interest2012war

Репортёр, который первым предал огласке историю о резне в Ми Лай, получил Пулитцеровскую премию по журналистике. Впоследствии многие издания жадно набрасывались на отдельные позорные случаи в американской армии, надувая из них сенсации. Уже не имело значения, сколько джи-ай исправно несли службу, и сколько их продолжало погибать за свою страну. Вместо этого нас изображали, как накачанных наркотиками убийц-психопатов. Это незаслуженное клеймо было больше, чем просто пятно на любом джи-ай. Это был позорный образ, который заставлял многих возвращающихся домой солдат возвращаться умышленно незаметно, тихонько проскальзывая в общество так, как будто они его никогда и не покидали. Мне уже ничего не хотелось слышать о зверствах - даже если это была правда. Я приехал на Гавайи, чтобы позабыть о войне, а не для того, чтобы мне напоминали о её гнусной жестокости. Когда нас, наконец, отпустили к своим любимым, инцидент в Ми Лай улетучился из моей головы.
Я вошёл в зал для встречающих, где меня ждала моя сестра Дженис. Мы бросились друг другу навстречу и обнялись. Затем я начал нетерпеливо оглядываться, ожидая, что моя девушка сейчас внезапно откуда-нибудь выскочит, чтобы преподнести мне сюрприз. Но её там не было. Я понял, что болезненное выражение на лице у моей сестры означало, что Мэри не приехала на Гавайи.
Меня пронзило ощущение пустоты. Мои мысли завертелись вокруг вопроса, почему Мэри не приехала. Было ли её отсутствие частью злой шутки или ей больше не было до меня дела? Пока эти мысли неслись у меня в голове, я почувствовал себя ещё больше разочарованным, глядя, как супруги и влюблённые бросаются друг другу в объятья. Видя их счастье, я почувствовал себя лишним, нелюбимым. Я был, без сомнения, рад увидеть свою сестру, но количество раз, которое я мог обнять и поцеловать её, было ограниченным.
- Почему Мэри не приехала? - спросил я, наконец, у Дженис, опасаясь услышать настоящую причину.
- Эм...,- замялась она, - Её родители не разрешили ей поехать.
- Почему? Это же всё было запланировано. Никто не говорил, что есть какие-то проблемы.
- Они не хотели, чтобы мы все спали в одной комнате, - пискнула она.
- А кто сказал, что мы все будем жить в одной комнате? - спросил я, сомневаясь в логичности того, что я столько всего пережил на войне, а потом мне не доверяют провести ночь с девушкой, с которой я встречаюсь уже два года, к тому же со свидетелем.

Дженис не ответила. Вместо этого она перевела разговор на то, как она долетела, как дела у мамы с папой, и на машину, которую они незадолго до того купили. Я был так подавлен, что мне стоило усилий проявлять интерес к её словам. Единственное, чего мне хотелось - позвонить Мэри и узнать истинную причину того, что она не приехала, но я и этого не мог сделать. В Коннектикуте было уже за полночь, так звонок пришлось отложить до следующего дня.
Тем временем мы с Дженис гуляли по оживленным тротуарам центральной части Ваикики, покупали открытки и дурацкие сувениры в магазинчиках. Когда стемнело, мы прошлись по ночные клубам, попробовали экзотические напитки и послушали живую музыку. В отличие от вьетнамских променадов с небольшим выбором заведений, на Ваикики было столько баров и кабаре, что трудно было выбрать, в каком остановиться. Не было никакого сомнения: это Hawaii. Я вернулся в Большой Мир! Как ни плохо мне было без Мэри рядом, там было приятно находиться. Я, наконец, выбрался из искажённого времени Вьетнама, пусть и всего на неделю. Однако, удовольствие - ненадёжный товарищ, и моему первоначальному чувству облегчения суждено было вскоре развеяться.
На следующий день я позвонил родителям. Мама расплакалась, услышав мой голос. Её всплеск эмоций сбил меня с толку и я едва сумел удержать свои собственные слёзы. Я подумал, что военнослужащие всегда больше скучают по маме, чем по девушке или жене.
Если не считать того, что я попал на войну, то главным предметом для беспокойства у моей мамы был мой младший брат Джерри. Он только что получил водительские права и терроризировал окрестности на раздолбанном "Додже" 1959 года. Я сказал ей не волноваться на этот счёт, помня, что я делал то же самое, но от одной лишь мысли о том, чтобы ездить на машине с орущей музыкой, мне страшно захотелось домой. Мы проговорили около часа и я пообещал ей позвонить ещё раз перед отъездом обратно во Вьетнам.
Затем я позвонил Мэри. Я волновался, когда её мама подняла трубку.
- Мэри дома? - спросил я, ещё точно не зная, что я ей скажу.
- Минуточку, - ответила она приветливо. Я слышал как она кричит: - Мэри, это он! Это он!

Мэри подошла к телефону и сказала "Привет" именно так сладко, как я мечтал услышать последние 8 месяцев.
- О, Мэри, - проворковал я, - Так здорово слышать твой голос. Я так по тебе скучал!
- Я по тебе тоже скучала, но я не думала, что ты сумеешь мне позвонить. Где ты нашёл телефон?
- Ты что, шутишь? - рассмеялся я, - Это телефон в моём номере в отеле. Мне не очень удобно было звонить тебе прямо с пляжа.
- С пляжа? - пробормотала она, явно озадаченная, - Где ты?
- Где я? - переспросил я, не понимая, почему наш разговор идёт так бестолково, - Я в Hawaii. А ты что думала, где я?
- На Гавайях? - она помолчала, - Минутку, а это вообще кто?
- Это Арти! А ты кого ожидала услышать? - моё сердце заколотилось, но как-то нехорошо.
- Ха! - прыснула Мэри, - Неплохая попытка. Арти во Вьетнаме. Так всё же кто это говорит?
- Это на самом деле Арти. Я в Hawaii. Ты должна была приехать сюда вместе с Дженис. Ты что, не помнишь? Мы же запланировали встречу. Я даже послал тебе оплаченный билет. Почему ты не приехала?

Трубка замолчала, когда Мэри поняла, что это действительно я. В то же время моё сердце упало. Вот так подарок к отпуску. Я только что вступил в жалкий клуб, члены которого познали отчаяние от потери того, что помогало джи-ай держаться на ногах: любящего сердца. Я допускал, что Мэри в моё отсутствие заведёт несколько новых знакомств, но не найдёт никого, кто занял бы моё место. Пожалуй, её письмо об употреблении наркотиков было как-то связано с её чувством вины от того, что она завела себе нового парня. Я потерял Мэри много месяцев назад, но не знал об этом. Я чувствовал себя преданным, опустошённым и одиноким.
Мы постепенно продолжали разговор, но он получился скомканным и натянутым. Я даже не стал спрашивать её о новом парне, потому что это всё равно ничего не меняло. Мэри осталась в Большом Мире и была вольна делать всё, что ей по душе - а я попался в лапы армии, и был вынужден делать всё, что прикажут. Мы попрощались на дружеской ноте и она пообещала мне писать чаще. Тоже мне, большое дело, все дальнейшие письма будут от человека, который любил меня когда-то в прошлом, так что не будет никакой радости их получать.
Повесив трубку, я остался сидеть неподвижно, как будто в трансе. Я мучил себя вопросом - чем я заслужил такое болезненное наказание. Был так опустошён, что мне больше не хотелось оставаться на Гавайях. Я был готов вернуться во Вьетнам и направить свое горе против армии и войны. Мэри нанесла мне глубокую рану, и в тот момент мне не было дела, выживу ли я.
Вот, оказывается, что испытывают военнослужащие, которых прокинули, пока они служили за океаном. Я задумался, в скольких боевых потерях виноваты эти злополучные письма "Дорогому Джону". Я рассказал Дженис, что произошло, она не выглядела особенно удивленной. Моя семья знала о ситуации, и они разумно решили, что мне лучше узнать эту новость от сестры на Гавайях, чем в одиночестве во Вьетнаме. Это была хорошая идея, но она не могла облегчить боль.
В течение нескольких следующих дней мне было трудно проводить время с Дженис, хоть я и уверен, что это ранило её чувства. Не то, что бы мне с ней не нравилось. Я просто думал, что моя депрессия может испортить отпуск и ей. В конечном итоге я прохлопал 3 дня, пока не напомнил себе, что я на Гавайях. Только дурак будет цепляться за свою скорбь в таком месте. Мне надо было излечить свою сердечную боль, и я знал, что поможет мне провернуть дело: женское общество!
Пляж Ваикики был полон одетых в бикини девушек, из которых мне нужно выбрать одну. Изучив загорающих, я положил глаз на одинокую красавицу-блондинку, лежавшую на полотенце, и уверенно присел рядом с ней.
- Привет, - дружелюбно заговорил я, - Меня зовут Арти. Ты не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

Она медленно повернулась, глядя на меня пустым взглядом, от которого я почувствовал себя невидимым.
- Ты ко мне обращаешься? - спросила она недовольно.
- Ну... э-э... да.
- Вот что, придурок, у меня ревнивый парень, и мы с ним договорились встретиться на этом месте. Если ты не хочешь, чтобы он тебя размазал, то отвали.

Гм, трудный клиент. Я одарил её неуверенной улыбкой, прежде чем молча уйти. Не утратив присутствия духа, я продолжал поиск, пока не наткнулся на привлекательную девушку, слушавшую радио. Она жевала резинку и покачивала головой в такт музыке.
- Привет, - поздоровался я, - Ты не против, если я составлю тебе компанию?
- Конечно, присаживайся, - сказала она с широкой улыбкой, - Ну что же, в чём дело?

Вот это другое дело, приветливая девушка. Несколько минут мы болтали, она хихикала в течение всего разговора. Я не знал, то ли я её взволновал, то ли её купальник был слишком тесным, потому что она его всё время подтягивала. Вскоре вернулись её родители, которые купались неподалёку. Я встал, чтобы представиться, но прежде, чем я успел что-либо сказать, её отец начал на меня орать.
- Сколько тебе лет? - потребовал он.
- Через несколько дней мне исполнится 21, - ответил я вежливо.
- В самом деле? Я должен тебе сообщить, что нашей дочери нет ещё и пятнадцати, и ей не разрешается знакомиться. На что ты тут рассчитывал?
- Я... я не знаю, - пробормотал я, уже совершенно растерявшийся, - Она выглядит достаточно взрослой.
- Так вот, это не так! Здесь на пляже полно других девушек. Я уверен, что ты можешь найти себе кого-нибудь по возрасту. До свидания!

Вот мудила. Я столько времени провёл вдали от дома, что уже не мог распознать несовершеннолетнюю девушку. Я мог бы сказать её отцу, что во Вьетнаме некоторым шлюхам было как раз 15 лет, но это вряд ли заставило бы его передумать. Вместо этого, я мирно ушёл поискать кого-нибудь ещё.
Моей следующей целью стала роскошная гавайка, которая выглядела, как модель из рекламы турагентства. Её бронзовое тело и длинные чёрные волосы красиво контрастировали с её ярко-жёлтым бикини. Она величественно сидела на полотенце, читая книгу и временами поднимая взгляд, чтобы поглядеть на океан. Мои инстинкты подсказывали мне держаться от неё подальше, но вблизи она оказалась ещё соблазнительнее. Я просто обязан был с ней заговорить.
- Что читаешь? - спросил я с восхищённой улыбкой.
- Почему ты интересуешься? - спросила она холодным тоном.
- Я просто хотел с кем-нибудь поговорить, - ответил я робко, - Можно мне присесть.
- Садись, если хочешь. Пляж общий.

Разговор складывался не так, как мне хотелось бы, но я был настроен довести его до конца.
- Сегодня отличный день, - сказал я, рассчитывая на аналогичный ответ, но девушка не была настроена обсуждать погоду.
- Ты не особенно загорелый, - сказала она, изучая меня, - Загар только на руках и на лице. Ты из Америки или ты военный?
- Я служу в армии, - ответил я с гордостью, - Я приехал в отпуск из Вьетнама.
- Из Вьетнама... вот как. Чем ты занимаешься во Вьетнаме.
- Я служу в пехоте. Это не особенно увлекательно. В основном бродим по джунглям, пытаемся остаться в живых.
- А, пехота, - усмехнулась она, приподняв голову, - А скажи-ка мне, сколько женщин и детей ты убил в Ми Лай?

Вопрос застал меня врасплох.
- Что? - воскликнул я, сражённый обвинением, - Это было больше года назад. Я тогда ещё даже не пришёл в армию.
- Ты часть военной машины, это всё, что мне надо знать. Вояки вроде тебя упиваются кровью и пулями.

Я был слишком потрясён, чтобы ответить. Я просто остался сидеть на месте, глядя, как она собирает вещи и уходит. Я был вдвойне смущён, потому что все поблизости глазели на меня, как будто я сделал что-то неподобающее. Растерянный, я быстро оттуда ушёл.
Я никогда и не представлял, что антивоенные активисты будут мне что-то предъявлять. Я задавался вопросом, чего они пытались добиться своими нападками на солдат, которые никак не могли управлять указами правительства. Мы стали мишенью для антивоенной толпы просто за то, что не смогли оформить себе освобождение от призыва. После Ми Лай именно американские военные, а не коммунисты представали плохими парнями. Протестующие против войны как будто считали, что джи-ай во Вьетнаме нравится - ничто не могло быть дальше от истины. Никто не ненавидит войну больше, чем те, кому приходится побывать на ней лично. Теперь я начинал понимать, почему некоторые джи-ай отказывались преследовать врага с тем же рвением, как в первые годы войны. Восприятие американского солдата общественностью становилось главным фактором влияния на войну.
Зная, что во Вьетнаме я не совершил ничего такого, чего стоило бы стыдиться, я решил не дать себя обескуражить какой-то активистке в бикини. Я по-прежнему был настроен найти девушку, но настало время сменить стратегию. Я решил отказаться от привлекательных девушек в их скудных купальниках в пользу кого-нибудь кто удостоился бы лишь беглого взгляда от большинства парней. Пришло время найти порядочную девушку, разумную девушку, девушку, также отчаянно ищущую пару, как и я.
После тщательного поиска я заметил молодую девушку, которая выглядела так, словно только что приехала из лесной глуши. Она носила раздельный купальник прямиком из 1940-х. Эта девушка была не красавицей, но в то же время странно привлекательной, и самой симпатичной её чертой для меня была её белая, как у привидения, кожа, точно как моя. Поскольку наши оттенки кожи не вызывали дисгармонии, я рискнул подойти ближе.
- Привет, - с опаской поздоровался я, думая про себя, что если она меня развернёт, то я могу сдаться, - Могу я составить тебе компанию?
- Почему бы и нет, - ответила она с заинтересованной улыбкой, - У тебя такой же фермерский загар, как и у меня. Все могут подумать, что мы - одна пара.

Я не мог не рассмеяться над её словами.
Девушку звали Синтия. Ей было 19 лет, она приехала из Канады навестить свою бабушку-пенсионерку. По ходу разговора я обнаружил, что у неё приятно дружелюбный, домашний характер, очень отличающий её от моих предыдущих знакомств. Чтобы избежать возможных антивоенных выходок, я рассказал её о своей роли во Вьетнаме.
- Ах ты, бедняжка, - сказала она сочувственно, - На вас столько грязи выливают в прессе. Я думаю, что ваши жертвы не ценят по достоинству.
- Ну что же, спасибо, - ответил я, приятно удивлённый, - Я не так много встречаю людей, разделяющих твоё мнение.
- Это плохо. Солдаты из Канады тоже воюют во Вьетнаме. Было бы неправильно не поддерживать наших солдат.

Это было именно то, что мне нужно было услышать. Я убедил Синтию, что я безобидный одинокий джи-ай, за много тысяч миль от дома, и что нам стоило бы вернуться в мою комнату в отеле, чтобы обсудить, как я пострадал от войны.
Синтия согласилось, так что я надеялся получить немного бесплатной любви, чтобы облегчить боль от того, что Мэри меня бросила. Когда мы пришли в отель, нас приветствовала моя сестра, которая терпеливо там ждала, так что все мысли насчёт интима тут же испарились. Познакомившись, Дженис пригласила Синтию и её бабушку на ужин. К моему огорчению, Синтия решила, что это отличная идея и позвонила своей бабушке, которая согласилась составить нам компанию. Тут я понял, что ничего интимного уже не будет.
Я ожидал, что бабушка Синтии окажется грузной старухой, но Лиллиан была цветущей женщиной, много повидавшей в жизни. Её так впечатлило, что мы с Дженис проехали полмира, чтобы встретиться, что она приглашала нас на ужины и представления всё моё пребывание на Гавайях. Щедрость Лиллиан привела меня к мысли, что на свете ещё осталось что-то хорошее.
Между мной и Синтией не случилось ничего романтического. Любовь не расцвела и единственными физическими контактами между нами были несколько обниманий и невинные поцелуи. Когда поблизости находились Дженис и Лиллиан, я не так много мог сделать. Кроме того, никто не смог бы так быстро занять место Мэри. Я просто радовался, что нашёлся кто-то, кто помог мне превратить безрадостное начало недели в нечто особенное.
Когда мне настало время возвращаться во Вьетнам, последнее, чего мне хотелось - шумные проводы, так что я попросил Синтию и Лиллиан не провожать меня. Однако, я не мог сказать того же самого Дженис, хоть я и попросил её не устраивать душещипательных прощаний. Я хотел, чтобы наше расставание было не более, чем простым объятием. Мне не хотелось, чтобы лились лишние слёзы, начиная с того дня, когда я вышёл из дверей родного дома.
Когда я вошёл в аэродромный автобус, то от одной лишь мысли о DC-8, маячившем вдали, и о возвращении во Вьетнам, которое он означал, мой разум провалился в небытие. Груз смешанных эмоций, что я вынес из отпуска, должен был навсегда изменить моё отношение к войне. Внезапно мне вдруг стало всё равно, оставлю ли я на этой войне свой след, или нет, и я поклялся, что сосредоточусь на выживании ещё больше, чем раньше. И даже если ради выживания придётся пасть так низко, что надо будет подчиняться лайферам, то я это сделаю. Ну, наверное.

Глава 11. Возвращение во Вьетнам

Если война - это ад, то во Вьетнаме дьявол был у себя дома, и мне больше не хотелось быть его гостем. Перелёт обратно во Вьетнам прошёл как в тумане. Все, о чём я мог думать - бесконечные несчастья, поджидающие меня в джунглях. После того, как вышел из "Чинука" на вертолётной площадке Кэмп-Эванса, я уже едва ли мог вспомнить все пересадки, которые сделал. Однако, услышав более чем знакомый грохот артиллерийских батарей вдали и вдохнув гнусный запах дизельного топлива и горящего дерьма, я понял, что вернулся.
Поскольку меня некому было встретить, я стоял в одиночестве, горько проклиная это тоскливое место. Затем, будто назло, сверху посыпал мелкий дождь. Чувствуя себя в достаточной мере униженным, я смирился со своей участью и потащился в штаб роты, чтобы сообщить армии, что я вернулся. Там меня приветствовал специалист Симмонс.
- Как там в Hawaii? - спросил он, проверяя свою теорию о перемене настроения джи-ай после отпуска на американской земле, - Всё прошло так, как ты ожидал?
- Ничего из того, что я ожидал, - сказал я с насмешливой ухмылкой, - Меня бросила моя девушка, меня оскобляли антивоенные активисты, и единственными женщинами, с которыми я проводил время, были моя сестра, канадская девственница и её бабушка. Всё было прямо как в мыльной опере. Не могу дождаться, что будет дальше.
- Сейчас канун Рождества, - сказал Симмонс, пытаясь поднять мне настроение, - Почти все части отведены в тыл на 48-часовое перемирие, так что у тебя есть немного времени войти в колею. Ты знаешь, что рота "А" завтра едет в Кэмп-Игл смотреть рождественское шоу с Бобом Хоупом?
- Шоу с Бобом Хоупом, - в задумчивости повторил я, - Это должна быть стоящая штука.
- Не для всех, - поморщился Симмонс, - Ты снова попадаешь под начало лейтенанта Крамера. Поскольку ты только что вернулся из отпуска, он поставил тебя в список добровольцев, пожелавших остаться в оборонительном резерве на случай, если гуки не станут соблюдать перемирие. Думаю, что неприязнь Крамера к тебе не слишком ослабла.

Я согласно кивнул и пошёл в свой взвод.
Солдаты усердно готовились к шоу, начищая ботинки, обновляя стрижки и получая чистую форму. Когда они прошагали по расположению роты, попивая пиво и отпуская шуточки, мне трудно было подавить свою зависть. В конце концов, я подвергал себя тем же опасностям, как и все остальные и заслужил посещения шоу, как и любой другой. Когда я вошёл в барак, меня напугало обилие новых лиц.
- Эй, сержант Викник! - закричал Деннис Силиг, пробираясь сквозь толпу, чтобы поприветствовать меня, - Мы тебя ждали! Познакомься с парнями!

Все разговоры внезапно прекратились и все взгляды обратились в мою сторону. Я нерешительно помахал рукой и кивнул, и все незнакомые солдаты снова вернулись к разговорам, всё ещё поглядывая на меня.
- Силиг, что за херня тут творится? Почему все на меня пялятся?
- Это часть моей рекламной кампании. Пока тебя не было, нам прислали кучу новичков, так что я им рассказывал о твоих подвигах.
- О моих подвигах? - переспросил я, потрясённый каждым его словом, - Каких ещё подвигах?
- Я рассказал им, что ты первым поднялся на вершину Гамбургер-Хилл, и что ты сорвал нападение на огневую базу "Эйрборн", лично обнаружив схрон с оружием. Ещё я им объяснил, что ты один из немногих унтеров, которые считают, что выжить на задании важнее, чем следовать глупой тактике и погибнуть.
- Какого чёрта ты всё это сделал? Мне ни к чему производить впечатление на новичков.

Я и на самом деле немного разозлился насчёт всего этого.
- Как это ни к чему? - сказал он со всей серьёзностью, - Это новое поколение новичков с неверным отношением к службе. Они знают, что война сворачивается из-за программы вьетнамизации, так что никто из них не планирует оказаться последним, кто здесь погибнет.
- Это точно, - ответил я, теперь хотя бы понимая хитрую стратегию Силига привить новичкам верный образ мышления, - Но у нас тут полно парней, они им помогут врубиться в курс дела.
- Уже нет. После того, как ты уехал в отпуск, Шоу, Элкон, Кеока, Скоггинс, Смит и ещё другие отправились домой. Даже те парни, кому полагалось служить до середины января, получили досрочный отъезд в виде подарка на Рождество. Я думаю, что армия настроена делать что угодно, лишь бы война получила больше поддержки. Видел бы ты их лица, когда они узнали, что едут домой.

От его слов меня одолело ужасное одиночество. Мои друзья уехали, а я об этом не знал. Увижу ли я их снова?
- Ты взял у них домашние адреса, чтобы можно было поддерживать связь после войны?

Силиг странно на меня посмотрел.
- Какого чёрта, кто захочет, чтобы ему дома напоминали об этом злоебаном месте?

Я кивнул в знак согласия.
- Но есть другой повод беспокоиться, - продолжал Силиг, - Лейтенант Крамер хвастался, как ловко он тебя упрятал в команду по расчистке. Он говорит, что ты - трудный ребенок взвода и что тебе надо преподать урок, и если ты не поменяешься, то опять ничего хорошего не выйдет. Если хочешь оставаться во взводе, я думаю, тебе надо перед ним извиниться.
- Я скорее поцелую Хо Ши Мина в его вонючую мёртвую задницу, чем попрошу прощения у этого уёбка.
- Значит, притворись, - предложил Силиг, - Крамер не догадается, что ты врёшь.

Чтобы не рисковать, я послушал совета Силига наступить на собственную гордость и сказать Крамеру то, что он, по-видимому, уже давно хотел услышать. Я отыскал лейтенанта, подошёл к нему и отсалютовал.
- Лейтенант Крамер, - начал я, стараясь закончить извинение, не проблевавшись, - Я был не прав, подвергая сомнению ваш авторитет и тактику. Я намерен тщательно поработать над тем, чтобы это больше не повторилось. Также я хочу извиниться за тот случай с убитой свиньёй. Это было задумано, как шутка, но она зашла слишком далеко.
- Ну что же, это уже что-то, - сказал Крамер с усмешкой, думая, что он, наконец, сломил мою волю, - Мой способ наказания в конечном итоге указал сержанту Викнику на его ошибки. С настоящего момента в ваших интересах будет не осложнять войну сомнениями в моей стратегии и попытками поставить меня в неловкое положение.
- Есть, сэр, - ответил я слабым голосом, - Но моя цель не изменилась. Я намерен закончить свою службу с минимально возможным риском для себя и моих подчинённых. Если в будущем я начну спорить с вами, сэр, то это лишь оттого, что я пытаюсь предложить что-то конструктивное, и в моих словах не будет злонамеренности.
- Вот это другое дело, - сказал он, пожимая мне руку и веря, что мои слова были честными, - Я всегда считал, что вы можете стать полезным военнослужащим взвода. Когда мы вернёмся в поле, нам надо будет заняться количеством убитых врагов. Мы за последнее время никого не убили.

Вот мудак.
Теперь, когда я извинился перед Крамером, стало труднее пытаться им управлять. Я не думал, что Силиг и я могли управиться с этим в одиночку. Для успеха было нужно, чтобы к нам присоединился Говард Сайнер, который за несколько недель до того обдумывал своё возвращение в поле. Я надеялся, что он не передумал.
На следующее утро я смотрел, как взволнованные солдаты грузятся в "Чинук", отправляющийся в Кэмп-Игл. Приятно было видеть их радость, особенно зная, что какое бы развлечение их ни ждало, всё равно это будет гораздо лучше, чем мог предложить кинотеатр в Кэмп-Эвансе. Как только "Чинук" улетел, я разыскал Сайнера, чтобы спросить у него совета.
- Я бы хотел, чтобы ты вернулся в поле, - сказал я ему со всей честностью и искренностью, - После того, как все старослужащие ушли, уровень опытности во взводе слишком упал, чтобы мы с Силигом могли его поддерживать - особенно когда приходится иметь дело с Крамером. Что скажешь? Вернёшься? Я думаю, с твоим приходом многое изменится.
- Спасибо за доверие, но я тебе опередил, - улыбнулся Сайнер, - Я написал заявление о возврате в поле 2 недели назад, и просто жду себе замену.

Я чуть не закричал от радости.
- Отлично! И что тебя заставило передумать?
- Несколько причин, - нахмурился он, - Меня уже просто тошнит слушать нытьё тыловиков, как трудно им живётся в Кэмп-Эвансе, хотя они и понятия не имеют, насколько хуже всё могло бы быть. Потом ещё ругаются и стонут, когда пехота возвращается из поля, и называют нас вооружёнными полудурками, которые ничего не умеют, кроме как засирать территорию. Находиться в тылу - уже само по себе награда, но после того, я увидел, что на шоу Боба Хоупа едет больше тыловиков, чем солдат, то я больше не хочу иметь с ними ничего общего.
- Нахуй, это неважно.
- Что ещё хуже, - добавил Сайнер, - командование всё знает про проблемы Крамера с управлением взводом. Трудность в том, что никто ничего не хочет делать, потому что молодых офицеров, хороших или плохих, становится всё труднее добывать. Но я думаю, что мы и Силиг сумеем его выправить.
- Просто выправить Крамера для меня недостаточно, - сказал я с мрачной решительностью. - Нам надо убрать его из поля.

Когда солдаты вернулись с шоу Боба Хоупа, большинство из них воспряли после первоклассного представления. Помимо самого Боба Хоупа на полуторачасовом шоу выступала певица Конни Стивенс, женская вокально-танцевальная группа "The Golddiggers", астронавт Neil Armstrong, Лес Браун со своей группой "Бэнд оф Ринаун", и Мисс Мир Эва Рюбер-Стайер. Однако, некоторые солдаты возвращались явно подавленными. На шоу им показали маленький кусочек Большого Мира, жизни, по которой мы все так страшно скучали. Ещё хуже стало от Рождества в Кэмп-Эвансе. Не было ни рождественских украшений, но привычных рождественских песен, ни вручения подарков - даже Санта-Клауса в дешёвом костюме, чтобы посмеяться. Если не считать, что мы находились в тылу из-за перемирия, Рождество было похоже на любой другой выходной, которые проходили незамеченными. Единственный его смысл был в том, что мы ещё на один день приблизились к дому.
На следующее утро мы вернулись в поле, обрабатывать равнины в 5 милях к северо-западу от Фонг Дьен. Я надеялся, что за время моего отсутствия во взводе лейтенант Крамер повзрослел как командир или, по крайней мере, понял, что он не сможет выиграть войну своими силами. К сожалению, меня ждало разочарование. Крамер совершенно не изменился. Он остался тем же некомпетентным мудаком, только теперь в нём открылся новый уровень негодности - без выраженного ландшафта он не мог читать карту.
Как-то раз днём Крамер решил вызвать артиллерийский удар по зарослям кустов примерно в полумиле от нас. Следуя надлежащим инструкциям, он запросил пристрелочный дымовой снаряд. Снаряд упал на склоне холма так далеко, что дым слился с облаками. Вместо того, чтобы запросить ещё один пристрелочный, он просто передал новые координаты и запросил два разрывных.
Поначалу знакомый вой приближающихся снарядов звучал так, как будто они благополучно пролетят над нами. Однако по мере того, как звук усиливался, становилось совершенно очевидно, что снаряды упадут с большим недолётом до кустов. Мы с Силигом обменялись тревожными взглядами и завопили: "Воздух! Воздух!".
Крамер остался стоять, наблюдая за целью, а весь остальной взвод распластался на земле. Спустя мгновение два оглушительных взрыва взметнули землю в нескольких сотнях футов перед нами.
- Прекратить огонь!" - закричал я Крамеру, - Слишком большой недолёт! Прекратить огонь!
Едва я успел выкрикнуть эти слова, как раскалённые осколки с шумом упали в кустах всего в нескольких футах от нас. Крамер даже не двинулся с места. Он просто стоял, глядя на зону поражения, как будто зевака на углу улицы.
- Лейтенант, - обратился я к нему, - Какого чёрта вы творите?
- Ух ты, - отозвался он спокойно, - Вы видели? Думаю, надо будет пристреляться, прежде, чем снова стрелять.

К счастью, он запросил всего 2 снаряда.
- Вы чертовски правы, надо будет пристреляться, только сперва посмотрите на карту!

Я проверил координаты и обнаружил, что мы находимся примерно в тысяче футов от того места, где мы были по мнению Крамера. Его ошибка могла обернуться трагедией, но, к счастью, никто не пострадал. Мне трудно было сдержать свою злость, но, поскольку я только что вернулся из изгнания, я больше ничего не сказал и надеялся, что это единичный инцидент.
3 дня спустя мы устроили засаду на тропе ВК, пролегающей вдоль мелкой речки. После наступления темноты Крамер по рации запросил беспокоящий миномётный огонь, чтобы нарушить планы ВК и, возможно, выгнать их в нашу зону обстрела. Проблема была в том, что Крамер не удосужился сообщить нам, что запросил миномёты. В результате, когда неправильно нацеленная миномётная мина разорвалась менее, чем в ста футах от нас, мы подумали, что по нам стреляют ВК.
Начался сумасшедший дом, когда по команде Крамера быстро покинуть место все бросились собирать снаряжение. Вместо того, чтобы нас успокоить и признаться, что это он запросил мину, Крамер делал вид, что по нам действительно выстрелили ВК. Через несколько секунд мы уже отходили на высокое, более пригодное для обороны место. Передвигаясь в темноте, словно призраки, мы всегда нервничали, а в этот раз - особенно, потому что думали, что ВК близко. Разговоры не допускались, так что мы расползались в стороны, и лишь глухое постукивание оборудования позволяло держаться вместе. Мы всегда боялись, что наши передвижения привлекут блуждающего ВК, который может смешаться с нами. Но больше всего мы боялись наткнуться на другой взвод, и попасть под его обстрел. К счастью, ни одно из опасений не сбылось.
Через несколько минут после того, как мы отошли от реки, я начал задумываться, почему враги выпустили всего одну мину. Потом я всё понял. Мы не подверглись нападению, а просто сбежали из-за ещё одного прокола с картой. Я остановил взвод и приказал солдатам располагаться на ночь. Когда всё успокоилось, я отошёл с Крамером в сторонку.
- Лейтенант, - начал я, едва удерживаясь, чтобы не схватить его за воротник рубашки, - ведь это вы запросили мину, не так ли?

Крамер не знал, что сказать. Его озадаченного взгляда хватило, чтобы подтвердить мои подозрения.
- Вы вообще представляете себя, какой опасности подвергаете нас? Если вы собираетесь вызвать огневую поддержку, держите нас в курсе. До сих пор нам везло со всеми ошибками, что вы совершили, но однажды мы влипнем, и взвод этого просто так не оставит. Находиться в поле означает работу в команде - никто не перестанет вас уважать, если вы лишний раз задумаетесь над картой или над тактикой.
- Вот что, сержант Викник,- ответил он спокойно, и как будто бы покровительственно, - Я знаю, что у вас добрые намерения и вы считаете, что мне следовало бы поработать над некоторыми мелочами, но на самом деле я знаю, что делаю. Поверьте мне.

Отношение Крамера было просто немыслимым. Его следовало убрать из поля давным-давно, но я думаю, что Говард Сайнер был прав насчёт того, что молодых офицеров, даже некомпетентных, трудно было добыть. Вместо того, чтобы терять время, пытаясь справиться с ним, я должен был найти способ довести Крамера до самоуничтожения прежде, чем он убьёт кого-нибудь из нас. Просто убрать его из поля было уже не достаточно; мне хотелось, чтобы его вообще вышибли из армии. Мне просто надо было найти способ опереться на его глупость.
Через несколько дней, когда капитан Хартвелл прибыл с одним из своих регулярных визитов, возможность, которую я так жадно искал, сама упала мне в руки. Когда Хартвелл и Крамер шли по периметру, осматривая нашу оборону, Крамер размахивал своей М-16, используя её вместо указки. Когда они подошли к одной из позиций, прогремел выстрел. Все, кроме Крамера, бросились на землю.
- Лейтенант! - закричал капитан, - Лечь на землю! По нам стреляет снайпер.
- Эй, - робко объявил Крамер, - Это не снайпер. Хе-хе-хе... Это я выстрелил. Хе-хе... Моя винтовка случайно сработала.

Капитан Хартвелл не верил происходящему.
- Лейтенант! - загремел он, сколько было сил, - Что за хуйню вы творите? Почему ваше оружие не на предохранителе?
- Не беспокойтесь, капитан, - вступил я, прежде чем Крамер нашёлся с ответом, - Его винтовка всё время стреляет, но мы уже начали привыкать.

Я мягко кивнул Крамеру, как будто пытался поддержать его перед капитаном. Крамер чуть не выскочил из штанов от моего комментария.
Он невероятной новости брови Хартвелла взлетели вверх. Он несколько секунд подождал, не опровергнет ли Крамер моё замечание. Крамер лишился речи и его молчание лишь ещё больше разозлило капитана, так что он едва сумел сохранить самообладание. Наконец, он заговорил медленно и напористо.
- Лейтенант, прикажите вашему радисту вызвать для меня вертолёт, чтобы я мог улететь обратно в Кэмп-Эванс, где безопасно. Затем я намерен назначить вам наказание, соответствующее вашей степени негодности. В скором времени вы меня услышите.

На этом всё кончилось. Больше разговоров не было.
Челюсть у Крамера отвисла, и он выглядел так, как будто его пнули в живот. Он был шокирован и мучительно обдумывал, что Хартвелл собирается с ним сделать.
- Не переживайте, сэр, - сказал я с фальшивым состраданием, - самое плохое, что Хартвелл может вам сделать - отправить руководить расчисткой минных полей.
- Зачем вы сказали капитану, что у меня винтовка всё время стреляет? - простонал Крамер.
- Я просто хотел снять напряжение, добавив немного юмора. Я сделал что-то не так? - спросил я, изображая удивление.

Крамер был слишком подавлен, чтобы спорить. Вместо этого он ушёл обратно на КП и уставился в пространство. Я был в восторге. Я и мечтать не мог о лучшем стечении обстоятельств. Однако, Крамер не мог протянуть так долго без чьего-либо прикрытия, и этим кем-то оказался наш собственный взводный сержант Уэйкфилд.
Уэйкфилд представлял собой типичный случай скороспелого унтера, который пошёл не той дорогой. Он начал свою службу во Вьетнаме, как обычный на первый взгляд джи-ай, но в течение нескольких последних месяцев Крамер промыл ему мозг, и незадолго до того выдвинул на повышение до штаб-сержанта. Поскольку они всё время прикрывали друг другу задницу, моим делом было донимать и Уэйкфилда тоже. На следующий день, пока Крамер ещё не оправился от визита капитана Хартвелла, мне представился шанс.
Мы вели патрулирование по высокой горной гряде, когда Крамера известили, что приближается вертолёт снабжения и что нам надо найти естественную посадочную площадку, чтобы он мог приземлиться. Находясь на возвышенности, мы приметили хорошую площадку у основания гряды, и направились к ней по заброшенной тропе ВК. Однако наше движение затруднял густой подлесок, которым заросла тропа. Мы не прошли и половины пути, когда пилот вертолёта, думая, что мы уже на месте, связался в нами по рации и запросил зажечь дымовую шашку, чтобы отметить место посадки. Вместо того, чтобы попросить пилота вернуться через час, Крамер выкрикнул нелепую и опасную команду: "Бегом марш! Первый, кто добежит до посадочной площадки, может зажечь дымовуху!".
Я подумал, что такого не может быть, но и впрямь, головное отделение исчезло из виду, спеша бегом по тропе, а идушие сзади парни столпились позади меня, потому что я остановился.
- Соблюдать интервал! - закричал я на них, - Никому не бежать! Следуем по тропе, как будто идём головными!

Я прошел всего несколько шагов, как сержант Уэйкфилд взревел:
- Викник! Какого хера ты не бежишь? Ты слышал лейтенанта? Давай ходу!
- Вот что, Уэйкфилд, - сказал я, взывая к его чувству благоразумия, - Тебе не кажется, что немного глупо бежать по тропе вслепую? Очень легко можно нарваться на мину или попасть в засаду. И кроме того, посмотри, как кружит вертолёт. Они там думают, что мы где-то около места для посадки. Если они заметят, что к ним бегут какие-то люди, что им помешает подумать, что мы гуки и начать по нам стрелять? Мы даже не можем сообщить своё местоположение, потому что Крамер забрал рацию. Так что мы пойдём шагом.
- Что ты несешь? Все бегут, чтобы догнать остальных.
- Нахуй, - сказал я твёрдо, - Моё отделение идёт шагом, или мы вообще припаркуемся прямо тут.

Я глядел прямо на него, бросая вызов его власти.
- Что ты сказал? - переспросил Уэйкфилд, делая вид, как будто он меня не расслышал.
- Я сказал "иди нахуй". Мы никуда не пойдём, пока кто-нибудь на посадочной площадке не зажжёт дымовую шашку и вертолёт не зайдёт на посадку.

Всеобщее внимание обратилось на Уэйкфилда, который знал, что последнее слово должно остаться за ним.
- Сержант Викник, - сказал он, давая мне последний шанс, - Поторопи своих солдат. Я имею в виду немедленно!
- Хорошо, - ответил я, - После тебя.

Уэйкфилд не знал, что делать. Никто ещё никогда не противостоял ему таким образом. Он обеспокоенно оглянулся на глядящих на него солдат и снова повернулся ко мне. Прежде, чем он успел открыть рот, я указал на посадочную площадку и небрежно сообщил:
- Вон, смотрите, зажгли дымовуху. За мной, парни.

Когда бойцы двинулись дальше по тропе, Уэйкфилд задержал меня, пока они не вышли за пределы слышимости.
- Что ты тут пытаешься провернуть, Викник? Мне не нравится, когда передо мной выёбываются, особенно такие вечно недовольные, как ты. Чтобы больше этого дерьма не было.

