальзывались на жидкой разъезженной глине, падали и возились в грязи, уже не в состоянии подняться самостоятельно. И поднимать других сил тоже уже не оставалось.
До первого окопа, где над бруствером торчали головы семёрки, с любопытством разглядывающей их, выходящих из боя, оставалось всего метров 15, когда Артём понял, что не сделает больше ни шагу. Разгоняя круги, цветным калейдоскопом мелькавшие перед глазами, он рухнул на небольшую кочку, привалился к ней спиной, выбрав место между двух коровьих лепёшек. Рядом упал Игорь. Пехота также осыпалась на землю, чуть-чуть не доползя до брустверов.
Они сидели тяжело дыша, не в силах сказать ни слова, хватая ртом воздух. Но жажда была сильнее усталости, и, облизав растрескавшиеся губы, Артём выдавил из себя:
– Мужики… воды… пить…
Из окопа вытащили алюминиевый бидон – в таких в деревнях хранят молоко, – поставили перед ними, протянули черпак. Артём откинул крышку, заглянул внутрь. Вода была мутная, с водорослями, и, когда он опустил в бидон черпак, из-под ряски выскользнули два малька, заметались в небольшом пространстве, ударяясь в стенки, подняли со дна ил.
Артём глянул на солдат:
– Откуда вода?
– Да вон из речки набрали. – Конопатый сержант кивнул на почти стоячую речушку, которая петляла по выпасу. Артём проследил её взглядом. Речушка вытекала из того самого леска, откуда только что вышли и они.
«Из болота, сто пудов. Надо было в канаве напиться, не ждать», – подумал Артём и припал к черпаку.
Никогда в жизни он не пил ничего вкуснее этой тухлой болотной воды. Он пил её, ледяную, огромными глотками, взахлёб, засасывая вместе с водорослями, изредка отрываясь от черпака, чтобы отдышаться, и вновь припадая к нему. На зубах хрустнул малёк. Артём не остановился, не в силах оторваться, проглотил и его, живого.
Литровый черпак он выпил до дна. Вода моментально выступила потом. Артём рукавом вытер подбородок, отдышался и зачерпнул второй раз.
Напившись, он передал черпак по кругу, сам снова отвалился на бруствер, закурил и наконец-то вытянул горящие ноги, ощущая в мышцах невероятную, но уже приятно проходившую усталость. Туман и гул в ушах утихли, силы стали возвращаться к нему, он оживал.
Оживала и пехота. 40-литровый бидон они уговорили за 2 минуты и теперь рассаживались на земле, закуривали. Послышались разговоры.
К ним стала подтягиваться вылезшая из окопов семёрка, расспрашивать про бой. И пехота разгусарилась, распустила перья, с небрежностью бывалого солдата начала рассказывать им «про войну». Эта перестрелка, бывшая для многих из них первым боем, прошла удачно, без потерь, и их, отдохнувших, уже переполняло ощущение, что всё было не так уж и страшно, что война – это раз плюнуть и воевать всегда будет так легко. Они стреляли, в них стреляли, пули по-настоящему свистели над головами, и им есть о чём рассказать дома. Они чувствовали себя рейнджерами, стопроцентными боевиками, прошедшими огонь и воду. Адреналин, выхлестнутый страхом в гигантских количествах, забурлил в крови. Шапку – на затылок, автомат – на плечо, плевки – мужественнее.
Артём с улыбкой смотрел на них – он и сам был таким же, – слушал их разговоры.
– А мы с комбатом бежим, смотрим, чех какой-то из дома на крыльцо вылез, посмотреть, что происходит. Ну, комбат АКС свой вскинул – и по нёму. Тот – брык на землю и пополз за дом шкериться. А комбат всё по нёму хреначит… Рожок, наверно, выпустил. Рожа довольная, лыбится: «Хе, – говорит, – глупый хер».
– …разведка это, пробовали пути, где из села уйти можно. Их было нёмного, вишь, в бой не ввязывались, обстреляли – и в кусты. Это их тактика. Подползут, вмажут из граника пару раз и уходят. Когда к пятнашке под Октябрьское на усиление ездили, они так БТР сожгли.
– …с бэтэра упал, а надо мной пули шасть-шасть по веткам. И низко так, сука, прям над головой. Как начали хреначить! За кусты отполз, смотрю: наши на полянке лежат…

На село уже никто не обращал внимания. Бой закончился, напоровшаяся на них чеховская разведка, шуганув их, то ли ушла, то ли затаилась, но ничем себя не выдавала. И они расслабились, разлеглись на мокрой холодной траве перед окопами, не прячась в землю и не маскируясь, открыто собравшись в кучу, чего на войне делать ни в коем случае нельзя.
За эту беспечность чехи их незамедлительно наказали.
Свист они услышали одновременно. Он начался в селе, нарастая, вонзился сквозь усталость в мозг и кинул их на землю.
– Опять началось!
– Ложись! Мина!
– Не дадут уйти, суки!
Они попадали, расползлись по-за кочками. Усталость мгновенно ушла, тело вновь пронзило жаром.
Первая мина разорвалась довольно далеко, на выпасе. Вслед за ней, пристрелочной, из села вылетели ещё несколько штук, начали рваться всё ближе и ближе, надвигаясь на них.
Артём упал неудачно. Он лежал на возвышении ничем не прикрытый – ловушка для осколков, – и его отлично было видно со всех сторон.
Очередная мина тяжёлой дождевой каплей ударилась в землю, тряхнула почву. С неба посыпались мелкие комочки мёрзлой глины. Один больно стукнул по затылку.
Артёму захотелось стать маленьким-маленьким, свернуться в клубок и раствориться в земле, слиться с ней, чтобы никак не выделяться над её спасительной поверхностью. Он даже представил, как это будет, – малюсенькая норка, в которую не залетит ни осколок, ни пуля, а в норке, укрытый со всех сторон, сидит малюсенький он и осторожно выглядывает наружу одним глазом. С каждым разрывом ему хотелось быть в норке всё сильнее и сильнее, и, когда рвануло совсем рядом, он, вздрогнув телом, уже поверил в эту норку и с крепко зажмуренными глазами, боясь их открыть перед смертью, стал шарить рукой по траве, отыскивая вход.
Но входа не было. Тело его не слушалось, не хотело прятаться, стало огромным, заполнило собой всю поляну, и промахнуться по нёму было невозможно.
Сейчас убьёт. Зря он приехал в эту Чечню. Зря.
Господи боже мой, мама дорогая, сделай так, чтобы он не был в этой Чечне! Сделай так, чтобы этот следующий разрыв, его разрыв, оказался бы на пустом месте, а он был бы дома! Ведь это же нелогично! Ведь ещё что-то можно исправить, как-то всё можно решить! Давай договоримся! (С кем? С судьбой? Богом? Какая разница, что-то там есть такое, и оно может!) Он будет дома делать всё, что угодно, никак не гневить тебя – может, он недостаточно любил близких, причинил им много зла, и ты разгневался на него за это (какой бред, при чём тут близкие? Нет, не бред, не бред, не каркай, пускай поверит, а то ещё передумает!). Он обещает: он попросит прощения у всех за причинённые им страдания, он будет любить всех подряд, а деньги, которые заработает здесь, он отдаст в фонд чеченских детей-сирот, пострадавших от этой войны! (Какие деньги, ведь его уже здесь нет. Правда, господи?) Клянусь, бля! Я отдам все деньги, только убери меня на хрен отсюда!!! Летит!!! А-а-а!!!
Понимая, что это уже смерть, что ничего нельзя успеть за те короткие доли секунды, ставшие совсем уж паскудно короткими, – мина долетит гораздо быстрее, чем он даже успеет подумать, что нужно метнуться вон в ту ямку, где лежит Игорь (успел, подумал), быстрее, чем он успеет закончить хоть одно движение пальцем – ведь она уже летит, – Артём вскочил и с горловым воем, перемешав в нём и крик, и страх, и в печёнку всех святых, выпучив глаза, ничего не видя, кроме ямки, ринулся туда и, поскользнувшись на сырой траве и перебирая по земле руками и ногами, влетел, скатился в ямку и замер в ожидании близкого разрыва, уткнувшись лицом в коровью лепёшку…
Мина, сильно перелетев, разорвалась намного дальше остальных, на другом краю выпаса.
Никто не двигался. Затем потихоньку зашевелились, начали отряхиваться.
Артём вынул лицо из лепёшки, поводил вокруг ошалелыми глазами и, пробормотав «пронесло», стал счищать дерьмо ладонью, стряхивая его с пальцев. Мысли ещё не вернулись. В ушах стоял лишь свист мины, его мины, – короткий, резкий и пронзительный, раз за разом вылетавший из села и попадавший прямо в него, и Артём счищал свежую, жидкую ещё лепёшку со своего лица автоматически, даже не чувствуя брезгливости, готовый в любую секунду снова спрятаться в дерьмо.
Рядом так же меланхолично отряхивался пехотный взводный. Стоя во весь рост, он медленно, по одной, снимал со штанины травинки и кидал их на землю. Потом задержал одну в руках, повертел её, разглядывая, и задумчиво произнёс:
– Вообще-то у меня сегодня день рождения…
Артём несколько секунд молча смотрел на взводного, а потом вдруг, сразу, без предупреждения, заржал.
Сначала он смеялся тихонько, пытаясь остановиться, затем, уже не в силах сдерживаться, всё сильнее и сильнее, всё громче. В его смехе появились истерические нотки. Откинув голову назад, он перекатился на спину и, глядя в затянутое низкими серыми тучами небо, раскинув руки, гоготал как безумный. Страх, только что пережитый им под миномётным обстрелом, выходил из него смехом. Обволакивающий, бессильный страх обстрела, не такой, как в бою, от тебя ничего не зависит и ты никак не можешь спасти свою жизнь и никак не можешь защитить себя, а просто лежишь, уткнувшись в землю, и молишься, чтоб пронесло…
Игорь уселся рядышком на корточки, закурил. Некоторое время он молча смотрел на Артёма, потом толкнул его в плечо:
– Слышь, земеля… Ты чего? – В его голосе слышалась усталость, непрокашлянная сухая хрипотца. Тоже испугался. Страх опустошает, вытягивает силы. Даже говорить становится тяжело.
Артём не ответил. Смех прорывался сквозь него постоянным потоком, и он не мог остановиться. Потом, немного отдышавшись, он заговорил с трудом, прерывая слова хохотом:
– День рождения! Точно… Не бойся, земеля, я в порядке, башня на месте… Знаешь чего, – он, похохатывая, опять стал вытирать лицо ладонью, размазывая по щекам коровье дерьмо вперемешку со слезами, – просто я вспомнил. Сегодня 5 января… Пятое… января… – Артём снова сломался смехом, который попёр из него второй волной, захлебнулся.
– Ну и что? – Игорь смотрел на него уже с беспокойством.
– Да понимаешь, у моей Ольги сегодня день рождения, – Артём вроде отхохотался, – понимаешь, сегодня пятое января, они там только что отпраздновали Новый год – Новый год, кстати, был, с прошедшим тебя, – а сейчас сидят за праздничным столом, все такие красивые, нарядные, и пьют вино, и закусывают вкусной едой, галантные такие, и у них там сплошные праздники, и что такое обстрел, они не знают… – Артёма озарило: – Етитские помидоры! Да у них там цветы! Понимаешь, цветы! А у меня тут… морда в говне… Ой, мама, не могу… – Он опять заржал, отвалившись на спину и покачиваясь с боку на бок.

Мысль о цветах поразила его. Ему совершенно отчётливо представилось, как его Ольга в этот момент, именно сейчас вот, в эти вечерние секунды, сидит за накрытым белой скатертью столом с бокалом хорошего сухого вина – она любит сухое и не пьёт дешёвое, – в окружении огромных красивых букетов и, улыбаясь, принимает поздравления. Комната залита ярким светом, и гости при галстуках, радуются и танцуют. И рабочий день у них закончился – в том мире есть время работать и время веселиться. Это только в этом мире всегда – время умирать..
Сидя в окопе, кажется, что воюет вся земля, что везде все убивают всех и горе людское заползло в каждый уголок, докатившись и до его дома. Иначе и быть не может.
А оказывается, ещё есть места, где дарят цветы.
И это было так странно. И так глупо. И так смешно. Ольга, Ольга! Что случилось в жизни, что произошло с этим миром, что он должен быть сейчас здесь? Почему вместо тебя он должен целовать автомат, а вместо твоих волос зарываться лицом в дерьмо? Почему?
Ведь, наверное, они, вечно пьяные немытые контрачи, измазанные в коровьем дерьме, – не самые худшие люди на этом свете. На сто лет вперёд им прощены грехи за это болото.
Так почему же взамен они только это болото и получили?
Странно это всё как-то.
Любимая, пускай у тебя всё будет хорошо. Пускай в твоей жизни никогда не будет того, что есть у меня. Пускай у тебя всегда будет праздник, и море цветов, и вино, и смех. Хотя, я знаю, сейчас ты думаешь обо мне. И лицо твоё грустно. Прости меня за это. Ты, самая светлая, достойна лучшего. Лишь бы у тебя всё было хорошо.
А умирать на этом болоте предоставь мне.
Господи, какие же мы разные! Всего лишь 2 часа лёту нам с тобой друг до друга, а такие две разные жизни у нас с тобой, двух таких одинаковых половинок! И как тяжело будет нам соединять наши жизни вновь…
Игорь досмолил свой бычок, воткнул его в землю. Его лицо стало задумчивым, в глазах проплыли нарядные платья, духи, вино и танцы… Потом он глянул на Артёма, на его драный бушлат и грязную морду, и тоже засмеялся:
– Да, бля! Поздравляю! Отпраздновал…

Поесть в этот день так и не удалось. Как только они вернулись в батальон и Артём, спрыгнув с брони, направился к своей палатке, он нос к носу столкнулся с вынырнувшим навстречу взводным. Быстро поздоровавшись и спросив про бой, взводный озадачил его по новой – ехать связистом с толстым лейтенантом-психологом.
Психолог этот раньше служил вроде как в ремроте. А может, и в РМО штаны просиживал, в общем, толку от него не было никакого, так – не пришей кобыле хвост. Но потом, когда полк отправляли в Чечню, выяснилось, что в каждом батальоне по штату должен быть свой психолог, чтобы любой солдат, у которого башня клина схватит, мог прийти и пожаловаться ему на свою психическую несовместимость с войной в частности и с армией в целом. Но настоящих психологов, понятное дело, в войсках днём с огнём не сыщешь. И лечить солдат от депрессии насобирали по батальонным закоулкам всякую шелупонь вроде толстого лейтенанта. Впрочем, к нему никто ни разу за помощью так и не обратился. Потому что единственным способом, которым психолог мог поставить заклинившую башню на место, был мощный удар в грызло. А кулаки у него – будь здоров.
Но человек он был энергичный, сидеть без дела ему было скучно, и он брался за всё подряд, неформально исполняя обязанности на должности «принеси-подай иди на хрен не мешай».
На этот раз задачу психологу нарезали следующую: добраться до Алхан-Юрта, разыскать там батальонную водовозку – АРС, попавшую в засаду и сожжённую чехами, и оттащить её в ремроту. А также узнать, что стало с водителем и сопровождавшим его солдатом, живы ли они, и если нет, то разыскать и привезти их тела.
Поехали втроём – психолог, Артём и Серёга-мотолыжник, водитель этой жестянки – МТЛБ, мотолыги.
Ехать на мотолыге было не так удобно, как на бэтэре. Хотя она намного шире и совсем плоская, но на поворотах её, гусеничную, резко дёргало, и Артём, пытаясь зацепиться за рассыпанные по броне бляшки-заклёпки, всё время чувствовал себя жирным блином на скользкой сковороде.
Опять это унылое слякотное поле, опять колея, чавканье гусениц по жиже, опять дождь. Брызги грязи опять вылетают из-под гусениц, шлёпаются на броню, попадают в лицо. А бушлат так и не просушен, и сапоги совсем сырые. Уже который месяц. И уже который месяц грязное всё. И опять холод. Этот вечный холод, как он достал, сука, хоть денёчек бы пожить в тепле, прогреть кости. И есть охота. Они жмутся, закуривая, кутаясь в воротники. Опять поворот, федеральная трасса, «Рузкие – свиньи»… Как же задолбало-то всё, как домой-то охота!
На этот раз они повернули не к элеватору, а в противоположную сторону, налево, к центру. По трассе доехали до поворота на Алхан-Юрт, свернули, прижались к домам и на тихом ходу проползли ещё метров 500, до свежей, отстроенной, видимо, совсем недавно, но уже напрочь разбитой мечети. Здесь начиналась зона разрушений. Во дворах – две-три стены и посередине куча мусора. Либо просто одна стена, как человек, вывернутая взрывом наизнанку, трепещущая на ветру голыми обоями, выставляя то, что должно быть внутри, наружу.
Около мечети их остановили вэвэшники. Они кучковались в пустой коробке складского двора, прижавшись с внутренней стороны к стенам забора. Дальше дороги не было – остальную часть села, за поворотом, занимали чехи.
Засели они там плотно. Весь день напролёт в селе кипел обстрел. Разрывы сменяли друг друга один за одним, снаряды падали так же бесперерывно, как и этот непрекращающийся холодный зимний дождь. Где-то чуть дальше, ближе к реке, шла постоянная стрельба, автоматная трескотня выделялась из общей канонады.
Жизни в селе нет. Улицы пустынны, местных не видно. Дома стоят мёртвые. Только вэвэшники жмутся вдоль заборов, расползаются по канавам. Изредка, выглянув предварительно из-за угла, бегом пересекают открытое пространство.
Артём с психологом сразу приняли правила игры. Перевернулись на животы, распластались по броне, прижались. Психолог, наполовину свесившись, заорал:
– Эй, мужики! Тут где-то наш АРС сожгли! Не видели?
– Видели. – Один из солдат, по самые пятки утонувший в большом бронике, указал вдоль улицы: – Вон он стоит. Мы его вытащили.
Артём глянул туда, куда показывал вэвэшник. За поворотом, где начиналась мёртвая зона, на обочине дороги громоздилась груда ржавого обгоревшего железа.
Психолог тоже глянул в ту сторону, потом недоуменно повернулся к солдату:
– Вот это вот? Это – наш АРС? Не, ты чего, это не наш… Наш новый был.