Я лишь посмотрел на него, пожал плечами и пошёл дальше, ничего не ответив. Это ещё больше его разозлило.
Через 3 дня мы вернулись в Кэмп-Эванс, где капитан Хартвелл начал наказание лейтенанта Крамера с того, что поставил его распоряжаться на стрельбище. Учебный центр для пополнений недавно переехал из относительной безопасности Бьен Хоа в Кэмп-Эванс, чтобы новички оказались к войне. Это был акт идеальной справедливости - назначить Крамера отвечать за обучение новичков использованию и обслуживанию оружия и связанным с этим вопросам безопасности. В лагере также находилась одна из рот нашего батальона, проходящая обязательные повторные курсы по вооружениям и тактике. Командование считало, что дополнительное обучение повысит нашу надёжность и сделает солдат более эффективными в войне в джунглях. Не слишком многим старослужащим хотелось учиться тому, чем они занимались и по-настоящему, но мы решили, что это обучение поможет новичкам перенять часть нашего опыта.
Обучение касалось самых основ: как разместить пулемёт М-60; как эффективнее всего использовать мины "клаймор"; как распознать местность, дающую преимущество в военном смысле; разные способы опознать и обезвредить мину-ловушку. Мы также практиковались в спуске по тросу с пятидесятифутовой вышки, взбирались по верёвке, спущенной с зависшего "Чинука" и спускались по ней и занимались самым нелюбимым делом - несли караульную службу на линии укреплений. Между занятиями меня вызвали в штаб батальона на беседу с Эдгаром Бойсом, нашим старшиной.
Все старшины любили, чтобы их называли "Топ". Это неофициальное звание обычно давали военнослужащим старшего сержантского состава, которые сделали в армии карьеру. Бойс имел за плечами более двадцати лет преданной службы нашей стране и его глубоко уважали за его необычайное здравомыслие и знание армии. В то время его работой было наблюдать за обстановкой в батальоне с точки зрения снабжения и управления.
Больше всего Бойс не выносил плохих офицеров, но с хорошими он был на короткой ноге, включая и генералов. Второе, чего он терпеть не мог - не ладящих между собой унтеров, как мы с Уэйкфилдом. Встретиться с ним по этому вопросу уже было страшно. Своей крепкой фигурой и квадратной челюстью он напоминал мне сурового футбольного тренера.
- Итак, сержант Викник, - начал он, сердито глядя на меня, - Что там за дерьмо до меня доходит, что ты сказал сержанту Уэйкфилду идти нахуй?
- Я? - переспросил я с невинным видом, как будто и понятия не имея, о чём он, - Я никогда не говорил ему идти нахуй.
- А что ты сказал?
- Э-э... нахуй.
- Гм, - сказал он, потирая подбородок, - По словам Уэйкфилда, ты сказал ему "нахуй" 3 раза. На мой взгляд, "нахуй" всё ещё означает "иди нахуй".
- Но, Топ, если бы вы знали, чего он от нас хотел...
- Мне нет дела до обстоятельств! Меня не волнует, даже если ты был на сто процентов прав! Ты не можешь спорить со страшим по званию - особенно с одним из моих сержантов - перед лицом подчинённых. От этого вы оба выглядите, как мудаки. Соблюдение субординации - это главное, если мы рассчитываем на эффективность. Если ты с кем-то не согласен, обсудите это в частном порядке, в противном случае рухнет вся система. Ты понимаешь, о чём я тебе говорю?
- Так точно, Топ, - ответил я слабым голосом, чувствуя себя так, как будто меня разнёс отец.
- Вот что, Викник, тебе осталось служить всего несколько месяцев, и я знаю, что ты не останешься сверх срока, так что расслабься и продержись ещё немного. Если ты не будешь держаться в рамках, я отправлю тебя обезвреживать мины-ловушки до самой отправки домой. Ты этого хочешь?
- Нет, Топ, - сказал я, старясь говорить виновато. Боже, это было последнее, чего мне хотелось бы в заключительные месяцы в этом месте, - Я не знаю, что на меня нашло. Иногда я схожу с ума, оттого что слишком долго нахожусь в джунглях. Этого больше не повторится.
- Пусть лучше не повторяется. А теперь тащи свою задницу в учебную зону и помоги лейтенанту Крамеру на стрельбище.
- Лейтенанту Крамеру? - запротестовал я, - Топ, этот парень - сплошное несчастье. Можно мне заняться чем-нибудь другим, пока мы в тылу?
- Извини, малыш. Крамер сам вляпался в это дерьмо, и ты будешь его разгребать вместе с ним.

Меня страшило это назначение на стрельбище, потому что представления Крамера о проведении занятий были такими же нелепыми, как и его полевая тактика. Он так беспокоился насчёт того, чтобы хорошо выполнить свою задачу, что провёл всю предыдущую ночь за составлением плана занятий для своего класса. Выступая его помощниками мы с Силигом исполняли придуманные им роли. Крамер начинал каждый урок с короткого экскурса в историю развития винтовки М-16. Говоря нараспев и используя набор жестов, он постепенно повышал голос и в конце вопил "ЧТОБЫ УБИВАТЬ ВРАГОВ!" Это служило командой нам с Силигом грозно выскочить из ближайшего бункера и выпустить несколько метких пуль в пару соломенных ВК, которые выглядели, как огородные пугала. Затем мы примыкали штыки, выпускали ещё несколько пуль, закалывали чучела и завершали действие ударом приклада, чтобы снести им головы. Ученики знали, что наша липовая процедура не имела ничего общего с происходящим в джунглях, но Крамер всё равно держался своего сценария.
Мы с Силигом выглядели как идиоты, устраивая своё представление 3 раза в день, так что мы решили немного его оживить. Перед началом занятия мы зарядили винтовки трассерами и облили чучела жидкостью для зажигалок. Когда Крамер прокричал свои строки, мы выскочили и выстрелили в чучела. В несколько секунд их охватило пламя. К несчастью для Крамера, он стоял к нам спиной и не знал, что происходит. Пока мы с Силигом любовались пламенем, класс взорвался хохотом. Крамер повернулся посмотреть, в чём дело, увидел огонь и истерически завопил: "Принесите воды! Принесите воды!" Затем он сбил чучела на землю и принялся затаптывать огонь, как будто их можно было спасти.
После того, как развеялся дым, Крамер повёл себя ещё более глупо, опустившись на четвереньки и собрав обугленные останки в кучу. Вместо того, чтобы продолжать занятие, он распустил класс. Самое странное, что когда всё закончилось, мы не понесли никакого наказания, только пришлось сделать новые чучела.
В конце каждого учебного дня мы с Силигом встречались с Говардом Сайнером попить пива и послушать музыку. Как-то вечером врач из медпункта увидел, что мы болтаемся без дела и спросил, не было ли бы нам интересно послужить охраной для медицинской бригады, отправляющейся на следующее утро в деревню Фонг Дьен. Усмотрев в этом возможность уклониться от стрельбища с лейтенантом Крамером, мы согласились.
Медицинские бригады посещали деревни по всему Южному Вьетнаму в рамках текущей программы восстановления мира, придуманной, чтобы продемонстрировать местным жителям, что американцы гуманнее коммунистов. Наша бригада состояла из одного врача и двух санитаров, имевших при себе лишь основные медицинские принадлежности: антибиотики, спирт для дезинфекции и средства первой помощи. Поскольку это было мирное задание, мы оставили свои гранаты и штыки, взяв лишь минимум боеприпасов. Если бы мы выглядели слишком угрожающе, то деревенские жители могли бы почувствовать угрозу и не так охотно собрались бы на медосмотр.
Рано следующим утром грузовик отвёз нас к месту, которое должно было быть деревенской площадью, на самом деле - просто колодец и кучка банановых деревьев в окружении тростниковых хижин. Новость о приезде доктора тут же разлетелась, пожилые женщины и матери с детьми быстро выстроились в очередь. Бросалось в глаза отсутствие подростков и здоровых мужчин, призванных в армию. Когда начался осмотр, Силиг, Сайнер и я стояли неподалёку, высматривая неприятности. Их не было. Если не считать имеющегося у нас оружия, мирное спокойствие деревни позволило нам забыть о том, что идёт война.
Чтобы склонить детей к сотрудничеству, медики обещали каждому из них шоколадный батончик, а потом щекотали их, пока те не начинали хихикать. Давно забытый звук невинного детского смеха застал нас врасплох и нам захотелось снова стать детьми и не участвовать в чёртовой войне. Пройдя осмотр, некоторые дети подходили к нам, по-видимому, надеясь получить ещё угощения. Но когда они собирались вокруг нас, их интерес вызывали уже не сладости.
Сайнер никогда никуда не выходил, не захватив с собой что-нибудь почитать, и в тот день у него был с собой последний выпуск журнала "Лайф". Фотографии поразили детей до глубины души. Они указывали пальцами и разглядывали каждую страницу. В своей замкнутой жизни они никогда не видели, даже на картинке, ни небоскрёбов Нью-Йорка, ни красот Йеллоустонского Парка, ни покрытой снегом земли, ни белых девушек с развевающимися светлыми волосами. Перед ними открылся совершенно иной мир. Что интересно, матери держались на расстоянии, но приветствовали нас одобрительными улыбками.
Когда медики позвали нас уезжать, Сайнер протянул журнал маленькой девочке: "Держи, тебе он пригодится больше, чем мне". Дети взвыли от благодарности и помчались обратно к мамам.
Мы с Сайнером пошли к грузовику, но Силиг не тронулся с места. Он стоял неподвижно, грустно глядя на деревню, где скрылись дети.
- Эй, Силиг! - позвал Сайнер, - Что ты там смотришь? Идём!
- Ненавижу это ёбаное место, - сказал тот с отвращением, - Эти дети мне напомнили, как я скучаю по своим племянникам.

Мы так привыкли к образу хладнокровного джи-ай, что проявление чувств Силига для нас оказалось неожиданностью. Через маленькую трещинку проглянула наша обычно скрытая, мягкая сторона.
- Мы все по кому-то скучаем, - ответил я неторопливо, - Я думаю, это обычное дело.
- Серьёзно? - рявкнул Силиг, - Никогда меня больше не проси ездить на эти чёртовы выезды. Я уже привык к джунглям, где о доме ничто не напоминает!
- Ладно, Силиг, - попытался успокоить его Сайнер, - Мы все ненавидим это место, но ты не должен держать всё в себе. Если ты хочешь выплеснуть чувства, то давай. Всё останется между нами.
- Нахуй, - проговорил Силиг срывающимся голосом и потащился к грузовику, - Это всё неважно.

Но мы знали, что это не так.
Мы всегда радовались времени, проведённому вдали от джунглей и войны, но недельное обучение в Кэмп-Эвансе уже начинало нас доставать. После того, как мы проделывали все эти упражнения в условиях смертельной опасности, делать их понарошку быстро надоело. Под всеобщее ворчание один неуравновешенный пехотинец дошел со своего предела.
Как-то раз мы все стояли возле столовой после обеда, когда специалист Генри Нельсон, до той поры добродушный парень, спокойно объявил "Здешняя еда - отстой". Мы все кивнули в знак согласия, а он отошел и скрылся между бараков. Через пару минут он вернулся с заряженной М-16, двумя патронташами и несколькими висящими на разгрузке гранатами. Никто не обратил особого внимания - мы постоянно видели парней, одетых таким образом. Некоторые подумали, что он готовится к очередному учебному занятию. Нельсон посмотрел на нас странным взглядом, по которому я понял, что что-то сильно не в порядке. Не сказав ни слова, он ворвался в столовую и выпустил три пули в потолок. Через несколько секунд на улицу вышел встревоженный повар с поднятыми руками, за ним следовал Нельсон, держа повара за воротник и направив винтовку ему в голову.
- Нельсон! - крикнул потрясённый Силиг, - Какого чёрта ты делаешь?
- Я? - ответил тот неровным голосом, - Я больше этого дерьма не потерплю. Я еду домой, а этого вшивого повара беру в заложники!

Кто-то из джи-ай пошутил:
- Возьми лучше меня. Следующий повар может быть ещё хуже!

Всё рассмеялись, но ничего смешного в происходящем не было. Всё это было слишком, чтобы быть настоящим, так что никто не попытался отговорить Нельсона. Мы просто смотрели, как он провёл повара к вертолётной площадке, где они стали ждать посадки очередного вертолёта. Были вызваны военные полицейские, но, не уверенные в состоянии рассудка Нельсона, они держались поодаль.
Когда прилетел вертолёт, Нельсон выгнал из него бортстрелка и потребовал, чтобы вертолёт летел в Да Нанг, где он рассчитывал сесть на рейс в Соединённые Штаты. Мы молча смотрели, как вертолёт поднялся и скрылся из виду. Почти никто ничего не сказал, пока мы шли в учебную зону. Некоторые парни зубоскалили насчёт того, что хоть у кого-то кишка не тонка, или что кто-то наконец провернул номер, о котором многие лишь мечтали. Однако на следующее утро весь юмор в этом событии испарился, потому что мы узнали, что после того, как угнанный вертолёт приземлился в Да Нанг, ситуация зашла в тупик, который разрешился, лишь когда снайпер из морской пехоты застрелил Нельсона.
Мы не знали наверняка, действительно ли Нельсон бы убит или нам просто так сказали, чтобы другие не попробовали сбежать тем же способом. Судя по тому, как всё проходило, его скорее всего застрелили, и новость нас шокировала. Все мы приняли его смерть близко к сердцу, потому что молча поддержали Нельсона, не попытавшись остановить его безумную выходку. Может быть, несколько слов могли бы изменить исход. Нельсон явно потерял самоконтроль, но сама мысль о том, что он погиб от выстрела другого джи-ай, была ужасающей. Чтобы мы не задумывались над его бессмысленной жертвой, повторные учетные курсы были отменены и всем подразделениям было приказано вернуться в поле. Однако Нельсон не был так просто забыт, потому что мы все разделяли его отчаяние от унылой жизни джи-ай и трагических последствий, к которым она может привести.
Что же касается повара, то его перевели в другую столовую. Готовил он действительно отстойно.

Глава 12. Безумство - подано!

В конце своей вьетнамской командировки капитан Хартвелл собрал всю роту на базе огневой поддержки "Джек" на неформальное прощание. После краткой речи он обошёл строй, лично прощаясь с отдельными солдатами. Я был удивлён, когда он отвёл меня в сторону, чтобы поговорить с глазу на глаз.
- Сержант Викник, - жёстко сказал он, - Настало вам время перестать доёбываться до лейтенанта Крамера.
- Что вы имеете в виду, сэр?
- Хорош придуриваться. Я уже достаточно долго наблюдаю, как вы с ним бодаетесь, и ваш новый командир роты не станет терпеть непокорных унтеров, как это делал я. Так что на остаток вашей командировки, заканчивайте смуту, пока не вляпались туда, откуда не сумеете выбраться. Ясно?
- Капитан, - начал я, - Крамер не может вести дела. Он всё старается впечатлить командование и создаёт опасные ситуации своей собственной глупостью!
- Довольно! - скомандовал Хартвелл, - Лейтенант Крамер - дипломированный офицер, и, как такового, его надо уважать. Он прошёл долгий путь и теперь вы ему пойдёте навстречу, мистер!
- Есть, сэр! - ответил я, чувствуя себя в некоторой степени преданным, но не побеждённым. Вот засада.

Перед отъездом домой в капитане проснулся лайфер.
- Ещё кое-что, Викник, - сказал он гораздо спокойнее, - Если я правильно понял, вы из Коннектикута?
- Да, сэр, - ответил я, несколько озадаченный.
- Я тоже из Коннектикута. Если хотите, то, когда я доберусь до дома, я позвоню вашим родителям и скажу им, что с вами всё в порядке и вы справляетесь.
- Правда? - я был польщён, - Спасибо!

Возможно, Хартвелл был не так уж и плох.
Первое, что мне надо было сделать - отправить домой письмо, чтобы предупредить родителей о том, что с ними свяжется капитан Хартвелл. Родители, у которых сыновья служили на войне, инстинктивно ожидали худшего, получая звонки от армии. К сожалению, Хартвелл добрался до дома раньше, чем письмо, и его неожиданный звонок сбил моих родителей с толку.
Поначалу моя мама обрадовалась разговору с кем-то, кто недавно видел её сына, но, поскольку я никогда не упоминал капитана Хартвелла в письмах, у неё зародились подозрения. У Хартвелла была манера говорить гладко, как у коммивояжёра, так что по мере разговора моя мама вспомнила о газетной статье, описывающей схему, где жулики звонили родителям солдат, служащих во Вьетнаме. Звонящие обещали, что благодаря своим связям в армии они могли бы перевести солдата на безопасную должность в тылу. Платой была значительная сумма наличными, размер которой зависел от срока, который солдату оставалось отслужить.
Родители были в панике. Им даже стыдно было рассказать кому-либо, что они, возможно, стали целью для мошенников. Что ещё хуже, они переживали, что если у Хартвелла действительно были связи, чтобы вытянуть меня из поля, то у него должна была быть возможность продержать меня в поле дольше положенного, если бы они отказались сотрудничать. Однако, Хартвелл не упоминал ни о каких подобных вещах и, конечно же, ни разу не спрашивал о деньгах, так что родители обеспокоились, что он может скрывать информацию о моём здоровье или положении, а этот звонок был первым контактом, чтобы завоевать их доверие. Тот факт, что моя командировка почти закончилась, и родители не могли дождаться моего возвращения, лишь усиливал их страхи.
Конечно, ни одна из их фантазий не оказалась правдой, так что когда родители, наконец, получили моё письмо, предупреждающее о предстоящем звонке от капитана Хартвелла, их радости не было предела. Теперь они смогли спокойно рассказать друзьям и родственникам, сколько хорошего обо мне им передали из армии. Они гордились мной, но также испытывали сострадание к родителям, действительно ставшим жертвой развода.
На базе огневой поддержки "Джек" наш новый командир роты готовил нас к своему первому боевому опыту командования. Пока капитан Джиру представлялся нам, несколько джи-ай шёпотом отпустили оскорбительные замечания в его адрес, потому что он выглядел большим новичком, чем все остальные новички. Его отглаженная форма и отполированные ботинки сами по себе привлекали внимание, но дюжина гранат, свисающих с его разгрузочного жилета, окончательно придавала ему сходство с рекрутёрским плакатом. Новички часто становились мишенью для шуток, но из-за офицерского звания Джиру просто напрашивался на сарказм.
Капитан Джиру начал свой первый день с того, что обошёл все отделения и прочитал им одну и ту же затрёпанную нотацию насчёт того, как мы сокрушим коммунистическую угрозу и установим во Вьетнаме безопасность и демократию. Некоторые парни ещё верили в эту чушь, но после многих месяцев блужданий по джунглям и вражеских обстрелов становилось ясно, что война идёт в никуда.
Когда спустились сумерки, на базе всё утихло. Караульные расположились в бункерах, а артиллеристы укрылись в безопасности своих палаток. Когда капитан Джиру проверял нашу оборону, его шокировало то, что не выставлялись посты прослушивания и что их вообще не было уже целый месяц. Капитан Хартвелл считал, что посты прослушивания не нужны, потому что на открытой, поросшей кустами местности нельзя было определить возможные пути приближения противника. После наступления темноты часовые на линии укреплений при помощи приборов ночного видения "Starlight Scope" осматривали местность дальше и лучше, чем это сделал бы любой пост прослушивания.
Джиру не было дела до того, как вёл дела предыдущий командир, так что он немедленно объявил, что посты прослушивания будут выставляться каждую ночь. Вдобавок он хотел, чтобы самый опытный из солдат, то есть я, проводил на постах прослушивания обучение на месте для новичков. Надеясь избежать постоянной кормёжки этой потенциально опасной работой, я возразил.
- Капитан Джиру, - обратился к нему я, не забывая о его неопытности, - Я хотел бы предложить вам ещё раз обдумать необходимость постов прослушивания.
- Вы что, шутите? - переспросил он, глядя на меня, как на умалишённого, - В зоне боевых действий раннее обнаружение противника - главнейшая мера безопасности на любом военном объекте. Это основы оборонительной стратегии, сержант!
- Да, обычно, это так и есть. Но в нашей ситуации просто слишком много открытого пространства, - возразил я, - Нам лучше было бы вести беспокоящий миномётный огонь по окрестностям базы.
- Это просто смешно. Вы вообще знаете, сколько стоит миномётная мина? Посты прослушивания будут установлены. Это всё.
- В таком случае, сэр, я прошу освободить меня от службы на постах прослушивания.
- Освободить? - спросил он недоверчиво, - Никто не будет освобождён. В чём проблема? Вы что, боитесь?

Мгновение я поколебался, понимая, что я действительно боюсь.
- Да, я боюсь, - ответил я откровенно, - Особенно я беспокоюсь из-за того, что у нас одни новички. Мне осталось служить 48 дней, и я не хочу рисковать без нужды.
- Сержант, солдат, который боится - всегда начеку. Зайдите ко мне утром, когда вернётесь.

Разговор закончился. Совершенно раздосадованный, я присоединился к членам поста прослушивания и отвёл их на позицию с хорошим обзором на окружающую местность. Мы находились всего в 300 метрах от базы, но находиться за пределами проволочного ограждения было так страшно, что я не спал почти всю ночь - больше опасаясь не гуков, а того, что какой-нибудь новичок выпалит по тени. Пока тянулась ночь, меня удивляло количество доносящегося с базы шума. Я слышал звуки разговоров и смеха, лязганье металла, и даже видел, как кто-то зажёг сигарету. Они были отличной целью для снайперов ВК. Пусть пост прослушивания послужит для новичков хотя бы учебным пособием, показывающим, как не надо вести себя в темноте.
Ночь прошла без событий, но когда настала моя очередь нести вахту, я получил неожиданный сюрприз. Чтобы засекать время дежурства, солдаты передавали друг другу наручные часы со светящимся циферблатом. Однако в ту ночь один из новичков вручил мне огромные карманные часы с сияющим на них изображением Микки-Мауса. Один лишь вид улыбающегося Микки-Мауса на войне ошеломил меня. Посреди хаоса и оторванности Вьетнама от мира у меня в руке оказался маленький кусочек моего детства. Он болезненно напомнил мне о том, как я ненавижу войну и как сильно мне хочется уехать домой.
С первыми лучами рассвета мы вернулись на базу. Новички справились со своими обязанностями нормально, но для меня это мало значило. Собственно, всё казалось малозначащим. В течение нескольких следующих дней я замечал моё поведение подчинено хаотичным переменам настроения. Я становился нервным, подозрительным и навязчиво дотошным к людям и событиям вокруг себя. Я чувствовал, что моя жизнь находится в большей опасности, чем когда я только прибыл во Вьетнам.
Мои внезапные перемены настроения были известны под названием "синдром старослужащего" - ССС, состояние, при котором подсознание считает, что уже пора возвращаться домой, и пребывание во Вьетнаме в реальности вызывало психологический конфликт. Для нас, пехотинцев, "синдром старослужащего" просто означал, что парень начал перегорать. Армия признавала это только если солдат становился бесполезным в поле. Самыми распространёнными симптомами было возмущение из-за мелочей вроде брошенного новичком взгляда, неумеренная болтливость и слишком многочисленные вопросы. Солдат с такой формой невроза также раздавал безжалостные взыскания за честные ошибки и зачастую фанатично проверял и перепроверял каждого подчинённого на предмет достаточного количества боеприпасов и знакомства с основами боевой подготовки.
По общему мнению, причиной ССС, помимо того, что испытания, которых хватило бы на целую жизнь, были втиснуты в относительно короткий период времени, было то, что джи-ай приезжал во Вьетнам и уезжал из него в одиночку. Если бы солдаты прибывали подразделениями, то они бы отсчитывали дни вместе, как старшеклассники, ожидающие выпуска. Так, как были организованы командировки во Вьетнам, никто не мог разделить общие чувства о скорой отправке домой. У каждого джи-ай дембель становился личным событием.
Командиры, которые признавали "синдром старослужащего", иногда отсылали таких солдат из поля и позволяли им закончить службу, выполняя повседневные задания в относительной безопасности тыла. Я знал, что с лейтенантом Крамером мне такого счастья не видать, но я не забыл про способ побега, успешно использованный специалистом Харрисоном в июне. Его глупые выходки убедили всех, что он слишком ненадёжен, чтобы оставаться в джунглях, так что подобное представление, проведённое в нужное время, могло бы сработать и для меня.
Спустя несколько дней вертолёт снабжения привёз обратно в поле Сайнера. С его возвращением мы с Силигом облегчённо вздохнули. Не только потому, что Сайнер был нашим другом, но и потому, что он был опытным и сохранял хладнокровие, какими бы отчаянными ни были обстоятельства. Сайнер многим пожертвовал, чтобы вернуться к нам, но, как настоящий боевой пехотинец, он знал, что лейтенанта Крамера надо остановить раз и навсегда. Если это можно было сделать, то втроем мы должны были найти способ. Тем временем, война продолжалась.
В добавление к выставлению постов прослушивания каждую ночь, капитан Джиру отправлял также засадные патрули. Когда настала очередь нашего взвода, местом засады оказалась развилка редко используемых троп ВК, где начали появляться признаки возобновления активности. Капитан Джиру был настолько уверен, что засада принесёт успех, что он придал нам туземного проводника для допроса тех ВК, которых мы возьмём в плен.
В приглушённом свете полной луны мы прошли зигзагом около мили по открытой местности в окрестностях огневой базы "Джек", стараясь идти по оврагам и низинам, чтобы скрыть своё передвижение. Лунный свет помог нам найти место засады по приметному каменному утёсу неподалёку. Добравшись до места, мы затаились в кустах на пригорке, который обеспечивал хороший обзор на развилку троп и возможные пути отступления противника.
Лейтенант Крамер устроил свой КП на вершине пригорка, что давало ему лучший обзор по сравнению со всеми нами. Едва я успел закончить проверку своего отделения, как Крамер прибежал к позиции Силига. Громким шёпотом он объявил: "Я только что видел на утёсе движение!"
Взвод пришёл в полную боевую готовность. Все приготовились к бою, а мы с Силигом и Крамером пошли рассмотреть, что там такое. Поскольку было полнолуние, у нас не было с собой прибора "Старлайт". Крамер оставил свой бинокль на базе, так что нам приходилось полагаться на своё ночное зрение. Мы вглядывались в течение получаса, и ничего не произошло. В конце концов мы это бросили, потому что утёс стоял не так уж близко к развилке и ВК не было смысла там что-то делать.
20 минут спустя Крамер опять сказал Силигу, что видел движение около утёса, но в этот раз он запросил 5 миномётных мин. Короткий залп лёг с исключительной точностью, и, пока оседала пыль, мы упорно высматривали признаки жизни. Ничто не шевелилось, но теперь нам приходилось делить внимание между развилкой и утёсом.
Прошло ещё 20 минут, когда Крамер опять объявил, что видит, как на утёсе что-то двигается. Он запросил ещё один миномётный залп и получил его. Результат был тот же: никакого движения и никакого ответного огня. Тем временем капитан Джиру связался в Крамером по рации и задал ему жару за то, что тот распугал всех ВК на пять миль вокруг и сказал ему, что будет лучше, если утром Крамер сможет что-нибудь показать.
Прошло ещё минут, пожалуй, десять, когда Крамер в четвёртый раз объявил, что видит что-то движущееся около утёса. На этот раз, вместо того, чтобы стоять на периметре, мы с Силигом влезли на КП, чтобы посмотреть от Крамера. Мы пронаблюдали совсем недолго, когда и в самом деле мы увидели что-то движущееся. Но движение было необычным, как будто что-то двигалось в одну сторону и тут же в другую. Когда движение повторилось, мы вгляделись более пристально.
- Лейтенант, - простонал Силиг, поняв, что это движется, - Вы что, серьёзно? Встаньте вот тут и наблюдайте за утёсом, а я спущусь на край периметра.

Силиг отошёл футов на 50, к подножию пригорка, взялся за тощее деревце и потряс его. Дерево было на три фута выше окружающей растительности и находилось на линии обзора между Крамером и утёсом. Всякий раз, когда часовой на периметре прислонялся к дереву, ветки и листья качались туда-сюда. В лунном свете и в бестолковом мире Крамера это создавало иллюзию вражеского передвижения.
- Ну что же, там могло что-то оказаться, - пожал плечами Крамер, уходя.

Остаток ночи прошёл без происшествий.
Каждый раз, когда запрашивались миномёты или артиллерия, стандартной процедурой была проверка зоны поражения на предмет вражеских потерь. Мы знали, что такой поиск не принесёт результатов, но, чтобы не признаваться в ошибке Крамер передал по рации историю о том, что мы нашли несколько кровавых следов, исчезающих в зарослях.
Когда мы вернулись на огневую базу "Джек", капитан Джиру потребовал от Крамера детальный отчёт о событиях предыдущей ночи. По-видимому, Джиру знал о склонности Крамера преувеличивать, потому что он также поговорил и с несколькими военнослужащими взвода, чтобы убедиться, что все версии совпадают. Они не совпали. В итоге капитан Джиру приказал нашему взводу патрулировать местность вдали от остальной роты; манёвр не ради стратегии, а скорее в наказание. Единственной позитивной стороной в нашей ссылке было то, что нам не пришлось бы служить подкреплением другому взводу, если бы тот попал в переделку. Проблема заключалась в том, что если бы помощь потребовалась нам, то поблизости никого не было.
Сезон дождей заканчивался и с наступлением сухого сезона возобновилась жара, которая позволяла нам бродить по джунглям лишь рано утром и поздно вечером. Большую часть дней мы проводили, расслабляясь на краю тропы или в бамбуковой роще. В эти часы самым популярным нашим занятием была игра в карты. Нашей любимой игрой были "Червы", и мы играли по 5 центов. Даже Крамер попытал счастья, но, проиграв несколько долларов, он вышел из игры, потому что "это не особенно сложная задача для человека, обладающего интеллектом". Его слова подали нам идею: для офицеров азартные игры с личным составом были строгим табу. Выиграет он или проиграет, но если бы нам удалось втянуть Крамера в игру на деньги, это могло бы оказаться возможностью, которую мы так долго искали, чтобы от него избавиться.
Поскольку Крамеру нужна была "сложная задача для человека с интеллектом", мы решили, что лучшей игрой, чтобы его свалить, станут шахматы. Говард Сайнер был успешным игроком-любителем, и у него с собой оказалась походная доска. Когда Крамера спросили, не желает ли он сыграть в игру, где надо думать, Крамер тут же согласился, похвалившись, что в старших классах он был капитаном школьной шахматной команды.
Ставка была назначена в 20 долларов за игру, и Сайнеру не потребовалось много времени, чтобы понять, что Крамер был совсем не таким игроком, каким себя объявлял. Сайнер легко его победил, но удерживал ситуацию на доске близкой к равновесию, чтобы склонить Крамера продолжать игру. Когда Сайнер почувствовал, что Крамер собирается соскочить, он умышленно проиграл несколько игр со всё увеличивающимся отрывом. Эта тактика побудила Крамера поднять ставки до 50 долларов за игру, чтобы увеличить шансы отыграть свои деньги. Сайнер неохотно согласился и Крамер тут же начал проигрывать. По-прежнему убеждённый, что он может выиграть, Крамер сглупил, выписав расписку на 50 долларов, в которой поставил подпись и дату. Игры продолжались, Сайнер иногда разок проигрывал, пока не вышел вперёд на 220 долларов наличными и 1100 долларов долговыми расписками! В отчаянной попытке сравнять счёт Крамер просил Сайнера сыграть "всё или ничего".
- Давай, Сайнер, - ныл Крамер, - Ты у меня выиграл почти 3 месяца зарплаты. Я же заслужил хотя бы шанс сравнять счёт.
- Игра окончена, - ответил Сайнер решительно, - Я думаю, нам надо немного остыть. К концу ты не очень хорошо играл. Пожалуй, мы сможем сыграть снова через недельку.
- Через неделю? - выпалил Крамер, чем привлёк всеобщее внимание, - Я не буду ждать неделю! У тебя мои деньги и расписки! Я требую играть дальше!
- Давай передохнём, - настоял Сайнер, - Неделя без азартных игр нам не повредит.

Крамер был ошеломлён и, по-видимому, что-то заподозрил, но больше он ничего не сказал, потому что все солдаты уставились на него. Пряча доску, Сайнер подмигнул мне, потому что долговые расписки были теми доказательствами, которые были нам нужны, чтобы прижать Крамера. Единственной нашей трудностью было найти способ доставить их в штаб батальона. До этого времени нужно было заставить Крамера сосредоточиться на войне. Это было моё дело.
- Лейтенант, - обратился к нему я, обеспокоенно поглядывая в джунгли, - мы уже 2 дня ничего не делали, а вы с Сайнером играли в шахматы. Поскольку мы ни разу не высылали патрули, то есть вероятность, что когда мы снимемся с места, то наткнёмся на засаду или мины-ловушки. Я думаю, нам надо сойти с тропы и идти прямо в джунгли.

Крамер на несколько секунд задумался.
- Окей, - согласился он с хитрой усмешкой, - но Сайнер пойдёт пойнтмэном.

Мы с Силигом переглянулись, не веря ушам, зная, что Крамер пытается наказать Сайнера за выигрыш - или дождаться его смерти, чтобы расписки потеряли ценность.
Через несколько секунд прорубания через кусты Сайнер наткнулся на свежую тропу, которая выглядела так, как будто ВК пользовались ей всего несколько секунд назад. Проверив тропу в обе стороны, мы испытывали жуткое ощущение, что за нами следят, или что мы близки к чему-то страшному. Мы решили продолжать путь с нашим туземным проводником в голове строя, потому что он мог заметить опасность раньше, чем мы. Дойдя до развилки тропы, мы остановились передохнуть и решить, в какую сторону идти.
Мы с Силигом взобрались на ближайший пригорок для лучшего обзора. На дальнем конце пригорка виднелись три прямоугольные кучи земли, похожие на схрон с оружием, который я обнаружил в долине А Шау. Мы лихорадочно принялись раскапывать одну из них, ожидая найти спрятанное оружие или провиант. Наткнувшись на пластиковую плёнку, я тут же откинул её в сторону. Когда я увидел, что скрывалось под ней, то всем телом отшатнулся назад в шоке и отвращении. Я вскрыл неглубокую могилу, где лежало разлагающееся тело вражеского солдата. Гнилостный смрад был столь мерзким, что меня чуть не вырвало. Никому из нас не хотелось раскапывать другие кучи. При любой возможности ВК уносили своих убитых с поля боя и тайно хоронили их, чтобы американские силы не могли вести точный учёт вражеских убитых. Однако в тот раз этот номер не сработал. Хоть они уже были убиты и похоронены, но последним земным делом этих троих ВК стало занесение их число убитых, когда Крамер доложил месторасположение могил.
Наш разведчик очень нервничал, находясь рядом с телами бывших товарищей, так что мы покинули пригорок и пошли по тропе, идущей на возвышенность. По мере того, как тропа заводила нас всё глубже в джунгли, разведчик замедлил ход, ступая рассчитанными, осторожными шагами. Он как раз проходил поворот, когда зацепился за растяжку мины, сделанной из ручной гранаты. Взрыв убил его на месте.
Работой разведчика было обнаружение мин-ловушек, так что та, что его убила, была, по-видимому, действительно хорошо спрятана. Крамер решил, что подрыв был управляемым и объявил вражеское нападение. "Засада!" - завопил он, яростно стреляя в джунгли. Несколько новичков присоединились к нему, пока Сайнер не пробежал, крича "Отставить огонь!" Крамер распластался на земле, крича в рацию, что мы вступили в перестрелку и вскоре потребуем артиллерийской поддержки.
- Лейтенант! - закричал Сайнер, - Парни, какого чёрта вы стреляете?
- Гуки устроили на нас засаду! По нам стреляли!
- В самом деле? Тогда почему, когда я скомандовал "отставить огонь", гуки тоже прекратили стрелять?

Сайнер в упор смотрел на нашего командира. Всё ещё лежа на земле, Крамер не отвечал.
- Это была не засада, - продолжал Сайнер, его слова прямо сочились презрением, - Это была мина-ловушка, и ты это знаешь!
- Нашего разведчика убило подрывом вражеской мины, и по нам стреляли, - ответил Крамер, но уже без своей обычной уверенности, - Я доложил, что мы попали в засаду и так это и останется.
- Кого ты пытаешься впечатлить? - спросил Сайнер. - Единственное, чего ты добился - дал гукам знать, где мы находимся.

Крамер молча поднялся и отошёл. Он передал по рации отмену артиллерийской поддержки и запросил медэвак, чтобы увезти тело разведчика. Чтобы удовлетворить своё любопытство, я отвёл отделение к тому месту, откуда по мнению Крамера ВК якобы произвели своё нападение. Поиск не дал ничего такого, что поддержало бы утверждения Крамера о засаде. Вскоре прибыл медэвак, он завис над вершинами деревьев и спустил вниз спасательную корзину для тела разведчика. Тело было погружено и вертолёт улетел без происшествий.
Крамер решил, что мы будем следить за тропой в течение нескольких следующих дней, надеясь поймать в засаду ВК, которые подойдут, чтобы узнать причину нашей стрельбы. Все отделения по очереди залегали в засаде, поджидая врага, а остальной взвод располагался неподалёку на позиции поддержки. Ближайшие возвышенности должны были нас скрывать, но чтобы туда добраться, нам приходилось прорубаться сквозь густой кустарник. Крамер ещё раз приказал Сайнеру встать пойнтмэном и прорубать дорогу. Между ними стремительно нарастала враждебность.
Сайнер прорубался сквозь джунгли, Силиг следовал прямо за ним для безопасности, а мы все медленно следовали за ними. Наша колонна продвигалась на 10 футов, 2 минуты сидела на месте, затем двигалась снова. В конце концов мы так растянулись, что я уже не слышал размеренного стука мачете. Поскольку боец передо мной не двигался в места уже несколько минут, я рассудил, что головной, наверное, добрался до вершины и Крамер осматривает местность, выбирая место для оборонительного периметра.
Безо всякого предупреждения на вершине холма прогремел громкий взрыв: сработала ещё одна мина-ловушка! Спустя несколько секунд раздались леденящие душу крики "Медик! Медик!". Поскольку я не слышал панических винтовочный залпов, фирменного знака Крамера, моя душа воспрянула в надежде, что Крамер, наконец, вляпался. На долю секунды я почувствовал стыд, поняв, насколько мы подчинились правилам игры ВК. Первая мина на тропе убила нашего разведчика. Затем, зная, насколько предсказуемо джи-ай направляются к высотам, ВК установили запасную мину на вершине холма. Гуки могли быть за много миль от нас, но все равно продолжали убивать и калечить, не сделав ни выстрела.
Мы сделались неестественно молчаливыми, пока медик, казалось, целую вечность работал в голове строя. Ожидание новостей о том, кого задело, зачастую навевало чувство беспомощности. Никто не испытывал особенного сострадания к погибшему туземному разведчику, потому что он был бывшим ВК и, возможно, имел на своём счету раненых или убитых джи-ай. Наконец, нам передали, кого ранило. Это было похоже на послание из ада: осколками задело и Сайнера и Силига. Новость парализовала меня. Как могло такое случиться с моим лучшими друзьями? С механической поспешностью я пошёл к вершине.
Я обнаружил Сайнера сидящим, прислонившись спиной к дереву. Левая сторона его лица была забрызгана кровью и частично скрыта бинтами, намотанными вокруг его головы, словно тюрбан. Осколок вспорол ему кожу на голове надо лбом. Других ранений у него не было, но он испытывал боль и зрение было затуманено. Силига ранило в ягодицы и заднюю часть обеих ног. От беззвучных страданий слёзы текли по его грязным щекам, пока медик оказывал ему помощь.
- Парни, с вами всё в порядке? - спросил я, и ещё не договорив, понял, что мой вопрос звучит глупо.
- С нами всё будет в порядке, - поморщился Сайнер, - Ты только скажи всем, чтобы внимательнее высматривали растяжки и надели каски. Если бы я был в каске, меня бы не ранило. Скажи всем!
- Хорошо, я передам команду. Вы знаете, что случилось?
- Когда мы дошли до вершины, я не потрудился проверить растяжки. Я просто бросил рюкзак и скинул каску. Я начал расчищать место для КП, и отбросил в сторону ветку, и мина сработала. Такое мог совершить только новичок.

Ранения Сайнера и Силига были серьёзными, но не угрожали жизни. Мне хотелось, чтобы на их месте оказался Крамер, потому что он, похоже, радовался, что Сайнера ранило. Крамер не терял времени и уже докладывал кому-то, кто пожелал его слушать на другом конце радиоканала.
- Да, мы наткнулись на что-то крупное! - хвалился он, - Гуки изо всех сил пытаются нас остановить. Это значит, что мы уже близко! Очень близко!
- Эй! - крикнул я Крамеру, - Ты вызвал медэвак?! Парней ранило! Пусть эта ёбаная война подождёт!
- Вертолёт вылетел, - отмахнулся от меня Крамер, - Расслабьтесь.

Его поведение меня взбесило.
- Я расслаблюсь, когда этих парней увезут! Но до того времени тебе лучше заняться делом! Если мы так охуенно близко от гуков, то надо поискать другие растяжки, чтобы можно было расставить взвод на оборонительные позиции. Когда прилетит медэвак, мы должны обеспечить ему безопасность.
- Ты прав, - смущённо согласился Крамер, выключая рацию, - Я скажу Уэйкфилду, чтобы он провёл зачистку местности.