Солдат посмотрел на него как на идиота. Психолог сконфузился, тоже понял, что ляпнул глупость. Был новый, стал старый. На войне это быстро происходит, в два счёта. Это только в мозгах долго укладывается. Как с человеком – был живой, стал мёртвый.
– Слушай, а его на сцепке тащить можно, как считаешь?
– Можно. Я ж говорю, мы его тащили. Только бросили. На хрена он вам? Всё равно не восстановите.
– Нужен. Списывать-то надо. А водила где, не знаешь?
– В полк пошёл. Ранило его. И второй, который с ним был, – его тоже ранило. Они вместе ушли.
– Ясно. – Психолог отвернулся от вэвэшника, сунул голову в водительский люк: – Серёга, давай туда. Вон он, видишь?
Мотолыга, хрустя гусеницами по разбитому, в крошках кирпича асфальту, на медленном ходу подобралась к АРСу, развернулась задницей. Серёга начал сдавать потихоньку, психолог корректировал, для лучшего обзора привстав на колени. Артём снял рацию, приготовившись, лежал на броне. Когда психолог махнёт рукой и Серёга станет, ему придётся спрыгнуть и зацепить АРС сцепкой.
В проплывавшей слева канаве лежали вэвэшники, отрешённо наблюдали за их манипуляциями. За канавой было поле, засеянное кукурузой. В поле – одинокий фермерский дом. Из дома с периодичностью в 4 - 5 секунд вылетали трассёра и уходили в сторону Алхан-Калы. Красные чёрточки были отчётливо видны на фоне вечернего леса. Трассёра медленно наискось пересекали улицу метрах в 50 от них, навесом улетали за реку и там терялись в крышах домов и клубах разрывов.
Артём вдруг понял, что они находятся в центре войны. Тот кусок, что они зацепили на болоте, – лишь край пирога, цветочки. А серёдка с ягодками – здесь.
Из дома, не прячась, бьёт чеченский снайпер. Вокруг стайками бродят вэвэшники. И также стайками где-то чуть дальше бродят чехи. Их там метелят разрывами, но наши тоже там есть – отсюда не видно, но чеченский снайпер в доме видит их и стреляет по ним. А они здесь видят снайпера, но никто его не трогает. Вэвэшникам наплевать на него – столько они уже провалялись в своей канаве, столько трескотни и трассеров пролетело над их головами, что на одинокого снайпера уже никто не обращает внимания. А им – Артёму, Серёге и психологу – до снайпера тоже нет никакого дела – они вообще сейчас не воюют, они приехали сюда вытаскивать свой АРС, расстрелянный, похоже, именно из этого дома, где сидит сейчас чеченский снайпер. И снайпер их, конечно, тоже видит, но тоже не стреляет по ним, ему сейчас нет до них дела, у него более интересная мишень – его трассёра уходят за реку, в одному ему видимую точку. А наши там, в той точке, видят только снайпера, и он для них сейчас – самое главное и самое страшное, и они хотят, чтобы кто-нибудь здесь его убил. Но его никто не трогает, потому что убить, выковырять его трудно, можно только обстрелять, временно заткнуть, но тогда он непременно начнёт обстреливать нас в ответ и непременно кого-нибудь убьёт. Но он пока по нас не стреляет, и лишний раз трогать его нет никакой необходимости. И война крутится вокруг, и ни черта не понятно, как обычно, и каждый делает своё дело: снайпер стреляет, вэвэшники воюют, они вытаскивают, снаряды рвутся, пули летают, раненый водила пошёл пешком домой, как школьник после уроков, – и каждый варится в ней, в войне, и сейчас короткое перемирие, и нарушать его никому не хочется. И всё так буднично, так обычно.
Но всё же бог его знает, чего там будет дальше, что там в башке у этого снайпера. Так что держаться надо аккуратнее.
– Товарищ лейтенант, вы бы легли, вон снайпер бьёт.
Психолог посмотрел на дом, проводил взглядом трассёр, потом лёг на броню и махнул рукой:
– Хорош, стоп! – и, повернувшись к Артёму: – Цепляй.
Вэвэшник оказался прав – от АРСа ни черта не осталось. Голые обода колёс с проволокой от сгоревших шин, заячья губа полуоткрытого капота, задравшегося от ударов пуль, насквозь пробитая, изрешечённая кабина – в несколько стволов расстреливали, в упор, – как водила с этим, со вторым, выжили, вообще непонятно. Кровь одного из них осталась на подножке, присохла к железу.
Артём накинул сцепку, махнул психологу рукой и залез на броню. Серёга тронулся, АРС скрипнул, дёрнулся и, стеная всем своим покорёженным, обгоревшим железом, потащился вслед за ними домой.
Для них война на сегодня кончилась. Они уходили.
А за АРСом через реку всё так же летели трассёра, и вэвэшники всё так же валялись в своих канавах, а Алхан-Кала кипела от разрывов. И всё так же шёл дождь.
Миномёт болтался за бортом шишиги, мягко подпрыгивая на кочках. Слепой, зачехлённый глаз его ствола пялился в небо. В бельмо чехла хотелось плюнуть.
Артём сидел на низенькой скамеечке шишиги, курил, упёршись одной ногой в борт. Ни о чём не думал. Всё происходящее вокруг – туманное сырое утро, морось, поле – всё то же чёртово поле, день за днём одно и то же, колея – всё та же, трасса, Алхан-Юрт – протекало мимо сознания, не задерживаясь в нём.
Он снова ехал в Алхан-Юрт, на этот раз с миномётной батареей. 2 шишиги с двумя расчётами «васильков» шли на огневую поддержку к пехоте, к семёрке, туда, где вчера днём они вышли из боя и где они с Игорем пили зелёную воду с мальками, а потом ржали, вспоминая про день рождения.
Опять поворот с трассы, лужа, бытовка Коробка, сам Коробок – голый по пояс, он бреется перед обломком зеркала, установленного на вкопанной в землю деревяшке, коттедж ПТВ. Васи не видать, а жаль, поздороваться бы. Может, штаны бы успел забрать – до сих пор не нашёл их, штанов-то.
Доехав до передовых позиций семёрки, машины остановились. Миномётчики высыпались из кузовов и, как муравьи облепив станины, начали расчехлять, отцеплять и устанавливать миномёты. Всё это они делали так быстро, резво, без команды, что Артём подивился – такой слаженности ему видеть ещё не приходилось. Да, неплохо их натаскал командир батареи. Артём даже ещё не успел бычок выкинуть, высасывая из него последний никотин, а миномётчики уже полдела сделали.
Через несколько секунд от них последовали доклады. Комбат минометки, сухой жилистый мужик с длинным и скуластым рубленым лицом, нервный, шустрый, сильный и жёсткий, всегда уверенный в своей правоте, убивавший легко и вроде даже с радостью, стоял около шишиги и рассматривал Алхан-Калу в бинокль. Позвал Артёма:
– Давай, связь, доложи комбату, что я к стрельбе готов. И уточни координаты. Сейчас мы этим козлам вмандячим по полной.
Артём вызвал «Пионера».
– «Пионер», я «Плита», приём! К стрельбе готов. Уточни координаты, приём.
– «Плита», я «Пионер». Стрельбу отставить. Повторяю: стрельбу отставить, возвращайтесь домой.
– Не понял тебя, повтори. Как – отставить?
– «Плита», «Плита», стрельбу отставить, сворачивайтесь.
Артём снял наушники, ничего не понимая, посмотрел на комбата минометки.
– Мы чего, ждём чего-то, товарищ капитан?
– Чего ждём?
– Приказано всё отставить. Возвращаемся домой.
– Как – домой? Ты не понял. Передай, что я прибыл на место, готов к стрельбе. Спроси, куда мне стрелять, координаты те же или новые данные?
Солдаты стояли вокруг, слушали их разговор, курили, выжидающе глядя на Артёма. Он знал, они обожали стрелять. Они чаще всех выезжали «на войну» – на усиление к другим частям – и, возвращаясь, были возбуждены, говорливы. Их минометка была как бы отдельным подразделением. Пока батальон кис в землянках во втором эшелоне, умирая со скуки, они мотались по всей Чечне, воевали, делали дело, стреляли по врагу и любили эту работу. И кичились этим. Они были вроде как сами по себе, чужие в этом батальоне, жили своей жизнью. Это было настоящее боеготовное подразделение, с жёсткой уставной дедовщиной, ни о чём не думающее, выполняющее приказы безоговорочно, видящее в своём комбате бога и полностью доверяя ему. И он им тоже полностью доверял. Он суетился, находил им жратву, устраивал бани и в конце концов сумел своим авторитетом построить в батарее армию, какой он её видел, и не пускал в батарею ни одного начальника, кроме себя, приучив солдат слушаться только своих команд.
Вот и сейчас они ждали от комбата команды, не понимая, в чём задержка.
И комбат тоже ждал команды от Артёма и тоже не понимал, в чём задержка.
Артём снова вызвал «Пионера». И снова в ответ прозвучало «отставить». Артём посмотрел на комбата минометки, пожал плечами:
– Отставить.
– Я чего ему, мальчик, что ли, туда-сюда меня гонять, – комбат минометки взъелся, – то стреляй, то не стреляй!
Он вдруг замолчал, повернулся к солдатам. Лицо его потяжелело:
– Наводи! По старым координатам.
Солдаты разбежались по позициям, закрутили рукоятки наводки.
– Первый расчёт готов!
– Второй расчёт готов!

Комбат ничего не ответил. Он припал к биноклю, молча смотрел на Алхан-Калу, словно пытался различить там чехов.
С семёрки, из окопов, вылез пехотный лейтенант, подошёл к ним, стал рядом с комбатом. Тот не обернулся. Лейтенант поправил автомат, некоторое время постоял молча, тоже глядя на Алхан-Калу, потом спросил:
– Что, стрелять будете?
– Не знаю. Хочу вмандячить пару раз.
– Там наши. – Пехотный лейтенант кивнул на лесок и дальше, туда, где было болото.
– Где? – Комбат оторвался от бинокля, вопрошающе глянул на него.
– Да вон там, где лесок. Там болото дальше, там наш взвод стоит.
– Во, блин! А мне туда стрелять приказано. А дальше что, не знаешь?
– Не знаю. В Алхан-Кале чехи. А там вроде тихо пока.
– Ясно… Ну, до Алхан-Калы далековато, не добьёт. У меня всё-таки не саушки. Ясно. – Комбат повернулся к расчётам, произнёс спокойным, остывшим голосом, уже без раздражения: – Отставить! Сворачиваемся.

Пока расчёты, недовольно ворча, зачехляли «васильки» и цепляли их к шишигам, комбат с пехотным лейтенантом закурили, разговорились. Артём тоже подошёл к ним, прикурил у взводного, стал рядышком. Потёк ленивый солдатский трёп.
– А чего тут вчера было-то? – Комбат минометки сквозь струю дыма с прищуром посмотрел на взводного. – Говорят, тут комбат вчера отоварился. Не знаешь?
– Да, он хреначился тут. На чехов нарвался. Ездил как раз вот на это болото, его и обстреляли.
– А чего он туда потащился?
– А хрен его знает.
– Он нас менял, – сказал Артём, – мы с Ситниковым там с девяткой стояли, а он смену привёл.
– Ну и чего было-то? Расскажи. – Миномётчик заинтересованно глянул на Артёма.
– Да чего… Постреляли немного и разъехались. Их разведка из села шла, на нас наткнулась. Сначала снайпер обстрелял, потом из миномётов несколько раз вмазали.
– Убило кого-нибудь?
– Нет.
– Местных только, – сказал пехотный лейтенант. – Сегодня из села приходили, просили не стрелять, они их хоронить собирались. Восьмилетнюю девочку и старика. Как комбат хреначиться начал, они в подвал прятаться полезли, да не успели. Из КПВТ их завалили, – лейтенант, затягиваясь «Примой», рассказывал об этом спокойно, как о том, что яичница на завтрак подгорела, – снаряд пробил стену дома и разорвался внутри. Девочку сразу убило, а старик в больнице умер. В Назрань его возили.
Артём молча смотрел на взводного, не отрывая глаз от его спокойного лица.
Щекам вдруг стало жарко.
Он вспомнил тот бой. Как пехота залегла на полянке за насыпью. И как из села вылетели 2 очереди и умолкли. И как он заорал: «Вон он, сука, в этом окне!», хотя не был уверен, что там кто-то есть. Но лежать под огнём просто так было слишком страшно и слишком страшно было подниматься с земли и ждать выстрелов из села. И он заорал.
В том окне никого не было, это стало ясно после первых очередей. Чехи куснули и отскочили. Но комбат всё же приказал бэтэрам расстрелять село. Потому что боялся и хотел купить свою жизнь жизнями других. И они охотно выполнили этот приказ. Потому что тоже боялись.
Но если бы Артём не заорал: «Вот он!», комбат приказал бы расстрелять село на минуту позже, и девочка с дедом успели бы спрятаться в подвал.
Чёрт… Только этого не хватало… Вчера он убил ребёнка. От этого Артёму стало плохо.
И ведь ничего не сделаешь, никуда не пойдёшь, ни у кого не попросишь прощения. Он убил, и это всё, необратимо. Это – худшее, что может быть в жизни. Это даже хуже, чем потерять любимую женщину. Там ещё можно как-то извернуться, поднапрячься кишками, что-то решить, уладить, упросить, завоевать….
Здесь – всё.
Теперь всю жизнь он будет убийцей ребёнка. И будет жить с этим. Есть, пить, растить детей, радоваться, смеяться, грустить, болеть, любить. И…
Артём засунул руки между колен и начал тереть их об штанины. Он понимал, что это психоз, сумасшествие, но ничего не мог с этим поделать. Ему казалось, что руки стали липкими, как после еды в грязном кафе в жару, на них налипло убийство, самое паскудное убийство, и оно никак не оттиралось.
Он не заметил, как приехал в батальон, как вошёл в палатку, сел около печки. Он очухался, только когда Олег протянул ему котелок с кашей:
– На, ешь, мы тебе оставили.
– Спасибо. – Артём взял котелок, начал отрешённо закидывать кашу внутрь себя. Потом остановился. – Помнишь, Олег, вчера нас чехи долбанули под Алхан-Юртом. Знаешь… Оказывается, мы в том бою убили девочку. Восьмилетнюю девочку и старика…
– Бывает. Не думай об этом. Это пройдёт. Если каждый раз будешь изводить себя, свихнёшься. Мало, что ли, тут убивают. И они нас, и мы их. И я убивал. Война, блин, своя-то жизнь ни черта не стоит, не то что чужая… Не думай об этом. По крайней мере до дома. Сейчас ты недалеко от неё ушёл. Она мёртвая, ты живой, а гниёте вы в одной земле – она внутри, а ты снаружи. И разницы между вами, может, один только день.

Да. Один только день. Или ночь.
Он поставил звякнувший ложкой котелок на пол и молча вышел из палатки, аккуратно задвинув за собой полог.
Ночь была на удивление ясная. Крупные звёзды ярко светили в небе, мерцали. Вселенная опустилась на поле и обняла солдат, спящих своих детей, – вечность благосклонна к воинам.
Завтра будет холодно.
Артём вспомнил вчерашний бой, убийство, девочку. Представил, как она с дедушкой полезла в подпол, когда началась стрельба. В доме сумрачно. Дед открыл крышку погреба и протянул ей руку, собираясь опустить её вниз. И тут в дом ворвался смерч. Стену пробило, разметав кирпичи, рёв и вспышки, и их крики, и снаряды рвутся внутри. Её убило сразу, снаряд ткнулся ей в живот, она качнулась вперёд, ему навстречу, а из спины вырвало маленькие кишочки и разбросало по стенам. Голова её дёрнулась и запрокинулась на тощей шейке. Глаза не закрылись, и из-под век виднелись мёртвые зрачки. А деда ранило. И он ползал в её крови, и тряс мёртвое тельце, и выл, и проклинал русских. И умер в Назрани.
Ты прости меня бога ради, прости. Не хотел я.
Он снял автомат с предохранителя, передёрнул затвор и вставил ствол в рот.
…Дождь кончился.
Утром они покидали это поле.
Ночью подморозило, пошёл снег, и всё вокруг сразу стало белым, чистым, покрылось огромными кристаллами инея. Чечня поседела за эту ночь.
Огромная километровая колонна полка выстроилась на трассе. Артём сидел не шевелясь, засунув руки в рукава и намотав ремень автомата на запястье. Он уже замёрз, мокрая форма заледенела, стала ломкой, хрусткой и примерзала к броне, а пути предстояло ещё часа 4 – такой колонной они будут идти долго.
Их связной БТР стоял как раз напротив того самого поворота на болото.
Из-за поворота потихоньку вытягивались на трассу машины семёрки. Артём заметил Мишкин БТР. На броне, со всех сторон обложенный ПТУРами, сидел Василий. Артём махнул ему, криво, невесело улыбнулся. Вася замахал в ответ.
В Алхан-Кале было тихо, бой прекратился ещё ночью. Чехов, видимо, добили. Хотя никаких новостей они об этом не слышали. Они вообще не слышали никаких новостей и, что происходило с их полком, с ними самими, узнавали только по радио. Но раз они снимаются, значит, здесь всё закончилось. Может, даже Басаева шлёпнули.
Колонна тронулась.
Они шли дальше, в сторону Грозного. Взводный говорил, что стоять будут вроде напротив крестообразной больницы. Той самой, которая в «Чистилище». И, видимо, брать её придётся тоже им.
Да и хрен с ней. Пошли они все к чёрту!
А поле это ему не забыть никогда. Умер он здесь. Человек в нём умер, скончался вместе с надеждой в Назрани. И родился солдат. Хороший солдат – пустой и бездумный, с холодом внутри и ненавистью на весь мир. Без прошлого и будущего.
Но сожаления это не вызывало. Лишь опустошение и злобу. Пошли все к чёрту.
Главное – выжить. И ни о чём не думать. А что там будет впереди, один бог знает. Пошли все к чёрту.
А впереди, Артём ещё не знал этого, был Грозный, и штурм, и крестообразная больница, и горы, и Шаро-Аргун, и смерть Игоря, и ещё 68 погибших, и осунувшийся, за одну ночь поредевший вдвое, мёртвый батальон с чёрными лицами, и Яковлев, найденный в том страшном подвале, и ненависть, и сумасшествие, и эта чёртова сопка…
И было ещё 4 месяца войны.
Артём сдержал своё обещание. За всю войну он вспомнил о девочке только один раз. Там, в горах, когда на минном поле подорвался пацанёнок, тоже лет восьми, и они везли его на бэтэре к вертушке. Разорванную ногу, неестественно белевшую бинтами на фоне чёрной Чечни, Артём положил на колени, придерживая на кочках, а голова пацанёнка, потерявшего к тому времени сознание, гулко стучала о броню – бум-бум, бум-бум…

ВОЕННО-ПОЛЕВОЙ ОБМАН

В Чечне наступил мир, конца которому не видно
Война пахнет всегда одинаково - солярой, пылью и немного тоской. Этот запах начинается уже в Моздоке. Первые секунды, когда выходишь из самолета, стоишь ошарашенно, лишь ноздри раздуваются, как у коня, впитывая степь... Последний раз я был здесь в двухтысячном. Вот под этим тополем, где сейчас спят спецназовцы, ждал попутного борта на Москву. А в той кочегарке, за "большаком", продавали водку местного розлива, с невероятным количеством сивухи. Кажется, все так и осталось с тех пор, как было.
И запах все тот же. Какой был и два, и три, и семь лет назад. Солярка, пыль и тоска...