Сайнер и Силиг знали, что их ранения на самом деле были скрытым благословением. Стоило им попасть в тыл с долговыми расписками Крамера, и они могли сдать его, как потерявшего рамки офицера, пренебрегающего служебными обязанностями ради азартных игр с подчинёнными.
Вернулся тот же самый медэвак, и по спасательной корзине была размазана кровь разведчика. Мы не прощались, потому что я почему -то был уверен, что скоро увижу их вновь. Когда вертолёт умчался прочь, и рёв мотора эхом отразился от холмов вдали, я оглядел остальной взвод и меня охватила ужасная пустота. Не осталось никого с Гамбургер-Хилл, долины А Шау и демилитаризованной зоны. Все, кроме Крмаера и Уэйкфилда имели менее 6 месяцев полевого опыта. Бродить по джунглям со взводом новичков под придурочным командованием Крамера - в этом я участвовать не хотел. Настало время приводить в действие свой план побега - убедить всех, что я в конце концов лишился рассудка.
Чтобы запустить дело, я назначил собрание для самых зелёных новичков, чтобы изложить им "некоторые малоизвестные факты", которые я копил несколько месяцев. Недавно прибывшие новички верили чему угодно, что им рассказывали старослужащие, потому что они считали, что раз мы так долго протянули, то, значит, мы всё делали правильно. Мне было на руку, что новички так доверчивы.
- Парни, я собрал вас, потому что существуют некоторые хитрости, которые могли бы сделать жизнь в джунглях чуть более сносной, - начал я серьёзным тоном. Они придвинулись ближе, как будто я был футбольным тренером, дающим им последние указания перед важным матчем, - Все постоянно жалуются на тропическую жару и влажность. Самый лучший способ бороться с ней - отрастить ногти как можно длиннее, потому что они будут действовать, как рёбра охлаждения, чтобы снизить температуру вашего тела.

Новички обменялись озадаченными взглядами, а я добавил:
- И длинными ногтями удобнее отдирать пиявок.

Они понимающе кивнули и один из них поинтересовался насчёт моих ногтей:
- Сержант, а почему у тебя ногти не длинные?
- Это потому, что я уже давно страдаю от климакса, - я сказал это со всё объясняющим раздражением в голосе. Никто не осмелился спросить, что это значит.
- Что мы ещё никогда не делаем в джунглях - не носим трусов, - продолжал я, - Парни, которые носят трусы, часто страдают от джунглевой гнили в промежности, потому яйца у них не проветриваются как следует. Но что ещё хуже, в трусах возникает парниковый эффект, что вызывает неконтролируемый рост лобковых волос. Из-за этого может получиться очень неловко, когда вы вернётесь домой.

Я знал, что моя выдумка достигла цели, потому что через несколько минут заметил, как один из парней оттягивает свои лобковые волосы, пока ссыт.
Кроме того, что я выдвигал дурацкие умозаключения, я также маршировал вдоль периметра с примкнутым штыком и гранатами, повсюду свисающими с разгрузочного жилета. Я вёл себя обеспокоенно, стрелял глазами, и постоянно указывал всем бойцам на плохо закреплённое или шумное снаряжение, говоря им: "Гуки близко. Я их видел". Затем, чтобы окончательно всех сразить, я добавлял: "Не забывайте - надо оставить Вьетнам таким же чистым, каким вы его впервые увидели. Не мусорьте и не вырезайте инициалы на деревьях. Может быть, после войны вы захотите приехать сюда на пикник". После этого все смотрели на меня так, как будто я окончательно съехал - все, кроме Уэйкфилда.
- Я знаю, что ты затеял, - усмехнулся он, отведя меня в сторону, - Этим дерьмом ты меня не проведёшь. Но из-за того, что ты оказываешь такое скверное влияние на личный состав, я тоже хочу, чтобы ты убрался из взвода. Так что делай, что хочешь, но не стой у меня на пути.
- Тебе лучше быть поосторожнее, Уэйкфилд. Я неуравновешен и могу сорваться в любой момент, - я поднял брови и округлил глаза.
- Симулянт сраный, - проворчал он, отходя.

Единственным военнослужащим взвода, которого мне было жаль дурачить, был специалист Майк Пердью, который служил с нами уже 5 месяцев. Пердью был одной из тех тихих личностей, которые никогда не осмеливаются спорить со "старичками", как бы странно те себя ни вели. Но он также был единственным, кто, я уверен, продолжил бы борьбу против Крамера, если бы наши с Сайнером и Силигом усилия устранить его провалились.
Я продолжал свои выходки 2 дня, пока солдаты не пожаловались, что я свожу их с ума. Это предоставило Крамеру две возможности: остановить меня или отправить в тыл. Поскольку по своей воле он никогда не выпустил бы меня из поля, он вызвал меня для воспитательной беседы. Я преподнёс ему своё лучшее представление. Лучше, чем Оскар - остаток моих дней должен был стать наградой за это жизненно важное дело, если бы у меня вышло его провернуть. В армейской манере я прошагал к Крамеру и вытянулся по стойке "смирно".
- Сэр! Сержант Викник по вашему приказанию явился, сэр!
- Отставить! - закричал он, осматривая джунгли позади нас, - Если за нами наблюдают гуки, они могут понять, что я офицер и попытаются убить меня в первую очередь.
- Не беспокойтесь, сэр! - заверил я его, - Они пришли не за вами. Они пришли за мной.

Глаза у Крамера сузились.
- За вами? Что за ерунду вы несёте?
- Гуки наблюдают за нами уже давно, - ответил я. Крамер подозрительно поглядел в джунгли у меня за спиной, - Они следуют за нашим взводом уже 9 месяцев, ожидая возможности похитить меня.
- Похитить вас? - переспросил он, вздёрнув голову, - Почему вы думаете, что вы им нужны?

Он говорил серьёзно и думал, что и я тоже.
- Всё это началось в мае прошлого года. Возле Фонг Дьен мы поймали в засаду и убили дочь полковника ВК. Не я её застрелил, но в замешательстве от своей первой стычки с противником я продолжал стрелять, когда все остальные уже перестали. Все кричали мне прекратить огонь, так что сбежавшие гуки услышали мою фамилию и запомнили её. Я был в безопасности, пока мы находились в долине А Шау, потому в СВА обо мне ничего не знали. Затем, когда мы вернулись в Фонг Дьен, мы поймали в засаду и убили сына полковника ВК, и повторилось всё то же самое. Все кричали мне прекратить огонь, так что гуки снова услышали моё имя. С тех пор они идут за мной. Чёрт, деревенские говорят, что ВК назначили за меня награду.

Крамер смотрел на меня бессмысленным взглядом. Если бы он сложил недавние происшествия с минами-ловушками и мой рассказ, то они могли бы составить складную картину в его искривлённом лайферском сознании. Затем, к моему приятному удивлению, он вполне серьёзно спросил, как я узнал, что гуки за мной следят. Для меня было главным не рассмеяться.
- По ночам, - прошептал я, поглядывая за спину Крамера, - они подкрадываются, зовут меня по фамилии и велят сдаваться. Они обещают, что если я им сдамся, то они перестанут ставить мины. Я им не верю.

Затем, практически всхлипывая, я подошёл к Крамеру вплотную и схватил за плечи.
- Вы должны меня спасти. ВК не будут ждать вечно. Однажды ночью они нападут и утащат меня. Что мне делать?

Я смотрел на него умоляющими глазами.
- Я.. я..., ну, я не знаю, - проговорил он медленно, - Идите и проверьте личный состав, а я подумаю насчёт этого.

Я вернулся на свою позицию, ожидая следующего хода Крамера, которого долго ждать не пришлось. Выслушав мой рассказ, он запросил по рации совета, что со мной делать. Менее, чем через час он отдал приказ расчищать площадку для вертолёта снабжения, который должен был прилететь следующим утром. Пока солдаты работали, Крамер принёс мне хорошую новость.
- Я отправляю вас в тыл, - заговорил он, а я слушал его без выражения, - Вы имеете право на семидневный отпуск и мне только что передали, что он подтвержден. Удачное совпадение, не так ли? Кроме того, для взвода будет лучше, если вы отдохнёте, знаете ли, чтобы забыть о преследующих вас гуках. Разговоры такого рода беспокоят новичков.

На самом деле, беспокоился только сам Крамер. Он всегда знал, что я его ненавижу, и моё поведение убедило его в моей неуравновешенности. Вот откуда родилась идея о семидневном отпуске. Отправляя меня в тыл, Крамер показал, что его больше беспокоит собственная безопасность, а не взвод. Так или иначе, я был рад, что мой план сработал.
Поскольку это должна была быть моя последняя ночь в джунглях, некоторые парни предложили мне нести за меня караульную службу в виде прощального подарка. Я отказался. Если в мою последнюю ночь нам предстояло вступить в бой, то я должен был в нём участвовать. Кроме того, мне нужно было стоять в карауле, чтобы подкрепить свою историю о том, что враги положили на меня глаз.
Караульная служба в ту ночь была долгой и сводила с ума. Ночь казалось темнее и тише обычного. Из-за того, что мои ближайшие друзья покинули взвод, я чувствовал себя ужасно одиноко. В ту ночь я дал себе клятву никогда больше не выходить в поле. Имея всего 32 дня оставшегося срока службы, я должен был делать что угодно, чтобы оставаться в тылу - даже если это означало стать тыловиком. Ночь прошла без происшествий, и единственными, кто на нас нападал, были назойливые насекомые.
На следующее утро я собрался и был готов к отправке ещё до того, как проснулись все остальные. Прощаясь с теми немногими, с кем я успел подружиться, я ощущал их грусть от расставания, а также хорошо знакомую зависть при виде солдата, покидающего поле. Однако, я радовался своему достижению: я был живым подтверждением тому, что пехотинец может выдержать год боевой службы, не получив толком и царапины. Конечно, меня сильно выручило пребывание в "мертвых душах".
Когда прилетел вертолёт снабжения, из него вылезли двое новичков, и, со своей типичной неуклюжестью, остановились, оглядывая непривычную для себя обстановку. Я почувствовал укол жалости, зная, какие несчастья ждут их впереди - особенно с лейтенантом Крамером. Но ничто не могло подготовить их, война - это то, что каждому приходилось пережить лично. Каждому предстояло найти свой собственный способ.
Когда экипаж вертолёта выбросил припасы на землю, я направился к открытой двери. В виде завершающего проявления доброй воли, Крамер подошёл ко мне, чтобы пожать руку.
- Удачи, Викник! - прокричал он, перекрикивая шум мотора, - Сколько бы плохого между нами не было, я всё же хочу, чтобы вы знали, что мне нравятся трудности! Когда доберётесь до Кэмп-Эванса, не заводите там свои дурацкие разговоры, что гуки предлагают вам сдаваться! Это какая-то шутка! Я вам чуть было не поверил!

Я не мог удержаться, чтобы не испытать его глупость ещё разок.
- После сегодняшней ночи мне больше незачем беспокоиться насчёт гуков!
- Что вы имеете в виду? - закричал Крамер, схватив меня за рубашку, когда я уже лез на борт вертолёта, - Что случилось сегодня ночью?
- Гуки сказали, что офицер лучше, чем унтер, так что я выдал им ваше имя!

У Крамера отвисла челюсть, он отошёл на пару шагов назад, и остался стоять неподвижно, как будто выслушал смертный приговор. Когда вертолёт оторвался от земли, я улыбнулся и помахал ему на прощание. Крамер уже оглядывался через плечо, всматриваясь в опушку леса.
Я улыбался от уха до уха всё дорогу до самого Кэмп-Эванса.

Глава 13. В отпуске

Кэмп-Эванс никогда ещё не выглядел так приятно, не только от того, что я выбрался из поля, но оттого, что моё пребывание в джи-ай почти закончилось. Насколько я мог судить, мои последние дни в армии должны были рассматриваться просто как формальность.
Я доложился нашему первому сержанту, Эдгару Бойсу по прозвищу Топ, чтобы оформить свой семидневный отпуск и заодно узнать, как дела у Сайнера и Силига. Силиг находился в 18-м хирургическом госпитале в Кэмп-Эвансе и вскоре мог быть допущен к облегченной службе. Сайнер отправили в 95-й эвакуационный госпиталь в Да Нанг, потому что это было ближайшее медицнское учреждение, где занимались ранениями в голову. Поскольку у Топа не было информации о состоянии Сайнера и его выздоровлении, я попросил о начале отпуска в тот де день, чтобы заодно посетить Сайрена в госпитале.
- Ты можешь навестить своего друга, - сказал Топ, сурово глядя на меня, - Но ты никуда не поедешь по меньшей мере 2 дня.
- Что? - переспросил я, испуганный его строгостью, - Почему так долго?
- Потому что тебя рекомендовали к повышению до стафф-сержанта, и ты должен пройти комиссию. Но если бы дело зависело от меня, то я бы разжаловал твою задницу до рядового 1-го класса и отправил обратно в чёртовы джунгли, где тебе самое место!
- Боже, Топ, - сказал я, делая вид, что не понимаю, в чём дело, - Что я такого сделал?
- Отставить, Викник! - рявкнул он, обвинительно указывая на меня пальцем, - Это твоя история про гуков, что ты рассказал Крамеру - полное враньё!
- Вы правы, - улыбнулся я, - Это было вранье. Этим гукам меня не одурачить. Если бы я сдался, как они просили, они бы всё равно ставили мины. Хорошо, что я им не дался, да?

Топ покачал головой и посмотрел в небо, закатив глаза.
- Призывники вроде тебя позорят армию. Когда ты собираешься взрослеть?
- Пожалуйста, Топ, - попросил я, - Я не хочу проходить комиссию. Чёрт, я даже не хочу повышения. Я через месяц ухожу из армии, так что просто отдайте эти сержантские нашивки кому-нибудь, кому пригодятся лишние деньги.
- По мне, так это было бы в самый раз, - отрезал он, - Мне вообще не нравится идея повышать такого симулянта. А теперь забирай отсюда свою никчёмную задницу и не попадайся мне на глаза, пока твой отпуск не закончится!

Топ просто не понимал. Он считал, что я совершил непростительный грех, изображая сумасшествие, тогда как я хотел всего лишь остаться в живых, когда мои дни во Вьетнаме уже приближались к завершению.
На следующее утро я сел на С-130, летящий в Да Нанг. Центр обслуживания отпускников, выезжающих за пределы Вьетнама переехал туда, чтобы снизить нагрузку на перегруженную авиабазу Таншоннят в Сайгоне. Однако, места отдыха для семидневных отпусков были теми же самыми, что и для ОВ. В этот раз я уже не собирался снова отправиться на Гавайи. Я выбрал Сидней в Австралии, потому что возвращавшиеся оттуда джи-ай хвастались насчёт бесплатных круглоглазых женщин и отсутствия языкового барьера.
Как обычно, возникла проблема. Семидневные отпуска считались второстепенными, а на Сидней был такой спрос, что приоритет отдавали четырнадцатидневным. В результате меня поставили в конец списка ожидания из 30 человек. Поскольку в тот день мне не удавалось получить билет, я навестил в госпитале Сайнера.
Если не считать толстой повязки на голове, Сайнер выглядел хорошо и казался вполне здоровым. К несчастью, он упал духом, потому что чувствовал, что его ранение в голову - относительно лёгкое, и он не заслуживает такого же внимания, как солдаты с более серьёзными боевыми ранениями.
- Послушай меня Говард, - начал я с не присущим мне состраданием, - ты должен гордиться тем, что находишься рядом с этими парнями вне зависимости от того, насколько незначительно твоё ранение. Ты был ранен в бою и заслужил право находиться здесь. Когда я несколько месяцев назад попал в госпиталь, мне надо было остановить кровь из члена, потому что я считал, это у меня от того, что я слишком много дрочил. Это не имело никакого отношения к войне и все доктора, что меня осматривали, говорили, что я придурок. Попробуй такое забыть!

Мы с ним здорово посмеялись, и Сайнеру стало лучше. То есть, до того времени, пока он не рассказал мне, что долговые расписки Крамера пропали. Тут я приуныл.
- Когда медэвак доставил меня в медпункт Кэмп-Эванса, - объяснил Сайнер, - медики сняли с меня одежду, чтобы проверить, нет ли у меня ещё ран. Пока мной занимались, кто-то порылся в моих вещах и забрал расписки.
- Это значит, что у Крамера есть в тылу друг, который ему помогает.
- Точно, - вздохнул Сайнер, - Похоже, что наши усилия были напрасны.

Я громко застонал и мы оба покачали головами от досады.
- Я не понимаю, как у такого парня, как Крамер может быть кто-то, кто будет подставлять за него голову, - добавил Сайнер.
- И не только в этом дело, - ответил я, - пока я в отпуске, а вы Силигом ушли со сцены, там не остаётся никого, кто его будет сдерживать и держать в рамках. Не надо мне было изображать сумасшедшего. Я чувствую себя так, как будто бросил взвод.
- Тебе нечего стыдиться, - сказал Сайнер серьёзно, - Проведя 11 месяцев в лесу, ты научил парней остерегаться и лайферов и гуков. Твой пример наверняка спасёт несколько жизней.

Я молча кивнул в знак благодарности.
Пробыв у Сайнера 2 часа, я вернулся в отпускной центр, чтобы проверить свой статус. Я продвинулся всего на четыре позиции. С такой скоростью мне пришлось бы проболтаться там целую неделю - явный плюс для получения лишнего времени в "мёртвых душах"! На следующее утро я снова проверил список и обнаружил, что я вообще не сдвинулся, так что я вернулся в госпиталь.
Когда я вошёл, Сайнер готовился к отправке в Японию на дальнейшее лечение. Заключительный этап обследования должен был определить, будет ли он дослуживать в Штатах или его комиссуют по состоянию здоровья. Так или иначе, он покидал Вьетнам навсегда.
Я всегда радовался за каждого, кто выбирался из Вьетнама живым, но отъезд Сайнера был горькой радостью. Мы вместе, Сайнер и я, пережили битву за Гамбургер-Хилл и бесчисленные засады и патрули. Мы были не только сослуживцами, но стали и близкими друзьями. Мы обменялись домашними адресами и пообещали друг другу встретиться как-нибудь после войны. Я попытался произнести слова прощания, но это выглядело нелепо, потому что сотрудники госпиталя подталкивали меня, чтобы я уходил. Так что мы просто пожали друг другу руки и кивнули, умышленно скрывая проявления чувств. Если я и вынес что-то хорошее из Вьетнама - то это дружба с Говардом Сайнером.
Прошло 10 лет, прежде, чем я увидел его вновь.
Вернувшись в отпускной центр, я почувствовал себя опустошённым и одиноким. Больше не было никакой причины продолжать ждать вылета в Сидней, и я изменил свои планы и решил сесть на первый же рейс куда угодно, лишь бы там не было списка ожидания. Моей новой целью стал Бангкок в Таиланде, и уже в тот день я находился в пути вместе с 200 другими джи-ай. Коммерческий рейс прошёл без приключений, если не считать облёта Камбоджи, потому что наш жирный реактивный лайнер представлял собой слишком соблазнительную мишень для расположенных там ракет "земля-воздух" СВА.
Столичный город Бангкок находился всего в пяти часах полёта, но в плане развития он на многие световые годы отстоял от разрухи Вьетнама. Экономика Таиланда принадлежала к самым преуспевающим в Азии, что превратило Бангкок в один из самых оживлённых деловых и транспортных центров всей Юго-Восточной Азии.
Город также был культурным и образовательным центром Таиланда, там имелись шесть университетов, несколько музеев и сотни богато украшенных храмов. Оживлённые улицы выглядели современно и были полны автомобилей, трамваев и рекламы. Если не считать необычного тайского шрифта на вывесках и рекламных плакатах, то Бангкок не особенно отличался от крупного города в Штатах.
Поскольку экономика Бангкока не зависела исключительно от отдыхающих американских военнослужащих, мы могли ближе познакомиться с обычными жителями Таиланда. Служащие отпускного центра ознакомили нас с некоторыми правилами поведения, чтобы мы не оскорбили местных жителей необдуманным поступком. Нам также посоветовали объединиться хотя бы по двое, потому что методы ведения бизнеса в Таиланде предполагали групповые скидки, таким образом, сокращались расходы на транспорт и развлечения.
Когда джи-ай стали собираться в пары, ко мне уверенным шагом подошёл долговязый парень.
- Привет, - сказал он, улыбаясь и протягивая руку, - Я Эдди Лэнделл. Будешь со мной в паре?
- Конечно, - ответил я, приятно удивлённый его дружелюбием, - С чего мы начнём?
- Сперва зарегистрируемся в отеле, а потом поедем в сауну к Сюзи, отпразднуем освобождение от войны.
- Сауна? - спросил я возмущённо, - Я не хочу в сауну.
- В такую сауну тебе точно захочется, - рассмеялся он.
- Зачем мне нужна сауна? - переспросил я, выглядя глупо, почти как новичок.
- Заведение Сюзи - самый лучший массажный салон и лучшее место в городе, чтобы найти женщину, - ответил он слегка мечтательно.

До меня, наконец, дошло, о чём он говорит я и тоже рассмеялся:
- Я мог бы и догадаться.

Он продолжал:
- Я был здесь в отпуске 2 месяца назад и так здорово провёл время, что решил вернуться ещё раз. Я нашёл у Сюзи потрясающую девушку, её зовут Уве. Она такая красивая и так хорошо меня обслужила, что я остался с ней на всю неделю. Собственно, я приехал, чтобы снова её найти.

Пока Лэнделл предавался воспоминаниям о своих романтических чувствах к проститутке, я не мог удержаться, чтобы не вспомнить свою девушку Мэри. Я по-прежнему любил её и, поскольку мне оставалось служить всего один месяц, я всё ещё по-глупому надеялся, что мы снова сможем быть вместе, когда я вернусь домой. Потом я напомнил себе, какую боль Мэри причинила мне, и как она пыталась смягчить удар, пообещав писать почаще. Я получил всего 3 письма за последние 2 месяца, совершенно бестолковых. Было ясно, что моего возвращения никто не ждёт.

- Я скоро возвращаюсь в Большой Мир, - посетовал я, - Так что мне не хочется чем-нибудь заразиться от этих массажисток. Когда ты здесь был в прошлый раз, как тебе удалось не подцепить триппер?
- Ты что, шутишь, что ли? - переспросил он, не веря ушам, - Проституция здесь - такой крупный бизнес, что американская армия требует, чтобы все девушки проверялись минимум раз в неделю. Они даже носят с собой медицинскую карточку, чтобы подтвердить, что они здоровы. Это армейский способ поставить на проституции печать одобрения.

Меня это вполне устроило.
Разместившись в соседних комнатах отеля, мы направились в сауну Сюзи. Заведение выглядело, как экзотический дворец наслаждений из Голливудского фильма. Как только мы вошли, нам вручили по коктейлю в виде комплимента от заведения и усадили перед закрытым занавесом. Свет приглушили, занавес открылся, и мы увидели тридцать прекрасных девушек за огромным стеклом. Они были одеты, как участницы школьных команд поддержки, и у каждой на отвороте воротника был ярлычок с номером. Сидя на обтянутых синим бархатом стульях, они с притворной скромностью улыбались и клали ногу на ногу. Некоторые выгибали спину, чтобы продемонстрировать свою фигуру, другие медленно поворачивались вправо и влево. Это было зрелище, которое могло бы остановить движение за освобождение женщин на 100 лет, но я чувствовал себя, словно ребёнок перед витриной кондитерской. Всё, что я мог сделать - прижаться лицом к стеклу.
Лэнделл заметил Уве и тут же назвал её номер. Когда она вышла из-за занавеса, они оба взвыли от восторга и немедленно направились обратно в отель, пропустив обычное "знакомство" в виде сауны и массажа. Мне решить было куда сложнее. Выбор был такой головокружительный, что мне хотелось взять то одну, то другую девушку. В конце концов управляющий вежливо предложил мне сделать выбор или уходить. Поскольку я не мог выбрать, то назвал наугад число 21 - свой возраст.
Вышла восхитительная, хрупкая девушка с мягкими чертами лица, миндалевидными глазами и длинными чёрными волосами. Она отвела меня в комнатку, где стоял массажный стол и ванна, достаточно большая для двоих. Пол покрывал толстый красный ковёр, а стены были из матового пластика, сквозь который едва можно было видеть очертания. Игравшая во всём здании мягкая музыка, и приглушённый смех других посетителей создавали атмосферу умиротворения. Эта идиллическая обстановка как небо и земля отличалась от неприглядных борделей, что я посещал во Вьетнаме.
Опытные руки Молли раздели меня за несколько секунд, отчего у меня встал так резко, что я думал, он мне ударит по лицу. Я забрался в ванну, она заколола волосы и разделась до купальника-бикини. Не обращая внимание на моё приподнятое состояние, она тщательно вымыла каждую складку и выступ на моём теле.
За мытьём последовал интенсивный пятнадцатиминутный массаж, после которого я почувствовал себя невероятно расслабленным - но и возбуждённым более, чем когда-либо. Лекарство от сексуальных мук, которым она столь мастерски меня подвергла, стоило дополнительных денег, что было частью бизнес-стратегии этого заведения. Поскольку моя моральная устойчивость превратилась в кашу, я расстался с двумя сотнями долларов, чтобы остаться с ней на следующие пять дней. Когда мы с Молли вернулись в мой номер в отеле, я был так возбуждён, что почти сорвал с неё одежду. Наши занятия любовью были бурными, но из-за моего пыла длились не более двух минут. Благодаря её страсти и чувственности я ощущал себя на седьмом небе, и мы с удовольствием посвящали этому время каждый день, перед тем, как уснуть.
На следующий день мы с Молли встретились с Лэнделлом и Уве, чтобы посмотреть город. В Бангкоке и вокруг него было немало мест, которые стоило посетить, и самым дешёвым способом это сделать было арендовать такси на неделю. Самые надёжные таксисты работали при отеле, и девушки почти всех их знали. Они порекомендовали таксиста, известного, как Большой Сэм. Чрезвычайно крупный по азиатским меркам, Большой Сэм был приветливым мужчиной с постоянно улыбающимся лицом. Поначалу он вызвал у меня подозрения, потребовав заплатить 100 долларов вперёд, потому что я подумал, что он возьмёт деньги и исчезнет. Однако, моё доверие быстро восстановилось. Большой Сэм оказался не просто шофёром - он также стал и нашим финансовым консультантом. Везде, где мы были в тот день, он проверял, что мы платим разумную цену за сувениры и отгонял попрошаек и мутных уличных торговцев.
В течение дня мы ходили по туристическим местам, катались на лодке, ездили по сельской местности и посещали местные развлечения. По ночам можно было пройтись по барам или дискотекам, или посмотреть американское кино с субтитрами. Несколько раз Большой Сэм возил нас в уединённые рестораны, чтобы встретиться с друзьями Молли и Уве. Дополнительным плюсом было то, что где бы мы ни были и что бы мы ни делали, Сэм, Молли и Уве редко говорили на своём родном языке - знак внимания, благодаря которому мы с Лэнделлом ощущали себя участниками всего происходящего. Их отношение и профессионализм позволили нам чувствовать себя особыми гостями, но заодно пришлось и развязать кошелёк.
Я приехал в Бангкок, имея при себе 500 долларов, но за 5 дней эти деньги почти разошлись. Не намереваясь ограничивать свою расточительность в остаток отпуска, я связался с местным Красным Крестом и отправил домой телеграмму, запросив ещё 100 долларов. Красный Крест сообщил моим родителям, что деньги нужны мне на пропитание и кров. Мои родители им поверили. Спустя 12 часов деньги поступили и я с радостью промотал их на Молли так же, как и все предыдущие.
Моя неделя в Бангкоке была отпуском, который я не забуду никогда. Теперь я понимал, почему Лэнделл вернулся туда снова. Настроение тайцев резко контрастировало с настроем жителей Вьетнама, потому что ничто не висело над ними, подавляя их дух. Они не испытывали горя от разлуки с любимыми, уехавшими подальше от войны, там не было потоков беженцев и им не грозили террористы. Экономика Таиланда кипела, американцев там любили, и правительство было стабильным. В итоге, я уехал из Таиланда, укрепив своё уважение к азиатским народам.
Не было ни грусти, ни эмоциональной привязанности, когда пришло время нам с Молли прощаться, пусть даже мне и казалось, что наши отношения стали чем-то большим, чем просто успешное бизнес-мероприятие. Но любой джи-ай, кому довелось провести такой отпуск, без сомнения, чувствовал то же самое. Так или иначе, когда я вернулся во Вьетнам, я порекомендовал Бангкок всем, кто планировал ехать в отпуск. Я также дал понять, что их поездка будет неполной без визита в сауну Сюзи и массажа от номера 21 - Молли.

Глава 14. Последний отсчёт к свободе

Моё возвращение во Вьетнам из Бангкока оказалось куда менее угнетающим, чем моё предыдущее возвращение из отпуска на Гавайях, особенно потому, что мой срок службы сократился до каких-то двадцати пяти дней. Теперь запросто можно было до самого дома не обращать внимания на войну. К тому же прошёл слух, что старослужащих будут отправлять домой раньше на десять дней. Армия уже использовала досрочное убытие домой как уловку, чтобы получить общественную поддержку, так что если слух оказался бы правдой, то я бы его приветствовал от всей души.
Я прибыл в Кэмп-Эванс в бодром расположении духа, однако я всё ещё находился в армии, и Топ Бойс был тут как тут, чтобы мне об этом напомнить. Как обычно, он был разозлён. На этот раз из-за того, что я растянул положенные десять дней на отпуск и дорогу в шестнадцать дней отсутствия.
- Так, так, кто это тут у нас? - начал он саркастически, - Блудный унтер-офицер вернулся. Я вас ждал стафф-сержант Викник.
- Стафф-сержант? Я? - я просто не верил своим ушам.
- Точно. Армия прокололась и повысила тебя в твоё отсутствие. Это значит, что ты можешь провести остаток службы взводным сержантом у лейтенанта Крамера.

Новость обрушилась на меня, словно тонна кирпичей.
- Минуточку, Топ! Что случилось с Уэйкфилдом?
- Он уехал домой по срочному вызову, так что мы его больше не увидим. А теперь собирай своё барахло, потому что завтра ты едешь в поле.
- Пожалуйста, не отправляйте меня! - застонал я, не вполне уверенный, что он говорит о моей отправке в поле серьёзно, - В поле от меня не будет толку. Я уже вышел за грань. Я больше не хочу воевать. Я уже слишком много прослужил для этого дерьма. Вы не можете найти мне работу здесь, в тылу? Я буду делать всё, что угодно.

Он несколько минут рассматривал меня, а потом хитро улыбнулся.
- Я терпеть не могу, когда взрослый человек что-то выпрашивает, так что для тебя сделаю исключение. Ты можешь остаться и работать у меня, но если ты хоть раз вякнешь насчёт назначенной тебе работы, твоя задница поедет обратно в поле, даже если мне придётся тащить её туда лично!
- Окей, Топ, - усмехнулся я, - Просто скажите, что мне нужно сделать?

Он ответил не сразу, как будто смакуя этот момент. Затем он склонился ко мне, чтобы особо подчеркнуть моё новое задание.
- Каждое утро ты организуешь уборку мусора по всей территории батальона. Это означает вокруг вертолётной площадки и вдоль линии укреплений. Ты также составишь график дежурств в столовой и реестр личного состава, способного к выполнению заданий, поступающих из штаба батальона.
- С этим я могу управиться, - кивнул я, думая, что он закончил. Дело сделано, так я думал про себя. Раз плюнуть.
- Так просто ты не отвертишься, - ухмыльнулся он, - Самым важным твоим заданием будет лично вычистить батальонные сортиры и поддерживать в них чистоту. Это значит - и сортиры рядового состава и офицерские. Каждый заслуживает приличного места, чтобы посрать, так что я рассчитываю, что благодаря тебе туалетами можно будет гордиться. Есть вопросы?
- Нет, Топ, - ответил я подавленно. Я чувствовал облегчение из-за того, что остаюсь в тылу, но ещё не вполне понимал, во что впутываюсь. Мне виделась ирония судьбы в том, что я сжигал дерьмо, когда прибыл во Вьетнам и сжигаю дерьмо, покидая его. По крайней мере, это безопаснее, чем когда по мне стреляют.

График дежурств и сборка мусора не требовали особых усилий, но вот сортиры - другое дело. Помещения находились в ужасающем состоянии. Никто ничего не чистил и не ремонтировал уже целый месяц. Бочки с говном переполнялись, на полу валялись газеты и журналы, ширмы на окнах были изорваны и кое-где не хватало туалетных сидушек.
Ремонт занял несколько дней, потому что в наличии не было стройматериалов, отчего мне пришлось присвоить кое-что из разных сортиров по всему Кэмп-Эвансу. Должно быть, я выглядел особенно впечатляюще, когда тащил краденые туалетные сидушки. Также я отрывал доски и ширмы от незанятых бараков и позаимствовал свежие журналы из передвижной библиотеки во время одного из её еженедельных визитов.
Закончив ремонт, я легко вошёл в ежедневный режим и обнаружил, что жизнь сжигателя дерьма вовсе не так плоха. По вечерам я был свободен, что давало мне кучу времени, чтобы проводить его с Силигом. Он, впрочем, глядел в будущее совсем не так оптимистично, как я. Раны Силига почти зажили, что означало, что он скоро вернётся в поле, и он этому совсем не радовался.
- Мне осталось 40 дней, - пожаловался Силиг, - но это недостаточно мало, чтобы я оставался в тылу. Думаю, что я смогу пережить возвращение в поле, но меня воротит от мысли находиться там вместе с Крамером. Это он виноват, что нас с Сайнером ранило. Если Крамер сделает ещё одну глупость, то я его, наверно, сам застрелю!
- Не надо мыслить так радикально, - рассмеялся я, не обращая внимания на его пустые угрозы, - Смотри на вещи с хорошей стороны, раз Уэйкфилд уехал, ты становишься новым взводным сержантом. Это даст тебе право голоса в принятии решений.
- Возможно, - проворчал он, - Но мне хотелось бы, чтобы вы с Сайнером тоже были там и помогли мне.
- Давай возьмём по пиву, - сказал я, не желая, чтобы мне напоминали об отъезде Сайнера и о том, как я бросил взвод, - Меня тошнит от разговоров в Крамере.
- Да, - пробормотал Силиг, - Нахуй. Это неважно.

Дни отлетали, а Топ всё искал для меня работу, которая стала бы окончательным возмездием прежде, чем я выскользнул бы из его лап навсегда. К моему огорчению, его упорство окупилось.
- Ты знаешь, что это? - спросил он, помахивая передо мной печатным бланком, - Это акт о передаче военного арестанта под твою ответственность. Я хочу, чтобы ты полетел в Да Нанг и отконвоировал его сюда, в Кэмп-Эванс, чтобы его поставили перед трибуналом.
- Уф... Окей... А что он сделал? - выдавил из себя, задаваясь вопросом, был ли этот арестант безобидным дурачком или закоренелым убийцей сержантов, - Я знаю этого парня?
- Его зовут рядовой Лерой Клифтон, и он находился в самоволке почти целый год. Этот тупой говнюк жил с вьетнамкой, и его поймали морпехи. Его держат под замком на 524-м квартирмейстерском складе.
- А почему его не может привезти военная полиция? - спросил я.
- Потому что, - объявил Топ с ехидной усмешкой, - это именно та работа, за выполнение которой тебе платят, как штаб-сержанту. А теперь вали в оружейную и выпиши себе пистолет 45-го калибра и наручники. Я жду тебя вместе с Клифтоном завтра днём.
- Окей, - уверенно кивнул я, - Увидимся завтра.

Задание выглядело довольно простым. Я вообразил, что рядовой Клифтон был слабохарактерным солдатом, который эмоционально привязался к вьетнамке и остался с ней, чтобы они могли заново наладить свою жизнь. Или же он ушёл в самоволку, чтобы сбежать от войны, но устал прятаться и теперь готов принять наказание. Что бы там ни было, я решил, что Клифтон - просто незадачливый дурачок, которого армия загнала в красные флажки, и моё конвоирование станет просто формальностью.
Вечером того же дня я прибыл на 524-й квартирмейстерский склад, расположенный посередине обширной авибазы Да Нанг. Расположение морпехов, состоявшее всего из восьми бараков, двух складских строений, деревянного здания штаба и маленькой столовой, казалось крошечным на фоне окружавшего его военного мегаполиса. Грунтовая дорожка кружила между бараков и вела к автопарку, где стояли несколько джипов и грузовиков. Я подумал, что странно не видеть там ни укреплений, ни огневых позиций.
Войдя в помещение, я даже толком не успел поздороваться, как меня приветствовал странно оживлённый 2-й лейтенант. Он держался так легкомысленно, что так и не заметил, что я ему не отсалютовал. Должно быть, низко висящий у меня на бедре 45-й и прицепленные к ремню наручники навели его на мысль, что я - суровый парень, вызывающий неоспоримое уважение.
- Привет, сарж! - сказал он с глупой улыбкой, - Я лейтенант Батч Рейнгольц. Ты за Клифтоном?
- Точно, - официально кивнул я, пытаясь играть роль охотника за головами, - Я планирую, что мы отправимся завтра утром. Я могу сейчас на него взглянуть?
- Конечно, вот сюда, - он указал пальцем, когда мы вышли. Затем он с гордостью похвалился: - Я первый раз командую.
- В самом деле? - заметил я, стараясь не смеяться, глядя на его отглаженную форму и стрижку ёжиком, - Я бы никогда не подумал.
- Ну да, всё расположение под моей ответственностью.
- Должно быть, тяжело тут вести дела, - добавил я, размышляя, не прибыл ли Рейнгольц во Вьетнам тем же утром, - Чем ваше подразделение занимается?
- Мы - хозяйственная часть у морпехов, которые живут на авиабазе. У нас есть водители, грузчики, повара, связисты, все кто угодно.
- А зачем вам тогда тюрьма?
- Это на самом деле не тюрьма. Это просто временная камера для дебоширов и преступников.
- Преступников? - переспросил я саркастически, - Вы хотите сказать, что вы уже осудили Клифтона и нашли его виновным?

Рейнгольц был явно смущён, но ничего не ответил.
Когда мы завернули за угол, меня потряс вид их тюремной камеры. Это был металлический грузовой контейнер со словами "Большой дом", аккуратно выведенными краской над дверью. Поперёк грубо прорезанного окна были наварены стальные прутья, а дверь запирал большой висячий замок. Единственным удобством было расположение в тени, но всё равно днём температура внутри должна была превосходить человеческие возможности. Я заглянул в этот тёмный ящик, но увидел лишь ряд белых зубов, вывернутые ноздри и пару глаз, злобно глядевших на меня. Рядовой Клифтон был самым здоровым негром, что я когда-либо видел.
- Я так и думал, что они пришлют за мной белого, но только не такого задохлика, - засмеялся Клифтон, не спеша подойдя к окну, - Сдаётся мне, в армии не хватает засранцев, которым надоело жить. Я тебе сразу говорю - только я отсюда выйду, я задушу тебя твоими наручниками и застрелю из твоей же пушки.

Как я ни пытался, но не мог проглотить огромный ком, застрявший у меня в глотке.
"Вот дерьмо, я влип", - подумал я про себя, - "Клифтон - не какой-нибудь бедный дурачок, сожалеющий о неверном решении сбежать в самоволку. Он прожжённый преступник, которому нечего терять".
Я вполне отчётливо осознавал, что если он хотя бы отдалённо заподозрит, что я его боюсь, то я буду всё равно что мёртв. Мне надо было срочно сделать что-то, чтобы он дважды подумал, прежде, чем попытаться меня убить. И я затеял своё последнее абсурдное представление.
- Хе-хе-хе, - оскалился я, глядя на него демоническим взглядом, - Давай, кусок дерьма, помоги спасти армию от возни с тобой, - тут я вытащил свой 45-й из кобуры и покачал его в руке, - видишь ли, малыш, за свою службу я убил немало гуков, но ещё ни одного ниггера. Если будешь меня доёбывать, то станешь первым. Хе-хе-хе.

Глаза Клифтона сузились, он медленно отошёл и молча сел в углу. Я одарил его смертоносным взглядом и поскорее ушёл, сопровождаемый лейтенантом Рейнгольцем.
- Сержант, - спросил он недоверчиво, - Вы ведь не собираетесь его на самом деле застрелить, да?
- Вам лучше думать, что я его застрелю, - закричал я так, чтобы Клифтон мог меня услышать, - Я не позволю какому-то ёбаному ниггеру испортить мне послужной список. Либо он поедет в Кэмп-Эванс добровольно, либо его отправят в мешке. Выбор за ним.

Лейтенант остановился, не зная, что ему делать. Я шагал дальше, не оглянувшись. Скрывшись из виду, я прислонился к дереву, дрожа с головы до ног от мысли, что это, по-видимому, мой последний день на Земле. Я оплакивал своё задание и вполголоса проклинал Топа, когда подошёл ротный клерк.
- Прошу прощения, сержант, - заговорил он боязливо, - Вам нужна койка на ночь?

Я кивнул, глядя в сторону, чтобы скрыть свой страх. Пока мы шли к унтер-офицерскому бараку, клерк не сводил с меня глаз.
- Я снова прощу прощения, но могу спросить, сколько вам лет? Я к тому, что вы довольно молодо выглядите для стафф-сержанта. У вас есть высокопоставленный родственник, который помог вам с продвижением?
- Мне 21, - ответил я, смеясь про себя и одновременно думая, что до 22 я могу и не дожить, - Меня никто не прикрывает и это моё задание тому подтверждение.
- Серьёзно? Вам всего 21? В морской пехоте дослужиться до капрала довольно трудно. Вы, должно быть, реально крутой.
- Я не особенно крутой. Мне просто повезло, - небрежно бросил я, - В пехоте иногда бывает несложно получить звание.
- Почему бы вам не остаться на ночь у нас, у пеонов? Если вы разместитесь у унтеров, то вокруг вас будут одни лайферы, которые всю ночь сидят и вспоминают старые добрые деньки во время Корейской войны.

Приглашение пришлось мне по душе и я решил, что мне стоило бы провести ночь среди людей, с которыми мне будет комфортнее. Поскольку делать было больше нечего, мы играли в карты, дули пиво и прикалывались над лейтенантом Рейнгольцем. Когда всё утихло, я уснул, выдумывая различные способы сковать Клифтона: левую руку к правой щиколотке или правую руку к левой щиколотке. Были бы у меня ещё одни наручники, я бы применил оба способа.
Перед самым рассветом наш сон был нарушен свистом, криком и беготнёй. Поначалу я подумал, что на нас напали враги, но, когда суматоха утихла, я, к своему восторгу, узнал, что Клифтон сбежал!
Какое облегчение! Я едва мог сохранять спокойное лицо, потому что был уверен, что Клифтон с удовольствием убил бы меня. Я не спрашивал, каким образом он выбрался и мне до этого не было дела. Я подозревал, что лейтенант Рейнгольц поверил, что я серьёзно говорил о намерении застрелить Клифтона и сам дал ему сбежать, потому что гибель заключённого могла бы бросить на него тень. Или так, или же сам Клифтон поверил, что я достаточно ненормальный, чтобы убить его и смылся, чтобы спастись.
Я немедленно связался с Топом, чтобы сообщить ему о побеге Клифтона. Он высказался в смысле, что кое-кто ничего не может сделать нормально. После того, как я поблагодарил его за тёплые слова, Топ приказал мне помочь морпехам искать Клифтона. Я согласился, но не собирался что-либо делать. Если бы Клифтон нашёлся, я снова оказался бы в опасности. Вместо этого я потратил почти 2 дня на то, что пил пиво в клубе для сержантов, рассудив, что это последнее место, где Клифтон может показаться. Я не знаю, нашли ли его в конце концов, и знать мне этого не хочется.
Когда я вернулся в Кэмп-Эванс, Топ дожидался меня со своим обычным суровым взглядом.
- Штаб-сержант Викник, - начал он свою лекцию, - никогда за время своей службы я не видел никого, кто отлынивал бы от дел и тратил время так, как ты. Ты проебал все задания, и каждый раз находил способ превратить их в нерабочее время. Ты разосрался со всеми моими сержантами и выводил из себя всех лейтенантов, у которых служил, и всё это время знал, что у тебя есть способности стать образцовым унтер-офицером! Что ты можешь сказать в свою защиту?
- Я просто исполняю свою работу, - пожал я плечами без тени шутки, - Пытаюсь спасать жизни.
- Ну что же, твоя работа выполнена, - рассмеялся он, похлопав меня по плечу.

Топ смеётся? К чему бы это, задумался я.
- Пока ты находился в Да Нанг, якобы разыскивая Клифтона, армия оказала нам обоим услугу. Они сдвинули твою дату отъезда на 9 дней. Так что ты можешь начать чистить снаряжение и сдавать его на склад.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать.
- Так точно, сэр, Топ! - воскликнул я, что было сил. Я был вне себя от радости. Лишь несколько дней отделяли меня от свободы.
- Ещё кое-что, - добавил Топ, - Поскольку ты так ловко управился с сортирами, теперь ты продолжишь, как наставник. Завтра ты начнёшь обучать ходячих раненых, чтобы они могли продолжить дело после твоего отъезда.
- Топ, я сделаю всё, что прикажете! Я супер-старичок!

Время больше не тянулось, бремя войны свалилось с плеч. Раньше я много раз с завистью смотрел, как уезжают домой другие джи-ай, и теперь, когда уже почти настал мой черёд, мне казалось справедливым рассматривать остаток своих дней службы, как военное недоразумение. Желая закончить свою командировку символическим финальным жестом презрения к лайферам, я не спеша выбрал авторитет для оспаривания. Моей ни о чём не подозревающей жертвой стал новенький 2-й лейтенант, только что прибывший в батальон. Когда мы с ним случайно повстречались, я поздоровался с ним, подмигнув и улыбнувшись:
- Здорово, Уилсон, - сказал я ему приветливо, как будто мы были старыми приятелями.

Он опешил.
- Отставить, сержант! - скомандовал он, - Что это такое? Где воинское приветствие?
- Воинское приветствие? - переспросил я, как будто его вопрос не имел смысла, - У меня такого нет.
- Что значит "нет"? Военные правила поведения требуют выполнения воинского приветствия, когда военнослужащий приближается к офицеру! Вы должны выполнить воинское приветствие или получите взыскание!

Небольшая компания стоявших неподалёку солдат с любопытством глядела, что будет дальше.
- Лейтенант, - пояснил я, - Кэмп-Эванс расположен в одном из самых опасных районов Южного Вьетнама. Противник всё сильнее терроризирует местных жителей, живущих прямо за нашими воротами. Возможно, что в эту самую минуту за нами наблюдает снайпер ВК, и воинское приветствие сделает вас мишенью, потому что офицер - более крупная добыча, чем рядовой. Так что на самом деле, не выполнив приветствия, я, возможно, спас вашу жизнь.

Мы зависли в патовой ситуации, пока Уилсон не склонился ко мне и не прошептал:
- Мне плевать. Мне необходимо поддерживать свой авторитет перед наблюдающими за нами солдатами. Просто исполняйте, что положено.
- Так точно, сэр! - ответил я, вытянулся по стойке "смирно" и отдал ему честь левой рукой.
- Вот это другое дело, сержант, - кивнул он, не заметив, или не желая замечать, что по военным стандартам только что понёс оскорбление.

В горах заканчивался сезон дождей и нашу роту отправили помогать строить новую базу огневой поддержки на севере долины А Шау близ лаосской границы. Из долины приходили зловещие новости. Новая база, под названием "Рипкорд", страдала от миномётных обстрелов, снайперского огня, ночных атак и засад прямо за проволочными заграждениями. И хотя нападения были разрозненными и неорганизованными, постоянное присутствие СВА усиливало мрачность и враждебность А Шау. Бои вокруг огневой базы "Рипкорд" длились 134 дня и стали самой дорогостоящей, если считать в жизнях, операцией США за весь 1970 год.
По мере роста потерь, некоторые джи-ай добавили войне ещё одну безобразную сторону под названием "фраггинг". Это означало моментальное и анонимное убийство ганг-хо командиров, которые без нужды рисковали жизнями своих подчинённых. Оружием служили ручные гранаты, потому что выстрел оставлял доказательство в виде пули. К счастью, "фраггинг" случался чрезвычайно редко, потому что большинство джи-ай служили под началом грамотных офицеров. Но теперь "фраггинг" замышлялся в моём собственном взводе. Военнослужащий моего бывшего отделения, специалист Майк Пердью, приехал в Кэмп-Эванс, чтобы пройти комиссию, и решил поделиться своим планом со мной.
- Сержант Викник, - начал он серьёзно, - Мне надо с вами поговорить.
- Эй, Пердью, - улыбнулся я, - Чего ты такой мрачный? Завтра ты уже будешь сержантом, командующим своим собственным отделением. Ну, каково чувствовать себя такой важной фигурой?
- Не спрашивай, мне это вообще не нужно. Слишком много ответственности - командовать отделением. Я не знаю, будут ли парни меня слушаться.
- Это всё хуйня, - ответил я резко, разочарованный его настроем, - Я справился, значит, и ты тоже справишься. Иногда бывает сложно командовать, но если ты не примешь повышение, то это место займёт какой-нибудь мудак, и тебе придётся ему подчиняться. Ты этого хочешь?
- Нет, конечно, нет, - вздохнул Пердью, глядя в сторону гор, - Главная проблема в лейтенанте Крамере. Поскольку ты ушёл из взвода, он начал чудить ещё больше, чем раньше. Он таскает с собой эту колоду пиковых тузов, чтобы класть их на убитых и постоянно говорит, что надо вступить в бой, чтобы заслужить пару медалей. Я боюсь, что из-за него кого-нибудь убьют.
- Святое дерьмо, - прошипел я, не веря ушам, - Я же говорил Крамеру выбросить эту колоду ещё в октябре, а теперь он говорит про медали? Нельзя терять времени, договоритесь с Силигом, чтобы когда он вернётся в поле, у вас уже был бы надёжный план по обработке Крамера. Так, как мы действовали раньше.
- И куда это вас завело? - спросил он, - Вы постоянно влипали в неприятности, потому что всё, что вы пытались делать, провалилось. Я не буду ждать Силига. Как только я вернусь в джунгли, Крамеру конец.
- В самом деле? Что ты собираешься сделать такого нового?
- Я собираюсь его убить, - ответил он мягко, но с мрачной решимостью.

Я не был уверен, что верно его расслышал. Но это было так. Я предположил, что он шутит.
- Так чего ты хочешь от меня? - рассмеялся я, - Моего разрешения?
- Нет. После всего, что ты прошёл, ты заслуживаешь права знать, что произойдёт.

Несколько секунд я в упор смотрел на Пердью. Он говорил серьёзно. С одной стороны, я был в смятении, потому что его радикальное решение было тем, о чём я никогда не думал. С другой стороны, было лишь вопросом времени, что Крамер доведёт кого-нибудь до такой крайней меры.
- Тебе надо остыть, Пердью, - заговорил я наставительно, - Фраггинг - это не тот метод, которым надо действовать. Тебе надо будет найти другой способ избавиться от Крамера.
- Вот что, сарж, - сказал он, глядя мне в глаза, - Я могу это сделать, потому что я смогу это пережить. Когда там были Сайнер, Силиг и ты, мы были в безопасности от бредней Крамера. Но теперь взвод не будет его терпеть, пара новичков уже поговаривает насчёт того, чтобы ликвидировать Крамера, но они, скорее всего, всё провалят. Я сделаю все так, что это будет выглядеть, как гибель в бою.

Я был шокирован столь повседневным подходом к убийству. И хотя Крамер был достаточно туп, чтобы вляпаться и погибнуть, вместе с ним мог пострадать кто-нибудь ещё. Мне не нравилась такая перспектива, но я начинал понимать, что устранение Крамера могло быть оправдано, как мера по спасению жизней. Я подумал насчёт того, чтобы пригрозить разгласить их план, но Пердью каким-то образом знал, что я этого не сделаю.
- Делай, что хочешь, - предупредил я Пердью, надеясь, что он передумает, - Но не занимайтесь этой хуйнёй, пока я ещё во Вьетнаме. Мне осталось всего 2 дня, и ни для кого не секрет, что я ненавижу Крамера. Если он окажется убит, в армии могут подумать, что я в этом замешан, и я застряну здесь, пока не отмоюсь. Если так выйдет и я пробуду здесь лишнего, то я тебя найду и надеру тебе задницу, даже если это займёт всю оставшуюся жизнь.

Пердью кивнул и пошёл прочь. Вот так.
Я не знал, что мне думать. Окончание моей командировки должно было быть торжественным, а не окружённым смертями и планами убийств. Боже, как я ненавидел это место.
Я так никогда и не узнал, выжил ли Крамер, и дела мне до этого не было. Для меня моя часть войны закончилась.

Глава 15. Едем, едем...

То утро было похоже на множество других. Дождь сыпал крупными тяжёлыми каплями воды, которая пропитывала всё и всех. Но это ничего не значило, потому что тот день должен был стать первым днём моего совершенно нового приключения: я ехал домой.
Последним официальным действием, которое каждый пехотинец выполнял перед тем, как покинуть Вьетнам, была тщательная чистка его винтовки М-16. Это занятие стало для меня привычным делом, но к тому времени, протаскав винтовку в течение целого года войны, я почувствовал себя неестественно привязанным к ней. Мне хотелось, чтобы будущий владелец понимал, что это винтовка для меня значила, так что я привязал к стволу короткую записку, гласившую: "Эта М-16 побывала на вершине Гамбургер-Хилл и на дне долины А Шау. Она выжила в ДМЗ и на рисовых полях Фонг Дьен. Позаботься об этом оружии и оно позаботится о тебе. Шт.с-т Артур Викник-мл."
Я никогда не думал, что расставание с орудием убийства будет удручать меня, но это было так.
Обычно, когда пехотинец едет домой, не бывает прощальных вечеринок, весёлых речей и трогательных прощаний, потому что единственные люди, которым есть до него дело, находятся в поле. Просто по совпадению, Силиг оказался единственным моим другом в Кэмп-Эвансе, потому что он ещё не оправился от своих ранений в задницу. Единственным официальным напутствием, что я получил, стало жёсткое рукопожатие от Топа Бойеса, за которым последовало сухое замечание, не требующее ответа: "Спасибо, что заглянул".
Я был не единственным джи-ай, отправляющимся домой; ещё пятеро из Кэмп-Эванса уезжали вместе со мной. Мы вместе ждали грузовика, чтобы доехать до зоны высадки Салли, нашей первой остановки на пути. Было оскорбительно, что наша "автобусная остановка" была прямо рядом с сортиром, особенно потому, что нам пришлось ютиться внутри него, чтобы уберечься от дождя.
Силиг оставался рядом со мной, пока не приехал грузовик. Мы почти не разговаривали, мы не могли, потому что всё, что мы значили друг для друга, подходило к концу. Когда подъехал грузовик, мы пожали друг другу руки и обняли друг друга за плечи. Это было ещё одно горько-сладкое расставание, но я чувствовал страх, оставляя Силига. Когда Сайнера увозили в Японию, его легко было отпустить, потому что я знал, что он едет в безопасное место. С Силигом дело обстояло иначе; вскоре ему предстояло вернуться в поле и встретиться лицом к лицу с войной, не имея рядом надёжных друзей. Когда он, опустив голову, молча заковылял прочь, я понял, насколько личными стали наши отношения.
Больше я никогда его не видел.
Я сидел среди незнакомых джи-ай. Все тыловики, и, будучи пехотинцем, я не мог избавиться от чувства некоторого превосходства над ними. И хотя мы не были знакомы, наш пункт назначения можно было определить безошибочно: домой. У каждого из нас при себе был единственный необходимый для нашего путешествия багаж: большой запечатанный конверт, содержащий наши военные документы. У некоторых на коленях лежали вещмешки, а у других - умывальные принадлежности. Я был единственным, кто имел нечто необыкновенное - китайский карабин СКС. Они все пялились на него, но никто не пожелал спросить, как я его раздобыл.
Когда грузовик тронулся, моим последним впечатлением от Кэмп-Эванса стал вид, обрамлённый хлопающим брезентовым верхом грузовика и ржавым задним бортом. Мы проехали две мили по дороге, когда до меня дошло, что я не спросил у Силига его домашний адрес. Не то, что бы мне не было дела - мне просто хотелось забыть всё, связанное с Вьетнамом. Пожалуй, если не спрашивать, то будет легче уехать. Я знал, что буду скучать по своим друзьям, но никогда - по этому месту.
Пока грузовик грохотал по дороге, я уныло глазел на горы вдали. Меня охватило мрачное чувство. Я ощущал незримое присутствие погибших джи-ай, смерть некоторых из них я видел сам, других я даже не знаю, как запомнил. Мне пришло в голову, что в этом дьявольском месте должен был быть очень бурный загробный мир. Даже мысли об этом угнетали. В полевых условиях наши погибшие никогда не получали должного прощания вроде поминального обряда или похорон. Мы просто шагали дальше, каждый надеясь, что он не станет следующим. Их лица вспыхивали в моей памяти, словно траурная перекличка, но тут грузовик наскочил на кочку, резко возвратив мои мысли к дому.
Настроение в грузовике было приподнятым, но осторожным. Один джи-ай размышлял вслух, почему нас не отвезли к зоне Салли по воздуху, чтобы избежать мин и снайперов. И хотя за последнее время ни один грузовик не был атакован на Куок-Ло 1, его слова сдерживали наше ликование.
Мы прибыли на посадочную зону Салли без происшествий, и не было никакой нужды так спешить, чтобы туда добраться. Выполнив некоторые бумажные мелочи, мы провели остаток дня, ожидая, пока понемногу соберутся другие убывающие военнослужащие. Вскоре стало ясно, что нам предстоит провести ещё по крайней мере одну ночь во Вьетнаме.
Утром наша уезжающая группа, количеством около 35 человек, была доставлена на грузовиках в аэропорт Фу Бай. В терминале мы прошли сквозь жёлтую арку с надпись "Для убывающих и увольняемых". Я вспомнил, как с завистью смотрел на эту надпись во время прошлых поездок из Фу Бай, но вот она, наконец, стала предназначена для меня. Пока мы ждали, капеллан провёл краткую службу.
- Джентльмены, джентльмены, - вещал он, вы приближаетесь к концу долгого и трудного пути. И теперь, по милости Божией, вы отправляетесь домой. Ваша вера в господа нашего дала ему повод уберечь вас от вражеских пуль...

Пока капеллан жужжал, я отошёл в сторону, не желая больше его слушать. Его слова звучали слишком лицемерно. Я видел достаточно ужасов, чтобы приобрести уверенность в том, что бог не замышлял войны, не говоря уж о том, что он не занимал чью-либо сторону.
Когда капеллан закончил, мы погрузились в транспортный самолёт С-130, который должен был отвезти нас к нашей последней остановке во Вьетнаме, в 90-й батальон пополнения в заливе Камрань. Полёт длился час и ещё сорок шумных минут, но время проходило быстро, потому что наше воодушевление набирало обороты с каждым пройденным этапом убытия.
После приземления в Камрани нас отвезли на автобусах в состоящий из четырёх зданий комплекс, где было проведено собрание и окончательное оформление наших документов. Хотя с того времени, как я посетил это здание в прошлый раз, прошёл всего год, казалось, что прошли десятилетия. Однако атмосфера была знакомой. Небольшие группы растерянных новичков, подавленных своим невезением оказаться во Вьетнаме, глазели на нас с тем же самым трепетом, с каким я когда-то глядел на "старичков". Позади них, завершая сцену, к небу поднимался столб чёрного дыма от горящей бочки с дерьмом. Я понимающе улыбнулся.
Более 200 убывающих домой джи-ай со всего Вьетнама собирались в центре пополнений каждый день, и, хотя оформление было обычным лабиринтом форм для заполнения и длинных очередей, настроение было на удивление расслабленным и единодушным. В какой-то степени гордые собой, и имеющие все причины праздновать окончание командировки, мы всё же ещё не покинули Вьетнам, так что мы старались не делать ничего необдуманного, что могло бы задержать нашу отправку. Тем не менее, воодушевление светилось на лице каждого джи-ай. Взволнованно поглядывая на других солдат, я видел, что все они излучают одно и тоже беззвучное послание: "Наконец-то!"
После нескольких часов оформления нас отвезли автобусами в аэропорт и разместили в закрытой зоне в стороне от терминала. Нас поместили туда не для того, чтобы мы не могли сбежать, а чтобы безбилетники не попытались смешаться с нашей счастливой толпой уезжающих. В нашем узилище не было даже сортира, но мы не жаловались, потому что никому не хотелось пропустить сладкий звук вызова на посадку.
И вот этот миг настал. Великолепная серебряная Птица Свободы, Макдоннелл-Дуглас DC-8, спустился с неба и с рёвом промчался по посадочной полосе. Мы с трепетом следили, как самолёт, наверняка не подозревающий о своей важности и аудитории, проехал до конца полосы и затем величественно подрулил к нам, остановившись прямо перед нами. Никогда ещё этот символ американских технологий не значил для меня так много. Птица Свободы, ангел, сошедший с небес, прибыл, чтобы забрать меня домой.
Казалось, что это чересчур просто - всего лишь пройти и сесть в самолёт, но больше от нас ничего не требовалось. Когда мы шли по тармаку, тропический бриз обдал нас горячим, влажным воздухом - последнее напоминание о том, что мы оставляли позади. Когда я подошёл к трапу, аэронавигационные огни сюрреалистически замигали, и я вознёсся по ступеням, словно в кино.
Улыбающиеся круглоглазые стюардессы встречали нас у входа, направляя рядовых и сержантов в хвост, а офицеров в переднюю часть самолёта. Я с детским энтузиазмом плюхнулся на сиденье у окна, одна из стюардесс попросила меня отдать ей мой карабин СКС, чтобы они надёжно спрятали его на кухне. Я протянул ей карабин, осознав, насколько странно я, должно быть, выглядел, поднявшись с боевой винтовкой на борт гражданского самолёта.
Пока самолёт заполнялся, я глядел в окно на песчаные дюны Камрани, раздумывая, как такая красивая страна могла стать такой страшной. Тем временем, возбуждение на борту росло, и джи-ай начали праздник, выкрикивая словечки из нашего военного сленга. "Дембель!" было самым любимым, затем шло "Взлетай, одна пуля - и нам всем конец!". Другие кричали: "Горячая высадка!" и "Нахуй армию!".
Когда двигатели самолёта начали набирать обороты, наше ликование утихло до шёпота. Затем самолёт дёрнулся вперёд и медленно проехал к концу взлётной полосы, где развернулся и остановился. В эту минуту стихли все разговоры и время осязаемо остановилось, пока мы ждали разрешения на взлёт. Затем после мучительного ожидания, моторы взвыли сильнее и громче, и наступило то событие, о которым мы все так долго мечтали.
Пилот отпустил тормоз и самолёт устремился вперёд. Ускорение вдавило нас в спинки кресел. Грохот и вибрация отдавались всё громче и громче, и вот мы... ОТОРВАЛИСЬ ОТ ЗЕМЛИ! В момент отрыва все джи-ай издали боевой вопль, который заглушил шум двигателей. Когда мы выбрались из воздушного пространства Южного Вьетнама, солдаты возликовали от безумной радости. Для нас покинуть Вьетнам было всё равно что освободиться из тюрьмы, где находились за преступление, которого не совершали. Какое бы невезение ни привело нас туда, теперь мы были в безопасности от войны.
Когда оживление улеглось, командир экипажа объявил: "Джентльмены, вы провели год во Вьетнаме и, возможно, никогда его больше не увидите".
Новый взрыв ликования.
- Меня попросили сделать круг и дать вам возможность взглянуть на Вьетнам ещё раз.

Нашим общим ответом было единодушное "ИДИ НА-А-А-ХУ-У-УЙ!" После этого самолёт продолжил свой путь над Южно-Китайским морем.
После того, как самолёт набрал высоту, казначей в звании 1-го лейтенанта прошёл про проходу, обменивая ВПС на старые добрые американские баксы. Деньги казались нам старым другом, с которым мы давно не виделись. Пока шёл обмен, я пролистал своё личное дело, чтобы посмотреть, что армия обо мне думает. Дело состояло в основном из рутинных форм, кроме 15-го параграфа, несправедливо выписанного мне за сон на посту в самом начале службы. Документ, вместе со штрафом в 50 долларов, не был обработан, так что я вытащил его из папки и спустил в самолётный туалет.
После 6 часов полёта мы приземлились в аэропорту Ханеда в Токио, где мы дозаправились, поменяли экипаж и смогли размяться, хотя и не решались терять самолёт из виду. Через час мы снова были в воздухе, совершая 6000-мильный перелёт через Тихий океан. Настроение на борту было праздничным, но расслабленным, так что мне удалось несколько раз поспать. Странно, но стюардессы не показывались большую часть полёта, и выходили только чтобы раздать пищу. Нахальное поведение наиболее шумных джи-ай их явно пугало.
И хотя я понимал причину их бравады, но война привлекла к себе столько общественного внимания, что я задавался вопросом, что будет, когда я вернусь домой. Увижу ли я снова свою девушку? Ожидает ли моя семья и мои друзья, что я вернусь к гражданской жизни, как будто бы ничего особенного и не случилось? Или они будут думать, что я могу взбеситься от любой мелочи? Я знал, что в некотором смысле я сильно изменился. Целая жизнь чрезвычайных испытаний была втиснута в один год. Кто бы тут не поменялся? Я старался не думать о этом.
Джи-ай свободно бродили по всему самолёту, болтая обо всём на свете. Однако, большая часть разговоров сводилась к одному и тому же вопросу. Все были рады выбраться из Вьетнама, но раздосадованы тем, что впереди их ждали несколько месяцев службы в Штатах. Они по праву считали, что отдали дяде Сэму достаточно своего времени. Что касается меня, то я молча слушал их жалобы, в душе гордясь, что благодаря дополнительному времени, что я потратил на военную подготовку перед отправкой во Вьетнам, всего лишь несколько часов отделяли меня от гражданской жизни.
Когда день угас и настал вечер, от заката на высоте 30000 футов захватывало дух. Когда стало слишком темно, чтобы что-то разглядеть снаружи, большинство солдат разошлись по своим местам, чтобы поспать или почитать. Тем временем, под гул двигателей в темноте, я вообразил, что наш самолёт мог бы оказаться космическим кораблём, направляющимся к планете Земля. В конце концов, мы возвращались в Мир.
Через несколько часов наше спокойствие нарушило табло "ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ", что обозначило снижение к западному побережью Америки. Все быстро заняли свои места и молча пристегнулись. Стюардесса прошла по проходу и побрызгала инсектицидом, чтобы уничтожить экзотических насекомых, которых мы могли принести с собой.
- У нас что, мандавошки? - спросил чей-то голос.
- Это, наверно, "Агент Оранж", - прошептал кто-то ещё.

Командир экипажа нарушил тишину, объявив, что прямо перед нами береговая линия штата Вашингтон. Мы вытянули шеи к окнам, напрягая зрение в поисках первого за целый год проблеска родной земли. "Я вижу огни!" - внезапно воскликнул кто-то. Остальные присоединились: "Огни! Огни! Это большой Мир!" Целый шквал одобрительных возгласов подтвердил, что мы всего в нескольких секундах от приземления.
Командир экипажа снова заговорил: "Джентльмены, через несколько минут мы приземлимся на военно-воздушной базе Мак-Корд".
Новый взрыв восторга.
- Пожалуйста, оставайтесь на своих местах до полной остановки самолёта.
- Холодная зона высадки! - прозвучал одиночный выкрик, вызвав новую волну радости.

Когда самолёт снижался, в салоне вновь настала мрачная тишина. Все сидели неподвижно, пытаясь разобраться в мириадах чувств, заполонивших наши головы.
Затем, словно гигантский Феникс, наш DC-8 коснулся земли под грохот и скрежет колёс и вой реверсированных двигателей. Прежде, чем самолёт успел замедлиться до скорости маневрирования, разразился сумасшедший дом. Радость от приземления на американской земле ознаменовалась восторженными боевыми воплями, подброшенными в воздух кепи и хлопаньем гигиенических пакетов. Джи-ай бегали туда-сюда по проходу, влезали на кресла и топали ногами.
Грандиозность того, что мы пережили войну эмоционально переполнила некоторых из нас, и они сидели, улыбаясь с полными слёз глазами. Другие пожимали друг другу руки, обнимались или победоносно вскидывали вверх сжатые кулаки. Это было самое воодушевляющее событие, что мне когда-либо доводилось пережить. Мы не знали друг друга по именам, но, как ветераны войны, были тесно связаны, наслаждаясь этим мигом окончательного избавления.
- Джентльмены, джентльмены, - раздался из динамиков уверенный голос командира экипажа, - Это мой седьмой обратный рейс из Вьетнама и я никогда не устаю произносить эти слова: добро пожаловать домой.

Я знаю, что сделал это.
28 марта 1970 года, 19:25 по Тихоокеанскому времени. Наконец-то дома.

"После всего, что я пережил, я начал ненавидеть войну"
Дуайт Д. Эйзенхауэр

Эпилог

Существует расхожее выражение, родившееся во время Вьетнамской войны: "Ты никогда не жил до того дня, когда ты чуть не погиб. Для тех, кто воевал, жизнь имеет вкус, который не дано познать тем, кто жил в безопасности". Это высказывание подчёркивает особую общность и взгляды на жизнь, присущие ветеранам войн. Но оно также отражает и чувства тех, кто ждал дома, мрачное осознание хрупкости жизни, с которой познакомились и солдаты и гражданские. Ил те и другие узнали, что цена защиты нашей свободы, или свободы угнетённых, включает себя высшую цену самой жизни.
Мы не должны спорить о том, была ли эта война правой или неправой. Эти лишь скроет смысл жертвования человеческой жизни. Любой, кто погибает на службе своей стране, заслуживает нашего глубочайшего уважения и благодарности. Для этого мы существуем, как народ, как общество, как семья и как друзья, и отправляем мужчин и женщин на войну, полностью осознавая возможные последствия.
Большинство джи-ай прибывали во Вьетнам мальчиками, и покидали его мужчинами. Целая жизнь испытаний, втиснутая в один год, похитила нашу юность и многих из нас оставила эмоционально израненными. Тем не менее, служба на войне рядом с этими отважными молодыми людьми стала уникальным опытом, который создал между нами узы, понятные лишь тем, "кто был там".
Ещё когда я находился во Вьетнаме, мне доводилось читать истории и слышать слухи о том, насколько скверно относятся к джи-ай после их возвращения домой. В итоге многие джи-ай предпочитали вернуться под покровом темноты, стараясь как можно быстрее скрыть свой военный вид, прежде, чем посетить привычные места. Я считал, что это отдельные случаи, и такое никоим образом не возможно в моём родном штате Коннектикут.
Я прибыл в международный аэропорт Брэдли в форме, на груди планки с ленточками за участие в кампаниях, и меня прямо раздувало от гордости, подобающей солдату, возвращающемуся с войны. Я сидел в обширном зале ожидания, ожидая, пока соберутся остальные пассажиры. Я был единственным солдатом в помещении. По мере того, как зал заполнялся, свободные сиденья возле меня оставались незанятыми, пока, в конце концов, люди не начали стоять вдоль стен, лишь бы не садиться рядом со мной. В помещении стояла мрачная тишина, и все нервно переглядывались. Я был в центре внимания и до меня внезапно дошло, что всё, что я слышал, было правдой: на ветеранов Вьетнама смотрели, как на зачумлённых. И хотя мне не плевали вслед и не проклинали, эта изоляция в аэропорту выглядела, по крайней мере для меня, ещё более красноречиво. Возвращаясь с войны, я был точно таким же одиноким и уязвимым, как в тот раз, когда отправился воевать! Я был расстроен и разочарован, что подобное отношение к возвращающимся джи-ай стало типичным примером нашего общенародного отречения.
К счастью, остаток моего пути домой прошёл куда лучше. После того, как армия отпустила меня на 9 дней раньше, я решил не сообщать родителям, что уезжаю из Вьетнама досрочно. Я думал, что событие получится более памятным для всех, если я преподнесу им сюрприз, неожиданно войдя в двери. Как оказалось, сюрприз получился для всех нас.
Мой двоюродный брат Дональд тайно встретил меня в аэропорту и по пути домой мы выдумывали, как мне обставить своё прибытие. Когда мы подъехали к моему дому, то он оказался заперт и в доме никого не было! Моя семья поехала в соседний штат, и они должны были вернуться лишь поздно вечером! Не зная, что делать дальше, я решил снять с себя свою военную форму и переодеться в гражданское. Ключей у меня не было, так что единственным способом пробраться в дом было влезть через незапертое окно. Когда я оказалась внутри, меня охватило долгожданное тёплое чувство - я действительно дома! Я с любовью обследовал знакомую обстановку и был счастлив, обнаружив, что ничего не изменилось - даже одежда в моём шкафу лежала так, как я её оставил. Единственным новым предметом была висящая на стене в кухне карта Южного Вьетнама, на ней были отмечены все места, которые я упоминал в письмах. Мне по-прежнему хотелось оставить свой приезд тайной, так что я решил переночевать у Дональда. Я постарался ничего не трогать и не оставлять следов, что в доме кто-то побывал.
Вскоре после полуночи мои усталые родители вернулись домой, и моя мама внезапно объявила: "Арти вернулся! Он уже дома!".
Была ли ли это материнская интуиция, или нет, но она как-то определила моё присутствие. Зная, что я должен был вернуться самое ранее через неделю, мой отец от этих слов рассмеялся и сказал маме, что она просто устала от дороги. Она настаивала,что я прячусь где-то в доме, и позвала меня, чтобы я вышел. Не получив ответа, она начала искать во всех комнатах. Проверив в чулане, под кроватями и даже на чердаке, мама, наконец, сдалась и согласилась, что меня дома нет, но ей не удавалось избавиться от ощущения, что я где-то рядом.
Её поступок взвинтил нервы всей семье. И хотя никто ничего не сказал, у всех было мрачное ощущение, что я все же приходил домой - но не во плоти. Они начали беспокоиться, что я, возможно, погиб и мой дух вернулся, чтобы попрощаться. Ночь оказалась бессонной.
Рано следующим утром Дональд позвонил моим родителям, чтобы убедиться, что все уже проснулись, потому что он хотел им "кое-что показать". Когда я триумфально вошёл в двери, мой отец, сестра и брат уставились на меня, не произнеся ни слова.
- Привет! - радостно воскликнул я, но меня тут же смутило их молчание и взгляды, которыми они обменялись, вспомнив мамины слова предыдущим вечером.
- Что с вами такое? - спросил я, заметив, что мамы нет в комнате, - Эй, где мама?
- Она ещё спит, - выдавил мой отец, запинаясь, и указал взглядом дальше по коридору.

В ту секунду, когда я вошёл в мамину комнату, её глаза открылись, и она повернула голову, как будто заранее ждала меня.
- Мама, я дома, - почти прошептал я.

Мама мягко ответила:
- Я знаю. Ты был здесь вчера вечером.

Прежде, чем я успел спросить, откуда она знает, мама заключила меня в объятия, чтобы убедиться, что я настоящий. Она расплакалась и слезы покатились по её лицу.
- Я знала, что с тобой всё хорошо. Я знала это всё время.

Так что, хоть я случайно и подарил родителям лишнюю тревожную ночь, целый год мучительных ожиданий для них закончился куда лучше, чем для 58209 других родителей, чьи сыновья и дочери служили во Вьетнаме.
Участие Америки в этой долгой, печальной войне становилось всё более запутанным и болезненным по мере того, как тянулась война. Когда наше присутствие официально закончилось 27 января 1973 года, не было ни парадов, ни торжественных встреч, ни памятников. Вся страна коллективно закрыла дверь и провалилась в состояние амнезии, предпочитая не видеть Вьетнама и не слышать о нём.
Более чем через 9 лет, несмотря на раскол в обществе, ветераны Вьетнама объединили свои средства, чтобы воздвигнуть Мемориал Ветеранов Вьетнама. Он был открыт 13 ноября 1982 года. Этот мраморный памятник, известный как "Стена" стал точкой опоры для залечивания ран, оставленных самой противоречивой для национального духа войной из всех, что когда-либо вела Америка.

Nam-Sense: Surviving Vietnam with the 101st Airborne
Вьетнамский смысл - Выжить во Вьетнаме со 101-й воздушно-десантной дивизией
Arthur Wiknik, Jr.

Юность - первая жертва войны, первый плод мира. Требуется 20 или более лет, чтобы вырастить мужчину, 20 секунд войны достаточно, чтобы его уничтожить.

Бодуэн I. Предисловие

Это рассказ о моей жизни в 1969-1970 годах, в разгар Вьетнамской войны. Я написал его, чтобы дать вам представление о том, что приходилось пережить рядовому джи-ай в то бурное время нашей национальной истории. Я думаю, он также объясняет, почему некоторые молодые люди могут отправиться на войну и вернуться домой так, что их опыт не преследует их весь остаток жизни - а некоторые не могут. И хотя многие ветераны и их семьи пострадали тем или иным образом, эта книга не ставит целью опорочить тех, кто погиб, был ранен или психологически травмирован.
Меня призвали в армию США в 1968 году и, после интенсивной подготовки, в 1969 году отправили во Вьетнам в качестве унтер-офицера и командира пехотного отделения. Армия ждала от меня, что я брошусь в гущу войны и, не имея какого-либо опыта, поведу солдат в бой. Мне едва исполнилось 20. Чего мне меньше всего хотелось - сражаться с врагом в джунглях на другом конце мира, но именно там я и оказался, и был настроен справиться как можно лучше. Моя дополнительная подготовка в Штатах, дисциплинированность и воля к выживанию, обозначили для меня чёткую цель - как командиру отделения закончить свою командировку и вернуться домой одним куском - и забрать с собой как можно больше своих солдат. Обычно это приводило к ссорам с ганг-хо командирами (Gung-Ho (китайск.) – член команды. Так называли себя американские морские пехотинцы в годы Второй Мировой войны. Употребляется также в ироническом смысле, как "горячий", "исполненный энтузиазма", "бравый вояка") , которые ценили выполнение задания выше, чем жизни подчинённых.
И так началась цепочка моих приключений и злоключений во Вьетнаме, стране, где самые странные вещи зачастую являются нормой. Во время своей годичной командировки я изо всех сил пытался смотреть с юмористической стороны на повседневную жизнь во Вьетнаме, где стрелять по людям и взрывать их было как раз тем, что мне полагалось делать. Находить что-то забавное, находясь посреди войны - нелёгкая задача. Моё временами легкомысленное отношение к службе и желание пережить происходящее не всегда оказывались к месту - и конечно же, приходились не по душе офицерам, некоторые из которых были совершенно некомпетентны и в поле представляли опасность. В результате я зачастую обнаруживал себя в нелепом положении, чаще всего мной же и созданном.

Помимо попыток выжить на войне, солдатам пришлось столкнуться с непопулярностью конфликта дома, а также со злобой, которую обрушило на нас антивоенное движение, что мешало нам исполнять свой долг в полную силу. К тому же, как и на любой другой войне, мы были вынуждены считаться с постоянной угрозой смерти от самых страшных причин. В отличие от дома, в бою не проводилось ни прощаний, ни похорон, и почти или совсем не было времени на скорбь. Когда кого-нибудь убивало или тяжело ранило, мы просто мирились с этим и шагали дальше. Сделать что-либо ещё означало проявить слабость, что мало кто из солдат был намерен проявлять.
В книге "Nam-Sense" не говорится о героизме или славе, психических расстройствах или навязчивых воспоминаниях, и она не скатывается в самосожаление. Как вам предстоит узнать, подавляющее большинство джи-ай не насиловало и не мучило людей, и не сжигало деревни. Мы не сидели на наркотиках и не наслаждались убийствами. И хотя такого рода несчастные инциденты действительно имели место в ходе войны, как и на любой другой войне, что когда-либо велась, но они не имели такого распространения, как нас заставили верить люди и организации, преследующие свои интересы. Жестокость, дикость и насильственные действия - главные ингредиенты любой войны, но не единственные на этой войне. К сожалению, негативное и раздутое освещение отдельных инцидентов не только заставило ветеранов Вьетнама чувствовать себя неловко, но и создало для нас стереотипный образ. Эта книга оспаривает нелестные стереотипы, раскрывая истинный уровень храбрости, верности, доброты и дружбы, продемонстрированный большинством джи-ай. Это те же элементы, что можно найти в любой другой войне из тех, где с гордостью сражались американцы.
Эти воспоминания были завершены примерно через 35 лет после самих событий, так что невозможно было вспомнить точное имя каждого человека, упомянутого на этих страницах. Некоторые имена я умышленно изменил, чтобы не задеть семьи, репутацию и воспоминания.