Впервые я оказался на этом поле 7 лет назад, солдатом срочной службы. Нас тогда привезли эшелоном с Урала - полторы тысячи солдат. С вагонами не рассчитали, и нас утрамбовывали как могли, набивали по
тринадцать человек в купе, с шинелями и вещмешками. В поезде было голодно. Хлеб везли в отдельном вагоне, и его просто не успевали разносить на коротких остановках, когда мы пропускали скорые на запасных путях, подальше от людских глаз. Если удавалось, мы меняли на жратву выданные нам
солдатские ботинки.
В Моздоке нас вытряхнули из вагонов, и старший команды, кучерявый майор-истерик, своим визгом напоминавший деревенскую бабу на сносях, построил нас в колонну по пятеро и повел на взлетку. Когда мы проходили мимо последнего вагона, из него мешками выбрасывали заплесневелый хлеб. Кто успел, сумел подхватить буханку. Набирая нас в команду, кучерявый майор клялся, что никто не попадет в
Чечню, все останутся служить в Осетии. Что-то кричал про принцип добровольной службы в горячих точках. Он вызывал нас по одному и спрашивал: "Хочешь служить на Кавказе? Езжай, чего ты... Там тепло, там яблоки".
Я ответил "да", а стоявший рядом со мной Андрюха Киселев из Ярославля послал его к черту с евонным Кавказом в придачу. В Моздок мы с Киселем ехали в одном купе.
Тогда здесь все было так же, как и сейчас. Точь-в-точь, ничего не изменилось. Те же палатки, та же вышка, тот же фонтанчик с водой. Только народу тогда было больше, намного больше. Шло постоянное движение. Кто-то прилетал, кто-то улетал, раненые ждали попутного борта, солдаты воровали гуманитарку... Каждые десять минут на Чечню уходили набитые под завязку штурмовики и возвращались уже пустыми. Вертушки грели двигатели, горячий воздух гонял пыль по взлетке, и было страшно.
Мы с Киселем лежали на траве и ждали, что будет с нами дальше. Кисель диктовал мне аккорды "Старого отеля" Агузаровой, а я записывал их в блокнот, вырезанный из толстой тетради. Мне всегда нравилась эта песня. А потом меня и еще семь человек отделили от остальных и повезли на "Урале" в 429-й, имени Кубанского казачества, орденов Кутузова и Богдана Хмельницкого мотострелковый полк, расположенный тут же, в полукилометре от взлетки.
Майор врал. Из полутора тысяч человек в Осетии остались служить только мы, восемь. Остальных прямиком отправили в Чечню. После войны, через третьи руки, я узнал, что Кисель погиб.
В полку нас избивали безбожно. Это нельзя было назвать дедовщиной, это был полный беспредел. Во время поднятия флага из окон на плац вылетали солдаты со сломанными челюстями и под звуки гимна осыпались прямо под ноги командиру полка.
Меня били все, начиная от рядового и заканчивая подполковником, начальником штаба. Подполковника звали Пилипчук, или просто Чак. Он был продолжением майора-истерика, только больше, мужиковатей, и кулаки у него были с буханку. И еще он никогда не визжал, только избивал. Всех - молодых, дембелей, прапоров, капитанов, майоров. Без разбора. Зажимал большим животом в углу и начинал орудовать руками, приговаривая: "пить, суки, не умеете".
Сам Чак пить умел. Однажды в полк прилетел заместитель командующего армией генерал Шаманов. Проверять дисциплину. Шаманов подошел к штабу, поставил ногу на первую ступеньку и открыл дверь. В следующую секунду прямо на него выпало тело, пьянющее в дрова. Это был Чак.
Чак до сих пор не знает, что в него стреляли. А я знаю: я стоял тогда рядом. Была ночь, разведвзвод в казарме пил водку. Им мешал фонарь на плацу: яркий свет через окна бил в глаза. Один из разведки взял автомат с глушителем, подошел к окну и прицелился в фонарь. Я стоял около окна, курил. А по плацу шел Чак... Слава богу, оба были пьяны - один не попал, другой ничего не заметил. Пуля чиркнула по асфальту и ушла в небо. Чак скрылся в штабе, разведчик погасил фонарь и ушел допивать водку. А я выкинул бычок и стал мыть коридор - я был дневальным.
Молодые бежали сотнями, уходили в степь босиком, с постели, не в силах терпеть больше ночные издевательства. Отпуска запретили: никто не возвращался. В нашей роте из 50 человек по списку в наличии были 10. Еще 10 были в Чечне. Остальные 30 - в "сочах". СОЧ - самовольное оставление части. Сбежал даже лейтенант, командир взвода, призванный на 2 года после института.
Деньги, чтобы бежать, добывали как могли. Ходили в Моздок и грабили машины. Снимали с БМП топливные насосы и несли фермерам - на их "КамАЗах" стояли такие же. Патроны выносили сумками и продавали местным, гранатометы меняли на героин.
Через месяц моей роты не стало: еще шестеро сбежали, а нас, четверых не успевших, увезли в Чечню.
12 августа девяносто шестого я в составе сводного батальона нашего полка ждал отправки в Грозный. Август девяносто шестого... Это был ад. Боевики заняли город, блокпосты вырезали в окружении. Потери исчислялись сотнями. Смерть гуляла над знойным городом как хотела, и никто не мог сказать ей ни слова. По сусекам полка наскребли 96 человек - нас, сформировали батальон и кинули в город. Мы сидели на вещмешках и ждали отправки, когда из штаба выбежал почтальон и помчался к нам, что-то держа в поднятой над головой руке. От штаба до взлетки метров пятьсот, мы сидели и смотрели, как он бежит и кричит что-то. И каждый думал - к кому? Оказалось - ко мне. "Бабченко... На.. У тебя отец умер..." - и он сунул мне в руки телеграмму. И тут же подали борт, и батальон стал загружаться. Солдаты шли мимо меня, хлопали по плечу и говорили: "Повезло".
Вместо Грозного я поехал в Москву, на похороны.
Отец дважды подарил мне жизнь. Если бы он умер через 20 минут, я бы умер через полчаса: в Ханкале при посадке вертушку расстреляли. Батальон вернулся через месяц. Из 96 человек осталось 42. Вот такая была тогда война.
Все это было здесь, вот на этом вот поле.
* * *
В Ханкалу я попал уже в Миллениум. Тоже солдатом, но только по контракту. Шел дождь, и мы спали у костров под железнодорожной насыпью, укрывшись от ветра снятыми с петель дверями. В полный рост не поднимались, из-за насыпи не высовывались: из Грозного били снайперы.
А потом показалось солнце, и снайпер убил Мухтарова. В отличие от всех нас, легкомысленных, Муха никогда не снимал бронежилет. Верил - спасет, если что. Не спас. Пуля попала в него сбоку и прошла навылет. "Перевязывал его я, - рассказывал потом Славка. - С левого бока маленькая дырочка такая.
А справа начал бинтовать, а там нет ничего, аж рука провалилась..."
Муха еще какое-то время жил. Но пока искали дымовые шашки, пока вытащили его из-под огня, пока бинтовали, он умер.
В тот день, пользуясь прекрасной видимостью, снайперы убили у нас двоих и ранили еще 6 человек. Мы возненавидели солнце. Эти две войны убедили меня в незыблемости Чечни. Что бы ни происходило в мире, какой бы гуманизм ни нарождался на свет, здесь всегда будет одно и то же.
Здесь всегда будет война.
* * *
Теперь я журналист, и вот я снова здесь. И я не узнаю Чечню. Сейчас здесь все по-другому. Ханкала разрослась до невероятных размеров. Это уже не база, это - город, с населением в несколько тысяч
(если не десятков тысяч) человек. Частей немерено, каждая отделена своим забором, с непривычки можно заблудиться. Построены столовые, клубы, туалеты, бани. Бетонные плиты уложены в аккуратные ровные дорожки, все подметено, посыпано песком, тут и там развешаны плакаты, а портреты президента встречаются чуть ли не на каждом шагу.
Тишина, как в колхозе. Солдаты здесь ходят без оружия, в полный рост, не пригибаясь. Отвыкли. А может, и не слышали выстрела ни разу. В глазах нет ни напряжения, ни страха. Они, наверное, не вшивые совсем и не голодные...
Здесь уже давно глубокий тыл.
Вообще Чечня удивляет сильно. Республика наполнилась людьми, разбитые глиняные мазанки сменились новыми кирпичными коттеджами, отстроенными богато, в 3 этажа. По дорогам теперь ездят не только БТР, но и "Жигули", а рейсовые автобусы останавливаются около кафе. Вечерами Старые Атаги,
Бамут и Самашки светятся не хуже Бескудников.
Больше всего поражает аэропорт "Северный". Здесь дислоцирована 46-я бригада внутренних войск. Уютный мирок, окруженный от войны бетонным забором. Армия, какой она должна быть. Идеал. Порядок потрясающий. Прямые асфальтированные дорожки, зеленая трава, белые бордюры. Новые одноэтажные казармы выстроены в ряд, блочная столовая западного образца сверкает рифленым железом. Очень похоже на американские военные базы, как их показывают в кино.
На поле аэродрома - стрельбище. В соответствии с уставом во время стрельбы поднимают красные флажки: не заходить, опасно. Когда не стреляют, на ветру развеваются флажки белые: иди, сейчас можно.
Новое стрельбище построено для того, чтобы учиться разрушать старый город, который находится в двух шагах отсюда.
Вечерами по дорожкам под светом фонарей прогуливаются офицеры. Серьезно, здесь светят фонари. И есть офицерское общежитие. Не так уж и мало офицеров приезжают сюда служить вместе с женами. "Дорогая, я на работу, подай мне, пожалуйста, штык-нож". И вечером: "Любимый, у тебя сегодня был хороший день?" - "Да, родная, хороший. Я убил двоих". У некоторых уже есть дети. Они растут здесь же, в Грозном.
Рядом с офицерской столовой - гостиница для высокопоставленных гостей. Стеклопакет, горячая вода, душ. Телевидение - пять каналов... Гостиница в Грозном! В голове не укладывается.
А до Минутки - рукой подать. И до крестообразной больницы, где русских жизней положено, как на поле Куликовом, - тоже: вот она, за забором.
* * *
Ощущение двойственности теперь - самое сильное чувство в Чечне. Вроде и мир, а вроде и нет. Война где-то рядом: в Старых Атагах, где убили 4 эфэсбэшников, в Грозном, где постоянно рвутся фугасы, или в
Урус-Мартане, где она сидит с автоматом в засадах, - война есть, она где-то рядом, где-то там, но не здесь... Здесь тихо. Здесь стреляют, только когда поднят красный флажок.
* * *
Армия в Чечне сейчас в патовом положении. Крупных банд уже давно не осталось. Нет фронта, нет партизанских отрядов, нет командиров.
- Басаев с Хаттабом уже 3 месяца не выходят в эфир, - говорит командующий группировкой ВВ в Чечне генерал-лейтенант Абрашин. - Возможно, их уже нет в Чечне. Не обязательно, что они в Грузии. У нас в Ингушетии свое Джейракское ущелье непуганое...

По большому счету, войны в республике больше нет. По крайней мере в ее привычном понимании. Просто в Чечне бешеная преступность. И устроены банды по принципу шпаны. Повоевавший боевик, "авторитет", собирает вокруг себя шайку, как правило, молодежь, в 3 - 5 человек. Это его банда. С ней он ездит на разборки и зарабатывает деньги. Воюет не только с федералами. Если есть оплаченный заказ - банда идет ставить фугас. Нет - отправляется грабить местных жителей или воевать с соседней бандой за нефть. Деньги решают все.
При этом зарезать "мента" для них - дело чести. Походя, между делом.
- Мой муж работал в ОМОНе, - рассказывает Хава, торговка. - За лето у них в отряде погибли 39 человек. Их убивают прямо на улице, стреляют в затылок. Неделю назад соседа убили, а вчера - его сына. Оба в милиции работали...

Армия бороться с преступностью не может: ловля бандитов не является прерогативой полка или дивизии. Представьте такую ситуацию: Москва устала от воровства и разбоя в подворотнях. И вот на Красной площади ставят полк, чтобы охранять порядок. С танками, зенитными установками и снайперами. Днем военные расчерчивают брусчатку Кремля ровными песчаными дорожками и устанавливают портреты президента. А ночью запираются в своем лагере, стреляют на любой шорох и никуда не выходят за пределы КПП. Прекратится ли от этого разбой в Тушине? А если тушинские участковый и префект к тому же полностью на стороне местного "авторитета", Шамиля-чечена, и в последней перестрелке были с ним против ментов?..
Но и выводить войска нельзя: в таком случае повторится все то, что было после Хасавюрта.
- Мы сейчас живем только зачистками, - рассказывает командир спецназа Фидель. - Если чистим село постоянно - там относительно спокойно. Как месяц-два зачисток нет - все, лучше не соваться. Ты хотел ехать в Грозный? Мой тебе совет: не надо. Его уже месяца два не чистили. Я, например, не езжу, боюсь. И в Шали не суйся: совсем оборзевшее село...
* * *
Первого марта двухтысячного года в Аргунском ущелье погибла шестая рота Псковской десантной дивизии. Как погибла "шестерка" - отдельный разговор. Я был тогда в ущелье, в 20 километрах от них. Мой батальон стоял под Шатоем. Ночью мы слышали их бой, слышали, как они умирали. Мы не могли им помочь: приказа выдвигаться не поступало, хотя мы ждали этого приказа, мы были готовы. 20 километров - это 3 минуты на вертушке. На БТРе - 3 - 5 часов. Через 5 часов мы могли бы быть там. Но приказа не было.
Бой шел больше суток. За это время подмогу можно было бы перебросить с Кубы. Кто-то сдал их, десантников.
* * *
С наступлением сумерек садимся в Курчалое. Считается, что это один из наиболее опасных районов, хотя и равнина. Впрочем, и здесь война тоже сильно замедлила свой бег. Последняя диверсия была в этих местах два с половиной месяца назад. 23 декабря на фугасе подорвалась БМП 33-й "питерской" бригады. Снаряд был заложен прямо на полотне дороги и разорвался под самой машиной.
- Сейчас терпимо, - говорит и.о. комбрига полковник Михаил Педора. - Обстрелов давно уже не было. Да и фугасы уже не так часто закладывают: инженерная разведка чистит дороги каждое утро. Но штуки по три в месяц все же снимаем. Как правило, по утрам: ставят ночью. Кто? А черт его знает. Местные, наверное...