Благодарности

Как и после любой другой когда-либо написанной книги, есть множество людей, которых стоит поблагодарить. Книга "Намсенс" находилась "в работе" большую часть трёх десятилетий. В течение этого времени многие люди читали фрагменты и отрывки растущей рукописи, вносили свои предложения и ободряли меня для дальнейшей работы. К сожалению, я уже не могу вспомнить всех, кто сыграл какую-либо роль, помогая мне. Если я не учёл вашего вклада в книгу, то, прошу вас понять, что это сделано неумышленно, и я навечно останусь вашим должником.
В первую очередь я должен поблагодарить Коннектикутскую призывную комиссию ?6 за то, что меня выбрали из числа многих для призыва в армию США. Благодарность также относится и к американской армии, за то что она отправила меня в опасную экзотическую страну, охваченную войной.
Деннис Силиг и Говард Сайнер, лучшие друзья, о которых может мечтать солдат, сыграли важную роль в моей жизни. Они помогли мне остаться в живых и сохранить рассудок. Деннис покинул нас несколько лет назад из-за рака. Мне его не хватает.
Брюс Рэндалл редактировал первые версии книги и подбадривал меня писать дальше. Джон Миэн придумал интересное название "Намсенс".
Мне также хотелось бы поблагодарить своего издателя Дэвида Фарнсуорта, главу "Кейсмейт Паблишерс", за то, что он верил в этот проект и принял его для публикации; и Теодора П. "Теда" Сэваса за то, что он быстро и аккуратно привёл рукопись в вид, пригодный для издания.
Многие люди писали письма мне во Вьетнам, где они мне были более всего нужны. У меня нет достаточно слов, чтобы отблагодарить их.
Три моих дочери поддерживали меня на всём этом долгом пути, каждая по своему. Сара никогда не уставала слушать мои армейские истории, каждый раз, когда мне надо было с кем-нибудь поговорить, она была готова слушать. Кимберли использовала свои навыки в подготовке фотографий для книги (потому что её отец - динозавр в том, что касается технологий). Эшли никогда не жаловалась, когда компьютер стоял в её комнате -даже когда я печатал поздно ночью с включённым ярким светом. Я надеюсь на то, что каждый из вас, прочитав эту книгу, сумеет лучше понять, через что столь многим пришлось пройти ради своей страны. Я люблю вас всех и навсегда.
И, наконец, моя жена Бетти-Джейн. Она потратила целые годы на печать и перепечатку этой книги на печатной машинке, пока мы не могли позволить себе текстовый редактор, она поддерживала меня в течение многих лет разочарований и отчаяний. Я ничего не смог бы сделать без неё.
Arthur Wiknik, Jr.

Глава 1. Знакомство с Вьетнамом

Война казалась далёкой. Несколько человек из моего крошечного городка в Новой Англии служили в армии, но в возрасте девятнадцати лет я лично не знал никого, кто служил бы во Вьетнаме. Если не считать гибели Томми Шэя, паренька, которого я смутно помнил по средней школе, то у меня ни разу не было повода думать об этом конфликте. Я проводил свободное время, зависая с друзьями в торговом центре или разъезжая со своей девушкой в новеньком "Камаро", который недавно купил. Но в мае 1968 года моя жизнь решительно изменилась после того, как меня призвали в армию США и отправили в Форт-Полк, штат Луизиана - "Дом боевой пехоты для Вьетнама". Меня больше не звали Арти Викник. Теперь я был Викник, Артур, US 52725533.
Подготовка в "Тайгерлэнде", тренировочной зоне Форт-Полка, была жёсткой и интенсивной. Так должно было быть. Наша учебная рота, за исключением тех, у кого братья служили в Юго-Восточной Азии, готовилась к отправке во Вьетнам. Мне не хотелось ехать. Не то, что бы я был трусом, но героем я тоже не был. Был лишь один достойный способ уклониться, и тот лишь на время. Пятимесячные курсы унтер-офицеров проводились в Форт-Беннинге для тех солдат, кто имел послешкольное образование, и в ком "лайферы чувствовали задатки лидера. После школы я окончил годичные курсы автомехаников. Это был не совсем колледж, но кто я был такой, чтобы спорить с армейской логикой?
Я взялся за эту задачу, держа в уме намерение уклоняться от войны настолько долго, насколько возможно, ожидая, что бои закончатся к тому времени, как мне придётся ехать. Если бы эта мечта не сбылась, то, по крайней мере, дополнительное обучение могло бы увеличить шансы выжить для меня и тех солдат, которых мне предстояло возглавлять. К сожалению, время было хуже некуда, война достигла своего пика.
Я окончил курсы унтер-офицеров и получил звание сержанта, не сделав и шага в зоне боевых действий. Вслед за званием последовали неприязнь и подозрительность со стороны настоящих унтеров, которые шли к своему званию годами, а не месяцами. Меня иногда поддразнивали прозвищами типа "90-дневное чудо", "унтер быстрого приготовления"и "сержант Потряси-и-Пеки". Их чувства можно было понять, но армия дала мне возможность и я за неё ухватился.
В апреле 1969 года меня отправили в Форт-Льюис, штат Вашингтон, на сборный пункт для джи-ай, отправляющихся во Вьетнам или возвращающихся оттуда. Процесс покидания континентальной части Соединённых Штатов по военной линии стал трёхдневным психологическим кошмаром. Бесконечные часы ожидания в длинных очередях с длительными периодами бездействия предоставляли нам слишком много времени для раздумий о нашем пункте назначения. Как пехотинцы, мы знали, что у нас самая низшая в армии продолжительность жизни, и что нас отправляют на войну, которая уже обошлась в 25000 американских жизней. К тому же это была война, которая стремительно теряла ту небольшую общественную поддержку, которую имела. Мы чувствовали себя одинокими и несчастными, зная, что наша неизбежная отправка пройдёт незамеченной и ненужной для огромной части нашего народа.
Что ещё хуже, наше пребывание там совпало с прибытием нескольких самолётов, полных счастливых джи-ай, направляющихся домой. Когда мы стояли на складе в белье и получали камуфляж, им выдавали зелёную форму. Ветераны шутили, улюлюкали и шлёпали друг друга по спинам, словно обнимая свою свежеобретённую свободу. Они также выкрикивали грубые непристойности в нашу сторону - не для того, чтобы нас оскорбить, а, скорее высмеивая войну, армию и весь мир. Мы ничем им не отвечали, лишь смотрели на них с трепетом, надеясь, что спустя год мы тоже будем живы, чтобы испытать такую же радость. Восторженное настроение ветеранов оставило нас такими подавленными, что когда, наконец, дали команду выходить, это стало почти облегчением.
На автобусах нас доставили на авиабазу Мак-Корд в штате Вашингтон, где ожидавший нас самолёт "Макдоннел-Дуглас DC-8" был уже заправлен и готов к вылету. Когда мы взошли на борт, солнце уже село, так что мы оказались лишены того, что, для многих из нас, должно было стать последним взглядом на нашу Родину. Это стало последним оскорблением в и без того унылом процессе.
Нашим рейсом летело 250 джи-ай. Почти все мы были подростками в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет, и мы были едва знакомы друг с другом. Лишь немногие разговаривали или обменивались взглядами. Большинство парней сидели молча в замкнутом оцепенении. Царила атмосфера отстранения и страха, как будто мы улетали к своей смерти. Как ни печально, для некоторых это так и оказалось.
Перелёт в 8000 миль в республику Южный Вьетнам занял примерно двадцать часов. Нашей первой остановкой стала авиабаза Эльмендорф рядом в Анкориджем на Аляске, где провели ровно столько времени, сколько нужно, чтобы заполнить топливные баки. Никому не разрешалось выходить из самолёта и мы задавались вопросом, почему. Казалось сомнительным, чтобы кто-то захотел сбежать, потому что там была зима, и единственным, что мы видели во всех направлениях, были снег и запустение. Когда мы снова поднялись в воздух, наше уныние сменилось обычными разговорами и урывками сна. Никто не спал по-настоящему, потому что мы хотели насладиться своими последними часами относительной свободы.
На следующее утро мы приземлились в аэропорту Ханеда в Токио. Нам позволили выйти из самолёта на два часа, но только в ограниченную зону аэропорта. Как обычно, делать было нечего, кроме как болтаться туда-сюда. Это был первый раз, когда я увидел толпы азиатов. Я решил, что культурный шок - это признак грядущих событий.
Мы покинули Токио и полетели прямо в прибрежный порт Камрань в Южном Вьетнаме. На половине пути наши американские зелёные доллары были обменяны на ВПС (военно-платёжные сертификаты), всё в бумажных купюрах, которые выглядели, как деньги для "Монополии", только картинки получше. Даже разменные деньги были не металлическими, а бумажными, просто другого цвета. ВПС использовались, чтобы не дать американским долларам наводнить хрупкую вьетнамскую экономику. Чтобы пресечь спекуляции на чёрном рынке, вид ВПС периодически менялся без предупреждения.
Когда мы покидали Форт-Льюис, никто не сказал нам, чего ждать после прибытия в Камрань. Я воображал, что наш самолёт собьют в небе, или что после приземления нам придётся бежать по взлётной полосе в ближайшее укрытие. Чем ближе мы подлетали, тем больше я нервничал. Когда мы начали снижение, я огляделся, ожидая, что экипаж вытащит М-16 для нашей защиты. Этого не произошло.
Когда мы приближались к аэродрому, я поглядел в окно на зелёные горы вдали. Внизу виднелись неровные зелёные лоскуты кустарника, крытые травой хижины и ржавеющие остовы разбитых машин. Я подумал, что садимся в джунглях на краю поля боя. Я снова ошибся.
Мы приземлились без происшествий на современной бетонной полосе. Я вышел из самолёта в нежданный, залитый солнцем рай. Первая волна тропической жары шокировала, но в остальном Камрань выглядела, словно сцена из кинофильма. Прибрежная зона представляла собой природную гавань с полосой белого песка, протянувшейся от сверкающей океанской воды на четверть мили вглубь материка. Местность была усеяна пальмами и банановыми деревьями, дававшим тень живописным хижинам с крышами из листьев. Местные вьетнамцы озабоченно спешили в разных направлениях, как будто репетировали рекламный ролик для туризма. Война? Здесь? Не может быть.
Очень загорелый штаб-сержант провёл нас вокруг крошечного терминала, где стояли несколько автобусов ВВС США.
- Джентльмены, - заговорил он с протяжным южным выговором, - добро пожаловать в Республику Южный Вьетнам. Не обращайте внимания на влажность, потому что летом здесь ещё хуже. Следующие 24 часа вы проведёте в 90-м батальоне пополнения, чтобы сориентироваться. Ваши документы также будут изучены на предмет ошибок, пропусков и ложных данных. Находясь в 90-м, не разговаривайте и не пытайтесь установить контакт с вьетнамскими гражданскими лицами, работающими здесь. А теперь хватайте свои вещи и лезьте в автобусы.
Никто не произнёс ни слова, пока мы робко искали места, чтобы сесть. Я был удивлён, увидев, что окна автобуса закрыты металлической сеткой, чтобы внутрь нельзя было забросить гранату. За 10 минут мы проехали лишь малую часть обширного военного порта. По дороге мы проезжали огромные бункеры из мешков с песком, стратегически расставленные за рядами проволочных заграждений. На вершине каждого бункера стояли караульные, но они выглядели довольно расслабленными без рубашек и касок.
Расположение 90-го батальона пополнения было небольшим и состояло из двух обширных прямоугольных зданий с голыми стенами для обработки наших бумаг и дюжины мелких построек для проживания и хранения. Не было ни кондиционеров, ни вентиляторов. Здания соединял дощатый настил, потому что расположение полка представляло собой сплошную песочницу.
Процесс пополнения был тот же, что и в Форт-Льюисе, потому что и джи-ай, отправляющиеся в Штаты и бедняги, которые лишь начинали свою командировку, встретились в одном и том же месте. Разница была лишь в том, что едущие домой джи-ай ещё не так ликовали, как те в Форт-Льюисе, потому что всё ещё находились во Вьетнаме.
Был, однако, примечательный контраст во внешнем виде нас и ветеранов. Мы были "желторотиками" или "ёбаными новичками", и это было написано прямо на нас, на нашей новой форме, блестящих ботинках и бледной коже. Мы не могли удержаться, чтобы не разглядывать бывалых на вид солдат. Несколько человек из них носили чистую выглаженную форму, но большинство щеголяли в выцветшем камуфляже и пятнами грязи, словно они только что выкарабкались из лисьей норы.
Пока шла работа с бумагами, возникали обычные длительные задержки, которыми армия пользуется для исполнения различных заданий. В этой области Вьетнаме не было канализационной системы, так что самой частой работой стала чистка сортиров для личного состава. Сортир представлял собой всего лишь отдельно стоящую постройку с неполными стенами, скрывающими человека ниже пояса. Любой проходящий мимо мог легко видеть, кто сидит на троне. Вся постройка стояла на бетонном блоке. Внутри имелась длинная деревянная скамья и ряд туалетных сидений, никаких индивидуальных перегородок. Под каждым сиденьем стояла 25-галлонная бочка для говна, в которой хлюпало то или иное количество человеческих отходов.
Меня назначили руководить командой из 5 человек, занятый заменой полных бочек пустыми. Бочки с небольшим количеством содержимого сливались в полные и возвращались под сидушки, чтобы ими можно было пользоваться, пока шла уборка. Пока мы играли в музыкальные стулья с бочками, какой-то джи-ай подошёл и насрал на пол.
- Эй! - заорал я на него, - Ты что, не видишь, что под сиденьем нет бочки? Ты же насрал на пол!

Он небрежно глянул на меня со словами:
- Я никогда не смотрю, куда падают мои экскременты. А ты?

Кто поспорит с такой логикой? После того, как мы закончили, один из моих помощников собрал говно лопатой и скинул его в бочку, которую мы только что вытащили.
Следующим шагом надо было составить полные бочки в ряд, и долить их дизельным топливом. Затем мы их подожгли, перемешивая, пока всё содержимое не выгорело. Смрад стоял невероятный. Таскать бочки с говном было скверно уже само по себе, но жечь его было уже, пожалуй, слишком.
Если кому-нибудь надо было помочиться, он не мог воспользоваться сортиром. Туда допускались лишь твёрдые отходы. От мочи бочки становилось слишком тяжело переносить, и всегда был шанс облиться. Кроме того, моча не очень хорошо горела. Единственным местом помочиться, были ссальные трубы, открыто стоящие шестидюймовые цилиндры, воткнутые в землю под углом. Эти трубы никогда не чистились и не переносились на новое место, так что в скором времени окружающая их земля пропитывалась и трубы переполнялись. Когда такое случалось, большинство парней просто мочились на землю рядом. Концентрация мочи делалась такой тошнотворной, что ссальные трубы можно было без труда отыскать в темноте.
Рано утром следующего дня для многих из нас оформление закончилось и мы отправились на недельную подготовку в учебный центр пополнений "Кричащий орёл" в Бьен Хоа, гигантской американской авиабазе в 200 милях к западу от залива Камрань. Мы полетели в Бьен Хоа на транспортном "Геркулесе" С-130, четырёхмоторном турбовинтовом самолёте, применяемом для перевозки грузов или переброски войск на дальние расстояния. В самолёт нас поместилось сорок человек, и мы сидели или растянулись на голом металлическом полу, потому что сидений не было. Окон тоже не было, лишь 2 ряда шестидюймовых стеклянных иллюминаторов, слишком грязных, чтобы через них можно было что-нибудь увидеть. На стенах не было ни обшивки, ни изоляции. Были видны провода, трубы и несущие конструкции. Четыре мотора создавали такой грохот, что единственным способом общаться было орать или подавать сигналы руками. Это был как будто летающий мусоровоз. Шум и вибрации помогали мне не думать о том, что впереди. Меня непосредственно беспокоило, собьют ли наш самолёт, или он просто упадет с неба. Мы приземлились без происшествий.
Подготовка в учебном центре должна была подготовить нас к постоянному назначению в 101-ю воздушно-десантную дивизию. Наше обучение включало в себя изучение вьетнамского народа и его культуры; войны и противника, а также знакомство с оружием. По ночам мы несли караульную службу на линии укреплений. В течение дня мы исполняли небольшую физическую работу, чтобы привыкнуть к климату. Однако, как и на всех предыдущих моих остановках, мне пришлось пройти через рутину с бумагами. Когда я закончил, специалист-клерк, просматривая мою папку, задал мне несколько вопросов.
- Есть ли среди ваших документов такие, которые вы хотели бы удалить?
- Конечно, - охотно ответил я, - У меня там Параграф 15 за самоволку в Форт-Беннинге на 2 дня. У меня было 3 дня увольнения, но я уехал слишком далеко и не успел вернуться вовремя.

Он зашуршал страницами в поисках документа.
- Вот он, - сказал он, вырвал лист и скомкал его в шар, - Ещё что-нибудь, что вы не хотели бы здесь видеть?
- Зачем вы это делаете? - спросил я, несколько удивлённый.
- Нам нравится выдавать новичкам чистый послужной список, чтобы у них не было проблем, когда они прибудут в свои части.
- Как так вышло, что меня определили в воздушно-десантную дивизию? Я же пехотинец!
- В 101-й дивизии особенно высокий уровень потерь среди унтер-офицеров, - сказал он совершенно серьёзно, - так что вы, парни, им срочно нужны.

Это утешало.
На второй день подготовки к нашей группе присоединился говорливый специалист Дойен. Он пробыл во Вьетнаме 3 месяца, а потом был ранен. После того, как он провёл несколько недель в госпитале, его подразделение не захотело, чтобы он возвращался в поле, не освежив своих военных навыков. Решение пришлось ему не по душе и он сделал нашу жизнь невыносимой своими постоянными жалобами и умничаньем без повода. Когда у нас была перемена, он заметил мои сержантские нашивки и решил направить своё недовольство на меня.
- Ты потряси-и-пеки, да? - спросил он.
- Да, - ответил я, - Это какая-то проблема?
- Можешь не сомневаться. Вы, потряси-и-пеки - просто ходячая смерть.
- В каком смысле? - спросил я, озадаченный.
- Как ты думаешь меня ранило? Потряси-и-пеки прокололся. Когда вернусь в часть, я с ним как следует разделаюсь. Слышал когда-нибудь про фраггинг?

Я слышал. Это было убийство командира его собственными подчинёнными, обычно с помощью ручной гранаты.
- Да, и мне-то что до того?
- Ты что, прикалываешься? - засмеялся он, - Тебе лучше доплатить за свою военную страховку, потому ты скоро умрёшь. Скороспелые унтеры никогда не доживают до дома. Вы, парни, приезжаете сюда, ни хера не знаете про Вьетнам, и еще пытаетесь командовать бойцами, которые целые месяцы выживали без вас. Вот почему у командиров взводов такой высокий процент потерь. Их подстреливают свои же. Так что я тебя предупреждаю, когда дерьмо влетит в вентилятор, тебе лучше поглядывать по сторонам и следить, откуда летят пули.

Несколько секунд я глядел на него в полном неверии. Мой лёгкий характер всегда заставлял меня смотреть на происходящее с юмористической стороны, но в его словах не было ничего весёлого. Я не знал, как ответить на такой выпад. К счастью, первый сержант, который слышал наш разговор из класса, вышел и увёл Дойена. Сержант задал ему жару за попытку запугать новичков и нарушить их уверенность в своих силах. Он также пригрозил Дойену наложить на него взыскание за неподчинение унтер-офицеру. Дойен больше никогда меня не донимал, но он определённо заставил меня задуматься о том, как мои будущие подчинённые примут меня в поле.
После окончание подготовки в "Кричащем орле" меня отправили в лагерь Кэмп-Эванс, постоянное место службы в 400 милях к северу от Бьен Хоа. Мало радости было отправляться в место в зоне боевых действий, называемое "лагерь". Особенно с учётом того, что этот лагерь расположен так близко к вражеской стране, в одной из самых северных областей Южного Вьетнама.
Перелёт в Кэмп-Эванс на борту ещё одного "Геркулеса" С-130 оказался такой же нервотрёпкой, как и предыдущий, с той разницей, что этот был гораздо длиннее. Я не обращал внимания на неприятный интерьер самолёта, а вместо этого представлял, как будто я дома в кругу семьи. Я всегда считал, что мои родители были слишком суровы со мной, но в тот день я бы с удовольствием согласился на все их задания и взыскания, лишь бы выбраться из своего теперешнего положения.
Внезапно меня одолело чувство отчаяния, когда я осознал, насколько хорошо мне жилось дома и как сильно мне всех не хватает. Поскольку армия отобрала у меня почти всё, что было для меня важным, я задумался, как с этим справляются другие джи-ай. Мне хотелось заплакать, но я взял себя в руки, зная, что моя дополнительная военная подготовка и крепкие семейные узы помогут мне выбрать верный путь.
С-130 благополучно приземлился в Кэмп-Эвансе, круглом палаточном городке примерно в полумилю в поперечнике, построенном на пологих холмах и окружённом травянистой равниной. Лагерь охранялся периметром с караульными в бункерах и был обнесён десятками рядов колючей проволоки. Грунтовая дорога пересекала лагерь посередине. Грузовики и джипы создавали большую часть движения в лагере, ездя туда и сюда и поднимая колёсами тучи красной пыли. Бесчисленные джи-ай населяли лагерь, но очень немногие из них носили при себе оружие.
Лагерь Кэмп-Эванс получил свое название в честь младшего капрала Пола Эванса, героя-морпеха, погибшего в бою 22 декабря 1966 года близ нынешнего места расположения лагеря. В 1967 году флотские "Морские пчёлы" построили основную часть лагеря, чтобы разместить 1-ю дивизию морской пехоты и армейскую 1-ю кавалерийскую дивизию. В октябре 1968 года лагерь стал постоянным домом 101-й воздушно-десантной дивизии.
Лагерь Кэмп-Эванс был в основном самодостаточным. Помимо взлетной полосы, там имелись склад горюче-смазочных материалов, автопарк, армейский магазин, почта, склад боеприпасов, открытый кинотеатр со сценой, госпиталь на 70 мест и система бензиновых генераторов для снабжения электричеством. Лагерь снабжался и грузовиками и по воздуху. Однако, ни один самолёт не стоял там, потому что удалённое расположение делало его слишком заманчивой целью для противника.
Ближайшие гражданские приходили в лагерь из деревни Фонг Дьен, расположенной примерно в миле от главных ворот. Примитивная по американским стандартам, деревня не имела ни электричества, ни водопровода. Местные жители обитали в крытых листьями хижинах, стоящих на крошечных участках, окружённых акрами плодородной земли. Самым ценным имуществом фермера был одомашненный водяной буйвол, который служил и тягловой силой и средством передвижения. Хотя деревенские были настроены к нам дружественно, единственными гражданскими, допущенными в лагерь Кэмп-Эванс были парикмахеры и портные.
Меня определили в роту "А" 2-го батальона 506-го пехотного полка. Но, прежде чем я явился в свое подразделение, меня официально приветствовал в 101-й воздушно-десантной дивизии командир 506-го батальона. Подполковник Брукс был высоким, представительным мужчиной, который требовал, чтобы к нему обращались по его радиопозывному - "Аякс". В своем огромном командном бункере Аякс стоял на подиуме и зачитывал свою речь мне, единственному слушателю. Он провёл со мной ободряющую беседу, каких я слышал уже не один десяток с тех пор, как меня призвали.
- Мы приняли на себя очень важную миссию в Южном Вьетнаме. Свобода будет добыта высокой ценой, иногда даже ценой наивысшей жертвы, но мы намерены сражаться за справедливость и гуманизм. Мы победим в этой войне. Времена меняются. Виден свет в конце туннеля. Армия США - самая мощная армия на Земле и мы обеспечим этой стране безопасность ради демократии, выбив врага с его позиций и уничтожив сокрушительными ударами.
Подполковник продолжал греметь, разводя руками, но не глядя мне в глаза. У меня было чувство, что он говорит со стеной. Я начал засыпать с открытыми глазами. Наверно, Аякс воображал себя древнегреческим воином или одноимённым стиральным порошком, который сможет вычистить Вьетнам. Так или иначе, когда Аякс наконец закончил говорить, он пожал мне руку и указал мне место, которое должно было стать моим домом на ближайший год, при условии, что я столько проживу.
Расположение 506-го батальона состояло из десяти одинаковых построек, которые называли "бараки". Расставленные по сторонами грунтовой дороги, бараки напоминали рудиментарные хижины в летнем лагере бойскаутов, стены их были наполовину деревянными, наполовину матерчатыми. Каждый барак был приподнят примерно на фут над землёй и окружён четырёхфутовой стеной из мешков с землёй. Ржавые металлические крыши были прижаты несколькими десятками мешков, чтобы их не сдуло сильным ветром.
В главном бараке размещалась батальонная канцелярия и пункт управления полевыми силами. Там распоряжались первый сержант и ротный клерк. 2 соседних барака использовались, как склады, а в трёх других размещался тыловой персонал. 5 рот нашего батальона поочерёдно пользовались оставшимися постройками, когда возвращались с поля на время отдыха.
Помимо бараков там стояли 2 водонапорные башни для душевых. Удобства были представлены сортиром для офицеров и сортиром для личного состава. Ссальные трубы были стратегически расставлены для оптимального использования. Кроме перечисленного, ничего не было сделано для того, чтобы сделать это место привлекательным. Почва состояла из пропитанной маслом красной глины. Воздух насыщали запахи дизеля, пыли и мочи. Это было тоскливое место.
Я доложился ротному клерку, неприветливому парню, который не был настроен поболтать.
- Сержант, вы сегодня отправляетесь в поле, - произнёс он монотонным голосом, как будто читая по бумаге, - Склад находится во втором бараке налево. Там кто-нибудь выдаст вам необходимое снаряжение. После этого ждите грузовик, который вас отвезёт.

Сержант на складе, видимо, ждал моего прихода. Когда я вошёл, он вручил мне рюкзак, заранее наполненный пайками на 3 дня, 4 фляги с водой, 4 ручные гранаты, 4 дымовые шашки, 100 патронов к пулемёту М-60, 24 магазина для М-16, мину "клаймор", каску, пончо и сапёрную лопатку. Затем он вручил мне новенькую винтовку М-16, серийный номер 127346. Мне полагалось запомнить этот номер так же крепко, как своё имя, потому что оружие должно было стать частью меня. Я должен был есть, спать, сражаться и даже срать вместе с ней, никогда не отдаляясь от неё более чем на расстояние вытянутой руки.
М-16 - великолепная, лёгкая пехотная винтовка. Она имеет магазин на 20 патронов, который можно опустошить в полуавтоматическом режиме, выпуская по одной пуле каждым нажатием на спуск. В автоматическом режиме очередь в 20 патронов можно выпустить за 3 секунды. Мы называли это "rock 'n' roll".
Мне оставалось убить час времени, прежде, чем грузовик должен был отвезти меня в моё подразделение. Было слишком жарко, чтобы сидеть на солнце, так что я тихонько ждал внутри пустого барака. Кэмп-Эванс ничем не походил на Камрань. Через дверь я видел почти пустынное расположение батальона, где лишь порой проходил случайный джи-ай. На горизонте виднелись густо поросшие Аннамские горы, поднимающиеся с равнины на высоту до 2000 футов. Тёмные пики выглядели зловеще. Эта гористая местность была той территорией, откуда коварные СВА и вездесущие ВК устраивали свои нападения. Джи-ай называли горы "индейскими землями".
От сидения без дела у меня образовалось слишком много времени для раздумий. Я чувствовал оцепенение. Я бессмысленно смотрел в пространство, желая, чтобы всё это оказалось дурацкой шуткой. Мой транс прервался, когда вошёл усталый джи-ай. Небритый и отчаянно нуждающийся в помывке, он, должно быть, только что вернулся из поля. Я наблюдал, как он аккуратно сложил своё оборудование на полку. Он ни разу не посмотрел прямо на меня. Направляясь обратно к двери, он остановился, заметив мои сержантские нашивки. Затем он странно уставился на меня. Нервничая, я встал и протянул ему руку, чтобы поздороваться. Он громко фыркнул краем рта и сплюнул на пол мне под ноги. Я быстро отдёрнул руку. Он потряс головой, пробубнил что-то о скороспелых унтерах и вышел.
- Какого чёрта всё это значит? - спросил я себя. Эти парни ничего обо мне не знают, но меня уже ненавидят. Возможно, этот пидор специалист Дойен в "Кричащем орле" был прав. Возможно, быть скороспелым унтером означает смертный приговор.
Вскоре после этого подъехал грузовик, и я отправился в дорогу. Казалось странным ехать в зону боевых действий в кузове грузовика, потому что я думал, что так я становлюсь лёгкой мишенью. Мы выехали из задних ворот Кэмп-Эванса мимо ухоженных рисовых полей и садов с чайными деревьями. Деревня неподалёку источала кислый запах горящих благовоний и сандалового дерева. За пределами фермерских угодий местность внезапно превратилась в необитаемую пустошь. Известные под названием равнин, пологие травянистые холмы напоминали прерии Небраски. Однако рощи гигантских папоротников, слоновой травы, бамбуковые рощи и другие экзотические растения наводили меня на мысль, что я попал в доисторическую страну.
Менее, чем через 10 минут мы подъехали к ДОП (дневному оборонительному периметру) 2-го взвода. Солдаты расположились в бамбуковой роще площадью в один акр всего в полумиле от Кэмп-Эванса и в полумиле от одного из малонаселённых поселений, которые составляли Фонг Дьен. Я спрыгнул с грузовика, а водитель помахал кому-то и прокричал: "Свежее мясо!"
2-й взвод состоял из приблизительно 30 солдат, джи-ай прибывали или убывали в тыл по той или иной причине. Там имелось 3 отделения по 9 человек. В каждом отделении унтер-офицер командовал двумя огневыми группами по 4 человека. Также был один медик и один радист. Командир взвода в звании 1-го лейтенанта был главным, а старший унтер-офицер, взводный сержант, был вторым по старшинству.
Никто не обратил особого внимания, когда я вошёл в рощу. Казалось, что взвод стоял на этом месте уже довольно долго, потому что подлесок был примят, и повсюду был разбросан мусор. Несколько парней сняли рубашки и никто не носил каски.
- Лейтенант Брукнер, - позвал я, не зная, к кому обратиться, - Сержант Викник докладывает о прибытии.

Меня приветствовало улыбающееся лицо.
- Добро пожаловать во взвод, - сказал Брукнер, крепко пожимая мою руку, - Бросайте своё снаряжение, и тогда мы сможем познакомиться.

Брукнер выглядел лет на 30. Он говорил властным, но приветливым голосом. По первому впечатлению он казался нормальным парнем, но от его пристального взгляда мне делалось неловко.
- Вот это сержант 1-го класса Крол, - сказал он, указывая на взводного сержанта, - Моя правая рука.

Крол был гораздо старше, лет, пожалуй, сорока. Он сидел на земле и не потрудился поздороваться со мной. Я подошёл и пожал ему руку. Он не встал. Когда наши взгляды встретились, Крол оглядел меня с ног до головы, словно я носил на себе проклятье. У меня возникло чувство, что он не особенно дружелюбный тип.
- Мы вас ждали, - сказал Брукнер, умышленно говоря громко, чтобы слышали все, - У меня несколько недель открыто место унтер-офицера, но во взводе нет никого, кто мог бы вступить в должность.

Я поглядел вокруг, и увидел, что все солдаты смотрят на меня. Я и представить не мог, о чём они думали. Но я задался вопросом, были ли они настолько плохи, как сказал Брукнер, или он умышленно пытался сразу поставить меня в неловкое положение.
- Во взводе есть другие выпускники унтер-офицерских курсов? - спросил я.
- У нас есть один, сержант Уэйкфилд. Он вполне удачно к нам вписался. Жизнь здесь для скороспелых сержантов может быть несложной, если вы знаете своё место. Просто следите, что происходит, делайте, что вам говорят и когда вам говорят.

Я не решился спросить, что он имел в виду. Я лишь предположил, что он хочет, чтобы я ему во всём поддакивал, но меня всегда учили, что уважение надо заслужить, а не требовать.
- Итак, Викник, - снова начал Брукнер, - вы пошли в армию добровольно или по призыву?
- По призыву. сэр.
- А-а, очень жаль. Армии нужны люди, которые сами хотят оказаться здесь, а не те, кто вынужден быть здесь. Но, как знать, возможно, в армии вы найдёте свой дом. Вот я, к примеру. Всегда был сержантом, но понял, что если стать офицером, то будет больше денег и больше славы. Вспомним генерала Кастера, что сражался с индейцами. Деньги его не волновали, он просто хотел славы и стать героем. Я же хочу и того и другого. Если у вас та же цель, то вы сможете сделать хорошую карьеру во время сверхсрочной службы.
- Спасибо, я обязательно подумаю об этом.

Вот дурачок. Я планировал сделать хорошую карьеру, это точно - но как гражданский, а не военный. Брукнер имел задатки хорошего командира, потому что он видел армию с двух точек зрения, но его амбиции, казалось, стояли ему поперёк дороги.
Вскоре я обнаружил, что сержант Крол был не лучше. К его чести, Крол был ветераном войны в Корее, но ко всеобщему неудовольствию, был ещё и поклонником физподготовки. Крол любил армию и пехоту - прямо лайфер из лайферов. Его любимым способом проводить время было показывать нам, "мальчикам", насколько он крут, взяв какое-нибудь отделение и заставив его бежать до тех пор, пока кто-нибудь не падал без сознания. Он был просто обаяшка.
Поскольку Брукнер и Крол командовали парадом, год обещал быть тяжким. У них имелась своя программа действий, и непохоже, чтобы она была гибкой. Поначалу мои встречи с Дойеном и плюющимся пехотинцем давали мне повод думать, что все мои личные проблемы будут исходить от членов моего отделения. Но теперь я больше беспокоился насчёт своих командиров. Для своего выживания и для выживания своего отделения мне предстояло найти способ убедить солдат в том, что я на их стороне.
Лейтенант Брукнер доверил мне командование вторым отделением. Командирами огневых групп у меня были специалисты Стэнли Элкон и Фредди Шоу. Элкон был родом из Калифорнии, завсегдатай пляжей, который постоянно говорил о девушках, машинах и драг-рейсинге. Однако, со своими угольно-чёрными волосами и карими глазами он не походил на образ светловолосого и голубоглазого сёрфера. Шоу был чернокожим и приехал из "Библейского пояса" в Вирджинии, так что он никогда не чертыхался и не сквернословил. На передних зубах он носил золотые фиксы, каждая с вырезанным на ней узором, так что через золото просвечивали белые зубы. Один узор был в виде креста, а другой - в виде звезды. Шоу редко общался с другими чернокожими. Он так и не объяснил, почему.
Нашим пулемётчиком был рядовой первого класса Джимми Смит из Kentucky. Смит был высоким, спокойным и говорил с лёгким южным акцентом. Рядовой 1 класса Уильям Скоггинс, техасец, служил помощником пулемётчика. Он тоже был спокойным и любил держаться в стороне от всех. Нашим головным был Норман Кеока, с Гавайев, которого ласково называли "Ананас". Остальная часть взвода представляла собой набор обычных парней, в основном все белые и один чёрный. Каждый имел боевой опыт, и все они знали, что я - Потряси-и-пеки без боевого опыта. В самом деле, я беспокоился, что они могут что-то против меня затаить, возможно, даже убить меня за это. Всё, что я мог сделать - честно поговорить с солдатами и объяснить им, как я намерен командовать отделением до тех пор, пока не наберусь опыта.
- Я из тех, которых многие называют "скороспелыми сержантами", - начал я медленно и неторопливо, - Я не хотел ехать во Вьетнам. Я хотел остаться в Большом Мире. Вот почему я пошёл в школу унтер-офицеров, но вы видите, как это сработало. Я не лайфер, я попал под призыв. Единственное, чего мне хочется от этой войны - уехать домой одним куском и помочь вам, парни, сделать то же самое. Я ни хрена ещё не знаю о Вьетнаме, но я надеюсь, что вы поправите меня всякий раз, когда сочтёте, что я что-то делаю не так. Я не хочу, чтобы кто-нибудь влип из-за глупой ошибки. Мы все тут вместе и несём огромную ответственность один за другого, так что надеюсь, что все мы будем прикрывать друг другу задницы.

Я рассчитывал, что моя маленькая речь сможет сломать лёд, но солдаты не отреагировали вообще никак. Они слушали и покачивали головами, как будто успокаивая меня. Я понял, что потребуется гораздо больше, чем просто разговоры, чтобы заслужить их уважение. Я также не хотел произвести неверное впечатление самодовольными высказываниями вроде "Вот я пришёл и я тут главный!".
В течение моей первой недели мне мало что позволялось делать связанного с войной, пока я не привык к жаре и ежедневным занятиям взвода. Однако мне не нравилось сидеть без дела, пока остальные ходили в патрули и засады, потому что при этом я слишком сильно выделялся. Мне так сильно хотелось влиться в их ряды, что я нарочно споткнулся и упал, рассчитывая запачкать свою форму и выглядеть, как все. Но под тяжестью своего рюкзака я шлёпнулся плашмя в грязь. Все фыркнули от смеха, когда я появился, выглядя, словно жертва нападения водяного буйвола.
Мой грязный вид сработал, но не на "старичков". На следующий день, когда в моё отделение прибыл новичок, он подумал, что я бывалый ветеран.
- Привет, сарж, - сказал он, нервно представляясь, - Я рядовой 1-го класса Говард Сайнер, но все обычно зовут меня просто Говард. Ты не против, если я буду называть тебя "Сарж"?

Я подумал, что "Сарж" звучит глупо, но вслух ничего не сказал.
- Сложи свои вещи вон там, - ответил я, указывая на купу бамбуковых деревьев, - Откуда ты приехал, Сайнер?
- Бронкс, Нью-Йорк-Сити, - с гордостью объявил он, - Родина "Нью-Йорк Янкиз".
- И кузена Брюса Морроу с радио WABC, - добавил я.
- Точно! - просиял Сайнер, - Ты тоже из Города?
- Нет, из центрального Коннектикута. У нас нет приличных ведущих на радио, так что по вечерам мы слушаем Нью-Йоркские станции.

Сайнер понимающе кивнул, постепенно расслабляясь.
- Дружище, здесь, должно быть, жёстко. Смотрю на тебя, Сарж, ты весь в грязи. У вас сегодня был бой?

Все засмеялись.
- Нет, Сайнер, - смущенно признался я, - Я так выгляжу, потому что упал в грязь. Я здесь ещё недостаточно долго пробыл, чтобы попасть под обстрел, не говоря уже про бой. Я такой же новичок, как и ты.

Рядовой Сайнер был самым высоким во всём взводе, но за высоким ростом скрывался спокойный нрав. Он проучился 2 года в колледже, где выработал неторопливый и методичный подход ко всему, которым многие из нас впоследствии восхищались. В то время я не мог этого знать, но в течение последующих месяцев Говард Сайнер сделался одним из моих верных друзей во Вьетнаме.
Если в поле было что-то сносное, то это отсутствие военного этикета. Мы никогда не стояли смирно, не отдавали честь офицерам и не проходили осмотров. Единственной формальностью, которой мы придерживались, было то, что мы называли лейтенанта "сэр", а Крола - "сержант". Самым невыносимым в поле было само нахождение там, особенно физические нагрузки.
Каждый солдат нёс свой мир на своих плечах. До 70 фунтов еды, боеприпасов и средств личного пользования упаковывались в раздутый рюкзак. Мы настолько хорошо знали его содержимое, что с лёгкостью могли вытащить из него зубочистку безлунной ночью. Все персональные принадлежности вроде бумажника, спичек или туалетной бумаги обычно носились в наших карманах, завернутые в пластиковые пакетики, чтобы уберечь их от пота и сырости.
Утро начиналось с чистки зубов с флягой воды, добытой с рисового поля и превращённой в питьевую добавлением двух обеззараживающих таблеток. Некоторые парни брились, многие нет, и никто никогда не пользовался дезодорантом. Жратва состояла из любого на выбор из десятка равно неаппетитных консервированных пайков, которые мы либо ели, либо ходили голодными. Одно блюдо, ветчина с лимской фасолью, было совсем скверным. Но ни одно блюдо не пользовалось такой ненавистью, как печально известный сгущённый вариант омлета с ветчиной. Даже деревенские жители, которые постоянно просили бесплатной еды, не ели его. Еду подогревала горючая таблетка, помещённая в маленькую плиту, изготовленную из выброшенной банки из-под печенья. Почти все пили кофе или горячий шоколад, тогда как немногие везунчики пили лимонад из порошка, присланного из дома.
Манеры ничего не значили в поле, особенно во время приёма пищи. Кто-то мог мочиться всего в 5 футах от вас, тогда как кто-то ещё рыгал, пердел или чесал себе яйца. Когда кому-нибудь нужно было справить естественную нужду, там тоже не было никакого уединения. С вами шёл ваш товарищ покараулить, чтобы снайпер ВК не подстрелил вас посреди ритуала откладывания экскрементов.
Мы редко мылись. Во время самой жаркой части дня, если мы стояли вблизи ручья, некоторые парни обтирались водой, или запрыгивали в воду прямо в одежде. Мы носили одну и ту же пропитанную потом форму целыми неделями подряд. Единственный случай, когда мы получали чистую или новую униформу - когда что-нибудь рвалось в клочья. Единственной сменной одеждой, что мы носили с собой была запасная пара носков и среднего размера банное полотенце. Полотенце выдавали для бритья и мытья, но куда чаще его использовали для вытирания пота со лба или вешали на плечи, чтобы лямки рюкзака не так врезались.