Мертвая "бэха", накрытая брезентом, стоит на краю вертолетной площадки. Башня оторвана, днище вывернуто розочкой внутрь корпуса. Острые полосы разорванного металла загибаются в небо как раз в том месте, где были ноги оператора-наводчика. Рядом с ней стоит еще одна, тоже мертвая, - сгорела неделей раньше. Тоже накрыта брезентом. Очень похоже на трупы. В разгар боев их так же складывали на краю взлетки и так же накрывали брезентом. Только было их в десятки раз больше.
* * *
На КПП бригады перед выходом висят 2 плаката: "Солдат! Не разговаривай с посторонними, это опасно!" - и "Солдат! Ничего не поднимай с земли, это опасно!"
- Бывает, что взрывчатку прячут очень искусно, - рассказывает Педора. - Идет боец по улице, смотрит: коробка валяется или мяч детский. Он ее ногой шась - а там светочувствительный датчик. И полстопы нет. Такие сюрпризы уже специалисты устанавливают...
* * *
Вообще же лучше военных придумывать слоганы и плакаты не умеет никто. В Ханкале уезжающих на зачистки бойцов отеческим напутствием провожает плакат "В добрый путь!".
* * *
Езжу, езжу по Чечне... Нет, все не то. Наверное, и правда война заканчивается. Наверное, мое солдатское чутье на гиблые места меня обмануло. Может, действительно пора открывать тут санаторий? Здесь же
уникальные серные источники - чуть ли не все болезни мира можно вылечить в гейзерах равнинной Чечни. Солдатом я вылечился так в Грозном от язв, которые пошли у меня по коже от грязи, холода и нервов. Только тогда к источнику можно было подобраться исключительно ползком. И то стреляли. А теперь на гейзерах построены автомойки, местные делают на бесплатной горячей воде свой мелкий бизнес.
Наверное, и вправду - скоро мир.
* * *
В штабе 33-й бригады находится пост рядового Романа Ленудкина из Питера. Ленудкин не снайпер, не пулеметчик и не мехвод. Ленудкин - компьютерщик. Его "Пентиум"-"сотка" стоит в "бабочке" - специальной штабной машине - и работает от бензогенератора.
Когда мы взлетаем, припадаю к стеклу иллюминатора. Снова охватывает ощущение двойственности. Там, в ночной Чечне, сейчас стоит мертвая БМП. На броне еще не отмыта кровь, вытекшая из оторванных ног наводчика. А рядом, буквально в ста метрах, в штабной "бабочке" сидит программист Ленудкин и
долбит по клавишам своего компьютера.
* * *
Вертолет зависает над небольшой площадкой на плоской лысине холма. Секунду-другую машина держится в разреженном воздухе, потом полторы тонны гуманитарки берут верх над трехтысячесильным движком. Фюзеляж начинает бить крупная дрожь, поршни в цилиндрах работают с ощутимым напряжением. Почти не
сбросив скорости, машина тяжело ударяется в землю. В стойках шасси что-то трещит, по лопастям бежит ударная волна - вот-вот отвалятся.
- Сели, - летчик распахивает дверь, приставляет лесенку. - Видал? А ты спрашиваешь, почему падают... Исправных машин мало, каждую набивают под завязку. Полетная масса - предельная, двигатель постоянно работает в максимальном режиме. На зависание сил уже не хватает: не держится тяжелая машина в воздухе. Мы ж каждый раз так: не садимся - падаем. Что там говорить, изношены машины до предела. По 30 вылетов в сутки делаем...
* * *
В Грозном иду к знакомым по прошлым командировкам разведчикам. Разведбат живет отдельно от всех, в палаточном лагере. По сравнению с Ханкалой здесь хрущобы. Некогда добро наживать: разведка, спецназ и ФСБ завалены работой по горло. Но все-таки и здесь потихоньку быт обустраивается: появились холодильники, телевизоры, столы-стулья. Разведчики сидят, пьют водку. Первые минуты радуемся встрече. Но все ждут, когда я спрошу. И я спрашиваю: "Ну как тут?.." И вот уже взгляды тяжелеют, глаза наполняются ненавистью, болью и непреходящей депрессией. Через минуту они уже ненавидят все, включая меня. С каждым словом они погружаются в безумство все больше, речь переходит в горячечную
скороговорку: ты напиши, корреспондент, напиши...
- Скажи, почему вы ничего не пишете о потерях? Только в нашем батальоне уже 7 убитых и 16 раненых!
- Война продолжается - мы из рейдов не вылезаем. Сейчас 22 дня в горах провели. Вот, только приехали. Ночь отдыхаем здесь - и завтра снова на 20 суток в горы...
- А не платят тут ни хрена! Смотри, 22 дня умножить на 300 человек - уже 660 человеко-дней получается. Это только за этот рейд. Реально в месяц на бригаду выходит тысячи три боевых дней. А в штабе свой
лимит: закрывать максимум 700. Я ходил узнавал...
- Самое трудное будет - домой возвращаться. Чего мне там делать, в дивизии? План-конспекты писать?.. Не нужны мы там никому, понимаешь! А, плевать: дослужить бы свое, получить квартиру - и на хрен все!..

И вот уже я узнаю в них себя. И снова поле, все то же поле встает перед моими глазами. И где-то за городом так знакомо долбит в горы одинокая "САУшка". И темы для разговоров не изменились ни на слово: голод, холод и смерть. Да тут НИЧЕГО не изменилось! Не обманулся я.
Омут бойни затянут тонкой корочкой показного льда мира. На нем нарисован президент в разных ракурсах, а для удобства ходьбы проложены ровные бетонные дорожки. Лед пока держит, но может треснуть в любой момент. А подо льдом второй год подряд спивается обезумевшая от рейдов и крови разведка. И тычется в кромку, и хочет взломать лед и вылезти отсюда, забрать жен, детей и уехать к чертовой матери, начать жизнь заново, без войны, не убивая чужих и не хороня своих. И не может. Приросла к Чечне намертво.
И дедовщина в этом палаточном лабиринте просто махровая: никто не уследит, что делается в брезентовых закоулках. Да никто и не следит. Зачем? Все равно они все умрут. И патроны так же отправляются сумками в Грозный, и постоянный зубовный скрежет заливается декалитрами водки. И похоронки отсюда так же летят по всей России, и так же исправно снабжаются разорванным человеческим мясом госпиталя. И страх и ненависть все так же правят этой землей.
И все так же пахнет солярой и пылью.
* * *
И вот я снова в Моздоке, снова стою на этом поле. 7 лет. Почти треть моей жизни, чуть меньше. Человек треть жизни проводит во сне. А я - в войне.
И ничего не изменилось на этой взлетке за 7 лет. И ничего не изменится. Пройдет еще 7 лет, и еще 7, и все так же палатки будут стоять здесь, на этом самом месте, все те же палатки, и около фонтанчика с водой будут так же толпиться люди, и винты вертушек будут крутиться не останавливаясь.
Я закрываю глаза и чувствую себя муравьем. Нас сотни тысяч таких, стоявших на этом поле. Сотни тысяч жизней, таких разных и таких похожих, проходят у меня перед глазами. Мы были здесь, жили и умирали, и похоронки наши летели во все концы России. Я един с ними со всеми. И все мы едины с этим полем. В каждом городе, куда пришла похоронка, умерла часть меня. В каждой паре глаз, бездонных, выжженных войной молодых глаз, остался кусок этого поля.
Иногда я клюю на эти глаза, подхожу. Нечасто. Летом. Когда по душной улице проедет грузовик, и запах соляры смешается с пылью. И станет немного тоскливо.
"Братишка, дай закурить... Где воевал-то?.."

ОБЕЛИСК

Псков. Первое марта. Кладбище «Орлецы». На улице очень морозно. Меж мраморных плит гуляет
холодный ветер, пробирает насквозь. Я зябко ежусь, кутаюсь в воротник.
Закуриваю. Меня прогоняет какой-то полковник:
— Здесь курить нельзя.

Я стою перед мемориалом, смотрю на имена. 6 выстроенных в ряд обелисков черного мрамора. Подполковник Евтюхин, майор Достовалов, младший сержант Швецов, ефрейтор Лебедев, рядовой Травин, капитан Таланов…
Год назад под Аргуном погибла 6-я рота 104-го парашютно-десантного полка. Почти полностью полегла. 90 человек погибли 84. Шестеро, псковичи, захоронены здесь, на «Орлецах». Кладбище небольшое. Серые могильные плиты, ограды. За кладбищем начинается лес, совсем близко, метрах в ста.
Что-то происходит со мной, какое-то наваждение. Кладбище, зима, лес… Где-то я уже это видел… Где? Ах, да… На той чертовой сопке тогда, тоже в марте, только неделей позже. У нас тогда полегло человек 20. А может, и больше.
Через неделю после гибели шестой роты в том же Аргунском ущелье, под Шаро-Аргуном, мы, как и десантники, наткнулись на Хаттаба. Он ушел от них под Улус-Кертом, а через неделю с ним встретились мы. Зажали его на такой же высотке. Тот же лесок, снег, серпантинная дорога. И кладбище. Такое же, как в Пскове… Бог ты мой, как все похоже!
И вдруг… Все теряется: сегодня-вчера, прошлое-настоящее, было-есть. Передо мной уже совсем другое кладбище. Очень похожее, но другое. ТО кладбище. Серые могильные плиты, ограды, снег. Только вместо крестов над камнями полумесяцы.
Яркое морозное утро. Голые деревья скрипят под ветром, запутываются ветками.
В лесу все грохочет, из редких деревьев в нашу сторону летят трассеры, скопище трассеров, весь воздух напичкан трассерами, их миллиарды, и спрятаться от них невозможно. Я ползу, уткнувшись лицом в снег, лихорадочно ищу ямку поглубже, прячусь за могилы. Твердый металл ударяет по плитам, выбивает
цементную крошку над головой, шлепает по деревьям, проносится в 10 сантиметрах над затылком. Все орут, кого-то ранит, кого-то убивает… Огромный КПВТ грохочет у меня над ухом; он такой большой, что застилает весь мир, кроме него ничего не существует, никакой любви, правды, истины, справедливости, подвига… Остается только одно желание — спрятаться от этого огромного пулемета, это сейчас самое главное — спрятаться. Я, как червяк, корчусь на открытой земле, уже ничего не соображаю и только тыкаюсь слепым от ужаса лицом в бугорки и ямки.
Лес совсем рядом, так близко, что мы слышим крики «чехов»: «Чего вы залегли, русские собаки! Идите сюда, мы вам покажем контактный бой! Вы же так много орете про него в своих газетах!».
Они подпустили нас на 50 метров и начали бить с трех сторон в упор, расстреливая ворочающиеся на снегу тела.
…Я очухиваюсь. Это все прошло, это наваждение. Сейчас передо мной обычное русское кладбище. Здесь все как всегда на Руси — тихо, спокойно, привычно. Немного тоскливо. Вороний грай разлетается над крестами, где-то бьет колокол. Здесь не убивают, не стреляют…
Над головой раздается залп. Я дергаюсь, инстинктивно приседаю. В теле моментально — ужас, жар и одна-единственная мысль: это не наваждение, черт возьми, я правда ТАМ! Я не знаю, как такое может быть, но я там! Стреляют! Оборачиваюсь, готовый рвануться за ближайший холмик…
Фу ты, черт! Сразу слабею, в ногах дрожь — пронесло. Рота почетного караула перезаряжает автоматы, салютует погибшим вторым залпом…
Я опять вздрагиваю. Понимаю, что это не опасно, но ничего с собой поделать не могу. Это у нас уже в крови, рефлекс на резкие звуки, как выделение слюны у собаки Павлова. Рядом вздрагивает стоящий впритык ко мне десантник, я чувствую, как дергается его плечо. Он поворачивается, его глаза мечутся в панике. Десантник встречается со мной взглядом, мы виновато, как поджавшие хвост собаки, улыбаемся, понимая друг друга.
К обелиску подходят матери. Кладут цветы. Я подхожу вместе с ними, кладу на ледяной мрамор две гвоздики. Матери плачут. Я тоже что-то… Немного того… Прохудился… Холодный ветер бьет в лицо, слезы замерзают на щеке, стягивают кожу…
Влага застилает глаза, все расплывается передо мной, я плохо вижу… Вместо фамилий десантников совсем другие имена, вместо их портретов — другие лица… Бадалов Игорь, погиб восьмого марта под Шаро-Аргуном… Яковлев Олег, погиб 15-го января в Грозном… Воложанинов Андрей, погиб десятого, Ханкала… Мухтаров, январь, Сунжа… Вазелин, Пашка, Андрюха-замполит, Очкастый взводный…
Так уж сложилось у нашего поколения, что многие прошли через войну. Афган, Карабах, Абхазия, Приднестровье, Чечня, Югославия… Почти у каждого из нас есть своя сопка.
Фамилии расплываются, вместо них появляются другие. Я читаю имена, смотрю на них, вспоминаю…
Здравствуй, шестая рота. Здравствуй, первый гвардейский полк. Здравствуй, 429-й имени Кубанского казачества, орденов Кутузова и Богдана Хмельницкого.
Здравствуй, Игорь. Здравствуй, Андрюха. Здорово, мужики…

Мокрый

Как только солнце показалось из-за красного гребня, сразу стало жарко. Не просто жарко, а — печка.
Укрыться от солнца было негде. Игорь потянулся за арафаткой, накинул ее на голову. Натруженные вчерашним переходом ноги гудели, снова дал знать о себе шрам на пятке — след давнишнего подрыва.
Нет, все-таки обычные берцы в пустыне не годятся: запросто можно испортить ноги. Уже 2 дня, как группа идет по камням; красивый киношный песочек кончился в первые же сутки, и сквозь тонкую подошву Игорь давно уже чувствовал каждый камень намятыми ступнями.
«Надо было брать горки, — подумал он. — Черт, кто бы мог представить, что в Сахаре бывают скалы…».
Сухой воздух был раскален до предела. Вчера шел дождь — редчайшее явление в пустыне, говорят, бывает раз в 10 лет, — но на землю не упало ни одной капли. Вода испарялась ещё в воздухе, не достигая камней. Солнце сжигало все.
Игорь глянул на белый ослепительный диск. Сразу захотелось пить.
Пустыня ненавидела их — не людей вообще, а именно их, десятерых русских спецназовцев, четвертый день бредущих по ее пескам. Она хотела их убить. Но они уже научились выживать здесь, спасибо Палкевичу.
Игорь подошел к верблюду, толкнул его в бедро.
— Подъем… Давай-давай, вставай, горбатый! Как там повашему… Акбар! Вставай, животное!

Верблюд глянул на него, оскалил желтые кривые зубы и заревел. Игорь отдернул ногу. Запросто может тяпнуть, скотина, а клыки у него будь здоров — неосторожному погонщику насквозь колено прокусывают. А вчера 2 верблюда подрались, и один другого тяпнул в пах, да так, что чуть не откусил богатство. Пришлось штопать парашютными стропами, благо иглу сапожную с собой взяли…
Верблюд наконец поднялся. Игорь посмотрел по сторонам. Где-то должны быть еще три верблюда и погонщики. Тоже мне, проводники липовые. Затерялись в пустыне, отстали от отряда. Вместе со жратвой и водой.
Игорь оглядел горизонт еще раз, потом посмотрел на лежащих на песке парней в русской военной форме. На минуту им овладело чувство нереальности, словно он очутился в мультфильме. Все-таки 10 русских спецназовцев посреди Сахары — это несколько странно…
Вообще-то, о спецназе Игорь Мокров до армии и не думал. Слышал, конечно, что где-то есть такие «краповые береты». И если бы предложили служить в спецподразделении, тоже не отказался бы. Кто ж откажется. По части спорта у него все было в порядке. Да и подраться не дурак — в Воронеже чуть ли не каждый вечер гоняли по улицам гопоту всякую.
Но как-то не отождествлял себя Игорь со спецназом, как любой нормальный человек не отождествляет себя, к примеру, с должностью генерального директора швейцарского банка.
Спецы были для него вроде небожителей. Элита… А потому, когда лысый майор записал его на Северный флот, принял это как должное. Морфлот так морфлот, какая разница, лишь бы служить. Мореманы — тоже круто. Автономки там, срочные погружения, то да се. Хотя, по совести, какой из него к черту моряк — моря-то ни разу не видел, морская болезнь начинается уже в ванной. Жаль только, что флот Северный — вот если бы Черноморский…
Но с морем не сложилось. Когда их команду — 40 человек — привезли в областной военкомат, новобранцев на Северный флот уже отправили. И получились они вроде как не при делах. Вроде как сами по себе. Несколько дней ждали отправки, кисли на топчанах. Подвешенное это состояние, неопределенность наводили тоску. И домой не пускают — уже не гражданские, и в армию не отправляют — ещё не военные.
А потом вдруг его судьба решилась как-то сама собой, покиношному быстро, в два кадра. Откуда ни возьмись объявился «покупатель» из Москвы.
«Сколько раз отжимаешься? —«Столько-то». — «Во внутренние войска пойдешь?» — «Пойду». — «Ну, собирайся…»
Через день Игорь уже стоял на плацу дивизии имени Дзержинского.
Там — снова суета, неразбериха, новобранцы, «покупатели», распределение по частям. Майор, который привез его из Воронежа, куда-то потерялся. Игорь снова оказался вроде как сам по себе. Потолкался, побродил между такими же, как и он, салабонами. Подошел к столу, за которым офицер у всех спрашивал фамилию. Игорь назвал свою. Записали, вывели на руке номер какой-то части. Сказали, что отныне он является бойцом то ли химроты, то ли банно-прачечной обслуги, то ли чего-то ещё хуже. И не видать бы ему спецназа как своих ушей, но судьба снова распорядилась по-своему.
На краю плаца стоял невысокий парень в краповом берете. Игорь заметил его давно, еще когда выпрыгнул из «Урала». Чем-то он притягивал внимание, а чем, Игорь не смог бы объяснить. Скорее всего — спокойствием. Не суетился, как все, а просто стоял, будто бы знал какую-то истину, за которой все
остальные люди только еще гонятся, а ему она уже известна. И паренек этот тоже почему-то выделил Игоря из толпы. Подошел к нему.
— Откуда?
— С Воронежа.
— О! Зёма!
Парень протянул руку:
— Саня.
— Игорь.

Так он познакомился с Сашкой Каразанфиром. В дальнейшем они стали лучшими друзьями. Даже нет, не просто друзьями, а земами, братишками. Игорь потом часто думал, что, не опоздай он в военкомат, точить бы ему напильниками якоря на Севере и никогда бы они с Сашкой не встретились. Вот и не верь после этого в судьбу.
— В спецназе служить хочешь? — спросил Сашка.
— Да меня вроде как отобрали уже…

Игорь отогнул рукав, показал номер части — не то бани,
не то химроты. Сашка покачал головой:
— Нечего тебе там делать. Будешь служить у нас, в «Руси», — он плюнул Игорю на руку, стер старую метку и написал номер своей части — отряда специального назначения «Русь»…

Через год после призыва Игорь сдал экзамен на краповый берет. С первого раза. Хотя запомнил это надолго. 12 километров по болотам и холмам (это по карте, а на деле больше) в бронике и сфере, да потом еще и спарринги в полный контакт, да штурм здания и полоса препятствий — такое не забудешь. Самое тяжелое — это, конечно, кросс. Инструктора тянули, как могли. Подбадривали где словом, а где и пинками. Тем, кто уже ничего не соображал от усталости — дольку лимона под нос, чтоб сознание прояснилось, и вперед.
Гоняли по полной, снисхождения не было. Отстал от группы — в отсев. Потерял патрон — в отсев. Не устоял в спарринге — побеждать не надо, надо просто выстоять, не упасть — в отсев. В итоге из нескольких десятков человек «краповиками» стали не больше 5.
— Краповый берет — это стимул, понимаешь? — говорит Игорь. — Это предел мечтаний любого спецназовца, верх его карьеры. Все, что мы ни делаем, мы делаем только ради этого. Мы живем только для того, чтобы надеть краповый берет. Я, когда его получил, испытал только одно чувство — счастье. Потому что я состоялся как профессионал.