Апрель считался сухим сезоном, но примерно каждые 4 дня короткий дождь поливал нас прямо перед наступлением темноты, слишком поздно, чтобы что-то успело высохнуть. И хотя днём было жарко, по ночам часто мёрзли, потому что всё оставалось мокрым. Влажные условия идеально подходили для разрастания отвратительных, сочащихся гноем язв, которые, казалось, никогда не заживали. Это кожное заболевание, среди джи-ай известное, как "джунглевая гниль", процветало в сырости под плохо проветриваемой верхней одеждой. Язвы были не у всех, но никто не хотел рисковать. Никто не носил трусов, потому что гниль в промежности была вполне реальным и болезненным недугом.
Мы спали на земле, обычно на непромокаемом пончо, иногда укрывшись лёгкой подкладкой от пончо. Когда солнце заходило, это действовало на насекомых, как колокольчик к обеду. Москиты, которые, казалось, были размером с птиц, наверное, могли бы утащить кого-нибудь с собой, если он не пользовался выдаваемым армией репеллентом, который мы прозвали "комариным соком". Это был вонючий, щиплющий глаза химикат, достаточно едкий, чтобы прожигать дыры в резине. У некоторых парней от комариного сока начиналась сыпь, так что они носили на лице сетку, чтобы насекомые не заползали им в глаза и уши.
Наш оперативный район близ деревни Фонг Дьен был относительно спокойным, с редкими столкновениями с противником. В светлое время суток, если мы были не в пути, мы сидели, укрывшись в одной из многочисленных бамбуковых рощ, играли в карты, писали письма, спали или просто сидели без дела. Кроме почты нашим единственным средством отвлечься от войны был нелегальный транзисторный приёмник, который отделения передавали друг другу по очереди.
AFVN (Радиовещание американских сил во Вьетнаме) было единственной американской радиостанцией, где передавали Топ-40 в стиле рок и кантри, новости и какие-нибудь интервью. Строго запрещённое в остальное время, радио было роскошью, которую мы могли позволить себе лишь в дневное время в относительно безопасном месте.
Каждую ночь мы выходили в засаду, поджидая, чтобы мимо прошёл ничего не подозревающий ВК. Это занятие было скучным, и сама скука становилась врагом. Мы делали одно и то же каждый день и каждую ночь. Расслабление сменялось крайним напряжением в ожидании чего-то, что никак не происходило. Через некоторое время чувство бессилия довело нас до того, что там хотелось воевать. Как-то раз днём мы стёрли с лица земли большую змею, которая пыталась проползти мимо нашей позиции. Стало долгожданным облегчением просто пострелять из нашего оружия.
К некоторым нашим заданиям трудно было относиться серьёзно, особенно к нашим дневным позициям на окраинах деревни. Нам полагалось сидеть скрытно, но поскольку там по всему оперативному району пролегал целый лабиринт из тропинок, деревенские жители проходили мимо наших позиций и махали рукой в знак приветствия. Иногда они даже приходили к нам в поисках еды. Если нам сильно везло, то местная потаскушка заходила, чтобы предложить свои услуги.
Для нас, прячущихся в кустах, в этом содержался какой-то унылый юмор. Наше оружие могло разнести почти всё, что угодно на нашем пути, но мимо проходили лишь крестьяне с сельскохозяйственными орудиями, чтобы работать на своих полях. Ночью, понятно, было другое дело. Никто не осмеливался выходить за пределы деревни. Как только спускалась тьма, весь район становился зоной свободного огня, и любой вышедший считался законной целью. Строго полагалось сперва стрелять, а потом задавать вопросы.

Глава 2. Никакого карьерного роста

С приближением сумерек смешанный характер местных вьетнамцев, которые были дружественны днём и зачастую враждебны ночью, делал перемещение нашего взвода первостепенным делом для выживания. Проведя целый день в бамбуковой роще, в сумерках мы перемещались на близлежащую позицию, чтобы подловить ВК, которые могли наблюдать за нами днём.
Я провёл в поле всего две недели, но легко приспособился к бесшумным сборам в сумерках. Никаких разговоров, и единственным шумом было глухое постукивание собираемого снаряжения. Когда всё было собрано, мы стояли неподвижно в мрачной тишине, бросая друг на друга взгляды, пока головной не подавал рукой сигнал выходить. Совиным взглядом я вглядывался в солдат перед собой и окружающую местность в угасающем свете. Слева от нас виднелась группа тёмных масс - деревенские хижины. Справа - далёкие огни Кэмп-Эванса. Прямо впереди уходили в темноту травянистые холмы, отбрасывающие густые тени на кусты и бамбуковые рощи у подножия.
Внезапно колонна остановилась. Головной подал знак опуститься и указал вправо. На фоне неба мы с трудом могли различить то, что казалось отделением ВК, идущих на нас. Они подошли на 100 ярдов, потом их командир остановился, пристально глядя в нашу сторону, каким-то образом почуяв наше присутствие. Он указал своему отделению отходить, но в тот миг, когда они повернулись, мы открыли огонь. ВК рассыпались в стороны, когда 2 М-60, 2 M79 и 26 М-16 обрушили потрясающий пятиминутный ураган огня. Я ожидал, что единственным, что останется будут крошечные клочки плоти.
Как только всё отгремело, восстановилась тишина. Сержант Крол скомандовал нам построиться цепью и наступать развёрнутым строем. Наступать? В темноте? Мои мысли понеслись одна за другой. Я чувствовал себя так, как будто гляжу в лицо смерти. Мы быстро двигались по зоне поражения, усиленно прислушиваясь к любому звуку, но слышали лишь собственное тяжёлое дыхание и хруст листьев под ногами. Я старался держаться наравне с парнями по сторонам от меня, не желая ни отставать, ни выходить вперёд. Это было спасение в многочисленности, многовековой давности стадное чувство, которое ещё не вывелось из человека.
Неравномерная растительность выглядела, как отличное укрытие для раненых ВК, чтобы дождаться в темноте и перерезать мне глотку, когда я пройду мимо. Я выдавливал из себя каждую каплю энергии, чтобы пронзить взглядом каждый куст. Внезапно куст передо мной пошевелился! Я крутанулся на месте, яростно паля в тень. Затем я подумал, почему я стреляю один?
- Кто стрелял? - закричал лейтенант Брукнер.
- Викник, сэр, - ответил я робко.
- В чём дело?

Я приблизился к кусту. Там ничего не было. Мне просто показалось, что он шевелился.
- Я выстрелил в куст, сэр.
- Отличный ход, новичок. Будем надеяться, что ты его убил, - обругал он меня, и в строю послышались смешки, - мне бы не хотелось, чтобы он подкрался к нам посреди ночи.

Мы продолжали прочёсывать местность ещё 10 минут, но ничего не нашли. Было слишком темно, чтобы что-то видеть, так что мы решили оставить поиски до рассвета.
Взвод разошёлся на позиции по 4 человека, чтобы установить сторожевой периметр около сотни футов в поперечнике. Лейтенант, его радист и взводный сержант устроили КП (командный пункт) в центре.
Я находился на позиции с рядовыми Смитом и Скоггинсом, каждый из них имел за плечами около 6 месяцев полевого опыта. Они были нормальными парнями, вместе проходили подготовку в Штатах, вместе приехали во Вьетнам и стали близкими друзьями. Они никого не донимали и взамен хотели, чтобы их оставили в покое. Они никогда никуда не вызывались добровольно, но также и не отказывались участвовать в чём-либо. С ними я чувствовал себя спокойно.
Четвёртым джи-ай на нашей позиции был специалист Харрисон, самый старослужащий во всём взводе, который провёл более 10 месяцев в поле. Страстно желая вернуться домой, он вечно выдумывал какие-то глупые номера, безуспешно пытаясь добиться отправки в тыл. Его гнусавый кентаккийский говор и постоянная ухмылка иногда наводили нас на мысль, что его выходки - верный признак "перегоревшего" джи-ай. При росте едва ли в 5 с половиной футов, на 3 дюйма ниже, чем я, он был тем, с кого мы всегда брали пример.
В начале своей командировки Харрисон участвовал в ночной засаде на то, что считалось северовьетнамским отделением. Вместо этого его взвод вступил в бой с головным подразделением вражеских сил численностью в роту. Засада превратилась в кровавый бой с осветительными ракетами, артиллерией и поддержкой с воздуха. Во время боя у Харрисона закончились патроны, и ему пришлось искать магазины для М-16 на теле убитого джи-ай. Пытаясь перезарядить своё оружие, Харрисон поглядел вверх и увидел, что в 5 футах от него стоит вражеский солдат, целясь ему в голову из АК-47. Когда солдат армии Северного Вьетнама нажал на спуск, автомат дал осечку, что предоставило Харрисону долю секунды, чтобы он успел заколоть солдата штыком. Это кошмарное событие бесконечно преследовало Харрисона.
- Кто хочет первую вахту? - спросил Смит.
- Как насчёт отдать убийце куста? - предложил Харрисон.
- Да, - сказал Скоггинс, - Этой ночью он точно не проколется.
- Ладно, парни, я просто нервничал. Это был мой первый бой.
- Чувак, это просто херня, - попрекнул меня Харрисон, - Всё, что мы сделали - перепугали тех гуков до усрачки. Ты ещё ничего не видел.
- Расскажи мне что-нибудь, - сказал я с любопытством, - Я провёл в поле 2 недели и до сих ни хера не знаю, какого чёрта мы делаем, патрулируя вокруг деревни.
- Ну, дело тут такое, - сказал Харрисон, - ВК приходят сюда каждую ночь, и хотят получить от деревенских всякое-разное, ну там еду, одежду, деньги, рекрутов, или информацию. Но большинство деревенских к нам настроены дружественно и не хотят ничего делать с гуками. Так что наше дело ловить в засаду ВК, чтобы он померли за своё дело.
- Ну, а раз мы вошли в контакт с врагам, почему мы не окапываемся?
- Ты прикалываешься? Если мы будем окапываться каждую ночь, то тут всё будет в ямах и мы не сможем в темноте никуда пройти, чтобы не сломать себе шею нахуй.
- А что, если ВК контратакуют посреди ночи?
- Ни хрена они такого не сделают. Сейчас они бегают по округе, ставят мины-ловушки и нападут только если почувствуют преимущество. Кроме того, мы так близко к Кэмп-Эвансу, что мы их можем вколотить в землю, и они это знают.
- Эй, - засмеялся Смит, - Парни, вы видели, как этот мудила Халвестон стрелял из М-60 по Эвансу?
- Да, - сказал Скоггинс, - он такой тупой. Трассеры полетели прямо над линией бункеров. Я даже удивился, почему они не начали стрелять в ответ.
- Они, небось, спали, - добавил Харрисон, - Стоять караульным в бункере - реальная тоска.
- Эй, Викник, - сказал Скоггинс, - Возьми вот камешков.
- Камешков? Зачем камешки?
- Чтобы бросать в Халвестона. Он всё время засыпает на вахте и храпит так громко, что может выдать нашу позицию. Так что мы бросаем в него камешки, чтобы он проснулся.
- Вот дела, я просто поверить не могу, что этот парень в поле.
- Мы тоже, но до сих пор он был безобидным.

Шуточки продолжались до тех пор, пока мои товарищи не устроились поспать отведённое им время. Неподвижность ночи окружала меня, пока я сидел в одиночестве, прикидывая свои шанс пережить годичную командировку. Они не казались многообещающими , если и другие ночи будут начинаться так же, как эта.
На рассвете мы занимались своими утренними делами, ожидая, пока достаточно рассветёт, чтобы продолжать наши поиски. Затем Харрисон вскочил:
- У нас тут мёртвый гук! Я его чую!
- Отставить, Харрисон, - крикнул лейтенант.
- Эй! Я его чую! - зарычал тот в ответ, указывая на просвет в кустах, - Посмотрите вон там.

Никто ему, конечно, не поверил, думая, что это просто его очередная выдумка, чтобы убедить нас, что он сошёл с ума. Крол взял 5 человек, чтобы проверить просто на всякий случай. Через несколько минут один из солдат закричал: "Здесь! Мёртвый гук!"
- Я же говорил, что одного мы достали, - самодовольно сказал Харрисон. Мы глядели на него в изумлении, задаваясь вопросом, обладал ли он магическими способностями или был просто ненормальным.

Я не мог устоять против соблазна посмотреть на нашего убитого. Смерть должна была быть мгновенной. Тело лежало лицом вниз, руки и ноги замерли в положении бега. На спине рядом с лопаткой на рубашке виднелась маленькая окровавленная дырочка. Один из парней несколько раз пихнул тело и перевернул его. Все до одного отшатнулись с одним и тем же ошарашенным выражением на лицах. В плече зияла дыра, достаточно широкая, чтобы в неё поместился софтбольный мяч. Исковерканное сплетение расщеплённых костей и плоти казалось нереальным. Лицо было искажено, зубы стиснуты, глаза закрыты. Внутри я весь сжался, когда смог опознать безжизненные очертания. Тело принадлежало молодой женщине, не более 20 лет, примерно моей ровеснице. Мы убили девушку. Во время своей безбедной гражданской жизни я никогда не бывал на поминках или похоронах, и вот первым мёртвым человеческим телом, что я увидел своими глазами, стала девушка с оторванным плечом. Меня затошнило.
Некоторые военнослужащие взвода подошли глянуть на тело. Остальным не было дела, они продолжали есть или разговаривать. Я был бессознательно прикован к месту, глядя, как лейтенант обыскивает ужасный труп.
- У неё даже не было оружия, - сказал я слабым голосом.
- Гуки знают правила. Не попадаться после захода солнца.
- Вот бля! - закричал Стэн Элкон, подойдя, - Это же та шлюшка из деревни, я её натянул как-то раз!
- Ты уверен? - спросил лейтенант Брукнер.
- Ответ утвердительный. Она приходила со своим хозяином дня три назад. Обошлась мне в 5 долларов.
- Она, по-видимому, была ВК, но точно мы не узнаем, пока кто-нибудь из G-2 не проверит документы, которые были при ней.
- Посмотрите, нет ли у неё моих пяти баксов?
- Нет тут никаких денег, придурок! Только вот бумаги.

Я пошёл обратно, чтобы сменить Харрисона. Он выглядел счастливым.
- Отлично, - заметил Харрисон, - У нас тут особо не потрахаешься, так что теперь и тем Чарли не потрахаться.

Начали подходить деревенские жители. После ночной стрельбы они поняли, что что-то случилось, но мы не допустили их к телу. Спустя час офицер из разведки и двое джи-ай подъехали на пикапе, чтобы забрать тело. Они забросили его в кузов пикапа, словно полено. Когда они отъезжали, деревенские бежали за машиной, наверное, посмотреть, смогут ли они опознать останки. Когда грузовик скрылся из виду, мы ушли в противоположную сторону, как будто убивать женщин было обычным делом.
Между засадами и блужданиями по кустам все отделения по очереди выходили разведку боем. РБ включала в себя прочёсывание обширных участков, чтобы обозначить своё присутствие так, чтобы ВК по возможности меньше угрожали деревне. Однако, кроме мин-ловушек там было очень мало признаков вражеской деятельности. Их тоже было немного, но достаточно, чтобы держать нас в тонусе.
Самой распространённой миной-ловушкой была ручная граната на растяжке, обычно засунутая в выброшенную банку от пайка или привязанная к дереву. Тонкая проволока, привязанная к чеке гранаты натягивалась поперёк тропы на достаточной высоте, чтобы идущий мог зацепить проволоку, приведя в действие гранату. Наш страх перед минами-ловушками заставлял нас постоянно быть начеку и высматривать проволоку или подозрительные предметы. Если мы замечали мину, мы подцепляли проволоку верёвкой и дёргали её с безопасного расстояния и подрывали.
Разведка и охота на ловушки были радикальным способом обучения на рабочем месте, с очень серьёзными последствиями. Как-то днём двое парней могли считать, что им повезло, потому что они отделались лишь мелкими ранениями после того, как один из них зацепил плохо нацеленную гранату на растяжке. Также были два отдельных случая, когда солдата эвакуировали из-за теплового удара. Потеря людей из-за ран или болезней для нашего взвода стала дорогостоящим способом приобретения опыта. Было ясно, что мы выработали неверные тактические привычки. Парни ругались насчёт этого, но лишь про себя. Никто не осмеливался подать официальную жалобу из страха, что Крол будет гонять нас ещё больше. Вот тогда я решил, что настало время мне подать голос. Несмотря на то, что я был новичком с минимальным опытом, я рассудил, что ничего не потеряю, если предложу альтернативное решение. Кроме того, если бы что-то из того, что я придумал, оказалось бы полезным, то это могло повлиять на успех любого задания. Держа это всё в голове, я уверенно прошёл на КП, чтобы обсудить свои соображения с Брукнером и Кролом.
- Я посмотрел, как мы действуем, - начал я, - и думаю, что вас могли бы заинтересовать мои наблюдения.
- Выкладывайте, Викник, - сказал лейтенант Брукнер с любопытством, - Что там у вас?
- Вот что, сэр, похоже, что на наш оперативный район приходится немалая доля растяжек с гранатами, так что я думаю, что нам стоило бы сминать наши банки из-под пайков, чтобы гуки не могли использовать их против нас. Нам также стоило бы ходить одной колонной, ступая след-в-след, а не прочёсывать местность, как будто мы специально пытаемся наткнуться на ловушку. Я также думаю, что мы могли бы избежать проблем с тепловыми ударами, если мы будем выходить утром, пока прохладно, а не в самый разгар полудня.

Прежде, чем ответить, лейтенант Брукнер сделал паузу, чтобы посмотреть на Крола, который глядел на него, вскинув брови. Их молчание меня озадачило.
- Сержант Викник, - заговорил Брукнер слегка раздражённым голосом, - вы что, думаете, что мы тут не знаем, что делаем?
- Нет, сэр, вовсе нет. Я просто подумал, что некоторые вещи, которые мы делаем, опасны, и могут быть выполнены иначе.
- Я сейчас открою вам маленький секрет, - сказал он жёстко, - Мы тут находимся посреди ёбаной войны, а война - опасное дело. Мы не можем рассчитывать на победу, если будем сидеть в безопасности. Однако, я человек благоразумный, так что мы с сержантом Кролом рассмотрим ваши предложения. Но вам потребуется приобрести больше полевого опыта, прежде, чем вас посетят новые светлые идеи. Большинство старослужащих, таких, как я, не любят, когда новички пытаются всё поменять за один день. Вам стоит об этом задуматься.

Я не знал, правильно ли я поступил, или нет. Они смотрели на меня так, как будто я негодяй, который их только что оскорбил. Подобно типичным лайферам, они либо сомневались в моих способностях и подготовке, либо чувствовали угрозу для себя.
Несколько часов спустя Брукнер сказал мне, что я был прав насчёт сминания консервных банок, а также насчёт способа передвижения при патрулировании, но ему явно не хотелось этого признавать. Также за мои высказывания последовала плата, мы, как и раньше, ходили в полуденные патрули, и моему отделению эта честь выпадала чаще, чем остальным.
Ежедневные разведки быстро приелись, особенно когда стало так жарко, что Крол оставался на месте, отправляя нас одних. Его отношение придало мне решимости в том, что никто из моего отделения не должен быть ранен или пострадать, пока я командую. На следующем патрулировании мы отошли достаточно далеко, чтобы скрыться из вида остального взвода, а затем спрятались в кустах. Я продолжал докладывать по рации разные места, чтобы казалось, что мы продолжаем двигаться.
Никто в отделении не произнёс ни слова. Собственно, парни явно испытали облегчение, не только оттого, что мы избегали мин-ловушек, но и оттого, что было слишком жарко, чтобы бродить по округе. Я знал, что так вести войну нельзя, но из-за чрезвычайной жары и отсутствия вражеской деятельности чувствовал, что так будет безопаснее всего. Кроме того, всегда была вероятность, что какой-нибудь глупый гук может наткнуться на нас, а не мы на него.
Время от времени мы видели, как отделения из других взводов проходят вдали, проводя свои разведрейды. В один из таких случаев отделение из 3-го взвода заметило нас, спрятавшихся в тени. Командиром отделения был сержант Джеймс Бёрк, который, как и я, был "скороспелым унтером", но это всё, что мы имели общего. Бёрк провёл во Вьетнаме всего на 2 недели больше меня, но быстро проникся образом мышления лайферов. Для него занимать место командира отделения означало тотальный контроль над подчинёнными. Когда его солдаты подошли, они были уставшими, потными и угоревшими.
- Привет, ребята! - приветливо крикнул я им, - Идите сюда, посидите немного в тени.
- Оставаться на местах! - приказал Бёрк, не позволив своим подчинённым уйти с солнца в тень.
- Давай, Бёрк, - сказал я сочувственно, - Незачем гонять парней по этой ёбаной жаре!
- Не переживай за моих подчинённых, они по крайней мере выполняют свою работу, а вы прячетесь в кустах. Я слышал по рации, эта не та позиция, которую вы доложили, либо ты не умеешь читать карту.
- Мы бережём силы, - парировал я, - Как знать, может мимо пройдёт какая-нибудь местная шлюшка, так что нам надо хорошо отдохнуть.

Все засмеялись, даже солдаты Бёрка. Но они замолкли, когда Бёрк кинул на них злобный взгляд.
- Ты просто клоун, Викник. Тебе самое место на представлениях USO, потому здесь от тебя очевидно никакого толку.
- Я бы лучше выступал в USO, чем торчал здесь! - выкрикнул я в ответ.
- Ты подаешь дурной пример своим подчинённым. На твоём месте я бы взялся за работу, за которую тебе платят, и зачищал территорию от ВК.
- Это полная тупость. ВК знают, что мы выходим на патрулирование и они не подойдут к деревне посреди дня. Единственное время, когда они передвигаются - после наступления темноты.
- Да, - сказал он с ехидной усмешкой, - и их стратегия себя оправдывает. В конце концов, вы же убили девчонку ВК как-то ночью.

Выходит, он об этом знал.
- Да, но мы вовсе не тащимся от убийства женщин. А ты - вполне возможно, если это можно записать в статистику по убитым. Мы здесь только для того, чтобы отбыть время и уехать домой. Чувак, нас даже не особо поддерживают в Большом Мире. Там либо протестуют, либо бегут в Канаду. Ты что, хочешь умереть за такое дело?
- У тебя неверный настрой, Викник. Ты не должен занимать место унтер-офицера с подобным негативизмом.
- Слушай, если мы наткнёмся на гуков, мы будем с ними драться, но я не собираюсь искать неприятностей, если перевес не на нашей стороне.
- Обязанность пехотинца - искать и уничтожать противника, а не прятаться от него в кустах. Ты не выполняешь свою работу.

Я был воспитан в терпимости к ограниченным людям, но Бёрк меня так разозлил, что я, в конце конов, утратил своё хладнокровие.
- Бёрк, - начал я злобным голосом, - ты просто-напросто сраный ганг-хо, который хочет, чтобы кого-нибудь убило. Я не знаю, что эти бедные говнюки совершили, чтобы заслужить командира вроде тебя. В армии, наверное, дела совсем плохи, раз она сделала тебя унтером. Тебе лучше выкинуть из головы всё это лайферское дерьмо, и ты поймёшь, что ВК не единственный наш враг.

Все молча смотрели, как Бёрк повёл своё отделение дальше.
- Дело ещё не кончено, Викник, - гавкнул он через плечо, - Существует неписаное правило, запрещающее унтер-офицерам спорить перед своими подчинёнными. Ты только что нарушил это правило.
- Расскажи ещё кому-нибудь! - заорал я в ответ.

Я не знал, сможет ли Бёрк создать мне неприятности, но мне не было дела. Глупые улыбки на лицах моих солдат рассказали мне об их одобрении. Меня, наконец, приняли.
Наша следующая разведка проходила на свалке Кэмп-Эванса, расположенной в естественной низине прямо за линией укреплений. Мы стали ответом на донесения, что деревенские жители лазят по помойке и нескольких из них покусали крысы, когда они рылись в мусоре. Для нищих жителей деревни свалка была золотой жилой, но для армии это ничего не значило. Нашей задачей было вышибить их вон и больше не допускать.
Это было моё первое официальное взаимодействие с деревенскими, и оно окончилось фиаско. Их там было человек 15, в основном старух, пара молодых матерей и остальные - дети. Когда мы туда прибыли, несложно было окружить их, видимо, потому, что мы имели при себе оружие. Но когда мы сказали им уходить, то, казалось, единственными словами, что они знали по-английски, были "пошёл нахуй, джи-ай".
Поговорить с ними не получалось, так что мы согнали деревенских в кучу и погнали их прочь. Через несколько минут они появились на дальнем конце свалки. Мы пошли за ними, но они скрылись за небольшим пригорком. К тому времени, как мы обошли свалку, они снова вернулись ко входу, указывая на нас пальцами и хохоча. Эти деревенские очевидно были прожжёнными паразитами, и не собирались уходить, не закончив своё собирательство. Когда мы бросились на них в третий раз, они снова принялись дразнить нас криками "пошёл нахуй" и показывали непристойные жесты. Тут мы решили, что с нас хватит и единственным оставшимся средством будет выстрелить по ним слезоточивым газом. Мы выпустили из М-79 3 газовых заряда, которые оказались на удивление эффективны. Женщины завыли, словно банши, и разбежались. Наш поступок явно не добыл нам новых друзей, но всё равно было весело посмотреть.
Некоторое время мы болтались без дела, надеясь, что деревенские получили достаточно и убрались домой. Но они перегруппировались и показались в нескольких сотнях футов позади нас, снова с воплями, так что мы снова выстрелили по ним газом. Только на этот раз они не убежали. Газовое облако на минуту зависло перед ними, а затем поплыло в нашу сторону. Мы стояли под ветром и залили газом сами себя! Деревенские нас провели, и мы попались на их удочку. К счастью, когда газ дошёл на нас, он уже достаточно рассеялся, чтобы вызвать лишь лёгкое раздражение, но всё равно это было ужасно глупо. Мы, наконец, решили позволить им забрать то, что им надо, но обыскали каждого, когда они подошли. Надо было быть уверенными, что они не нашли боевых патронов или чего-то такого, что их друзья ВК могли бы применить против нас.
Когда мы осматривали их улов, я заметил, что у одной женщины как будто бы что-то спрятано под блузкой на груди. Мы задали ей вопрос, но она не понимала, пока один из моих солдат на потянул рубашку через голову, обозначая, чего мы от неё хотим. До неё наконец дошло.
Женщина начала что-то болтать, а затем подняла блузку, открыв свои груди. Мы чуть не обосрались. Одна грудь у неё была нормальной и маленькой, зато другая распухла до размеров грейпфрута. У нас отвисли челюсти и мы стояли, остолбенев, опасаясь, что это заболевание может оказаться заразным. Не желая этого уточнять, мы махнули ей быстро собирать своё барахло и уходить.
Женщина заметила наше отвращение и засмеялась. Затем она взяла распухшую грудь обеими руками, направив её не нас, словно оружие. Затем она отклонилась назад, сильно сдавила её и выпустила струйку гноя. Я отдёрнулся от струи, так что она нацелилась на Говарда Сайнера, поразив его в руку. Мы бросились бежать, словно компания детей, а она гналась за нами, пытаясь обрызгать кого-нибудь, до кого достанет. Даже деревенские смеялись над нами. Когда у женщины кончились боеприпасы, она спокойно собрала свой улов и помахала нам на прощание. Мы не видели повода обыскивать кого-нибудь ещё. Как мы могли это сделать? Американский патруль только что залил газом сам себя и был обращён в бегство заражённой сиськой. После этого случая армия стала каждый день отправлять на свалку бульдозер, давить и закапывать мусор.
Наш оперативный район простирался всего на две или три мили от края деревни. Хоть это было и недалеко, но я отметил какую-то странную тишину в районе. Там не было певчих птиц. Как будто бы они знали о войне, и единственное безопасное место для них было ближе к деревне. Их отсутствие создавало унылую среду, усиливая моё ощущение оторванности от внешнего мира. Вьетнам расположен далеко от Америки, а мы были ещё дальше. Пехотинцы были так отделены от всего, что казалось, что мы находимся на другой планете в далёком космосе, и все забыли, где мы. Нас связывало то, что все мы сносили одни и те же суровые, удручающие условия, которые одолевали нас. В пехотной службе мы видели больше, чем просто опыт, это была культура, где каждый полагался на остальных ради душевного здоровья и выживания.
Невзгоды от пребывания в поле не начинались заново каждый день, они не заканчивались с предыдущего дня. Чтобы справиться с этим, джи-ай придумали свое знаменитое высказывание: "Нахуй. Это неважно". Неважно, как бы скверно ни обстояли дела - с погодой, с противником, с настроением, мы придерживались проверенного "Нахуй. Это неважно". Нашим единственным утешением было то, что проходящее время приближало каждого из нас к билету домой.
Несчастья также спускались к нам из высших рядов армии. Полковника Аякса сменил подполковник, который называл себя Кондор (они там, наверное, ночами не спали, выдумывая себе позывные). Аякс хотел оставить после себя чистый оперативный район, так что его последним приказом для нас стало вернуться на все наши дневные позиции, чтобы собрать в мешки весь брошенный мусор и отнести его к месту, где его смог бы забрать грузовик. Я предложил закопать всё в глубокой яме, но Брукнер сказал, что если мы так сделаем, то это будет неподчинение приказу. Так что мы носили мусор, иногда на целых полмили. Нет ничего лучше чистой войны.
В соответствии с армейскими традициями казалось, что безотносительно того, что мы делали, всегда кому-нибудь не нравилось, как мы это делаем, или что мы вообще это делаем. Так же вышло и в случае с операцией по уборке. Полковнику Кондору и дела не было, насколько безукоризненно вычищен наш район. Он хотел разрушений. Он приказал нам сжечь всё, что горит, кроме, разумеется, деревни. Мы поджигали бамбуковые рощи, заросли кустов, травяные луга, всё подряд. Сжигание оказалось неплохой идеей, потому что когда пламя догорело, мы нашли артиллерийские снаряды с растяжками, которых раньше не замечали. Мы жгли несколько недель, и некоторые наши пожары горели даже ночью. Нам это нравилось.
Приблизительно раз в 3 дня мы возвращались в одну и ту же бамбуковую рощу, чтобы установить там дневной периметр, потому там нам легко было подвезти припасы грузовиком, и мы могли заодно получить горячее питание. Эта роща имела около сотни футов в поперечнике, достаточно места, чтобы укрыть 30 человек. Но место, пригодное для нашего отдыха заметно сокращалось с каждым визитом. Во время базового учебного курса солдат обучали полевому правилу рыть кошачью ямку, в которую закапывать свои естественные отходы. Некоторые парни, должно быть, проспали эти уроки, потому что они срали где попало, оставляя дерьмо неприкрытым, чтобы какой-нибудь нетотёпа в него наступил. Немного есть на свете дел более омерзительных, чем вычищать чью-то каку из рубчиков на подошве форменного ботинка.
Я мог смириться со скудными туалетными навыками, но казалось неудачной идеей возвращаться в одну и ту же рощу так часто. Это было всё равно что приглашать гуков устанавливать мины-ловушки. Я чувствовал, что не остаётся другого варианта, кроме как поговорить об этом с Брукнером.
- Лейтенант, - начал, надеясь, что он поймёт меня правильно, - Я думаю, что мы рискуем, возвращаясь в одно и то же место просто чтобы получить горячую пищу и почту. Гуки могут заметить нашу привычку, и что им тогда помешает заминировать всю эту территорию?
- Вы всё никак не можете остановиться? - спросил он раздражённо, - Почему вы считаете необходимым продолжать оспаривать мои решения?
- Но, сэр, практически в каждом учебном курсе, что я прослушал, инструктора упирали на то, как ВК умеют использовать наше шаблонное поведение, чтобы устраивать засаду и ставить мины. Я просто пытаюсь уберечь солдат, чтобы никого не убило и не ранило.
- Тут вам, блядь, не школа сержантов! - закричал он сердито, - Этот взвод будет управляться так, как я считаю нужным, а не по каким-то там фантазиям у доски! Если когда-нибудь настанет время изложить личному составу правила расположения войск из учебника, будьте уверены, я вас вызову! А теперь возвращайтесь на свою позицию и предоставьте думать мне!

Я не понимал, был ли Брукнер таким чувствительным, или я был таким навязчивым. Так или иначе, его отношение убедило меня, что я должен направить свою энергию на безопасность солдат. Если мне когда-нибудь потребовалось бы прикрыть спину, они казались более подходящими для этого, чем Брукнер или Крол.
На следующий день наш командир роты прибыл, чтобы нанести взводу визит. Капитан Хартвелл был характерной личностью лет 30. Говорил он так, будто имел за плечами хорошее образование. Он был лайфером, но не выказывал типичного лайферского образа мышления, с которым я уже сталкивался. Осматривая нашу оборону, он коротко поговорил с некоторыми бойцами и, казалось, был искренне заинтересован в том, чтобы наши основные потребности исполнялись. Хартвелл также провёл несколько минут, беседуя наедине с Брукнером и Кролом. Когда они закончили, меня вызвали на КП.
- Сержант Викник, - начал Харвелл обвинительным тоном, - До нашего сведения было доведено, что вам было поставлено задание, а вы отказались его выполнять. 3 дня назад сержант Бёрк видел, как ваше отделение пряталось в кустах, хотя вам полагалось вести РБ. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Его осведомлённость о моём столкновении с Бёрком застала меня врасплох.
- Это был очень жаркий день, сэр, - ответил я, стараясь держаться как можно ближе к правде, не говоря самой правды, - так что мы нашли тенистое место для отдыха. Один из мох солдат, специалист Харрисон, почувствовал, что за нами следят. Так что я сообщил по рации координаты отдалённого места, чтобы мы могли пронаблюдать, не покажется ли кто-нибудь, но вместо этого Бёрк наткнулся на наш наблюдательный пункт. Он обвинил меня в том, что я прячусь от врага и что я не умею читать карту. Вот почему мы начали спорить.
- Если то, что вы говорите - правда, то почему Бёрк выдвинул такое обвинение?
- На мой взгляд, Бёрк одержим убийствами гуков, и он ревнует насчёт того, что мы застрелили ту девчонку ВК на прошлой неделе. Возможно, следуя за нами, он решил, что в этой стороне был замечен гук, но попался на собственную удочку.
- Обе ваши истории звучат, как полная чушь, - ответил Хартвелл, - Но у меня нет ни времени, ни желания судить спорящих сержантов. Вы двое должны научиться уживаться друг с другом , так что разберитесь сами между собой.
- Это больше не повторится, сэр.

Всего 4 недели во Вьетнаме и я уже в дерьмовом списке у всех. Какого чёрта, я по-прежнему чувствовал, что мои действия оправданы обстоятельствами. С того дня я стал помеченным. И Брукнер и Крол не сводили с меня глаз, ожидая, пока я проколюсь. Прошло немного времени, прежде, чем они меня накрыли.
На следующую ночь я был назначен на радиодежурство, но тот солдат, которого я должен был сменить, не разбудил меня. В свою очередь, я не смог разбудить следующего парня, отчего мы на несколько часов остались без радиоконтакта. Утром лейтенант Брукнер выписал всем участвовавшим 15-й параграф за сон на посту и вдобавок взыскал 50 долларов штрафа. Крол со свойственной ему грубостью добавил к наказанию немало дополнительных блужданий по окрестностям. Я был уверен, что Брукнер выписал нам 15-й параграф за то, что там был замешан я, и что он собирал завести против меня дело.
По крайней мере, отделение меня поддерживало. Рядовой Скоггинс поведал мне, что всё отделение на моей стороне и добавил, что для всех большое облегчение наконец-то увидеть, что кто-то поднялся и пытается изменить бездумную тактику, которой нам всем приходится следовать. Ободрение со стороны солдат укрепило мою решимость продолжать бороться с лайферами и вести войну как можно более осмотрительно.

Глава 3. Битва за Гамбургер-Хилл

У меня как раз завершился первый месяц во Вьетнаме, когда нашу роту отправили на Игл-Бич, место отдыха 101-й дивизии, чтобы мы насладились трёхдневной передышкой. Эти передышки были лучшими друзьями пехотинца, потому что они были тем редким временем, когда офицеры и старшие унтеры не имели тотального контроля над нами. Они расслаблялись в своих компаниях, а мы расслаблялись в своих.
Поскольку Игл-Бич находился примерно в 50 милях от Кэмп-Эванса, мы думали, что армия отправит нас туда по воздуху. Вместо этого мы поехали в кузовах 10 больших грузовиков. Наша колонна выехала из главных ворот Кэмп-Эванса на Куок-Ло 1, единственное асфальтированное шоссе в северной части I корпуса. Пролегая параллельно побережью Южно-Китайского моря, Куок-Ло 1 соединяло прибрежные города и деревни той области постоянным потоком американских и вьетнамских военных машин, а также гражданских автобусов и мотороллеров.
Пока мы ехали по равнинам Фонг Дьен, я смог поглядеть на жителей Вьетнама, которых редко видел: старательные фермеры, в основном старики и женщины, обрабатывали крошечные клочки земли, чтобы поддержать своё скромное существование. Они жили в бедности, но придерживались традиционной трудовой этики, переданной им предками. Посреди войны они трудились, словно её исход ничего не значил. Кто бы ни оказался победителем, они просто хотели обрабатывать свою землю.
Через несколько миль мы въехали в густонаселённые улицы Хюэ, древней вьетнамской столицы. Хюэ был городом постоянного оживления. Улицы были полны камикадзе на мотороллерах и такси. Вьетнамские открытые рынки кишели покупателями, а уличные торговцы продавали всё, что угодно от краденых товаров с чёрного рынка до живых кур. Воздух насыщали запахи выхлопных газов, сушёной рыбы и горящих благовоний. На каждом крупном перекрёстке стоял обложенный мешками с песком пропускной пункт, напоминающий всем, что даже такой крупный город, как Хюэ, не защищён от войны.
Одним из самых приятных зрелищ в Хюэ стали школьницы-подростки, одетые в традиционные вьетнамские одежды ао-дай. Девочки выглядели, словно модели из рекламных буклетов туристических фирм, когда проходили в тени деревьев. Мы махали им, но они нас не признавали.
Час спустя мы прибыли в Игл-Бич, военное учреждение, столь далёкое от войны, что оно казалось больше похожим на летний лагерь. Мы устроились в похожих на хижины бараках, стоящих всего в паре сотен футов от песчаных пляжей Южно-Китайского моря. Исчезло унылое окружение из проволочных заграждений, бункеров и ссальных труб. Их место заняли асфальтовые площадки для баскетбола, тенниса и волейбола. Мы могли купаться в океане или кататься на водных лыжах в ближайшем заливе. Некоторые солдаты отсыпались, другие писали письма домой или торчали около музыкального автомата, слушая последние хиты из внешнего мира. Каждый вечер устраивалось живое представление с какой-нибудь филиппинской группой, затем следовало кино. Во время всего этого мы могли безостановочно есть хот-доги, гамбургеры и традиционное барбекю, плюс столько пива и газировки, сколько мы могли в себя вместить.
Единственной нашей обязанностью было выделять двух человек от каждого взвода на охрану оружия и снаряжения. Поскольку я считал себя новичком и в каком-то смысле недостойным празднования вместе со "старичками", которые видели бой, я часто вызывался в караул. И хотя охрана снаряжение - не работа для унтер-офицера, я не собирался заставлять своих солдат делать что-то такое, чего не собирался делать сам. Я решил, что простые поступки вроде этого помогут парням понять, что я на их стороне.
Рядовой Говард Сайнер несколько раз стоял в карауле вместе со мной. Мы болтали про спорт, музыку и всякие общие интересы, потому что в Большом мире мы жили всего в сотне миль друг от друга. Но Сайнер удивил меня, когда заговорил о том, какой, по его мнению, должна была быть его роль в отделении.
- Ты же Сарж, - сказал он, как будто делая глубокомысленное суждение, - И моя работа защищать тебя.
- Какого чёрта ты несёшь? - спросил я, думая, что он сошёл с ума.
- Я наблюдаю за тобой, и я наблюдаю, как парни относятся к тому, что ты не боишься возражать против дурацкой тактики. Некоторые даже прозвали тебя "Голова" за твоё независимое мнение. Они хотят, чтобы ты продолжал действовать. Брукнер и Крол тебя, наверное, ненавидят, но мы думаем, что ты всё делаешь правильно.
- Слушай, Сайнер, мне льстит их вера в меня, но я ещё недостаточно долго тут пробыл, чтобы брать на себя такую нагрузку. Я даже ни разу не был под огнём. Я просто хочу, чтобы все остались живы.
- Это всё, чего парни от тебя хотят - чтобы все остались живы.