Через год службы Игорь окончательно понял: его место в спецназе. Ему нравилась эта работа, и другой карьеры, кроме военной, он уже не представлял. А потому после дембеля, не задумываясь, заключил контракт.
…На третий день пути вышли на каменистое плато. Под ногами — сплошной камень, ровный, как асфальт. Когда-то здесь были вулканы. А еще раньше — море. Жар от нагретого камня шел просто невыносимый, и к середине дня все отупели от жары — брели просто так, по привычке, за Палкевичем. А тому хоть бы что — вышагивает, как по бульвару с тросточкой.
А потом вдруг посреди этого раскаленного каменного моря появился оазис — самый настоящий рай с финиковыми пальмами и травой. И что совсем поразительно — с речкой. Да, да, с самой настоящей горной речкой с ледяной водой посреди Сахары. По колено, правда, но все же.
«Жалко, Сашки нету, — подумал Игорь, окунаясь в холодную воду. — Ему бы здесь понравилось. Тоже любитель экстрима».
Эти тренинги на выживание каждый год проводил польский путешественник Яцек Палкевич. Суть их сводилась к тому, что 10 лучших спецназовцев из разных силовых ведомств каждый год тренируются в экстремальных условиях: в пустыне, в джунглях или в горах. Никогда не знаешь, где воевать придется. По чеченским горам тоже вот никто лазить не собирался, а пришлось.
В одной из таких экспедиций — в марокканскую Сахару — оказался и командир четвертой группы особого назначения отряда спецназа «Русь» лейтенант Игорь Мокров. Как один из лучших.
По силе ощущений эти тренинги можно было сравнить разве что с экзаменом на краповый берет. Или с войной.
Первый раз он попал на войну 10 мая двухтысячного — эту дату Игорь запомнил хорошо. Потому что 9-го
был День Победы, «русичи» участвовали в показательных выступлениях в Лефортовском парке, а в три часа ночи они уже грузились на борт и в 5 утра месили жирную чеченскую глину в Ханкале.
Ханкала… Ворота войны; все начинается здесь. Бывший военный аэродром. Несколько разбитых в хлам пятиэтажек летного городка, в которых не осталось ни одной целой комнаты, ни одной доски или оконной рамы: все, что могло гореть, пожгла зимой чумазая пехота. Рядом, за забором — комплекс административных зданий. Говорят, что здесь была дача Масхадова. И еще говорят, что в этих подвалах пытали людей. Здесь до сих пор все заминировано.
Дальше, за насыпью — Грозный. Каждую ночь там стреляют, и каждое утро бэтээры привозят оттуда убитых и раненых.
Первые секунды на войне. Первые убитые… Серебристые пластиковые пакеты рядком выложены на носилках вдоль взлетной полосы. Те же вертушки, что привозят новобранцев, обратным рейсом забирают убитых и раненых. Этот конвейер безостановочно работает уже несколько лет: сюда — салабонов, отсюда — трупы.
Первый обстрел. Вой падающей прямо на тебя мины, когда спина твоя становится огромной, словно Вселенная, и промахнуться по тебе уже невозможно, а тело распадается на атомы, и каждый атом хочет жить.
Первые выстрелы в твою сторону — в тебя; фонтанчики пыли под ногами и мелодичное пение пуль, рикошетом уходящих в небо от рельсов. У смерти иногда бывает приятный голос. Первый страх…
— Двухтысячный был очень паскудный год, — вспоминает Игорь. — Я бы даже сказал — самый паскудный. Из рейдов почти не вылезали. Из 6 месяцев командировки 5 мы провели на выездах. За это время у нас погибло 5 человек и около 30 было ранено…
Тогда Ханкала еще не была такой огромной базой, как сейчас: с населением в тысячи, если не десятки тысяч, человек, с отлаженной инфраструктурой, с комфортабельными казармами и банями. Нет, тогда здесь были лишь несколько рядов палаток да дивизион «саушек», которые сутки напролет били через их головы куда-то в горы.
Летом — невыносимая жара, пыль, грязь и вечная нехватка воды. Равнинная Чечня окружена горами, и ты находишься словно на дне раскаленной чашки. Жара достигает 40 градусов, и если неосторожно прикоснуться спиной к броне, то можно обжечься. Днем в палатку не войти, от духоты солдаты теряют сознание.
Зимой — пронизывающий ветер, холод, горящие по всему лагерю костры и сотни привидений в бушлатах, переходящих от одного огонька к другому. Грязь месят траки и колеса бэтээров, пехота, и вот уже вязкая жижа доходит до колена, а на сапоги сразу налипает по полпуда глины, и ходить уже невозможно, и некуда лечь, негде приткнуться: кругом вода, вода, вода. Она везде — в бэтээрах, в окопах, в палатках. В землянках уровень жидкой глины достигает середины голени, и чтобы лечь, в эту жижу надо накидать тряпья, чтобы получился островок, и спать потом только на спине.
Один вечер войны запомнился Игорю особенно. Они сидели на земле, дербанили Сашкин сухпай: у Сашки еще оставалась жратва. Было довольно тихо, только в окопах охранения постреливала пехота да где-то одиноко била в горы «саушка».
Солнце садилось. На горизонте чернели горы. Только вчера они вернулись оттуда.
Молча сидели на земле, жевали. О чем тут говорить? Ими владело то властное чувство, которое живет в каждом солдате. Только вчера они были в горах, только вчера грузили на броню своих убитых товарищей, своих братишек, а сегодня сидят на земле, и вокруг почти нет войны. Вчера они были там и снова будут там завтра.
Со стороны могло показаться, что им на все плевать, но это не так. Они ничего не забывали и ничего не прощали. Каждая потеря, каждая смерть погружалась глубоко в душу. Когда-нибудь это все обязательно всплывет. Тогда будут и истерики, и безумие, и пьянство. Но не сейчас. Да, они потеряли своих товарищей, но что проку от разговоров об этом? Если бы их можно было вернуть — да, ради этого они полземли проползли бы на карачках; но погибшим уже не поможешь: они умерли, и точка. И в этом не было никакого предательства.
Они по-прежнему были вместе — живые и мертвые; они по-прежнему были одним взводом. Мертвых еще не отделила от живых черта, которую подведет мир, мертвые еще не стали окончательными потерями, потому что они все — все — были рядом со смертью. То, что умерли те, совсем не значит, что выживут эти. Пока они здесь, они — одно целое, и может быть, завтра снова соединятся. И пока еще у них одна судьба — война.
Именно поэтому все вокруг воспринималось так остро: и запахи степи, и мягкий воздух, и этот теплый летний вечер, в котором почти не было войны. И жизнь. Они снова жили, и этой жизни у них было только до завтрашнего дня, а там — как бог даст. И они торопились жить, потому что завтра каждый из них запросто мог умереть.
— Что бы ты сделал, если бы сейчас был мир? — спросил Игорь.
— Мир. Странное слово, правда? Я уже почти не помню, как это — мир. Ведь это же, наверное, когда совсем не стреляют… Напьюсь, как собака. Неделю не просохну…
— Ох, и покуролесим мы с тобой, Сашка. Держись, Воронеж…
— Мы обязательно поедем ко мне, и я познакомлю тебя со своей мамой. Нам обязательно надо быть вместе, слышишь? Мы никогда не должны расставаться после всего этого.
— Мы и так будем вместе. У нас все будет хорошо, Сашка.
— У нас и так все хорошо. Ведь мы живы, Игорь.
— Да. Ведь только это по-настоящему ценно. Правда?
— Правда. Если бы все поняли это, тогда и войны бы не было.
— Да. Жаль только, что так не бывает.
Помолчали.
— Эх, знал бы ты, как меня дома ждут…
— И меня. Меня тоже ждут.

Они тогда еще не знали, что это неправда. Не знали, что возвращаться с войны гораздо труднее, чем на нее уходить. Не знали, что они не нужны тому миру, который ничего не хотел знать о войне, о том, что всего в 2 часах лета от Москвы люди убивают людей.
И никто их не ждал, кроме родных. Никто не рукоплескал им там за то, что они делали здесь. Никто не преклонял колена, когда они возвращались, разорванные в клочья, и привозили в цинках своих сгоревших товарищей.
Только потом Игорь понял, что война — и этот ее день — самое счастливое время в его жизни.
Война подарила ему брата. Война же его и отняла.
…В тот день группа спецназовцев отправилась в поиск. Командиром группы шел Михаил Грушев; душа компании, весельчак и балагур, 28-летний капитан был отличным командиром. Бойцы любили его, знали: если Груша рядом, все будет в порядке.
Работали в лесах. Задачей спецназа было обнаружение схронов и стоянок бандформирований. Прошла информация, что где-то здесь боевики намереваются устроить очередную пакость.
Первые сутки прошли без происшествий. Никем не замеченная, группа прочесала два десятка километров. Вечером стали устраиваться на ночевку. Разбились на тройки, организовали круговую оборону: Грушев с радистом в центре, пять троек —по периметру. Игорь с Сашкой, конечно же, соседи.
Всю ночь лежали, вслушиваясь в темноту. Никаких палаток, костров или спальников — прямо на земле, в полном обмундировании. Дремали по очереди — один спит, двое наблюдают.
Ночь тоже прошла спокойно. Утром, чуть только рассвело, стали готовиться к выходу. Игорю уже начинало казаться, что за этот рейд вообще ничего не случится. Не найдут они никаких схронов и никаких боевиков — слишком уж спокойно вокруг.
И тут на полянку, где расположилась группа 15 спецназовцев, лавиной выкатилась полсотня вооруженных
до зубов боевиков.
— За нами трасса была, они уже конкретно на засаду шли, готовились какую-то колонну разбить, — вспоминает Мокров. — А тут — мы. Они вышли на нас, наткнулись прямо на Сашкину тройку. И — понеслось. Дальше все происходило очень быстро. Секундная пауза — обе стороны оторопели, никто не ожидал оказаться с противником нос к носу, сразу, без подготовки. А потом — шквал огня. Стреляли из всего, что было. Боевики вылезали из кустов группами по несколько человек и сразу открывали огонь. Затем обтекали нас с двух сторон и снова уходили в лес. И пока шли — стреляли. Огонь велся отовсюду. Невозможно было оторваться от земли — трассеры неслись в нескольких сантиметрах над головой. Гранаты рвались одна за другой, «мухи», подствольники — работало все. Поначалу показалось даже, что сразу всех убило…
Первыми же выстрелами ранило капитана-артиллериста, который был прикреплен к группе для корректировки артогня. Пуля вошла между пластинами бронежилета и разворотила ему
грудь — Игорь видел дыру с кулак в его теле. Но капитан был ещё жив. Потом выстрелом из гранатомета ранило еще одного срочника. И сразу же вслед за этим — Сашку.
— Он закричал, — вспоминает Игорь. — Я слышал Сашку по рации, он говорил, что его ранило. Нас отделяло всего метров 10, но пробиться к нему было невозможно. В Сашку попали 3 раза: сначала пуля раздробила бедро, потом его несильно задело осколком, а потом граната разорвалась в нескольких метрах от него, и осколок насквозь пробил ему живот. Отстреливаться он уже не мог.

Кажется, только что они были силой, только что их было 15 человек, и они представляли собой единое подразделение, сильное и умелое. И вдруг все изменилось. Каждый оказался сам по себе, превратился в отдельную огневую точку. И вот уже Сашка лежит в траве, истекая кровью, а у капитана-артиллериста разворочена грудь, и кто-то убит, и многие ранены, и Грушев уже не может руководить боем, потому что какое тут, к черту, руководство — головы не поднять, надо драться и стрелять, вот и вся наука, а смерть все валит и валит из кустов нескончаемым потоком, и кажется, что настает твоя очередь умирать…
Сашку надо было вытаскивать, но преодолеть эти 10 метров у Игоря не было никакой возможности. Их могли разделять 3 метра, и метр, и 10 километров — это уже не играло никакой роли. В бою время и расстояние меняют свои значения, и на десяток метров уже не хватает жизни. Люди попросту столько не живут — слишком далеко, слишком долго.
Расстояния войны — сантиметры, время — секунды. Прошло всего несколько минут, а ты уже 10 раз умер, 10 раз воскрес и десять раз убил…
И все же в этом бою образовалась пауза. Секундная пауза, когда огонь даже не прекратился, а лишь чуть-чуть ослаб.
Игорь приподнялся, изготовился к перебежке, но в этот момент прямо у него под ногами разорвалась граната.
— Помню, меня в ногу толкнуло что-то. Отбросило на спину, я сначала и не понял ничего. Потом чувствую — на животе липкое. Рукой потрогал — кровь. Осколок вошел в бедро почти у самого сустава, пробил ногу и застрял в заднице.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Воевать со спецназовцами не входило в планы «чехов» — у них была своя задача. Обойдя группу и оставив на поляне своих убитых, боевики ушли в лес.
Первую секунду Игорю показалось, что из его группы не выжил никто. Все были в крови: не поймешь, кто ранен, кто убит, а на ком просто чужая кровь.
— Когда «чехи» ушли, я вообще думал, что на этой поляне одни убитые. Только я остался. Как волна — выкатились из леса, раздолбали нас, обтекли, словно камень, и снова ушли. Этот бой оказался одним из самых жестоких. И до него, и после было много боестолкновений, но такого, как в тот раз… И длился-то он всего минут 10… Но мы им тоже хорошо наваляли. Очень хорошо.

Спецназовцы зашевелились потихоньку, стали подниматься с земли. Оказалось, что все не так уж и плохо, как подумал Игорь в первую минуту. Снова подал голос Сашка — жив, братишка!
Раненая нога стала неметь. Кожа на ягодице лопнула, из нее торчал зазубренный осколок. Игорь попробовал вытащить его, но он сидел крепко. Повезло еще, что граната была от подствольника — осколку не хватило силы пробить ногу насквозь.
Если бы была эргэошка [РГД] или, не дай Бог, эфка — на выходе вырвало бы кусок мяса размером с кулак.
Появилась боль. Мокров послал бойца из своей тройки к командиру — у Грушева всегда с собой был спирт. Хотелось хлебнуть глоток.
Боец вернулся через полминуты. Сообщил, что Грушев убит — осколок от «мухи» попал ему прямо в затылок. Связист, который был рядом с командиром, от этого же взрыва словил больше 10 осколков в рацию. Только она и спасла, а то были бы они все у связиста в спине, но связи больше нет; артиллерист уже почти умер, Сашка в очень тяжелом состоянии, ранения почти у всех…
В Ханкалу Мокрова с Сашкой везли одним бортом. Сашка потерял очень много крови, ослаб. Сразу с борта его унесли на операционный стол. А потом на операцию отправили и Игоря.
— Резали под местным наркозом. Собственно, даже и не резали — хирург просто взял осколок щипцами и вытащил его вместе с куском мяса. Края у осколка зазубренные, и он, когда через ногу шел, грамм 50 по дороге нацеплял. Я думал, мне мое мясо обратно как-то прилепят — это все-таки мое, а хирург его в тазик просто стряхнул и осколок мне протягивает — на, мол, на память.

Привезли в палату, поставили капельницу. А через несколько часов в эту же палату определили и Сашку. Он был очень слаб, бледен, но в сознании и даже бодр. Пытался шутить. После операции и переливания крови ему стало намного лучше.
Игорь даже подумал: хорошо, что и его ранило вместе с Сашкой — вместе служили, вместе в госпитале лежат, вместе домой поедут.
На следующий день Игоря отправляли во Владикавказ. Сашка к тому времени совсем очухался. Но был все еще нетранспортабелен. Поэтому Игорь улетал один, а Сашка оставался.
— Все будет в порядке, Сашка. Держись.
— У нас и так все в порядке, — улыбнулся тот белыми губами. — Мы живы.
— До встречи в Воронеже.
— Да. До встречи.

Во Владике Мокров пробыл недолго: по этапу его отправили дальше, в Новочеркасск. Ханкала, Владик — госпиталя пересыльные, там тяжелораненых не держат. А Новочеркасск — совсем тыловой госпиталь, где Мокров должен был выздороветь окончательно. Там он провалялся около месяца.
— Чтобы рана не гнила, ее каждый день надо чистить, — рассказывает Мокров. — Делается это очень просто: бинт сворачивают в трубочку и пинцетом, как шомполом, протаскивают через дырку несколько раз. Представляешь, по живому. Когда в первый раз чистили, я врачу чуть по очкам не съездил — боль адская. А как начали привозить тех, кто в бэтээрах горел… Их каждый день по два раза перевязывали — старые бинты со спины отрывают вместе с мясом, они кричат… После этого я уже даже и не мычал. У меня-то, оказывается, так, царапина. Даже стыдно было за такое ранение.

Чего только ни насмотрелся Мокров за это время. Был у них в госпитале один парнишка, которому в ногу попало 11 пуль. От костей почти ничего не осталось. Но ногу ему врачи не отрезали, сумели собрать. Даже говорили, что будет ходить. Был еще один — бэха переехала его почти напополам, прямо по тазу. Раздавило все — кости, внутренности, мышцы. Он был весь в дренажных трубках и в шарнирах, таз ему собрали по кусочкам. Сгоревшие, разорванные, раздавленные, без рук, без ног, без глаз…
Потом привезли одного капитана с дырой в груди. Его положили в палату к Игорю. Капитан начал рассказывать, как его ранило: шел со спецназовцами на корректировку, нарвались на «чехов»… История показалась Игорю знакомой.
— Где ранило-то?
— Там-то и там-то.
— Так ты ж с нами был!

Обрадовались встрече как старые знакомые. Поговорили, повспоминали. Капитан сказал, что все это время был в Ханкале. Игорь решил спросить про Сашку: все это время ничего о нем не знал.
— Слушай, Сашка Каразанфир — не слышал про такого?
— Как же не слышал, мы с ним в одной палате лежали. Он ведь тоже в том бою был, верно? Умер он. Через несколько дней умер.