Я и не знал, что дела настолько плохи, что солдатам приходится возлагать надежды на новичка вроде меня, но было определённо приятно чувствовать себя нужным.
На Игл-Бич наша дружба окрепла, но передышки, как и всё хорошее на свете, имеют свой конец. Прежде чем мы успели понять, что происходит, наши 3 дня вышли и нас отправили обратно в Кэмп-Эванс. Некоторые парни везли с собой в рюкзаках банки с пивом, чтобы поддерживать опьянение, но большинство ехало с похмельем, усилившимся от тряской поездки и дымного дизельного выхлопа.
Когда мы прибыли, капитан Хартвелл собрал всех, чтобы проинформировать о новом задании.
- Солдаты, - начал он весьма официально, - нам назначен новый оперативный район. Мы отправляемся в долину А Шау. Ваши товарищи там столкнулись с трудностями и мы идём на помощь. Каждый из вас понесёт минимум 300 патронов для М-16, 100 патронов для М-60, 6 осколочных гранат и 6 гранат для М-79. Я предлагаю вам начать собирать всё это дерьмо немедленно, потому что мы должны быть на вертолётной площадке до рассвета.
- Чёрт, - воскликнул Стэн Элсон, - В долине А Шау гуки разъезжают на грузовиках. И мы туда едем?

Больше не будет мин-ловушек и тому подобной ерунды. Теперь речь пойдёт про засады и штыки.
Ситуация выглядела удручающе. До того времени мы сталкивались лишь с мелкими проникновениями ВК, но вскоре нам предстояло встать лицом к лицу с яростным противником, которые не постесняется атаковать открыто и крупными силами. Я прикидывал, с какими трудностями столкнулись там наши товарищи.
А Шау - это плодородная долина, пролегающая параллельно западному краю Южного Вьетнама менее чем в двух милях от границы с Лаосом. Ещё в 1962 году американские и вьетнамские военные построили в долине военные базы, чтобы защитить местных аборигенов-монтаньяров. В 1966 году СВА захватила последние базы и выгнала всех дикарей. В течение следующих двух лет коммунисты обладали безраздельным контролем над регионом.
Близость к тропе Хошимина и лаосским храмам позволила СВА превратить долину в крупный центр снабжения и подготовки. В 1968 году 1-я кавалерийская и 101-я воздушно-десантная дивизии предприняли несколько успешных рейдов, нарушив вражеские пути снабжения в долине. Сейчас повторное прибытие 101-й дивизии лишило СВА возможности пользоваться шоссе 548, главной артерией тропы Хо Ши Мина. Потеря этой грунтовой дороги, извивавшейся по дну долины, вынудило СВА прибегнуть к новой стратегии создания оборонительных позиций.
Мы узнали, что 4 роты из 3-го батальона 187 пехотного полка вели бой с врагом 4 дня подряд. Боестолкновение началось 10 мая, когда наши войска проводили прочёсывание территории. В течение первого дня они обнаружили сеть вражеских троп, провода и кабели связи, стрелковые ячейки, хижины, бункеры и брошенное обмундирование и снаряжение. Стоило джи-ай приблизиться к горе Донг Ап Биа (высота 937 на военных картах), как их обстреливали гранатомётчики с РПГ или они попадали в засады с пулемётами и управляемыми минами "Клаймор", висящими на деревьях и кустах.
Первая сконцентрированная попытка захватить высоту 937 состоялась 14 мая. До того дня большая часть боевых действий проходила на скалах и низинах у подножия горы, отчего трудно было точно определить расположение главных сил противника. Следующие 4 дня артиллерия и тактические авиаудары молотили по горе, превращая местность в пыль, но всё же недостаточно, чтобы разрушить вражескую оборону так, чтобы гору можно было занять. Любая попытка наземного штурма встречала яростное сопротивление. Не было сомнений, что СВА присутствовали на горе в значительном количестве и они не имели намерения уходить без боя. К тому времени, как прибыла наша рота, несколько попыток штурма, бесчисленные снайперы и десятки попавших в засаду патрулей оставили 50 джи-ай мёртвыми, 15 пропавшими без вести и предположительно погибшими, и примерно 300 ранеными. Что ещё хуже, 4 погибших и 53 раненых стали результатом трёх отдельных инцидентов с неверным целеуказанием для вертолётов-ганшипов. Тот факт, что СВА теряло людей вдесятеро больше, чем мы, служил малым утешением для солдат, которые видели, как американцы случайно убивают американцев.
Утром в воскресенье 18 мая, было ещё темно, когда мы собрались на вертолётной площадке. Грохот трёх гигантских транспортных вертолётов СН-47 "Чинук" нарушил зловещую предрассветную тишину. Вертолёты медленно подлетели, приземляясь по одному и оставаясь на земле лишь столько, чтобы 35 человек могли взобраться на борт каждой машины.
Мы сидели, прислонившись к бортам фюзеляжа, глядя друг на друга через проход. В "Чинуке" было слишком шумно, чтобы разговаривать, так что никто и не пытался. Мы просто старались не смотреть друг на друга или выглядывали в окна на туманные горы внизу. Во время получасового полёта утреннее солнце осветило верхушки гор. С нашего места джунгли внизу выглядели мирно, каждый из нас знал, что это не так.
Нас доставили на место сбора на дне долины А Шау, где нам пришлось обеспечивать свою собственную безопасность, ожидая следующего этапа операции. После того, как "Чинуки" с рёвом улетели, солдаты сделались необычайно молчаливыми, осматривая наше новое окружение. В долине было не так влажно, как на равнине, почти комфортно. Это была единственная приятная деталь в этом мрачном месте. Прямо за пределами нашей позиции десятифутовая слоновая трава была примята мощными потоками воздуха от винтов "Чинуков", так что негде было бы скрыться, если бы на нас напали. Чуть дальше высокие горы с острыми утёсами обрамляли долину, где туман и тучи как будто рождались из трёхэтажного полога джунглей. Долина А Шау была странным местом, которое, казалось, хотело нас не больше, чем мы сами хотели находиться там.
- Как ты думаешь, за нами следят? - спросил Фредди Шоу, глядя вверх, на хребет горы.
- Ты что, прикалывашься? - рассмеялся Харрисон, - Да каждый сраный СВА в долине знает, что мы здесь. Если эти 3 "Чинука" не выдали нашу позицию, то её уже ничто не выдаст.
- Похоже, что с этой горы гуки могут запросто обстрелять нас из миномёта, - добавил Скоггинс, - Или напасть на нас из-за этой травы.
- Отставить! - закричал лейтенант Брукнер, - У вас будет достаточно времени для беспокойства насчёт СВА, когда мы доберёмся туда, куда едем.

Никто больше не сказал ни слова.
После часового ожидания 16 сликов "Белл-UH1D" прибыли, чтобы отвести нас в наш пункт назначения. Мы взобрались на борт, по 6 человек на каждую птичку, свесив ноги в открытые двери. Вертолёты поднялись в воздух, но улетели не особенно далеко. Мы просто пролетели над долиной широким кругом. Когда я спросил бортстрелка, почему мы не летим в какую-нибудь сторону, он указал на одинокую гору, сказав, что мы не можем приземлиться, потому что зона высадки находится под обстрелом из ручного оружия. Прямо то, что я хотел услышать - мой первый вертолётный десант выбросит нас в горячую зону.
Я глазел на гору с её странно коричневыми склонами, выделяющимися на окружающем зелёном фоне. Мы кружили примерно в миле от неё, и на каждом круге я смотрел на гору с её ободранными деревьями, стоящими, словно перекошенные телеграфные столбы после жестокой бури. Пока продолжался полёт, я поглядел вниз и увидел сотни заполненных водой воронок от бомб на дне долины. Всё это выглядело скверно. Как бы мне хотелось вернуться на равнину!
Внезапно наш вертолёт нырнул вниз к зоне высадки на склоне примерно в полумиле от горы. Второй пилот сказал, что мы не будем садиться, потому что СВА всё ещё стреляют по каждой подлетающей машине. Вместо этого нам дадут жалкие 5 секунд, чтобы выпрыгнуть. Когда мы снизились, бортстрелок открыл огонь из М-60 по джунглям, и 2 пулемётчика на земле сделали то же самое. Мы уже стояли на полозьях, когда вертолёт завис, но до земли оставалось не менее 10 футов. Бортстрелок заорал нам спрыгивать, но я подумал, что 10 футов с полным рюкзаком и дополнительными патронами - это слишком высоко. Я как раз собирался сказать ему об этом, но тут мои 5 секунд истекли и он меня спихнул. Я приземлился лицом вниз.
Когда вертолёт умчался прочь, я добрался до опушки леса, где генерал-майор Мелвин Зейс, командир 101-й воздушно-десантной дивизии, улыбался, глядя на наши трюки при высадке. Его, казалось, реально пёрло от этого. Я одарил его взглядом "какого хера ты лыбишься?", но он смотрел мимо меня, по-прежнему улыбаясь. Затем до меня дошло. Американский армейский генерал прямо здесь? Я огляделся и увидел по меньшей мере 300 джи-ай, собранных для боя. Вот тогда я понял, что мы в гуще чего-то серьёзного и играем по-крупному.
Мы отошли недалеко от зоны высадки и провели остаток дня, окапываясь и восстанавливая повреждённые бункеры и боевые позиции, чтобы защититься от миномётного огня и пехотных атак. Я думал, что мы вступим в бой в тот же день, но мы остались на своих оборонительных позициях и расположились на ночь.
- Вау, - заметил Фредди Шоу, - много парней тут. Я вот думаю, насколько всё плохо?
- Достаточно плохо, - ответил Элкон, - Смотри, сколько на деревьях следов от осколков. Готов спорить, СВА стреляют сюда из миномётов.
- Парни, вы видели генерала с двумя звёздами? - спросил Джимми Смит, - Не думаю я, что этот парень останется тут на ночь.
- Ты его попрекаешь? - отозвался Скоггинс, - Я здесь не хочу оставаться даже посреди дня. Представить себе не могу, что тут творится ночью.

Когда стала приближаться ночь, из джунглей под нами раздались странные звуки. Они были похожи на передвижение противника, но потом мы узнали, что это шуршит бамбук, расщеплённый от предшествующих артиллерийских обстрелов. Высоко на горе СВА вылезли из своих туннелей и бункеров и разожгли десятки маленьких кухонных костров. Они жгли их всю ночь, словно желая напугать нас. В ответ на их костры наша артиллерия и миномёты обстреливали склон с неравными интервалами, просто чтобы напомнить СВА, что мы никуда не ушли. Поскольку обе стороны точно знали, где противник, обычная дисциплина по поддержанию тишины после наступления темноты временами игнорировалась. Несмотря на то, что противостоящие силы находились так близко друг к другу, ночь прошла без событий.
Сразу после рассвета пара реактивных самолётов "F-4 Фантом" провели тактический авиаудар. Они сбросили несколько 250-килограммовых бомб туда, где были замечены бункеры и в те места, которые надо было расчистить перед наземным штурмом. Мы ликовали при каждом взрыве, радуясь, когда земля содрогалась, а самолёты сменяли один другого, сбрасывая свой боезапас. Налёт включал в себя контейнеры с напалмом, которые взрывались на земле огненными шарами столь жаркими, что мы на миг чувствовали тепло с того места, где стояли. Ярость атаки была потрясающей.
После того, как самолёты улетели, настал наш черёд. Мы взвалили на себя боеприпасы и примкнули штыки к винтовкам. Каждый солдат также нёс полевую аптечку и флягу с водой. Еду брать не разрешалось, но я всё же взял банку консервированных персиков. Наши рюкзаки были слишком громоздкими для этого задания, так что группа прикрытия собрала их и сложила в большую кучу. Мы с Говардом Сайнером спрятали свои рюкзаки в кустах, рассудив, что оттуда их будет забрать легче, чем выискивать среди сотен других.
Мы вышли в путь колонной по одному, следуя по каменистой тропе к подножию горы, где нам предстояло соединиться с 3/187. Тропа была хорошо утоптана и в некоторых местах достигала 5 футов ширины. По обеим сторонам валялось брошенное американское снаряжение, полупустые пулемётные ленты, использованные магазины от М-16, фляги, пончо и разгрузочные жилеты. Пройдя поворот, мы наткнулись на 3 мешка, лежащих у края тропы, в каждом находился мёртвый американец. В этом месте наша колонна остановилась, так что мы присели передохнуть. Я увидел, как Крол идёт к нам с нижнего конца строя.
- В чём причина задержки? - спросил он официально, дойдя до меня.
- Я не знаю. Все просто остановились.

Крол огляделся в поисках места присесть и небрежно сел на один из мешков.
- Эй! - закричал я, - Там в мешке джи-ай. Тебя это не смущает?
- И в чём проблема? - откровенно спросил Крол, - Он мёртвый. Он ничего не чувствует.
- Ты просто бесчувственный засранец.
- Смотри у меня, Викник. Недисциплинированность далеко тебя заведёт.

Всё, что я мог сделать - промолчать, но я ничего больше не сказал этому уебку потому, что никто меня не поддержал. Через несколько минут колонна двинулась дальше.
Дальше у тропы лежали разлагающиеся тела двоих солдат СВА, которые были убиты по меньшей мере за неделю до того. Их губы сгнили, обнажив зубы, а их глаза превратились в сморщенные останки. Насекомые всех видов пировали на плоти. Если не считать дырок от пуль, то их форма выглядела новенькой, сильно отличаясь от чёрных пижам, которые носили ВК. Мы прикрыли носы и рты полотенцами - смрад стоял тошнотворный.
Когда мы добрались до подножия горы, то встретили солдат из 3/187. Это было то место, откуда они начинали свои атаки. Место выглядело ужасно. Вся растительность была втоптана в грязь, повсюду валялось военное снаряжение и вся местность воняла человеческими отходами. Когда мы подходили, джи-ай держались непривычно молчаливо. Большинство из них были грязными, небритыми и вымотанными. Некоторые смотрели в никуда тем мёртвым, отсутствующим взглядом, который приобретают многие боевые солдаты. Как будто бы они увидели врата ада. При взгляде на них мне стало стыдно за армию и за себя. Когда здесь творились эти несчастья, моя рота должна была быть здесь. Вместо этого мы отдыхали на Игл-Бич, устраивали пикники и напивались.
Один из солдат обратился ко мне:
- Эй, сержант, - закричал он, указывая на рукав моей рубашки, - если ты не снимешь свои нашивки, то никогда не увидишь вершину горы. Гуки первым делом стреляют по командирам. И лучше вам будет вытащить трассеры из пулемётных лент, потому что гуки могут по ним понять, откуда летят пули. А потом они стреляют по пулемётчикам.

Я кивнул, как будто собирался следовать его советам, но я не знал, серьёзно ли он говорит. Затем он продолжил, только на этот раз более эмоционально:
- Никто из вас никогда не увидит вершину горы! - кричал он, указывая на нас, - Каждый раз, когда мы подбираемся к вершине, гуки выскакивают из нор сзади нас и стреляют в спину. Вот почему мы называем гору "Гамбургер-Хилл" - потому что любого, кто поднимется наверх, сжуёт. У меня друзья до сих пор лежат там и мы даже не можем принести сюда их тела, - тут он начал всхлипывать, но слёзы не текли, - Почему армия не оставит всё, как есть и не заберёт нас нахуй отсюда?

В конце концов один из его друзей подошёл, чтобы его увести. Остальные джи-ай просто смотрели на нас бессмысленными глазами, потому что все знали, что армия не собирается бросать начатое.
Мы снова двинулись в путь, на этот раз прорубая свою собственную тропу вдоль похожей на палец скалы. Пока мы медленно двигались, я поглядывал на гору сквозь заросли. Она выглядела пустынной, как будто там наверху никого не могло быть.
Внезапно наше головное отделение открыло огонь из М-16. Мы бросились на землю, но стрельба продлилась всего несколько секунд. Вскоре нам передали, что головной убил снайпера СВА, который был привязан высоко на дереве. Снайпер не упал. Вместо этого он гротескно повис, словно тряпичная кукла с верёвкой на поясе. Когда мы проходили мимо, кровь, вытекающая из тела, капала, словно дождь. Мы не испытывали уважения к вражескому солдату и оставили его висеть, как предупреждение для его друзей.
К тому времени, как мы добрались до места, откуда должны были наступать, уже шло к вечеру, так что в тот день штурма не было. Мы установили плотные оборонительные линии из позиций по 3 человека, чтобы предупредить все попытки СВА проскользнуть между нами. Со мной на позиции стояли рядовые 1-го класса Говард Сайнер и Ленни Персон.
Ленни Персон был чернокожим городским пареньком из Огайо, который во Вьетнаме не находил себе места, потому что был убеждён, что скоро погибнет. Многие из нас ругали Вьетнам, но свой страх смерти каждый держал в секрете, чтобы не упасть в глазах окружающих.
- Слушай, сержант, - заговорил Ленни, - Помнишь того джи-ай, который говорил тебе снять сержантские нашивки и вытащить трассеры из пулемёта?
- Конечно, - ответил я, - Я его никогда не забуду. У него крыша съехала.
- Ну, а ты в самом деле думаешь, что СВА выбирают, по кому стрелять? В смысле, как ты думаешь, они будут стрелять по чёрным тоже?
- Ленни, - начал я, ещё не зная, что ему сказать, - Они будут стрелять по нам всем. Но постарайся не волноваться об этом. Мы их превосходим числом и вдобавок окружили. Кроме того, сколько их там осталось. Вся эта затея закончится завтра к обеду.

Сайнер посмотрел на меня так, как будто я сошёл с ума, потому что он понимал, что я сам не знаю, о чём говорю. Но он также понимал, что я должен был что-то сделать, чтобы Ленни не перепугался настолько, чтобы стать бесполезным.
- Ленни, - сказал Сайнер, пытаясь утешить его, - Я почти в два раза больше тебя и могу нести много боеприпасов. Хочешь, держись завтра рядом со мной? Так мы сможем друг друга защитить.

Ленни испытал такое облегчение от предложения Сайнера, что пожал ему руку в знак признательности. Сайнер глянул на меня как бы говоря: "Я должен был что-то сделать". Я кивнул ему, потому что я знал, что он всё сделал правильно.
Мы не окапывались, потому что склон был слишком крутым, но мы смогли выровнять место для сна. Едва ли кто-то спал. Всю ночь с горы слышались далёкие голоса и другие звуки. Многие из нас надеялись, что СВА сбегут перед мощной объединённой группировкой из 600 джи-ай, 200 АРВНовцев и ещё 300 джи-ай в близком резерве, которые образовали круговой барьер вдоль подножия горы.
С рассветом на другом склоне горы затрещала вражеская стрельба из ручного оружия, что подсказало нам, что на горе по крайней мере, кто-то остался. В ответ был вызван авиаудар, прекративший стрельбу. Между падающими бомбами СВА наугад выпускали миномётные мины по основанию горы, чтобы нам тоже досадить.
Снова затрещали выстрелы, но на этот раз из М-16, это парни из моей роты убили ещё одного вражеского солдата. Не имея при себе оружия, одиночный СВА шёл прямо к нашим позициям, как будто сдаваться. Когда он подошёл ближе, кто-то заметил у него в левой руке гранату. Солдата немедленно пристрелили. Граната оказалась пустышкой. После этого поступил приказ пленных не брать. Наши командиры справедливо считали, что любой СВА, настолько фанатичный, что до сих пор остался на месте, будет настроен драться до смерти.
Всё снова затихло, и мы ждали, пока все наши подразделения не выйдут на позиции для атаки. Сидя там, я почувствовал в животе судороги от голода. Подозреваю, что их чувствовали все, потому что мы не ели уже около двадцати часов. Проблема заключалась в том, что единственной едой поблизости была моя банка персиков. Так что я обдумывал способ съесть их так, чтобы меня никто не видел. Не сработало. Едва я открыл банку, все уставились на меня. Они все хотели персиков. Я не мог разделить их на 100 человек, так что я набросился на них и сожрал просто, чтобы поскорее закончить с этим делом. Никто ничего не сказал, но от их косых взглядов мне сделалось неловко.
Вскоре после 9 часов гора на гору обрушился финальный натиск нашей артиллерии. Артподготовка проводилась чтобы нарушить вражескую оборону и мы могли бы начать то, что должно было стать решающим штурмом. Обстрел был столь интенсивным, что едва ли можно было уловить момент без взрыва. Все базы огневой поддержки в долине А Шау стреляли со столь необыкновенной точностью, что снаряды поражали каждый квадратный ярд поля боя в течение примерно часа. Гору прочесало такое количество осколков, что некоторые из них ударяли в высокие деревья над нами, сбивая ветки. Когда артподготовка закончилась, гора Ап Биа приняла на себя в целом 15 авиаударов и 20000 артиллерийских снарядов за десять дней кампании.
Ровно в 10:00 нам дали команду наступать. Все вышли из-за прикрытия зарослей, сформировав длинную стрелковую цепь. Гора была огромной и, несмотря на то, что она была полностью лишена растительности из-за бомбардировки, по-прежнему представляла собой значительное препятствие. Рыхлая земля, расщеплённые брёвна, пни с торчащими корнями глубокие воронки от бомб делали местность похожей на последствия атомного взрыва. Масштаб разрушений убедил многих из нас, что там не могло остаться ни одного СВА, чтобы вступить с нами в бой. Действительно, когда начался штурм, единственная стрельба исходила от джи-ай, которые вели подавляющий огонь в виде тактической предосторожности. К нашему удивлению, СВА по-прежнему находились на месте. Через 10 минут того, что казалось нам боем в одни ворота, подразделения на дальнем конце правого фланга встретили небольшое сопротивление. К тому времени мы ещё этого не знали, но сотни СВА продолжали удерживать гору.
Наше наступление было медленным и неспешным, мы либо ползли, либо двигались по диагонали с пня в яму, ожидая, пока подтянется следующий, прежде, чем двинуться дальше. К 10:30 большая часть нашей роты достигла первой линии вражеских укреплений. Хотя бункеры были в основном разрушены и брошены, мы закинули внутрь гранаты на всякий случай.
Когда наша цепь миновала бункеры, отделение СВА выскочило из траншеи, напав с тыла на подразделение 3/187. Хотя 8 или 9 солдат сразу были ранены, все джи-ай в том районе бросились в бой и смели вражеское отделение. Прямо над тем местом появились новые СВА и на склоне разгорелся бой с гранатомётами, ручными гранатами и автоматными очередями.
Не подозревая об этих событиях, я продолжал свой обходной манёвр, по-прежнему считая, что вся стрельба в нашем районе ведётся только из нашего оружия. Когда я полз вперёд, земля передо мной и по сторонам всплеснулась, как будто бы подземные пузыри всплыли на поверхность. Я думал, что наблюдаю редкий геологический феномен, пока до меня не дошло, что в землю ударяют пули и я стал мишенью! Если бы это был чемпионат по передвижению ползком, то я бы установил новый скоростной рекорд, по-пластунски проложив свой путь в ближайшую воронку. Я выглянул, чтобы найти источник пуль, но на горе не оставалось никаких деталей пейзажа, способных скрыть вражеские силы. СВА, должно быть, пережили десятидневную бомбёжку, прячась в глубоких бункерах и норах.
Стрельба усиливалась и вновь вокруг меня разлетелась земля, так что решил нанести ответный удар. Лёжа в воронке, я поднял свою винтовку высоко над головой и выпустил полную очередь в режиме "рок-н-ролл". Я никуда конкретно не целился, но зарядил новый магазин и ещё раз осыпал склон пулями прежде, чем вылезти наружу в поисках ямы поглубже.
Я заметил одного джи-ай, машущего рукой, так что я переполз к нему и перекатился за пень, который предоставил мне достаточное укрытие, чтобы выглянуть на склон. Я увидел одиночного СВА, выбежавшего из бункера, но прежде, чем я успел взять его на прицел, его подстрелил кто-то ещё, и он замертво свалился на землю. Когда я снова повернулся к тому джи-ай, он по-прежнему лежал на спине и махал рукой в воздухе.
- Какого чёрта ты делаешь? - крикнул я.
- Хочу, чтобы мне прострелило руку! - твёрдо ответил он.
- Ты с ума сошёл? - закричал я ему.
- Нет. Я просто хочу поехать домой, но не в мешке.

Мне надо было от него убираться. Несмотря на то, что я нашёл приличное укрытие, бессмысленно было держаться рядом с тем, кто сам пытается привлечь к себе огонь. Я выполз, чтобы укрыться за поваленным деревом. Когда я туда заполз, от дерева полетели щепки, потому что в него ударили вражеские пули. У меня не оставалось выбора, кроме как залечь до тех пор, пока СВА не переключится на кого-нибудь другого.
Пока вокруг меня разворачивался бой, я выпустил несколько очередей поверх дерева, даже не видя, куда я стреляю. Это была неэффективная тактика, которая вынудила меня снова спрятаться, потому что всякий раз, когда я показывался, СВА стреляли по мне.
Лёжа там, я почувствовал нужду помочиться. Поскольку естественные потребности на поле боя были темой, никогда не обсуждавшейся во время обучения, я ждал, пока позывы не пройдут. Они не проходили. Посреди все происходящего я сделал паузу, чтобы поразмыслить, поссать ли мне на землю или в штаны. Я выбрал землю. Ссать в положении лёжа было для меня делом новым, но полилось нормально. Однако, как только я начал мочиться, пули снова посыпались вокруг меня, измельчая бревно. Гуки, должно быть, пытались отстрелить мне пенис! Мне пришлось закончить дело, намочив себя.
Джимми Смит, наконец, установил наш пулемёт на позицию и выпустил смертоносную очередь в 500 пуль, которая покрыла площадь размером с футбольное поле. Мне нравилось смотреть на его работу, но от ствола валил такой дым, что забеспокоился, что он может перегреться. Пулемётный залп дал всем возможность продвинуться вперёд. Я выиграл почти сотню футов, и заполз в воронку от бомбы рядом с рядовым 1-го класса Андерсоном, из 3-го отделения нашего взвода.
Лёжа лицом к лицу в воронке, мы на мгновение встретились взглядами. Мы не разговаривали. В этом не было нужды. Мы смотрели друг на друга тем единственным взглядом, каким смотрят только люди на краю смерти. Мы передавали друг другу молчаливое послание, гласящее: "Пусть будет так, но давай попытаемся сохранить друг другу жизнь".
Теперь мы находились недалеко от СВА, потому что треск АК-47 был отличим от М-16. Частота выстрелов постепенно снижалась, давая нам возможность посмотреть, откуда стреляют.
- Видишь, что-нибудь? - спросил я, едва выглядывая из-за края воронки.
- Ага, - сказал Андерсон, указывая пальцем, - возле вершины вижу пыль от выстрелов.
- Я тоже вижу. На вид футов сто отсюда. Далековато для гранаты.
- По крайней мере, это цель. Что нам теперь делать?
- Укрыться тут негде, так что наступать нельзя. Давай выпустим туда пару магазинов и посмотрим, что получится. Может нам повезёт, и мы зацепим этого уебка.

Наш огонь был неистовым, но не смертоносным. Всё, чего мы добились- привлекли внимание СВА. Подавляющий вражеский огонь тут же посыпался на нас и заставил нас прижаться к земле.
- Не сработало! - заорал я, пока вокруг нас лупили пули, - Я думаю, там на той позиции не один гук! На этот раз давай стрелять по очереди!

Нам так не представилась возможность посмотреть, сработает ли моя стратегия. Когда мы перекатились, чтобы отстреливаться, меня внезапно окатило водой, а Андерсон издал болезненный вопль. Вражеская пули пробила ему ногу и ударила во флягу с водой, которую он носил в боковом кармане штанов, отчего та взорвалась. Словно кадры из мрачного кино, всё это казалось, происходило замедленно.
- Насколько сильно? Насколько сильно? - вопил он, - Я не хочу смотреть!
- Ничего страшного, - ответил я, как будто это обычное дело, - Тебя просто задело в бедро. Это просто мясо, за кости не переживай. Даже и кровь почти не течёт.

Я отчасти привирал, потому что рана выглядела серьёзной и крови было порядочно. Однако, я не видел повода пугать парня. Я попытался наложить бинт, но он не держался. Наш бесстрашный медик Док Миэн, который никогда не носил оружия, появился из хаоса, чтобы оказать Андерсону помощь.
Вот тогда я испугался. Парня рядом со мной подстрелили. Оказывается, гуки действовали серьёзно! Я не знал, что мне делать. Снова разлетелась земля, когда в землю вокруг нас опять ударили пули. Я начал отстреливаться, словно полоумный, никуда не целясь, просто яростно стреляя по огромной горе. Я знал, что мне нужно сматываться, потому что втроём мы представляли собой слишком хорошую мишень.
Когда следующая очередь умолкла, я вскочил и пробежал 20 ярдов до следующей воронки. В стороны разлетелся мусор, когда враг снова открыл огонь. Похоже было, что гуки приметили меня, потому что пули следовали за мной, куда бы я ни направлялся. Пожалуй, тот эмоциональный джи-ай был прав: СВА стреляли по мне из-за моих сержантских нашивок. Я быстро выбросил это из головы и скорчился за краем воронки. Затем, держа свою винтовку высоко над головой, я выпустил ещё 2 магазина по горе. Когда я выглянул через бруствер, ища путь для отступления, что-то болезненно ослепило меня. Когда я поднял руку, чтобы защитить обожжённые острой болью глаза, пуля ударила меня в грудь, опрокинув меня на спину. Я застрелен - они меня достали!
Лёжа на спине с болью в глазах и в груди, я начал отъезжать. Так вот как мне предстоит умереть, подумал я, на дне ямы неизвестно где. Но разве звукам битвы не положено стихать, как это бывает в кино? Я предположил, что сначала мне положено помучиться. Боль в груди усиливалась. Я несколько раз поморгал глазами, и снова мог видеть! Я протёр их достаточно чисто, что осмотреть свою грудь и увидел, что моя одежда дымится. Господи Иисусе! Я горю! Я инстинктивно сбил пламя, пока огонь не добрался до боеприпасов и не отправил меня на орбиту. Затем я осмотрел себя в поисках дырок от пуль, но не нашёл ничего, кроме ожога на груди. "Я буду жить!" - повторял я про себя. Возможно, я даже сказал это вслух.
Пуля СВА ударила в землю передо мной и запорошила мне глаза землей. Вторая пуля, по-видимому, трассер, угодила в патронташ, висящий у меня на груди. Удар сбил меня на землю, а трассер поджёг мне рубашку. Гуки меня подловили: я должен был быть мёртв. Возможно, я был супер-джи-ай, но сам я себя так не чувствовал. С того дня выражение "Ты никогда не жил, пока чуть не умер" приобрело совершенно новое значение.
Я выдернул повреждённый магазин из патронташа и, забыв, что он спас мне жизнь, отложил его в сторону. Я попытался определиться, что мне делать дальше, но все мои мысли были лишь о самосохранении. Я выскочил из ямы и на полной скорости помчался в сторону поросшего деревьями утёса. Я держал винтовку, словно пистолет, стреляя по горе, а вражеские пули чиркали у моих ног. Когда я пробегал мимо ползущих джи-ай, они заорали мне лечь, но мой адреналин гнал меня к деревьям. Я надеялся, что это безопасное место, куда не стреляют. Один раз я обернулся с криком "за мной!", полагая, что большинство джи-ай наверняка последуют за мной.
Редкая растительность густела по мере того, как я продвигался вверх по склону, перескакивая через брёвна и безжалостно расталкивая в стороны кусты. Я не знал, что заставляло меня бежать столь опасным образом, потому что я мог запросто наткнуться на вражеские позиции, сам того не зная. На краю разбомбленной полянки я споткнулся, а затем вскарабкался за поваленное дерево. Что за вид открывался внизу!
"Внизу?" - беззвучно вскричал я. Я пробежал мимо левого фланга наших наступающих сил! Я повернулся сказать об этом остальным, но никого не было. Они не пошли за мной. Я остался один. Я подумал вернуться обратно, но понял, что это рискованно, потому что наши парни могли подстрелить меня, так что я остался на месте. Кроме того, усталость внезапно одолела моё тело и я едва мог пошевелиться. Стоило усилий даже просто повернуть голову, чтобы поглядеть нет ли кого-нибудь рядом, друга или врага.
Прошло 30 минут оцепенения, прежде чем я снова увидел продолжающееся наступление. Джи-ай достигли огромного успеха, убивая врагов в их бункерах, где те предпочли остаться и умереть. Огромное число других СВА сбегали по западному склону в сторону лаосской границы в миле от нас. Бегущего противника было отлично видно с воздуха, и наши вертолёты навели на них целую стену артиллерийского, миномётного и пулемётного огня, и вдобавок авиаудар.
Когда джи-ай миновали меня, я почувствовал себя достаточно безопасно, чтобы встать и дать признать себя за своего. Затем сзади кто-то позвал меня по имени, это оказался Говард Сайнер. С ним был Ленни Персон.
- Где весь остальной взвод? - спросил я, глядя в сторону.
- Мы и есть взвод, - сказал Сайнер, - Почти всех прижало к земле в самом низу, но некоторые наши парни уже идут.
- А вы уже давно тут?
- Наверное, минут 50 или около того. Мы друг друга потеряли, но потом нашлись. Мы прятались, пока не показались наши.

Мы сделали вывод, что втроём стали первыми на вершине. Мы, должно быть, прятались в пределах сотни метров друг от друга, не зная того.
- Смотри, Ленни, - сказал я, подбодрив его хлопком по плечу, - Ты добрался до вершины без единой царапины. Через 10 лет сможешь рассказать про это своим детям.
- Да, точно, - ответил он слабым голосом, затем отступил на пару шагов назад и уставился на меня: - Что с тобой случилось? Ты выглядишь, как кусок дерьма.

После всего произошедшего со мной, я думаю, что я действительно выглядел скверно. Моё лицо напоминало морду енота от размазанной по глазам грязи. Мой патронташ обгорел, а на рубашке прямо посередине зияла прожжённая дыра. На штанах засохли пятна грязи и мочи, и я выпачкался в крови Андерсона. У меня была неплохая история, чтобы рассказать, так что когда собрались остальные члены взвода, они спросили меня, и я изложил всё так драматически, как только сумел, слегка приукрашивая правду. Я рассудил, что моя история должна либо расположить их ко мне, либо стать окончательным провалом.
- Я выгляжу, как кусок дерьма, - начал я, покачиваясь вперёд-назад и сердито указывая пальцем, - потому что я захватил эту сторону горы в одиночку. Мне попали в лицо, мне попали в грудь, и у меня даже не было времени поссать. Когда я добрался до деревьев и кричал вам, парни, следовать за мной, никто за мной не пошёл. Я поднялся сюда совершенно один, пока не пришли Сайнер и Персон. Вот спасибо вам, парни! Это последняя гора, что я штурмую в одно лицо!

Все были ошарашены. Это маленькое представление оказалось одним из лучших поступков, что я мог сделать для себя. Когда новость о том, что со мной случилось, разошлась, на меня смотрели, как на самого храброго солдата во взводе. Может быть, это уважение было не вполне заслуженным, но как командиру отделения оно пришлось очень кстати, потому что солдаты под моим началом меньше сомневались бы в моих способностях и даже могли бы принять мой осторожный подход к войне.
Бой угас до отдельных винтовочных выстрелов и редких разрывов гранат, наша пехота продолжала заполнять гору.
Ганшипы "Кобра" с рёвом проносились по небу, стреляя из ракетных установок, миниганов и гранатомётов по оставшимся вражеским позициям. Битва завершалась. Мы победили. Решающий натиск длился около 6 часов.
Усталые, потные и грязные солдаты тащились мимо нас. С ними был сержант Крол, но он не выглядел уставшим. Он даже не был грязным.
- На Порк-Чоп-Хилл было круче, чем здесь, - сказал он, имея в виду знаменитое сражение Корейской войны, - Там был настоящий бой.

Мы все поглядели на Крола с отвращением.
- Я его убью, - пробормотрал Персон.
- Нет, его убью я, - прошептал я, не уверенный, что не говорю серьёзно.
- Забудь, - сказал Сайнер, - Он просто-напросто сраный лайфер. Он рассчитывает, что ты что-нибудь выкинешь. У него такой стиль. Не давай ему добраться до себя.

Наша рота расположилась на вершине горы по краю нескольких огромных воронок, достаточно глубоких, чтобы припарковать грузовик. Нам сказали, что лейтенант Брукнер был ранен, и что Крол примет командование взводом до тех пор, пока не назначат нового командира. Только этого нам и не хватало: Крол получил полную власть над нами.
Вся стрельба утихла ближе к вечеру, но местность кипела деятельностью. Потерявшиеся джи-ай бродили туда и сюда, пытаясь найти свои подразделения. Ганшипы "Кобра" и шустрые вертолёты "Лоуч" также оставались на посту, чтобы предупредить любую контратаку СВА. Пока шла перегруппировка, Крол приказал мне помочь ходячим раненым спуститься вниз для эвакуации. У подножия горы была устроена маленькая зона посадки, откуда "Лоучи" перевозили раненых на базы огневой поддержки, чтобы их оттуда забрали медицинские вертолёты.
Пока мы шли по тем местам, где 3/187 понёс потери за 10 дней до того, я смог хорошо разглядеть гору. Я оценил бы поле боя примерно в пол-квадратной мили, или побольше, если считать все низины и утёсы. Там не было никакой тропы, просто разорённый склон, отмеченный десятком мешков, в каждом останки убитого джи-ай. Мёртвые СВА и их куски валялись по обоим сторонам горы. Они не были ничем прикрыты и некоторые начали разлагаться. Вонь от гниющей плоти, сморщенные трупы СВА, молчаливые мешки с телами и всеобщее разрушение стали моим долгим воспоминанием об этой адской горе.
Не было ни одного дерева, чтобы укрыться в тени, и предвечерний воздух сделался невыносимо влажным. Мы ждали возле посадочной площадки просто чтобы уловить поток воздуха от вертолётного винта при каждом взлёте и посадки. После того, как последний раненый благополучно улетел, я почувствовал слабость. Затем, прежде, чем я успел сесть, я отключился. Меня быстро вернул к жизни едкий запах нюхательной соли. Я посмотрел вверх, и склонившийся надо мной медик пошутил: "Эй, приятель, отсюда никто не уходит так просто".
Спустя несколько минут мы отправились вверх по склону, и тут я вспомнил про магазин от М-16, который спас мне жизнь, и решил вернуться за ним. Я нашёл магазин точно там, где его бросил. Он был весь сплющен и посередине была рваная щель. Я знал, что магазин стал уникальным предметом, так что я засунул его в боковой карман, где он оставался следующие 3 месяца.
Гора превратилась в солдатский муравейник. Повсюду окапывались джи-ай. Несколько охотников за сувенирами обыскивали убитых СВА и их бункеры. Впоследствии переводчики нашли свидетельства решимости противника , потому что на их форме были вышиты слова "УБИВАЙ АМЕРИКАНЦЕВ" и "СТОЙ, СРАЖАЙСЯ И НЕ ОТСТУПАЙ".
Когда я вернулся на вершину, там собралось столько высоких чинов, что казалось, будто там открылся филиал Пентагона, всем хотелось отметиться в деле. Там также была квадратная картонная вывеска, приколотая штыком к почерневшему стволу дерева, с надписью "ГАМБУРГЕР-ХИЛЛ". Усталый пехотинец притащился и прикрепил снизу записку со словами "Стоило того?".
Я стоял, глядя на вывеску и обдумывая вопрос, когда какой-то офицер подбежал и сорвал записку. "Мамкоебырь", - пробубнил я про себя, думая, что мы заслужили, по крайней мере, право выразить некоторые чувства.
- Сержант Викник! - заорал Крол, махая мне рукой, чтобы я подошёл, - Возьмите 3 человек, спуститесь вниз и принесите сюда пайки.
- Пайки внизу? - переспросил я, как будто плохо его расслышал, - Если сюда смогло прилететь командование, почему сюда нельзя доставить еду?
- Наши пайки уже внизу! - заорал он, - Отставить спорить!