О чем дальше говорил капитан, Игорь уже не слышал. Сашка умер… Как это? Сашка умер…
Каменистая Сахара закончилась на четвертый день, опять потянулись пески. Ногам стало легче, а идти — труднее. Ноги вязнут, песок забивается в берцы и стирает кожу. Вот и ещё один урок: если придется воевать где-нибудь в Средней Азии, обязательно нужно иметь при себе две пары берцев — горные и обычные. Проверка формы на прочность — одно из условий тренинга.
Но в песках уроки выживания стали интересней. Как найти воду, как ориентироваться, как не получить тепловой удар, как расходовать меньше влаги.
Самое сложное — ориентирование. Здесь же, в пустыне, ничего нету, куда ни глянь — один песок до самого горизонта. Впрочем, умели же наши предки как-то плавать по океану вообще без всяких приборов, ориентируясь только по солнцу и звездам.
На пятый день прошли километров 80. Больше двух третей пути. Осталось-то всего ничего. Ладно, и не такое выдерживали…
Через 2 месяца после ранения Игорь уже снова был в Чечне. Опять рейды, поиски, зачистки… Опять бои, потери. В ноябре двухтысячного, за 3 дня до окончания очередной командировки, несколько человек из «Руси» послали сопровождать инженерный дозор. Попросту говоря, надо было с саперами искать фугасы на дороге.
Двигались парами. Впереди — двое со щупами и миноискателями. Ещё двое — по бокам дороги. По обочинам — спецназ.
Сзади тяжелым бронтозавром ползет бэтээр прикрытия. Игорь с Серегой Ворониным двигались по правой стороне дороги. Уже почти всю трассу прошли, скоро назад поворачивать. Вот до той зеленки и обратно. Игорь подмигнул Сереге, Серега подмигнул в ответ и — наступил на фугас. Взрыва Игорь даже не расслышал. Его как паровозом сбило, удар был очень сильный. Моментально оглох. Будто во сне смотрел, как из ближайшей зеленки в их сторону беззвучно полетели трассеры. Потом глухота прошла, начал отстреливаться. Кричал, что он в порядке, что перевязка не нужна. В горячке ничего не почувствовал — боли нет, и ладно, а там разберемся, что к чему.
Сначала даже и не понял, что, в общем-то, произошло чудо — совсем не зацепило, только поцарапало осколками шею и руку. Да еще Сереге глаз осколками посекло.
А когда отбились и в БТР сели, тут стало так плохо, что чуть сознание не потерял. Что там было в землю закопано, Игорь так и не понял. Похоже, что артиллерийский снаряд. Взрыва тоже не запомнил — трудно сказать, с каким звуком разрывается снаряд, если это происходит в метре от тебя.
На этот раз контузило очень сильно. Так плохо ему не было еще никогда в жизни. Разве что только в госпитале, в Новочеркасске, когда узнал, что Сашка умер.
Приехали на базу, стали раздеваться, и только тогда Игорь заметил, что правый ботинок у него разорван. Стал снимать — кровь. Третий осколок разворотил пятку довольно сильно, но опять же — по касательной.
Снова госпиталь, снова врачи и больничная койка.
После выписки Мокров окончил школу прапорщиков, стал заместителем командира взвода.
Потом — очередная командировка в Чечню. Летом 2001-го чистили Аллерой и Центорой — селения кадыровского тейпа. «Чехи» дрались за каждый дом — это была не зачистка, а самый настоящий штурм. Опять потери: пополнение только что прибыло, солдаты были неопытные и порой погибали из-за пустяка. Например, выходит из ворот мужик и идет к солдату. Тот на него смотрит, не знает, что делать. А боевик спокойно подходит, достает пистолет и в упор стреляет солдату в голову. Запомнилось, как одному пулеметчику пуля попала в сферу и застряла в забрале…
После командировки — очередной виток в карьере: военный университет Внутренних войск МВД РФ. Игорь получил звание лейтенанта, вернулся в свою же группу командиром взвода.
А еще через 2 года стал командиром группы.
— Увольняться пока не собираюсь. Я достиг высшей ступеньки своей карьеры, все, о чем мечтал, сделал. Офицер, командир группы спецназа. Дальше — только в штаб, но мне этого пока не хочется. Мое место здесь, мне нравится эта работа.

Меньше чем за неделю сделали 125 километров. В последний день Палкевич поднажал, и в авральном
темпе они почти пробежали 25 верст. Впрочем, это даже и к лучшему; по крайней мере теперь у них был один лишний день. Выходной.
Провели его в Марракеше. Ничего так город. С каретами, крепостными башнями и заклинателями змей. Экзотика.
Во второй половине дня поехали на побережье. На океане был шторм балла 4. Никто не купался. Впрочем, здесь и без шторма никто не купается: зима, холод по местным меркам собачий — градусов 25 с ветром. Марокканцы ужасно мерзнут, ходят в свитерах и куртках. Глядя на них, кутающихся при такой жаре, Игорь подумал, какие муки испытывают студенты института Патриса Лумумбы зимой в Москве.
Но чтобы русские побывали на Атлантическом океане и не искупались — такого не бывает.
Когда все уже были в воде, на берегу появились двое закутанных в шарфы спасателей, замахали руками, стали кричать, чтоб вылезали. Им объяснили, что это русские.
Поняв, что перед ними спецназовцы из России, спасатели закивали головами:
— О, la russ! O’k, guys. Get swimming. No problem. («О, русские! О’кей, парни. Купайтесь. Вам — можно».)

ПРОСТО НЕПОХОЖИЙ

В Чечне негр Минька мочил боевиков по-черному. Его могли убить чеченские боевики, могли сгоряча всадить автоматную очередь свои — младший сержант 247-го полка Воздушно-десантных войск Менин Траоре был единственным чернокожим солдатом в группировке федеральных сил в Чечне.
— Пойдем, Майкл, покурим, воздухом подышим. — Капитан Миненков легонько толкнул Миньку локтем в бок и, поднявшись по ступенькам блиндажа, откинул закрывавший вход брезент. В блиндаж ворвались солнечные лучи, в них закружились пылинки, заиграли на солнце. Неподалеку, по ту сторону трассы, засверкал оцинкованными крышами Новогрозненский.
Ротный пригнул голову и вышел в раннее, но уже жаркое и пыльное чеченское утро.
— Пойдем… Только шнурки завяжу. — Минька слез с нар и потянулся к своим берцам. Надев ботинки, он одним взмахом длинных ног перескочил через ступеньки и выбрался наружу.
После полумрака блиндажа солнце больно резануло по глазам. Прищурившись, Минька поискал взглядом ротного. Миненков стоял возле кустов метрах в 10 от дороги и, посвистывая, курил. Майкл достал сигарету и, пряча от ветра огонек в ладонях, повернулся спиной к кустам.
На дороге, скрипнув тормозами, остановился вэвэшный БТР. Сидевшие на броне пропыленные солдаты рассеянно блуждали взглядами по блокпосту, блиндажу, кустам, будто до черноты загорелому Миньке… Черт! Фигура парня в российском камуфляже неожиданно выпала из привычной картинки.
Кто это? Один за другим взгляды вэвэшников стали останавливаться на Миньке, будто на мишени. Первым «прозрел» конопатый сержант.
— О-о-о! — медленно выдохнул он и, словно боясь спугнуть Миньку, потянулся к автомату. Глаза сержанта, сразу ставшие жесткими и холодными, цепко держали чужака. Миньку охватило нехорошее предчувствие, по спине побежали мурашки.
Тут же сидевшие на броне зашевелились, послышались голоса:
— Смотри, «чех»…
— Араб!
— Наемник, сука!

Минька замер. Сигарета приклеилась к нижней губе, догоревшая спичка обожгла пальцы.
«Сейчас пристрелят!» — понял он, наблюдая, как целый взвод вэвэшников, путаясь в ремнях, суетливо срывает с плеч автоматы.
— Э… Эй-эй! Эй, мужики, вы чего?! Вы чего, мужики! — заорал из-за спины Миньки ротный.
Оценив ситуацию, капитан метровыми скачками мчался к своему бойцу. Втиснулся между ним и вэвэшниками.
— Мужики, вы чего! Это ж свой, русский! Свой он! Просто он… — ротный запнулся на секунду, посмотрел на Миньку, затем развел руками: — Просто он негр!

…Отыскать в Серпухове младшего сержанта запаса Менина Траоре оказалось довольно просто.
— Менин Траоре? Минька, что ль? Конечно, знаем, — охотно отвечали на улицах прохожие. — Пройдите дальше, до перекрестка, а там вам подскажут. Его тут каждый знает.

Наконец-то нужный адрес. Большой кирпичный дом, возведенный лет 10 назад, но так и оставшийся на стадии окончательной косметической доводки. Покосившийся деревянный забор, кривая калитка, лопнувшее стекло в окне. В общем, обычный деревенский дом, как и все дома вокруг.
Вот только хозяин необычный. Черный, высокий — за 2 метра, длиннорукий. Большие глаза, приплюснутый нос, белые зубы, особенно ярко выделяющиеся на темном лице. И никакого акцента. Даже немного странно слышать чисто русское произношение от чернокожего парня. Если бы в очереди за пивом Менин подошел к вам со спины и спросил: «Ну как, холодное?» — вы бы в жизни не подумали, что это сказал чернокожий. И, обернувшись со словами «Ага, холодное», недоуменно наткнулись бы взглядом на черные оливы глаз и кучерявую смоль волос.
Вообще-то, Менин — москвич, детство провел в столице, где его родители и познакомились 20 лет назад. Жизненные дороги украинской девушки Нади и парня из Гвинеи по фамилии Траоре пересеклись в ветеринарной академии Скрябина.
Окончив академию, отец Менина уехал устраивать семейное гнездо к себе на родину, а мама с симпатичным чернокожим сынишкой осталась в Москве: ждала вызова в далекую Африку.
— Вот, это мой отец, — говорит Менин и протягивает снимок, где на фоне темного ковра сфотографирован белый пиджак. — Правда, папу здесь плохо видно…

Когда Менину исполнилось 5 лет, отец забрал их к себе в Гвинею. Там Менин прожил 2 года. Там же пошел в школу.
Постепенно научился говорить по-французски и уже ничем не выделялся среди местных мальчишек. Но потом в жизни родителей что-то не заладилось, и они расстались. Мама вернулась с Менином в Россию.
Воспоминания о Гвинее у Менина остались довольно смутные. Африка запомнилась ему океаном и людьми. Океан был большой и синий, а люди — черные и вороватые.
— Совершенно нищая страна, — вспоминает Менин. — Раздолбаи там все. А воруют так, что нам и не снилось. Представляешь, у нас даже прищепки с бельевой веревки сперли…

В Москву семья уже не поехала. Обосновались в Серпухове, где жила бабушка. С тех пор в подмосковном городе есть две достопримечательности: привокзальная автозаправка и Минька.
И началась у него спокойная, тихая, провинциальная русская жизнь. Сюрпризов вроде Гвинеи судьба ему больше не подкидывала. Французский язык Минька благополучно забыл. Рос, как и все: хулиганил, покуривал на переменах и прогуливал уроки.
Звездой или, наоборот, изгоем Менин не стал. Пацанье не отвергло его, приняло в свою стаю и сделало равным среди равных. И вырос Минька в своей среде обычным русским парнем. В меру бесшабашным, в меру ленивым. С юморком. Как и все мужики в глубинке, не дурак выпить и подраться. Даже полученная в детстве кличка Хаммер не прижилась: для всех он стал своим в доску. Просто Минька. Просто русский негр.
— Обычный парень, как мы с вами, — говорят Минькины соседи. — Не хулиган, не алкоголик, хотя выпивает, конечно. Как поддаст, песни на остановке поет. Бабы мимо идут, крестятся…

Жил Минька легко, свободно, одним днем, не задумываясь особенно над жизнью. И когда получил повестку из военкомата, так же легко, с шутками («Есть ли родственники за границей?» — «Есть. В Африке. Целое племя…») пошел в армию. Хотя служить, в общем-то, совсем не хотел.
В военкомате Минька вдруг оказался невероятно популярен. На покупателей он действовал неотразимо, и каждый офицер расписывал перед ним прелести службы в том или ином роде войск, стараясь заманить достопримечательность в свою команду. Минька выбрал ВДВ.
Так закончилась его провинциальная жизнь и началась армия.
— Не знаю, меня никак не выделяли среди остальных, — рассказывает он. — Единственно, что кличку дали соответствующую: Майкл. Говорили, на Джексона похож. А так… И в челюсть от дедов наравне со всеми получал, и отжимался в туалете в противогазе. Но беспредела у нас не было. Самым тяжелым оказались физические нагрузки. После первой зарядки думал, что умру. А нас же еще в Чечню готовили, так что гоняли по полной программе.
Полк, в который Минька попал служить, квартировал в Ставрополе. Лето, жара. Днем в тени плюс 30. На стрельбище бегали в полной выкладке. После стрельб — рукопашная, тактика движения походным строем и прочие выматывающие душу занятия в степи, под солнцем, в бронике. Обратно — опять бегом.
В один из забегов Минька учудил — взял да и свалился в обморок. Тепловой удар. После этого случая сослуживцы долго смеялись над ним: «Не оправдал ты доверия, Майкл. Единственный негр на всю армию, и тот фальшивый, жару не переносит».
Через год ребят из его призыва начали отправлять в Чечню. Набирали только добровольцев. Минька долго решал: ехать, не ехать. С одной стороны, эта война ему была совершенно не нужна. Но с другой стороны… В Ставрополе ему оставалось служить еще год, в Чечне — вдвое меньше. Минус отпуск.
Итого — 5 месяцев против 12. И он решил ехать.
Но, к его величайшему удивлению, в Чечню его не пустили. Цвет кожи, из-за которого десантный покупатель в военкомате принял его с распростертыми объятиями, на этот раз сыграл с Минькой злую шутку.
«Мало ли что, — говорили ему командиры. — Ведь ты же черный. Свои же и пристрелят».
— Зато чеченские снайпера не тронут, — возражал Минька. — И вообще, это дискриминация по расовому признаку. Я буду жаловаться в ООН! Почитайте Ремарка. У него самые классные разведчики — негры, нас ночью не видно.

Ремарк ли сыграл свою роль или же просто Майкл всех достал, но 19-го августа 1999-го года он в составе разведроты уже был в Ханкале. Так началась его война.
Воевал Минька, как и жил, легко, не задумываясь. От приказов не увиливал, но и на рожон не лез, памятуя, что инициатива наказуема. Сидение на блокпосту чередовалось с выездами, разведрейдами, засадами.
Черная кожа не помогала: «чеховские» снайпера никак не хотели признавать его своим. Но Миньке везло, русский ангел-хранитель, скооперировавшись с неведомыми гвинейскими духами, оберегал его.
Однажды, когда Минька в очередной раз трясся на броне, он увидел, что на правом берце у него опять развязался шнурок. Этот шнурок всегда развязывался. Минька наклонился, чтобы завязать его. И остался жив. Пуля прошла у него над головой и скрылась в зеленке. Единственная пуля, выпущенная снайпером, который из общей солдатской массы выбрал себе в жертву самого заметного — черного.
А в остальном черная кожа не мешала Миньке. Тот инцидент с вэвэшниками оказался единственным за всю войну — больше за араба его никто не принимал. Иногда только в шутку кто-нибудь из друзей напевал песню Агутина: «Просто так, прохожий, парень чернокожий». Менин не обижался. Да и те парни, вэвэшники, приходили потом извиняться, магарычились. Магарыч Минька отдал ротному — спас он его тогда.
— Мне повезло, у меня были классные командиры, — говорит Минька. — Ротный наш, Герой России капитан Миненков или капитан Яцков, например. Они нас многому научили.

За 5 месяцев своей войны Минька дважды был представлен на «Отвагу», но медали так и не дошли, затерялись где-то по дороге.
Дембельнулся Минька 9-го января. Приехал в Серпухов и опять погрузился в тихий провинциальный омут.
Мы сидим с ним в скверике, пьем пиво. Минька рассказывает за жизнь.
— Ко мне часто журналисты приезжают, — говорит он. — Пишут потом, что кричу во сне. Чепуха. За полгода Чечня мне ни разу и не приснилась. Да и не думаю я о ней. Чеченский синдром меня вообще не мучает.

Легкости своей и веселого отношения к жизни он не утратил даже на войне.
— Скажи, Менин, а что означает твое имя? — спрашиваю его.
— У нас имена ни хрена не значат, — смеется Минька.

Да, похоже, его Чечня осталась в прошлом. Хотя… За полгода гражданской жизни на работу Минька так и не устроился. Проживает деньги, заработанные на войне. Собирается устроиться в охрану, но без большого желания — неинтересно.
— Меня вот что беспокоит, — говорит Минька, разглядывая мир сквозь зеленое стекло бутылки. — Пьем мы тут много. Не только я — все. А что еще делать? Скучно…

И что-то прорывается из глубины его черных глаз, какая-то необъяснимая тоска. Может, несмотря на все уверения, это всетаки Чечня засела в душе и глядит оттуда волком, знающим, почем фунт лиха. Может, это его будущее, которое могло бы быть другим, но получилось таким, какое есть. А может, светится из его глаз Атлантический океан, огромный и синий, каким он видел его в Гвинее, когда еще был жив отец, а сам Менин бегал голышом и разговаривал по-французски.

P. S. Перед отъездом мы зашли к Менину домой отобрать фотографии для материала. А когда уже прощались, пожимая руки, дверь в комнату открылась, и на пороге показался… еще один Минька, только помоложе. Я захлопал глазами. А Минька усмехнулся: «Это брательник мой, Лоран».
Лорану сейчас 16. Через 2 года — в армию. Как и старший брат, желанием служить он не горит, но и косить тоже не собирается. И если надо будет ехать в Чечню, то поедет. Вот только повезет ли ему так, как брату?

ВЗЯТЬ БАРАЕВА

При зачистке Алхан-Калы спецназовец закрыл собой командира.
22 июня 2001 года российским спецслужбам удалось ликвидировать Арби Бараева, одного из самых жестоких полевых командиров. В этот день в Алхан- Кале была проведена уникальная операция. По количеству задействованных в ней спецподразделений всех силовых ведомств ее можно назвать самой крупной и самой удачной операцией спецназа в Чечне.
Но потерь избежать все же не удалось. Во время операции погиб военнослужащий Внутренних войск Евгений Золотухин. Погиб, закрыв собой своего командира…
Очередь раздалась неожиданно. По всем законам выжить в этом утлом сарае, который они распотрошили шквалом огня, не должен был никто. Но боевики выжили и, поняв, что отсидеться не удастся, приняли бой.
Первая очередь попала Золотухину в грудь. Солдата откинуло к двери, прямо на стоявшего за его спиной командира, развернуло вокруг оси. Но эта выпущенная в упор очередь не убила его, бронежилет не отдал солдатскую жизнь, выдержал. Такое бывает. Он бы выдержал и вторую, предназначавшуюся уже командиру, но эта очередь была слишком длинной, ствол задрало, и последняя пуля ушла чуть выше других…
Дом номер 35 по улице Совхозной, одной из многочисленных улиц Алхан-Калы, оказался одноэтажным, но большим. Золотухин, быстро его оглядев, прикинул — комнат пять, не меньше. Да к тому же во дворе, огороженном высоким забором, наверняка масса пристроек. Это плохо, чистить будет трудно. А операция предстоит серьезная: где-то здесь находится Бараев со своей кодлой, они это уже точно знали. Операция по его поимке, раскручиваемая спецслужбами почти год, вошла в завершающую стадию, и теперь все зависело от них.
Они были готовы. Спрыгнув с брони, рассредоточились перед воротами, разбились на группы. Брать решили вгромкую.
У спецов есть 2 тактики захвата. Можно подобраться к противнику быстро и тихо, а можно вломиться с шумом, стрельбой, обескуражив врага и подавив его сопротивление напором.
…Пошли!
Калитка, чуть не слетев с петель от мощного удара сержанта, распахнулась.
Стреляя короткими очередями, спецназовцы с криками ворвались во двор, моментально рассыпались по тройкам. Все происходило очень быстро. Крик, мат, непрерывная оглушающая стрельба… Одна группа ринулась в дом, вторая, в которой был Золотухин, побежала к сараю, стоявшему на противоположной стороне двора.
Золотухин оказался там первым. Перед хлипкой дверью на мгновение задержался, как перед прыжком в ледяную воду. В голову толкнуло страхом, в висках застучало. К черту! Вперед, вперед, не терять темпа! Дав очередь через дверь, Евгений закричал и ворвался внутрь.
Мысли сразу исчезли, остались только образы. Шкафы. Очередь туда: все вокруг — живое и неживое — враг. Какое-то барахло: сломанные кресла, пустые коробки из-под гуманитарки — прострелять, задавить, забить свинцом! Главное — быстро, не глядя, первым! Еще очередь! За спину можно не беспокоиться: прикрыта, командир от двери бьет в угол напротив.
Поворачиваясь по часовой стрелке, Евгений методично расстреливал сарай. Сзади, крутясь в противоположную сторону, бил командир.
Опустошив 2 магазина, они остановились. Все вокруг: темные углы, шкафы, кучу барахла — простреляли 3 раза. Даже если здесь кто-то и был, то в живых не осталось никого.
Пустой сарай молчал.
— Здесь вроде чисто, командир. Что дальше?
— Отодвинь шкафы, посмотри, что там, я прикрою, — командир группы вскинул автомат, пальцем чуть придавил спусковой крючок.
Золотухин взялся за угол шкафа, с грохотом опрокинул его. За шкафом было такое же барахло, накрытое листом железа. Евгений протянул к листу руку, намереваясь отбросить его.
И в этот момент раздалась очередь…
Судьба, обходя препятствия, вела его через жизнь, чтобы он смог дойти до этого утлого глухого сарая и здесь умереть. Так уж суждено. Евгений уже понял это, и смерть, выглянувшая из-под листа ржавого железа, оказалась вдруг совсем нестрашной, простой и ясной, как синее небо в солнечный день.
И он окунулся в нее без боязни.
Страха не было. Мир уменьшился для него 4 мазаных глиняных хребтов-стен с океаном рукомойника и небом из соломы, а жизнь сжалась и стала совсем короткой: сколько нужно времени, чтобы лежащему под железом человеку слегка шевельнуть пальцем, а пуле — пролететь разделяющие их 3 метра? Золотухин решил прожить этот миг по-настоящему, не мелочась, и сделать то, что следует сделать.
И он успел. Рванулся, дернулся в сторону командира, закрыв его собой.
— Золотой стоял чуть правее и впереди меня, — командир группы, попросивший называть его Шаховым, вспоминая тот бой, жестикулирует, показывает, как они стояли. — Я знаю, он успел заметить того, кто стрелял. И я знаю, что он сознательно закрыл меня собой. Я видел это. Первая очередь полоснула по нему, а вторая была моя. Но Золотой среагировал, бросился на линию огня… Меня лишь несильно ранило той же пулей, что убила его.

Евгений жил еще 4 минуты. Под прикрытием непрерывного огня сержанту удалось ползком вытащить его из сарая. Золотухин еще дышал. Но пока кололи промедол, пока перевязывали, он уже умер.
Боевиков добивали еще около получаса. Выковырять их никак не удавалось. Из сарая полетели гранаты. Разрывом одной из них ранило еще четверых. В конце концов, поняв, что сдаваться террористы не собираются, командир принял решение
уничтожить их из гранатомета. После четырех выстрелов, резко ударивших по ушам в замкнутом пространстве, во дворе дома номер 35 наступила тишина…
Потом, после боя, разбирая завалы, вэвэшники обнаружили 3 бородатых мужиков. Один из них, тот самый, который убил Золотухина, внешне очень походил на Бараева. Его тело сразу отправили на экспертизу в Ханкалу, куда ранее увезли и Золотухина. Быть может, они там и лежали рядом — убийца и убитый.
Но Бараева среди этих троих не оказалось. В двоих опознали его личных телохранителей: Пантеру и Гиббона, которые всегда находились рядом с боссом. Третьим был его брат — Тимур Автаев. Сам Бараев исчез. Пока его верные псы отвлекали спецназ огнем, принимая смерть за своего господина, ему удалось уйти.
Бараева нашли на следующий день по следам крови, которые вели в соседний двор. Из глубокой двухметровой могилы, заваленной сверху кирпичом, извлекли изуродованное тело.
Стало ясно, что Бараев в том бою участвовал: в голове сидела пуля, глаз был выбит, одну ногу оторвало. Он смог переползти на смежный двор и там потерял сознание. Хозяин дома его перевязал и спрятал у себя, намереваясь ночью вывезти из села. Но Бараев так и не пришел в сознание.
Через 5 часов после того, как погиб Золотухин, Бараев, «властелин» Чечни, заваленный вонючими тряпками в сыром подвале, испустил дух.

ЗДРАВСТВУЙ, СЕСТРА

—Приказываю совершить марш: Моздок, Малгобек, Карабулак; район боевых действий — Ачхой-Мартановский район. Рота связи — на головной бэтээр, наблюдение вперед и по сторонам, саперы — на замыкающую машину, наблюдение назад и по сторонам. Бабу посадите в «Урал» с гуманитаркой. Всё, — полковник Котеночкин как-то задумчиво посмотрел на женщину-медика, ехавшую с нами в одной колонне, потом досадливо сморщился, сплюнул и полез на головной БТР…

Когда я 19-летним солдатом-срочником в июне 96-го года впервые попал на войну, полк, в котором мне предстояло служить, стоял в полях под Ачхой-Мартаном. Мы выехали из Моздока небольшой колонной в несколько машин:2 БТР охранения 3 или 4 «Урала», груженных гуманитарной помощью. На душе было невероятно паскудно. Страх, тоска, одиночество, неотвратимость чего-то надвигающегося, неизвестного, страшного… С тех пор, как я призывником перешагнул порог военкомата, мое положение только ухудшалось. Постоянное недосыпание и голодуха, от которой мы тайком жрали зубную пасту в учебке на Урале. Беспредел дедов в Моздоке, где в каптерке от пола до потолка все забрызгано моей кровью, а по углам до сих пор, наверное, валяются мои выбитые зубы. И вот теперь — страшная дорога в неизвестность, где будет только хуже, еще хуже, совсем уж плохо.
Забитый донельзя, подавленный, с глазами, при одном взгляде в которые хочется добить, чтоб не мучился, я трясся на броне, сжимая в руках автомат. Наблюдал вперед и направо и постоянно оглядывался назад, туда, где в обвешанном бронежилетами «Урале» ехала женщина.
Она никому не давала покоя, эта женщина. Все демонстративно старались не замечать ее, и в то же время подсознательно она всех подстегивала. В движениях солдат появилось больше «мужественной» разнузданности, в глазах — больше мужского нахальства, армейские кепки заламывались на затылки с особой удалью. Кирзачи, усталость и грязные портянки были мгновенно забыты: основной инстинкт взял свое, и мы, почувствовав самку, распускали перья и рыли копытами землю.
Я испытывал к ней двойственные чувства. Мне хотелось быть и сильным, и слабым одновременно. Сильным, чтобы она восхитилась моим мужеством и смелостью, тем, как я не боюсь ехать на войну и готов не моргнув глазом сносить все лишения.
Мне грезилось, как колонна попадает в засаду, командир погибает, но я всех спасаю, взяв командование на себя и под ураганным огнем превосходящего противника прикрывая отход в одиночку. Меня обязательно ранит, и она, склонившись надо мной, заплачет, наматывая бинт, а я, обняв ее, вытру ей слезы и, закурив сигару, произнесу что-нибудь типа: «Не плачь, крошка, я с тобой».
И в то же время я хотел положить голову ей на колени и заплакать, чтобы она — хотя бы она, может быть, последняя из всех встреченных мной в жизни женщин — поплакала обо мне, понимая, как плохо подыхать в 18 лет, когда ты только-только вылез из-под мамкиной юбки и еще совсем не видел жизни, а лишь почувствовал ее пряный аромат, манящий и обещающий массу невероятно интересного, пока, правда, запретного, но обязательно тебе доступного — надо лишь немного подождать.
После того как мы приехали в Ачхой-Мартан, наши с ней дороги разошлись, и я не видел ее несколько недель. Она была медсестрой, а медсанбат не входил тогда в сферу моих жизненных интересов. Окоп, кухня, землянка, опять окоп. Кончалась вода — она всегда кончалась, воды катастрофически не хватало, жара достигала 40 градусов в тени, и мы шли на кухню воровать воду. Или заряжали дожди, и, возвращаясь ночью после караула в землянку, мы ложились в глиняную жижу и спали всю ночь в одной позе — на спине, стараясь, чтобы нос и рот постоянно были выше уровня воды. По утрам мы выползали из землянки, как из затопленной подводной лодки, насквозь мокрые, замерзшие, так как разжечь до половины находящуюся под водой печку было невозможно да и нечем, и, уже не прячась от дождя, шлепали прямиком по лужам, с трудом переставляя кирзачи, на каждый из которых сразу же налипало по полпуда глины. Или же начинался суматошный ночной обстрел, когда ни черта непонятно, только носятся трассера в ночном небе, и мы сидели в окопе, из которого невозможно было высунуться, и ждали, заранее про себя решив, что если в окоп спрыгнет бородатый Ваха из Гойтов с намерением пополнить свою коллекцию нашими ушами, то живыми мы не дадимся.
Смерть становилась тогда простой и нестрашной, а оружие теряло свой магический ореол и становилось просто оружием…
Эту женщину я видел еще только один раз.
Было часов 5 утра, светало. Солнце еще не взошло, и прохладная утренняя дымка, расползаясь по низинам, нагоняла озноб. Я сидел в охранении, прислонившись спиной к стенке окопа, укутавшись в бушлат и закрыв глаза. Все мои органы чувств, кроме слуха, были выключены. Впрочем, я особенно не беспокоился: сразу за бруствером начиналось минное поле, и, если что-то случится, я обязательно услышу.
Левое плечо затекло, я пошевелился, чтобы поправить неудобно легший бронежилет, и открыл глаза. Впереди, метрах 50 от меня, прямо по минному полю, шли двое. Шли абсолютно неслышно, как бы плывя по туману, не касаясь заминированной земли, где каждый шаг — смерть. Это были та медсестра и молодой доктор из медсанбата. Они шли так, будто они одни во всей Чечне и никакой войны кругом нет. Он ей что-то рассказывал, протирая очки, она слушала, держа его за руку.
От них веяло миром, спокойствием и любовью, и им не было никакого дела до войны, до минного поля, до меня, затаившего дыхание и боящегося неосторожным движением спугнуть их и разрушить эту сюрреалистическую картину. В своем счастливом неведении они ступали, не выбирая места, и ни одна мина не взорвалась, не сработала ни одна растяжка. Медсестра и молодой доктор дошли до позиций разведроты, он подтянулся несколько раз на стоявшем там турнике, она улыбнулась, снова взяла его за руку, и они скрылись в траншее, исчезли, словно их и не было. Только туман, как и раньше, растекался по низинкам, заползая под бушлат и заставляя меня зябко ежиться.
С тех пор прошло уже 4 года. Я никогда больше не видел ни ту женщину, ни того доктора, не знаю ни их имен, ни того, что случилось с ними — выжили они или погибли в мясорубке Грозного — и как сложились дальше их судьбы, если им все же повезло. Но иногда летом, нечасто, я вижу во сне двух людей, бесшумно идущих в тумане по минному полю, и ко мне возвращается это двойственное ощущение: боязнь помешать, спугнуть их и уверенность в том, что на свете ничто не сможет нарушить их идиллии.
Когда наш батальон в марте вывели с гор, в медсанбате уже было 3 новых медика: 2 женщины и один парень. Парень нас интересовал мало: за 3 месяца жизни в исключительно мужском коллективе наши небритые пьяные физиономии успели всем нам порядком приесться. А вот к женщинам мы проявляли весьма активный интерес. Их звали Ольга и Рита, обеим было уже за 30, обе простенькие, с обычными лицами.
С Ольгой я познакомился, когда ходил к ней на перевязку: от антисанитарных условий существования, холода, голода и постоянного нервного перенапряжения у меня начали гнить ноги. Она говорила мало, перевязывала быстро, но очень умело, всегда интересуясь, улучшилось ли мое состояние после последней перевязки, не больно ли мне, не туго ли наложен бинт. После ее перевязок у меня всегда поднималось настроение. За долгие месяцы войны мы все озверели, слились с войной в единое целое, позабыв свой прошлый мир, свою прошлую жизнь. Присутствие женщины оживляло, напоминало, что на свете есть не только война, а еще и любовь, дом, тепло. Ольга одним лишь своим присутствием возвращала меня из мира мертвых в мир живых. После разговоров с ней желание вернуться домой разгоралось во мне все сильнее и сильнее, хотелось жить, пить водку в Таганском парке, клеиться к девчонкам. Она мне нравилась за то, что вытаскивала меня, погрязшего в войне, в нормальную жизнь.
…В середине марта наш батальон перекинули в Гикаловское, это недалеко от Черноречья, пригорода Грозного — того места, где Шамилю Басаеву оторвало ногу. В конце зимы, когда штурм Грозного уже подходил к концу и было ясно, что город взят, Басаев вместе с полутора тысячами своих боевиков, не желая погибать в запертом городе, уходил из него по руслу высохшей реки. Русло было заминировано, причем заминировано так, что пройти там было нереально даже одному человеку, не то что полуторатысячному отряду: противопехотные мины, самые мерзостные штуки, которые не убивают, а только калечат, отрывая ступню или полступни, разбрасывали с вертолетов россыпью, не жалеючи. Но Басаев прошел. Говорили, что он купил карту с обозначенным на ней проходом в минных полях у какого-то прапорщика ФСБ, заплатив ему что-то около 200 штук зеленью.
Боевики шли ночью, неся все свое барахло, оружие и раненых на себе. Шли в абсолютной тишине, буквально под носом у федералов, встык между двумя армейскими частями — кое-где от позиций наших солдат их отделяла всего сотня-другая метров. И они бы так и просочились незамеченными, если бы им повезло чуть-чуть больше. Но в районе Черноречья, где проход был всего в один метр, кто-то из боевиков все-таки наступил на мину. С расположенных впритык пехотных позиций в ответ прозвучала автоматная очередь — просто так, наобум, там еще ничего не поняли и очередь эту выпустили по привычке: сработала мина, и они простреляли этот участок. «Чехи» попадали — прозвучал еще один взрыв. Поняв, что они обнаружены, боевики начали рассредоточиваться, и тут уже мины стали рваться одна за другой. Наша пехота, увидев в свете вспышек от разрывов толпу сепаратистов у себя под носом, подняла тревогу и открыла шквальный огонь. Через некоторое время к пехоте присоединились стоявшие на высотках «саушки» и минометчикии били в долину реки прямой наводкой всю ночь. Всю ночь там был кромешный ад. Самому Басаеву удалось уйти, но половина его отряда осталась в долине.
Я об этом слышал, но самому в тех местах мне бывать не доводилось, пока однажды моему взводному и его лучшему другу зампотылу не пришла идея поехать в тот район на рыбалку.
По слухам, рыбалка в этих местах была исключительная: в горных реках — битком метровой форели, ожиревшей и из-за отсутствия рыбаков расплодившейся в невероятных количествах.
Ехать решили на следующий день с утра на двух бэтээрах, а вместо удочек брать с собой гранатометы — самую лучшую рыболовную снасть: один выстрел вверх по течению, и ведро рыбы готово, только успевай вылавливать ее, оглушенную, из реки. Ольга решила ехать с нами.
Но что-то с самого утра у нас не заладилось. Устроив местным речушкам Армагеддон и выпустив чуть ли не недельный боезапас, мы не выловили ни одной мало-мальски приличной рыбешки, если не считать двух бычков с мизинец величиной.
Проколесив полдня по чеченским озерцам и речушкам, мы, сами не заметив как, попали в Черноречье. Тут наше веселое настроение отпускников как ветром сдуло.
Земли под ногами не было — один металл, все сплошь засыпано осколками разных калибров: от маленьких, с горошину, легких жестяных осколочков от подствольных гранатометов до огромных, в два кулака размером, осколков стапятидесятидвухмиллиметровых снарядов САУ. Вокруг — ни одного целого дерева, все посечены, макушки срезаны, ветки, как вырванные руки, белеют мясом древесины. И воронки, воронки, воронки…
Вся долина реки, насколько хватает глаз, в воронках. А между воронками, на том берегу реки… мы никак не могли понять — что это? Свалка у них здесь была, что ли? Какие-то тряпки, барахло разное раскидано по всему полю, по сучьям деревьев, по кустам, взрывами перемолото с землей. Приглядевшись, мы поняли… Это не свалка. А тряпки — это вовсе и не тряпки. Это люди.
Они лежали далеко, метрах в трехстах, и видно их было плохо: в месиве, оставшемся после обстрела, сложно различить, что есть что или кто, но все же некоторые выделялись довольно отчетливо. Вот один сидит, обняв мертвыми руками метровый пень, расщепленный прямым попаданием снаряда, такой же мертвый, как и он сам. Головы нет, она скатилась вниз по склону и валяется метрах 15 в стороне. Другой висит вниз головой на невысоком обрыве, свесив болтающиеся руки в воду, и река играет ими, шевелит, сгибает и разгибает в локтях. А рядом лежат ноги — просто 2 оторванные ноги, одна в высоком армейском ботинке, другая босая.
Стало жутко, где-то в животе появился неприятный холодок.
Ощущение смерти в долине было слишком отчетливым, почти осязаемым, и это очень сильно давило на психику — мы почувствовали какую-то равнодушную усталость. И хотя лежавшие здесь были враги и никакой жалости к ним у нас не было и быть не могло, мы все были подавлены: сознание, что с человеческим телом можно сотворить такое, и ты не являешься исключением, и тоже можешь запросто валяться в такой же вот долинке с вывороченными внутренностями и оторванной головой, опустошает.
Мы спрыгнули с бэтээров и пошли к перегораживающей речку дамбе. Ступали осторожно, внимательно смотря под ноги: здесь еще не было разминировано, а присоединиться к «чехам» в этом месте не хотелось особенно. Смерти здесь и так было выше нормы, даже по военным меркам. Пытавшиеся снять все мины саперы так и не смогли этого сделать: работали в спешке, ночью, и все закончилось тем, что один из них подорвался — окровавленные шапка и портупея так и лежат около воронки. Больше ничего не осталось, от взрыва сдетонировали гранаты, висевшие у него на поясе.
Ступив на дамбу, мы сразу почувствовали в мышцах приятную расслабленность: предательская земля, прячущая в своих недрах смерть, кончилась. Под ногами появился открытый, честный бетон, по гладкой твердости которого можно идти без опаски.
Прошли буквально несколько метров и наткнулись на останки двух женщин. Я слышал про них: это были 2 басаевские снайперши, уходившие вместе с обозом. Обе русские, обеим за 30. Одна из Волгограда, другая, кажется, из Питера. Ту, что из Волгограда, звали Ольгой, и ее опознал один парнишка-пехотинец; когда он поднялся на дамбу и увидел ее, глаза у него стали квадратными. Потом он рассказывал, что никогда бы не поверил в такое, если бы не видел сам: женщина оказалась его соседкой по лестничной площадке, и парень не раз бывал у нее в гостях.
Женщины лежали рядышком. Смерть изуродовала их не очень сильно, и даже после смерти они отличались от мужчин: их позы остались по-женски кокетливыми, длинные волосы обеих были рассыпаны по бетону, переливались на солнце. Мы стояли над ними, смотрели на мертвые женские тела…
Потом к нам подошла Ольга. Не знаю, простое ли это совпадение или же она что-то почувствовала, но Ольга сразу подошла к той, из Волгограда, тоже Ольге, совсем не обращая внимания на вторую женщину. Она стояла над ней молча, не говоря ни слова и ни о чем не спрашивая, просто стояла и смотрела, а глаза ее в этот момент приобрели невероятную глубину — все тайны Вселенной отражались там, и смысл жизни ей был абсолютно понятен.
Я смотрел на этих женщин, живую и мертвую, и думал, что они очень похожи. Обе маленькие, обе в камуфляже, волосы у обеих одного каштанового оттенка, обеих одинаково зовут.
Ольга как будто стояла сама над собой, как это бывает во сне, когда можно увидеть себя со стороны. Потом так же молча развернулась и пошла к бэтээру, ни на кого не глядя, а мы все стояли там, около мертвой женщины и смотрели вслед живой, и, пока она шла, никто из нас не проронил ни звука.

ЧЕЧЕНСКИЙ ШТРАФБАТ

Зэки едут на войну за орденами.
Их не любили. Ни в первую войну, ни во вторую.
Чеченцы — за разбой, насилия и убийства. В плен никогда не брали, убивали на месте, предварительно отрезав уши и вырвав язык.
Солдаты — за увиливание от боя. За шкурничество и ложь.
«Мы с ними делаем одну работу, — возмущались срочники, — но делаем ее лучше. Так почему же им платят больше?».
Офицеры — за неуправляемость, пьянство и воровство. За ночные выстрелы в спину.
Их всегда кидали в самое месиво. Штурмовые роты, которые должны были атаковать в первой шеренге и первыми погибать, формировались из них. Но не потому, что они лучше всех воевали, а потому, что их не жалко было пускать на пушечное мясо. Если кто-то должен умереть, пускай умрет худший.
Такие сводные отряды за глаза именовали штрафбатами. Добрая половина контрактников в них была после зоны.
Зэки в армии — не новость. А уж тем более в Чечне. С самого начала кавказской войны сюда начали слетаться отморозки со всей России. Запах грабежей и безнаказанности был настолько силен, что его не перебивал даже страх смерти.
Сколько уголовников понаехало тогда в Чечню, никто не сможет сосчитать даже сейчас. Одна-две судимости среди солдатконтрактников были обычным делом. Многие ходили под сроками. Встречались даже индивидуумы, находящиеся под подпиской о невыезде.
— Тогда, в 95-м, ситуация с контрактной службой была примерно такая же, как сейчас — с альтернативной.
Механизм продуман не был, о каком-либо профотборе не шло и речи, — рассказывает начальник 4-го отдела одного из столичных военкоматов майор Петренко. — Брали всех подряд, справки из милиции требовали ради проформы: они ничего не решали. Хочешь на бойню? Пожалуйста, езжай, погибай. Все лучше, чем мальчишки-срочники.

Пользуясь случаем, в армию хлынула такая волна всякой швали, что военные взвыли. Контрактников сразу же возненавидели. Всех, без разбора. Помню, как морщился один из комбатов, когда вертушка привезла из Ханкалы «долгожданное» пополнение:
— На черта они мне нужны? 2 недели будут водку пить да по развалинам шариться. А как намародерничают достаточно, начнут автоматы бросать да рапорта на увольнение строчить. Дома барахло скинут, деньги пропьют — и по новой в Чечню.

Грабили ребята, конечно, по-черному. Даже в бою, между делом. Типичная картина атаки: взвод занимает подъезд и рассыпается по этажам. А через 5 минут подразделение уже похоже на коктейль в стакане — слоями. На третьем этаже — срочники. Третий этаж — это оптимальная высота. И гранатами снизу не забросать, и сматываться в случае чего невысоко. А начиная от четвертого и выше — мародеры. Автоматы
за спинами, руки шарят в брошеных сундуках чужих квартир. В глазах — алчность, не до боя. Не гнушались ничем. Самым ходовым товаром, конечно же, были драгоценности. Но и магнитофоны, хрусталь, сервизы, просто качественные шмотки исчезали в солдатских сидорах. Один как-то подошел ко мне с носовым платком, свернутым в кулек.
— Слышь, ты из Москвы, образованный. Скажи, это золото? — и достал из платка несколько кусочков тяжелого металла.

Это было золото. Зубные коронки, несколько штук. Одна — на 3 зуба, на нижнюю челюсть.
Бытует романтическое представление о том, что самые отчаянные, безудержного геройства солдаты получаются именно из зэков. Мол, зона уже научила их волчьим законам выживания. Ничего подобного. Злость и храбрость — разные вещи.
Чтобы быть солдатом, нужно не бояться умереть. Нужно быть готовым отдать жизнь за товарища, поползти за раненым на открытое пространство под снайперский огонь. Но мораль блатного мира учит другому: своя шкура дороже всего.
Таких в бой прикладом не загонишь. У них всегда найдется тысяча причин, чтобы остаться у кашеварки истопником. А если совсем уж приспичит, можно вопить о нарушении конституционных прав и писать рапорт об увольнении. Благо, контракт можно расторгнуть в любой момент, хоть посреди боя. Есть в нем такой пункт.
За последние год - два объединенная группировка войск в Чечне превратилась в надежную зэковскую малину. Только теперь сюда едут не ради грабежей. Воровать уже нечего, разве что сырую нефть в банках вывозить. Теперь в республику зэков гонят «срока». Чтобы лечь на дно, лучшего места, чем Чечня, не найти. А главное, совершенно на законном основании можно откосить от тюрьмы. УК гласит, что срок давности за преступления засчитывается только в том случае, если подозреваемый не скрывался от следствия. А если он не только не скрывался, но и на государственной службе был? А если ещё и медаль заработал? Награды — вот что сегодня влечет в Чечню уголовника.
На привале под Шатоем закурили с одним пехотинцем. Он представился Антошей-снайпером из Питера:
— Мне эта Чечня на хрен не нужна, сейчас тут только гроши взять можно. Я — следователь, взяток набрал столько, что могу купить себе дом за границей. У меня есть квартира, иномарочка. Но на мне срок висит. Мне медаль нужна — я тогда под амнистию попадаю.

Впрочем, что удивляться простым рядовым, если в Чечню от суда бегут командиры полков. Как-то разговорился с работником военной прокуратуры Московского военного округа. Речь зашла о Чечне. Начали перечислять общих знакомых.
— Как ты говоришь, Дворников? — переспросил он. — Ну как же, знаю, полковник, командир полка. Наш клиент. Давно его разрабатываем. Только вряд ли дело до конца доведем: он в Чечне на повышение пошел, орденоносец…

Зэки приносят в армию жестокость. Озлобленность вкупе с жадностью — их основная черта. Помню, как в Черноречье гоняли на минное поле пленного боевика. Поле было завалено трупами, на нем почти полностью полег прорывавшийся из Грозного отряд Басаева. «Чех» приносил пехотинцам оружие, наркоту и деньги, а они снова гнали его на поле и заставляли обшаривать карманы погибших. Пленный сумел сделать 3 ходки, обогатив своих хозяев на 30 000 долларов, после чего противопехотной миной-лягушкой ему оторвало полступни. Расстреляли.
Самое страшное то, что своей жестокостью блатари заражают остальных. Чеченца убил уже солдат-срочник. Отвел его на дамбу и там расстрелял. А потом хвастался: «Я “чеха” завалил», не понимая, что расстрелять безногого пленного совсем не значит быть солдатом.
Мой однополчанин, Саня Дарыкин, с которым мы вместе призывались на воинскую службу, поначалу был нормальным парнем. Вместе служили, вместе огребали от дембелей, вместе драили полы. Через 3 месяца службы он в самоходе угнал автомобиль. 70 суток дисбата сделали из него совершенно другого человека. Нас, своих сослуживцев, Саня больше не признавал. Дембелей тоже. Собрал вокруг себя стаю таких же судимых, как и он сам, только с ними и общался. Его любимым развлечением стало заставлять молодых после отбоя забираться под потолок казармы по трубе отопления. Кто не укладывался в 15 секунд, получал в душу. Месяца через 4 Саня сел окончательно: в очередном самоходе со своей братвой ограбил прохожего, предварительно вырубив его ударом трубы по голове.
Считается, что дедовщина — проявление сугубо призывной армии. И ее можно избежать, переведя формирование войск на контрактную основу. Но части, полностью состоящие из контрактников, существуют уже давно. А картина все та же. Только роли дедов исполняют приблатненные. Своими глазами видел, как дневальный, человек с высшим образованием, бывший инженер, драил тряпкой казарму, готовясь к сдаче наряда, а великовозрастный татуированный дедушка подбадривал его пинками.
Армия давно уже живет по зэковским понятиям. Мужской коллектив в замкнутом пространстве неизбежно приходит к тюремной модели существования. Она универсальна. Сильные всегда будут гонять слабых. Это неизбежно — сортиры кому-то надо драить в любом случае.
Чтобы создать армию с человеческим, а не с зэковским лицом, надо воплотить в жизнь несколько аксиом, столь же очевидных, сколь и невыполнимых. Солдат должен служить; мытье сортиров — дело вольнонаемных уборщиков. Солдат должен получать большие деньги и бояться потерять свое место. Профотбор должен быть как в школе космонавтов, штраф за «превышение скорости» ставит на военной карьере жирный крест. Солдат неприкосновенен — на нары должен отправляться всякий поднявший на него руку, включая министра обороны. Также любое насилие и со стороны солдата должно караться сроком…
Впрочем, понятно, что это утопия. А значит, «упал-отжался» будет актуально еще долгое время.

«ОПЕРАЦИЯ “ЖИЗНЬ” ПРОДОЛЖАЕТСЯ…»

С войны не возвращается никто. Никогда. Обратно матери получают лишь жалкое подобие своих сыновей — злобных, агрессивных зверьков, ожесточенных на весь мир и не верящих ни во что, кроме смерти. Вчерашние солдаты больше не принадлежат родителям. Они принадлежат войне, с которой возвратилось лишь тело. Душа осталась там.
Но тело все же вернулось. И война отмирает в нем постепенно, пластами — чешуйка за чешуйкой. Медленно, очень медленно вчерашний солдат, прапорщик или капитан превращаются из бездушного манекена с пустыми глазами и выжженной душой в некое подобие человека. Спадает невыносимое нервное напряжение, затухает агрессия, проходит ненависть, отпускает одиночество.
Дольше всего держится страх — животный страх смерти, но со временем проходит и он.
Ты начинаешь учиться жить в этом мире заново. Учишься ходить, не глядя под ноги, учишься наступать на колодезные люки и стоять на открытом пространстве в полный рост. Покупать еду, говорить по телефону и спать на кровати. Учишься не удивляться горячей воде в кранах, электричеству и теплу в батареях. Не вздрагивать от громких звуков.
Ты начинаешь жить. Сначала — потому что так уж получилось, и ты остался в живых, — не испытывая от жизни никакой радости и рассматривая ее как бонус, который по глупости судьбы выпал на твою долю. Все равно жизнь твоя была прожита от корки до корки в те 180 дней, пока ты был там, и оставшиеся лет пятьдесят не смогут ничего ни прибавить к тем дням, ни убавить от них.
Но потом ты втягиваешься в жизнь. Тебе становится интересна эта игра, которая не взаправду. Ты изображаешь из себя полноправного члена этого общества. Маска нормального человека приросла успешно, и организм больше не отторгает ее.
И окружающие верят, что ты такой же, как все. Но твоего настоящего лица не знает никто. Никто не знает, что ты больше не человек. Люди ходят вокруг тебя, смеются, скользят по тебе глазами и принимают за своего. И никто — никто! — не знает, где ты был.
Но тебя это больше не беспокоит. Войну теперь ты вспоминаешь как виденный когда-то бредовый мультфильм, но его персонажем себя уже не осознаешь.
Правду больше не говоришь никому. Человеку невоевавшему не объяснить, что такое война, точно так же, как слепому не передать ощущение зеленого, а мужчине не понять, как это — выносить и родить ребенка. Просто потому, что у них нет нужных органов чувств. Войну нельзя рассказать или понять, ее можно только пережить.
Но все эти годы ты ждешь. Чего? Не знаешь и сам. Ты просто не можешь поверить, что это закончилось просто так, без всяких последствий. Наверное, ты ждешь, когда тебе объяснят.
Ждешь, что кто-то подойдет к тебе и скажет: «Брат, я знаю, где ты был. Я знаю, что такое война. Я знаю, зачем ты воевал». Это очень важно — знать зачем. Зачем погибли твои войной подаренные братья? Зачем убивали людей, стреляли в добро, справедливость, веру, любовь? Зачем давили детей? Бомбили женщин? Зачем миру нужна была та девочка с пробитой головой, а рядом, в цинке из-под патронов — ее мозг? Зачем?
Но никто не рассказывает. И тогда ты — вчерашний солдат, прапорщик или капитан — начинаешь рассказывать сам. Берешь ручку, бумагу и выводишь первую фразу. Начинаешь писать. Ты еще не знаешь, что это будет — рассказ, стихотворение или песня. Строчки идут с трудом, каждая буква рвет тело, словно идущий из свища осколок. Ты физически ощущаешь эту боль, это сама война выходит из тебя и ложится на бумагу — тебя колотит, трясет так, что не видишь букв, и ты больше не здесь, ты снова там, и снова смерть правит всем, а комната наполняется стонами и страхом, и снова работает КПВТ, кричат раненые, и горят живые люди, и паскудный свист мины настигает твою распластанную спину.
«И снова жгут наливники в Мухаммед-Аге…». Бьет барабан, и оркестр на знойном плацу играет «Прощание славянки», и вот уже мертвецы встают из своих могил и строятся рядами, их много, очень много; здесь все, кто был дорог тебе в той жизни, но погиб, и вот ты уже узнаешь знакомые лица: Игорь, Вазелин, Очкастый взводный… Они склоняются к тебе, и их шепот заполняет комнату: «Давай… Давай, брат, расскажи им, как мы горели в бэтээрах! Расскажи, как мы плакали на окруженных блокпостах в августе 96-го! Как мычали и просили не убивать, когда нас прижимали ногами к земле и резали нам глотки! Расскажи, как дергаются мальчишеские тела, когда в них попадает пуля. Расскажи им! Ты выжил только потому, что умерли мы — ты должен нам! Расскажи всем! Они должны знать! Никто не умрет, пока не узнает, что такое война!» — и строчки с кровью идут одна за одной, и водка глушится литрами, а смерть и безумие сидят с тобой в обнимку, толкают в бок и подправляют ручку.
И вот ты — вчерашний прапорщик, солдат или капитан, сто раз контуженный, весь насквозь простреленный, заштопанный и собранный по частям, полубезумный и отупевший, — пишешь и пишешь и скулишь от бессилия и тоски, а слезы текут по твоему лицу и застревают в щетине… И ты понимаешь, что с войны не надо было возвращаться.