Все в пределах слышимости бросили свои дела и обратили своё внимание на нас. Я никогда в жизни никого не ненавидел, но в тот момент Крол стал исключением. Его равнодушное поведение в тот раз, когда он сел на джи-ай в мешке, и его нежелание оценить наше поведение в бою - особенно после его собственного скромного участия - это было больше, чем я мог снести.
- Я только что был внизу! - злобно крикнул я ему в ответ, - Отправьте кого-нибудь другого для разнообразия! Я не пойду!
- Как командир взвода, я отдаю вам прямой приказ! А теперь выполняйте!

Ситуация превратилась в соревнования по гляделкам, но тут между нами появились Фредди Шоу и ещё двое солдат из взвода.
- Ладно, Викник, мы пойдём с тобой. Давай притащим пайки. Все проголодались.

Возможно, их поступок спас Кролу жизнь. Я позволил своему гневу и отчаянию взять верх над собой, и был готов разнести Крола, потому что он нарочно меня доставал. Мы как раз повернулись, чтобы спуститься с горы, когда вертолёт завис возле вершины и с него стали сбрасывать рюкзаки. Я застонал про себя, вспомнив, что мы с Сайнером спрятали свои рюкзаки в кустах, чтобы они не смешались с остальными. Теперь можно было не переживать, что они смешаются, потому что они останутся спрятанными навсегда.
Я снова прошёл мимо того места, где лежали мешки с телами. К тому времени убитых джи-ай увезли на вертолёте в похоронную службу, чтобы подготовить к последнему путешествию домой. Мёртвые СВА по-прежнему лежали там, где упали и где им предстояло остаться и сгнить.
Мы встречали других джи-ай, несущих ящики с пайками вверх по склону, они больше напоминали носильщиков на сафари, чем победоносных воинов. Мы подошли к той же посадочной площадке, откуда увозили раненых, только теперь она превратилась в миниатюрный интендантский склад со штабелями патронных ящиков, медикаментов и канистр с водой. Взвалив ящик на плечо, я поглядел вверх на то, что должно было стать моим третьим восхождением, задаваясь вопросом, закончится ли когда-нибудь этот день.
Уже почти спустились сумерки, когда мы бросили пайки возле командного пункта взвода. Вернувшись на свою позицию, я приободрился, увидев, что Сайнер и Персон закончили окапываться. К тому же они выровняли мне место для сна.
Нам, наконец, представилась возможность поговорить о событиях того дня.
- Чувак, ты только посмотри вокруг, - заметил Персон, - Я имею в виду разрушения. Как гуки могли выжить под такой бомбёжкой?
- Они и не могли, - мрачно ответил Сайнер, - Там по всей горе валяются куски. Я думаю, СВА решили держать оборону, чтобы показать нам, что они не боятся бросать людей в дело.
- Вы, парни, наверное, слышали, что Андерсона ранило? - вставил я, - Но с ним всё должно быть в порядке.
- А вы слышали, что лейтенанта Брукнера ранило? - спросил Персон. Мы не слышали, так что он продолжал, - Его, видимо, прижало к земле за какими-то камнями, так что когда он отстреливался, то не смотрел, куда целится. Тупой мудила выстрелил в камень и одна пуля срикошетила ему в ногу.
- Теоретически, - высказался Сайнер, - Брукнер совершил членовредительство. Его могут отправить под трибунал, возможно, он даже лишится звания.
- И подумать только, этот уебок наорал на меня за то, что я выстрелил в куст возле Фонг Дьен, - пошутил я.

Это был первый раз за весь день, когда мы посмеялись, и это было здорово.
Я только начал расслабляться, когда на наш командный пункт с вертолёта снабжения начали сбрасывать ящики с пайками и канистры с водой. После всех наших походов вверх и вниз наши припасы в конце концов доставили нам по воздуху, как это должно было быть сделано с самого начала. Я не реагировал. Я не мог. Я был так разбит, что мой мозг оцепенел, как и всё остальное. Я был искренне благодарен судьбе за то, что остался жив, но столь вычерпан эмоционально, что чувствовал себя ближе к смерти.
На многих позициях в ту ночь не утруждались караульной службой. Когда на горе скопилось столько джи-ай, мы просто охраняли сами себя. Однако, нам посоветовали оставаться на позициях и никуда не ходить, потому что не исключалось, что несколько живых СВА по-прежнему сидят в туннелях под нами.
Я чувствовал себя в безопасности с Сайнером и Персоном, так что сон пришёл легче, чем я ожидал. Ночью мне снилось, что я потерял свою сапёрную лопатку и должен её найти, чтобы выкопать себе стрелковую ячейку. В это же время Персону приснился кошмар, что СВА вылезают из земли, чтобы убить нас, пока мы спим. Я ворочался возле Персона и коснувшись его несколько раз, и в результате он проснулся с леденящим душу воплем. Когда он схватил меня поперёк туловища, я тоже завизжал. Никто из нас не понимал, что происходит, когда мы, сцепившись друг с другом, свалились в воронку. По всей вершине горы началась суматоха. Я думаю, Персон был близок к тому, чтобы убить меня, когда Сайнер подскочил, чтобы растащить нас.
При первых лучах рассвета привезли ещё рюкзаки. Я сказал бортстрелку, где спрятаны наши с Сайнером рюкзаки и спросил, не мог бы он кого-нибудь попросить их найти. В конце концов наши рюкзаки были найдены, но когда их везли обратно, по вертолёту начали стрелять с земли. Чтобы избежать попаданий, пилот бросил машину в крутой вираж. Вот тогда наши рюкзаки выкатились из двери и исчезли в джунглях. Если бы какой-нибудь везучий гук их нашёл, то он смог бы делать снимки моим фотоаппаратом и читать мои письма из дома.
Утром нашу роту увезли с горы по воздуху. Когда вертолёты поднимались над обезображенной горой, выжившие смотрели вниз, на кошмар, ставший явью. Президентской награды за выдающийся героизм были удостоены двадцать одно пехотное, медицинское, артиллерийское и авиационное подразделение, принявшее участие в битве. Вся операция обошлась в 60 американских жизней и 480 раненых. Ещё 25 пропали без вести и считались погибшими. Моя рота потеряла одного человека убитым и 8 ранеными.
29-й полк СВА по оценкам потерял 600 человек убитыми. И хотя в то время мы этого ещё не знали, Высота 937 не считалась объектом недвижимости, стоящим удержания. Через несколько дней американские войска её покинули.
Поспешное оставление столь тяжело добытой территории подогрело растущее недовольство войной, что в свою очередь заставило президента Никсона ускорить свои планы по последовательному выводу войск из Южного Вьетнама. По иронии судьбы, всего через месяц после битвы поступили донесения о том, что силы СВА возвращаются обратно на Гамбургер-Хилл.

[Battle of Hamburger Hill — сражение между американской и северовьетнамской армиями в 1969 году во время войны во Вьетнаме. 3-я бригада 101-й воздушно-десантной дивизии США подошла к высоте 937 (известной среди местного населения как Ап-Биа или Донг-Ап-Биа), которая была занята противником. Первый штурм высоты провалился, встретив сильное вражеское сопротивление. На высоте находился полк северовьетнамской армии, создавший множество хорошо укреплённых позиций с умелым использованием склона горы и рельефа местности. Вторая попытка штурма также оказалась неудачной. В дальнейшем один-единственный батальон США практически ежедневно штурмовал занятую вражеским полком высоту, однако нёс потери и каждый раз был вынужден отступать. Среди американских солдат возрастало недовольство действиями командира дивизии, продолжавшего организовывать бессмысленные атаки на не имевшую никакой стратегической ценности высоту. Солдаты назвали её «Гамбургер» за то, что она «пережёвывала» людей, как мясо для гамбургеров. Лишь 20 мая, получив подкрепления, американские силы сумели прорваться на вершину Донг-Ап-Биа и обратить немногих выживших защитников в бегство. Потери сил США за 10 дней составили 72 солдата погибшими, 7 пропавшими без вести и 372 ранеными, в то время как на высоте осталось лежать 633 трупа северовьетнамских солдат, а по словам трёх захваченных в плен северовьетнамских солдат, некоторое число трупов было унесено в Лаос. Высота 937 действительно не обладала никакой стратегической ценностью, и все атаки на неё были организованы не для захвата самой высоты, а для уничтожения закрепившихся на ней крупных сил противника в рамках стратегии «найти и уничтожить», принятой американским командованием в 1965 году. ]

Глава 4. Долина А Шау

Наземные операции американских войск во Вьетнаме усиливались базами огневой поддержки, стратегически расставленными по всей территории. Названия огневых баз вроде "Орлиное гнездо", "Берхтесгаден" или "Куррахи" должны были напоминать об историческом прошлом 101-й воздушно-десантной во время II Мировой войны. Для нас, пехотинцев, эти названия мало что давали в плане поддержания нашей гордости. Напротив, огневые базы были не более чем крошечными островками безопасности днём и магнитом для миномётных мин по ночам. После Гамбургер-Хилл мы получили назначение на базу огневой поддержки "Эйрборн".
Стоя высоко на господствующей над долиной горе, база "Эйрборн" имела размеры примерно с футбольное поле. Её окружали неровные ряды проволочных спиралей, обложенных мешками бункеров, траншей и стрелковых ячеек. На базе размещались батареи 60-мм и 81-мм миномётов, а также 105-мм и 155-мм артиллерийские орудия, обслуживаемые подразделениями 211-го и 319-го полков полевой артиллерии. Все огневые задачи координировались через тактический оперативный центр, который размещался в командном бункере. При максимальной численности базу "Эйрборн" защищали 150 человек. Там не было никаких удобств - ни коек, ни душа, ни горячей еды. Редко включаемый генератор давал электричество только в командный бункер при необходимости. Как и на большинство баз огневой поддержки, до "Эйрборн" можно было добраться лишь вертолётом или пешком.
Когда мы прибыли на базу "Эйрборн", нас приветствовали поздравительными рукопожатиями артиллеристы, которые наблюдали за битвой на Гамбургер-Хилл и поддерживали её огнём. Некоторые говорили, что они чувствуют себя безопаснее, зная, что мы их охраняем. Битва была более важным делом, чем нам казалось, и несколько новичков глядели с благоговейным трепетом на нас и на то, что мы совершили. Их уважение явно читалось в том, как они держались на расстоянии от нас, но мы не хотели особого обращения к себе. Настоящих героев можно было найти в 3-м батальоне 187-го пехотного полка, который выдержал все 10 дней осады.
Я наслаждался особым вниманием, которым пользовался после того, как разошлась новость о моём магазине от М-16, который спас мне жизнь. Группа незнакомых джи-ай разыскала меня, чтобы на него взглянуть.
- Слушай, сержант, - начал один из них, - Можно нам посмотреть тот магазин, о котором все говорят?
- Конечно, - ответил я с гордостью, предлагая магазин к осмотру.

Они внимательно рассмотрели магазин, передавая его из рук в руки. Затем один из них обтер им своё тело, как будто это был талисман.
- Хочешь за него 50 баксов? - спросил он, медля возвращать магазин.
- Спасибо, но он не продаётся.
- Я тебе дам сотню, - настаивал он.
- Нет, - твёрдо ответил я, - Это особый сувенир, который я планирую забрать домой. Кроме того, силу магазина нельзя купить. Это должен быть подарок или пожертвование.

Он странно на меня посмотрел, как будто в моих словах был смысл, а затем вернул мне магазин. Мои парни знали, что я прикалываюсь, но если бы суеверный джи-ай решил, что можно купить удачу, то он мог бы сделаться беспечным и подвергнуть себя опасности.
Вскоре после того, как наша рота расположилась, меня настигла длинная рука военного закона. 15-й параграф, который я получил за сон на посту, когда мы стояли на равнинах, требовал моей подписи, чтобы он стал частью личного дела. Капитан Хартвелл помахал документом у меня перед лицом, требуя, чтобы я подписал признание вины.
- Я это не буду подписывать, - сказал я, глядя в сторону, - Никто меня не разбудил, как я мог проснуться?
- Все остальные замешанные уже подписали, потому что они поняли, что были неправы, - отчитывал он меня, - Если вы откажетесь, то я лично прослежу, что дело дойдёт до трибунала.
- Но меня никто не разбудил, - взмолился я, зная, что он просто хотел меня припугнуть, чтобы я подписал.
- Сон на посту в зоне боевых действий - это серьёзный проступок. Если вы не хотите, чтобы у вас настали тяжёлые времена, вам лучше это подписать.

"Тяжелые времена" были волшебным словом. Если бы для меня дело закончилось заключением, то мне пришлось бы дослуживать время, проведённое в тюрьме, чтобы закончить командировку. Не желая ни одной лишней минуты провести во Вьетнаме, я подписал бумагу. Сидя в нескольких ярдах от меня, сержант Крол одарил меня дьявольской улыбкой, просто чтобы дать мне понять, как делаются дела в армии. Я презирал сам себя за то, что доставил Кролу такое удовольствие.
За 8 дней до нашего прибытия на базу "Эйрборн" яростная ночная атака СВА привела к гибели 12 американцев и 31 вражеского солдата. Нашим делом стали восстановление и оборона базы до тех пор, пока она снова не превратится в грозный боевой пост. Работа началась с постройки более мощных бункеров и более глубоких стрелковых ячеек. Однако, нам надо было смотреть внимательно, где мы роем, потому что после нападения некоторые мертвые СВА были похоронены там, где они пали.
Я делил бункер с Говардом Сайнером, Стэнли Элконом и Фредди Шоу. Судьбе оказалось угодно, чтобы наш бункер расположился прямо над мёртвым СВА. Когда я начал рыть землю, моя лопата наткнулась на что-то, что я принял за корень дерева. Вместо этого то, что я вытащил из земли оказалось частично разложившейся рукой. Никто из нас не хотел копать глубже, так что мы закончили работу с самой мелкой из всех боевых позиций, в которую можно было только заползти. От мысли о том, что мы спим поверх СВА, или его частей, нас продирал мороз. Поэтому мы спали на крыше, а свободное время проводили где-нибудь ещё.
После того, как восстановление бункеров закончилось, мы работали у проволочных заграждений со стороны джунглей, уничтожая растительность для лучшего обзора на местность. Вырубка деревьев стала поучительным занятием. Всего в 200 футах от заграждений мы нашли вражеский наблюдательный пост, построенный высоко на дереве. Должно быть, СВА использовали этот крошечный насест на дереве, чтобы собирать информацию для своего нападения на базу. Прежде, чем мы её разломали, капитан Хартвелл убедился, что все видели наблюдательный пост, который продемонстрировал нам, насколько наглыми могут быть СВА и насколько ленивы наши часовые, раз не заметили его раньше.
Как раз во время расчистки местности произошла моя последняя встреча с сержантом Бёрком, тем унтером, который меня заложил за то, что мы прятались в кустах у Фонг Дьен. Наши два отделения стояли на крутом склоне, сжигая кучу веток. Я работал вместе со своими бойцами, тогда как Бёрк стоял в стороне, гавкая приказы своим. Я нарубил веток и бросал их в огонь, когда подошёл Бёрк.
- Сержант Викник, - начал он саркастически, - Я вижу, что вы снова подаёте плохой пример того, как должен себя вести унтер-офицер. Ваша работа - отдавать приказы, а вашим подчинённым положено их исполнять. Звание даёт вам привилегию наблюдать за работой своих подчинённых.

Я просто не мог поверить, что Бёрк действительно это сказал.
- Ты серьёзно? - выпалил я в ответ, раздражённый его поведением, - Что даёт тебе право думать, что звание сержанта делает тебя лучше твоих солдат? Какую бы задачу мы ни выполняли, я пытаюсь действовать сообща, чтобы каждый знал, на кого он может положиться. Но ты этого не понимаешь. Ты превратился в дорвавшегося до власти тирана.
- Я тебе уже говорил, - ответил он с кривой улыбкой, - Существует неписаный закон насчёт споров между сержантами на виду у личного состава. Если ты не прекратишь, я буду вынужден снова доложить о тебе.
- Это единственное, что у тебя хорошо выходит, Бёрк - стучать на своих товарищей.

Мне стоило бы умолкнуть и отойди, но он меня так раздражал, что я продолжал:
- Скажи-ка мне, Бёрк, ты меня заложил, чтобы отвлечь внимание от себя, или потому что чувствовал от меня опасность?

Бёрк не ответил. Ему не нравилось, что я грублю ему перед лицом его отделения, но он определённо наслаждался, провоцируя меня. Он двинулся дальше:
- Если ты считаешь себя обязанным работать со своими подчинёнными, - предложил Бёрк, положив руку мне на плечо, - то хотя бы выполняй работу правильно. Давай, я покажу тебе правильную методику сжигания веток.
- Убери с меня свои ёбаные лапы, - процедил я сквозь стиснутые зубы, сбросив его руку.

Дурацкая улыбка Бёрка показывала, насколько он наслаждался каждой минутой моей злости. Затем, разговаривая так, как будто бы я был умственно отсталым, он подобрал несколько веток бросил их в огонь.
- Это делается вот так. Сначала ты берёшь маленькие веточки и бросаешь их в костёр. Потом ты бросаешь сверху ветки побольше, чтобы их придавить. Сперва маленькие, потом большие. Уловил?

Я не мог выносить его кривляний, так что я отвернулся, делая вид, как будто его больше не существует. Однако, раз всеобщее внимание было обращено на нас, Бёрк чувствовал, что он должен сделать что-то выдающееся, чтобы и дальше управлять нашим спором.
- О, - продолжил Бёрк, обращаясь к моей спине, - Я забыл показать тебе ещё одну вещь. Когда ветка обгорает с одного конца, как вот эта...
Он вытащил горящую ветку и потряс ей у меня над головой, так что горящие угольки посыпались на мои голые плечи.
- Аарррргх! - закричал я, стряхивая горящую золу с обожжённой кожи, - Ты ёбаный мудак! Что за хуйня с тобой творится?
- О-о-о, сержанту Викнику бо-бо? - спросил он, истерически смеясь.

Это все решило! Бёрк, в конце концов, нажал не на ту кнопку, и мне захотелось возмездия. Когда я поднял топор и ухватил его, словно бейсбольную биту, все отскочили назад, кроме Бёрка.
- Последний раз ты ко мне доёбываешься! - закричал я ему.
- Спокойно, спокойно, - сказал он, покачивая указательным пальцем, чтобы меня подразнить, - Не слишком ли ты разгорячился?
- Я тебе покажу, блядь, как я разгорячился!

С боевым воплем "И-И-И-ЭХ!" я запустил в него топором, чуть-чуть не попав ему в голову. Бёрк пригнулся к земле как раз вовремя. Стояла полная тишина, когда топор упал среди деревьев далеко ниже нас. Бёрк был искренне напуган, когда он поглядел на меня, ожидая, что будет дальше. Я молча смотрел на него, чтобы удостовериться, что он меня понял. Затем я повернулся и отошёл к периметру базы. Когда я дошёл до проволочного заграждения, там стоял капитан Хартвелл. Он был свидетелем всего инцидента.
- Тебе повезло, что ты в него не попал, - заметил мне Хартвелл.

Я посмотрел назад, на Бёрка и махнул рукой:
- Это ему повезло.
- В самом деле? Пожалуй, мне стоит добавить оскорбление действием к твоему 15-му параграфу. Или, может быть, оштрафовать за помощь противнику?
- Помощь противнику? - спросил я, не понимая, - Что вы имеете в виду?
- Прямо сейчас от этого топора больше пользы для СВА, чем для нас. Когда остынешь, спустись вниз и найди его.
- Есть, сэр, - промямлил я в ответ.

Это был впечатляющий пример расстановки приоритетов. Если бы я захотел, то убил бы человека, но капитан больше беспокоился об утраченном топоре. Учитывая, какого мнения я был о Бёрке, мне пришлось почти согласиться с мнением Хартвелла.
Больше сержант Бёрк никогда со мной не разговаривал. Мы прослужили год в одной и той же роте, и я видел его лишь издали. Я думаю, он по-настоящему боялся, что я достаточно ненормальный, чтобы его убить.
Наше пребывание на огневой базе "Эйрборн" стало приятной сменой обстановки после вылазок вокруг Фонг Дьен. Мы, однако, не могли избежать принятых в армии дурацких заданий. От нас требовалось заниматься уборкой, чисткой сортиров и проходить осмотры бункеров. Наши дни были заняты наполнением мешков землёй, отодвиганием края джунглей и выходами на короткие патрулирования. Свободного времени почти не было. Наверное, в этой деятельности заключался армейский способ отвлечь нас от мыслей о доме.
Дневное время на огневой базе проходило тяжело физически, а ночи стали испытанием для психики. Самое вероятное время для вражеского нападения было с полуночи до рассвета, так что нам редко удавалось выспаться, потому что капитан Хартвелл зачастую держал нас в 100% готовности по 4 часа кряду. Когда нам разрешали поспать, то, казалось, в то же время артиллеристы получали огневую задачу. Снаряды могли выпускаться всего минуту, или же стрельба длилась часами. Чаще да, чем нет, орудия нацеливались над нашим неглубоким бункером, так что каждый залп вытряхивал нас из сна.
Самым крупным недостатком в нахождении на базе огневой поддержки было то, что для врага мы сделались "сидящей уткой". И хотя нас не атаковали напрямую в то время, как я находился там, однажды ночью нас обстреляли из миномёта. СВА выпустили 4 мины по территории базы, засчитав себе прямое попадание в один из бункеров и убив троих джи-ай, которые спали на своей боевой позиции на крыше бункера. Те трое не успели понять, чем их убило. Утром их изуродованные тела нашли висящими на заграждении из мешков, словно тряпичные куклы. Это было мрачное и угнетающее зрелище.
У нас не было специальных мешков для тел, так что мы кое-как замотали убитых в пончо. После того, как тела были перенесены на вертолётную площадку для увоза, что-то заставило меня прийти на то место, где они лежали. Их ступни нелепо покосились в одну сторону, и у каждого на торчащей из-под пончо ноге был опознавательный ярлычок, привязанный к правому ботинку. Я не смог разобрать их имён и не видел их лиц, что было и к лучшему.
И хотя гибель солдат от миномётного обстрела шокировала нас, впечатление вскоре поблёкло по мере возобновления обычных дел на базе. Так или иначе, у специалиста Харрисона - того джи-ай, который заявил, что чует мёртвую девушку ВК, что мы убили около Фонг Дьен - съехала крыша. Он стал психически неустойчивым, а мы этого не понимали. Мы с интересом смотрели, как он взвалил на себя боеприпасы и объявил:
- Я собираюсь добыть несколько СВА. Вы что, не видите, как они на нас смотрят из-за деревьев?
- Конечно, Харрисон, - засмеялся Фредди Шоу, - они ещё корчат нам рожи!
- Пленных не брать! - крикнул Стэн Элкон.

Мы все расхохотались. 5 секунд спустя мы перестали смеяться и ошеломлённо смотрели, как Харрисон перескочил проволочные заграждения и вломился в джунгли. Скрывшись из виду, он завопил "Джеронимо!", а затем осыпал джунгли полным магазином пуль из М-16, закончив свой натиск несколькими гранатами. Два отделения бросились спасать Харрисона на тот случай, если СВА действительно были там. Когда мы его нашли, Харрисон пожаловался, что гуки сбежали, увидев его приближение. Харрисон подвергал риску всю базу, также, как и самого себя. Безопаснее всего было бы отправить его в тыл для психиатрического освидетельствования или просто занять его чем-нибудь в Кэмп-Эвансе, пока не закончится командировка.
- Они отправляют меня в тыл? - кричал он, возражая против своего перевода, - Ведь эти сраные мамкоёбыри прекрасно знают, где у нас война!
- Ты с ума сошёл? - ругались мы на него, - Большинство пехотинцев проводят всего пару дней в тылу перед отправкой домой. А у тебя будет почти месяц.
- Им меня не провести, - продолжал он, широко раскрыв глаза, как будто желая подчеркнуть свою мысль, - Они меня отправляют обратно в Кэмп-Эванс, потому что гуки роют туннели под взлётную полосу, и я им нужен, чтобы выкурить их оттуда.

Бедняга совершенно съехал. За прошедшие 11 месяцев боёв он перегорел. Позднее в тот же день вертолёт привёз нам 2 новичков и приготовился увезти Харрисона. Большинство парней испытывали суеверия насчёт того, чтобы находиться рядом с сумасшедшим, так что я оказался одним из немногих, кто потрудился прийти попрощаться. Кроме того, я был его командиром отделения, я чувствовал себя обязанным его проводить.
Харрисон сидел в вертолёте, глядя на меня с глупой улыбкой. Когда мы пожали друг другу руки, он притянул меня к себе, тихо сказав: "Все думают, что я ненормальный, а мне поебать. Я ненормальный ровно настолько, чтобы вытащить свой зад из поля. Ха-ха.". Его горящий взгляд упёрся в мой.
Когда вертолёт оторвался от земли, я рассмеялся про себя. В итоге, Харрисон вовсе не сошёл с ума. Своим поступком одурачил всех, даже меня. Он был просто "старичком", который видел столько дерьма, что решил совершить отчаянный поступок, чтобы выбраться из поля. Его план сработал так гладко, что я решил оставить его в секрете. Как знать, может быть, однажды мне придётся проделать такой же трюк, чтобы спастись.
Один из прибывших новичков оказался нашим новым командиром взвода, сменившим лейтенанта Брукнера. 2-й лейтенант Энтони Пиццуто был итальянцем с детским лицом, он происходил из какого-то городка в штате Айдахо, о котором никто никогда не слышал. Выпускник колледжа, планирующий сделать большую военную карьеру, он не особо стеснялся озвучивать своё мнение о том, что служба во Вьетнаме подготовит почву для его будущего успеха. Однако, я не знал, каким образом он собирался достичь своей цели, потому что Пиццуто не интересовали встречи с личным составом взвода. Вместо этого он провёл несколько дней в беседах наедине с Хартвеллом и Кролом.
Другим новичком был рядовой 1-го класса Деннис Силиг. Это был привлекательный мускулистый парень, который держался совсем не так беспокойно, как среднестатистический новичок, прибывший в поле. Он держался расслабленно и дружелюбно, и сразу заговорил с некоторыми парнями.
- Привет, Силиг, - сказал я, представляясь, - Я сержант Викник, твой командир отделения. Где ты жил в Большом Мире?
- Ланкастер, штат Нью-Йорк, - ответил он, пожав мне руку и крепко её стиснув.
- Ну и хватка у тебя! Ты качаешься?
- Нет, - он слегка рассмеялся, - В колледже я много занимался спортом, чтобы держать себя в форме.
- Ты из колледжа? - спросил я, озадаченный, - Тогда какого чёрта ты делаешь в армии? Ты что, отказался от отсрочки?
- Я больше не мог платить за обучение, так что бросил его. Просто удивительно, насколько быстро меня забрали.
- Пожалуй, вам с Говардом Сайнером стоило бы держаться вместе, - пошутил я, - Его тоже выперли из колледжа.

Никто не удивился, что Силиг и Сайнер быстро сдружились. То, что оба они выросли в Нью-Йорке, имели за плечами сходное образование и увлекались профессиональным спортом, создало естественную связь.
Восстановление огневой базы "Эйрборн" завершилось, и нашим следующим заданием стала отправка на месячное патрулирование в горы А Шау на северном конце долины. В наше отсутствие другие роты нашего батальона должны были охранять базу, сменяясь каждые две недели.
Наш выход с базы огневой поддержки должен был быть обычным делом. Вместо этого он окончился фиаско. В отсутствие природных полян, достаточно обширных, чтобы принять вертолёт, зона высадки должна была быть расчищена. Было выбрано место на узком горном хребте, который был виден с базы. Пятиминутный артиллерийский обстрел размолотил это место, чтобы облегчить расчистку местности от деревьев и распугать всех притаившихся там СВА. Подразделения роты "Е" высадились в джунглях, чтобы обеспечить безопасность бригады пильщиков, вертолёты "Кобра" патрулировали небо. Когда 10 джи-ай уже находились на земле, всё шло по плану до тех пор, пока третий вертолёт не завис над зоной высадки. Едва бойцы начали спускаться по тросам, спрятавшиеся солдаты СВА открыли по машине огонь, намереваясь сбить его и заблокировать зону высадки.
Пилоту прострелило обе ноги. Бортстрелки ответили на стрельбу, поливая джунгли длинными очередями пулемётного огня. Пока второй пилот пытался совладать с управлением, солдат роты "Е" спустился на землю прямо посреди яростной перестрелки. Второму повезло ещё меньше. Он был на полпути вниз, когда вертолёт вдруг рванул в небо, вздёрнув его на несколько сотен ярдов в воздух. Джи-ай, висящий в 50 футах под вертолётом мешал второму пилоту совершить манёвр уклонения, что позволило СВА сделать несколько попаданий в вертолёт. Когда машина задымилась и начала терять высоту, второй пилот повернул её к огневой базе. Когда вертолёт с воем помчался прямо на нас, мы попрятались в укрытия, предполагая, что он может рухнуть в любом месте крошечного форпоста. Второй пилот удерживал курс, что позволило болтающемуся джи-ай приземлиться на ноги и соскользнуть с троса. Это почти сработало, но джи-ай так перепугался, что, коснувшись земли, забыл отцепиться. Импульс протащил его головой вперёд по крыше бункера, забросив в проволочную спираль. Солдата госпитализировали с порезами, синяками и шоком. Попытка второго пилота приземлиться на вертолётную площадку оказалась не более успешной. Вертолёт рухнул на насыпь и повалился на бок. Чудесным образом, он не загорелся и экипаж спасся, не получив новых ранений.
Тем временем в зоне высадки вертолёты "Кобра" открыли огонь по джунглям и сорвали вражескую атаку. Трое джи-ай были ранены, но не серьёзно. Не осталось ни убитых, ни раненых врагов. Атакующие силы оценивались не более, чем в 10 человек.
Несколько часов спустя расчистка зоны высадки была окончена и операция продолжилась. Мы очень нервничали насчёт высадки, но наша рота десантировалась без происшествий. После того, как улетел последний вертолёт, вокруг наступила мрачная тишина.
- А Шау - это очень плохое место, - высказался Ту Хыонг, туземный разведчик, которого мы взяли с собой, - Боку СВА. Очень, очень плохо.

От его слов волосы у меня на шее встали торчком. Будучи бывшим солдатом СВА, Хыонг переживал, что с ним станет, если его возьмут в плен. Нас его унылые размышления тоже не слишком вдохновляли.
Поскольку СВА знали, где мы находимся, было слишком опасно оставаться вблизи зоны высадки, потому что они запросто могли атаковать нас или обстрелять из миномётов. Единственным вариантом для нас было уходить в джунгли. Когда наше головное отделение выдвинулось, они наткнулись на хорошо натоптанную узкую тропу, пролегающую по вершине хребта. Вдоль тропы тянулись несколько телефонных кабелей СВА, оборванных во время артиллерийской подготовки. Мы подключились к линиям, надеясь перехватить сообщение, которое наш разведчик сможет перевести, но линии не использовались. Вместо того, чтобы ждать сеанса связи, который мог никогда не наступить, мы решили следовать по кабелям.
Мы медленно продвигались примерно четверть мили, пока длинная очередь из АК-47 не заставила нас броситься на землю. Пули попали в нашего головного, рядового 1-го класса Кристоффа, и сильно его ранили. Он наткнулся на хорошо замаскированный комплекс бункеров, где один или два солдата СВА поджидали нас в засаде. Мы ответили огнём, но вражеских выстрелов больше не слышалось и солдат мы не видели. СВА дали нам попробовать на вкус свою смертоносную игру "стреляй и беги". Кристофф был в тяжёлом состоянии с ранениями в обе ноги и низ живота. К счастью, зона высадки была достаточно близко, чтобы мы смогли донести его для срочной эвакуации.
При обыске комплекса обнаружились 20 бункеров и командный пункт, достаточно места, чтобы разместить 50 или более человек. Мы заключили, что это место использовалось для отдыха, потому что оно не давало военных преимуществ и там не было боевых позиций. Для многих из нас это оказался первый увиденный вражеский комплекс бункеров, и нас впечатлила изобретательность СВА в обустройстве этого места. Небольшой ручеёк, протекающий через комплекс, снабжал его питьевой водой. Там имелись три походного типа кухни, на каждой по нескольку маленьких деревянных чашек, расставленных на камнях вокруг. Комплекс эвакуировался в то время, пока расчищали зоны высадки. Горстка СВА могла остаться, чтобы напасть на пильщиков, пока главные силы скрывались. Бункеры были 5 футов глубиной, каждый их них достаточно просторен, чтобы вместить пятерых солдат. Плетёные вручную тростниковые тюфяки, приподнятые на 5 дюймов над уровнем пола обеспечивали защиту от сырости для удобного сна. Вырытые в стенах полки для хранения теперь были пусты. Уложенные рядом трёхдюймовые брёвна, покрытые футом земли образовывали потолок. На крыше были высажены растения из джунглей, чтобы бункер нельзя было заметить с воздуха.
Командный бункер выглядел совсем иначе. Он был вдвое больше остальных и состоял из двух подземных комнат. Одна комната, очевидно, предназначалась для старшего офицера, и другая - для его адъютанта. Поверх командного бункера стояла хижина с тростниковой крышей, служившая местом для собраний. Внутри стояли две самодельные скамьи и деревянная табуретка.
Кабели связи, по которым мы следовали, вели в командный бункер и свободно свисали с углового столба, где раньше был полевой телефон. Ещё один пучок кабелей выходил из хижины и уходил вдоль тропы. Мы прошли 500 футов вдоль этих кабелей до места, где они были обрезаны. Отступающий противник, должно быть, забрал остальной кабель с собой.
СВА имели 3 существенных преимущества перед нами: они знали местность, нашу численность и наше примерное местоположение. Не желая набрести ещё на одну засаду, мы сошли с тропы, чтобы прорубить свой собственный путь в джунглях. Таким образом мы надеялись суметь застать врага врасплох, вместо того, чтобы он застал нас.
Чтобы пробраться сквозь подлесок, наш головной с мачете рубил всё, что попадалось на пути. Новый маршрут должен был скрывать нас, но постоянный стук мачете возвещал о нашем приближении. Что ещё хуже, густая растительность затрудняла движение так, что мы еле ползли, отчего на приходилось менять уставшего головного каждые 15 минут. Пробираясь, мы вдруг осознали, насколько неудобен неплотно упакованный рюкзак. Свисающие лианы, казалось, имели когти, которые цеплялись за любой торчащий из рюкзака предмет. Фляги сползали, пулемётные ленты расцеплялись, а каски сбивало с головы. То и дело ветка, отпущенная идущим впереди солдатом, хлестала меня по лицу. К тому времени, как я приходил в себя, он уже исчезал в густых джунглях и мне приходилось играть в догонялки.
В конце концов листва стала слишком густой, чтобы продолжать путь, так что мы расположились на ночь. Невозможно было построить оборонительный периметр, так что мы просто сжались в кривую линию из позиций по три человека. Никто не утруждал себя установкой "клайморов" или фальшфейеров, потому что враг никак не мог подобраться к нам незамеченным. Плотные джунгли оказались эффективнее проволочных заграждений. Под густыми кронами деревьев, заслонявшими небо, быстро стемнело. Всю ночь дул приятный лёгкий ветерок. Фосфоресцирующие грибы на земле источали рассеянный свет, достаточно яркий, чтобы оценить обстановку. Было жутко, как в аду.

Через несколько часов после того, как мы расположились, часовой разбудил всех, потому что услышал вдали странный шум. Казалось, что слабоумный СВА ломано выпевает "fuck you", но вместо этого выходит "tuct-oo". Пронзительный вскрики становились громче, приближаясь к нашим позициям. Действительно ли они знали, где мы находимся? Все приготовились к бою. Внезапно прямо напротив нас ящерица в фут длиной вскарабкалась на дерево и издала несколько визгливых воплей: "fuck you! fuck you!". Мы расхохотались над собственным страхом. Это необычное создание кричало, словно человек, прокладывая в темноте свой путь в поисках еды или компании. Мы почти каждую ночь радовались встречам с этими безобидными рептилиями, которых прозвали "ящерицы-fuck you".
На следующее утро мы продолжили прорубаться, пока не наткнулись ещё на одну тропу СВА. С того дня мы следовали по готовым тропам, потому что это было проще и быстрее, хотя, по-видимому, не безопаснее. Кроме того, в поисках противника у нас не оставалось иного выбора. СВА можно было найти на тропах или около них, а не посреди спутанного подлеска.
К тому времени рота достаточно далеко отошла от зоны высадки и зашла достаточно глубоко в джунгли, где СВА уже не могли быть так уверены в нашем местонахождении и теряли одно из своих главных преимуществ перед нами. Это предоставляло нам возможность прибегнуть к нашему собственному способу ведения войны на тропах. Пока наши главные силы медленно продвигались, отделения по очереди оставались позади на пятнадцать минут. Эти солдаты обеспечивали прикрытие с тыла и подали бы предупреждение в том случае, если бы за нами следили. Если мы натыкались на пересечение троп или пригорок, дающий хорошую зону обстрела, мы устраивали засады силами взвода на весь день. В сумерках все снова группировались в единую роту. Несмотря на надёжность такой тактики, мы ни разу не видели солдата СВА, что давало повод думать, что мы от них действительно ускользнули.
По мере того, как мы протискивались всё дальше по джунглям, растительность редела и местность становилась всё более пересечённой. Тропа следовала по гребню горы с такими крутыми склонами, что это было всё равно что идти по коньку на крыше сарая. Это вынуждало нас строить свои овальные ночные периметры прямо на тропе. Все наши пулемёты устанавливались на тропе, чтобы обеспечить максимальную плотность огня на наиболее вероятном пути приближения противника. Судя по ландшафту, казалось маловероятным, чтобы враг мог подойти откуда-то ещё, кроме тропы. Но для безопасности мы ещё ставили мины "клаймор" и сигнальные фальшфейеры.
Мы расходились на позиции по 4 человека по крутому склону, врезаясь каблуками в землю. Лёжа практически вертикально, мы и понятия не имели, как нам спать, не скатившись вниз. Требование тишины не позволяло нам окопаться или выровнять землю. Единственное, что оставалось - положить рюкзак на подножие дерева и спать, повиснув поверх него.
Ротному КП не приходилось задумываться над такими сложностями, потому они расположились посреди тропы, где земля была ровной и удобной для сна. Однако, в его расположении имелся один изъян. Если бы на нас напали, КП был бы наиболее уязвим для противника. К счастью, ночи проходили хоть и без удобств, но и без происшествий.
Каждое утро нашим первым заданием было собрать все фальшфейеры и "клайморы". Эти устройства ставились примерно в 50 футах от периметра, так что двое человек за раз выходили их собрать. Рядовой 1-го класса Норман Кеока, по происхождению гаваец, которого на первый взгляд можно было принять за вьетнамца, вдруг почувствовал, что за ним следят. Когда он поднял голову, по заметил двух вооружённых солдат СВА в 75 футах от себя, идущих к нему. Гуки, должно быть, думали, что наш парень был одним из них. Кеоке потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что происходит, потому что никто не мог ожидать, что СВА выйдут прямо на него. Внезапно вражеские солдаты поняли, что они находятся практически над американскими позициями. В тот миг, когда СВА повернулись, чтобы убежать, Кеока открыл по ним огонь. Позади него ещё дюжина джи-ай инстинктивно к нему присоединились. Односторонний ураган огня был плотным, но не точным. Солдаты стреляли им вслед ещё несколько сот ярдов, но вражеские солдаты сбежали.
Капитан Хартвелл собрал 20 человек, чтобы продолжить преследование. Сомневаясь в разумности решения следовать по тропе, я попросил нашего лейтенанта предложить другую тактику.
- Лейтенант Пиццуто, - начал я, - эти двое гуков могли быть авангардом более крупных вражеских сил, и, поскольку стрельба выдала наше расположение, они, возможно, могут ожидать, что мы начнём их искать. Мы можем наткнуться на засаду.
- Что вы предлагаете? - спросил он почти безразличным голосом.
- Я думаю, что первое, что нам следовало бы сделать - вызвать сюда артобстрел. В любом случае, растительность выглядит достаточно редкой, чтобы два отделения могли пройти параллельно тропе на сотню футов или около того. Таким образом мы сможем получить представление о том, что нас там ждёт.
- Я не пойду к капитану с дурацкими идеями вроде этой, - сказал он снобским тоном, - Меня предупреждали о вас и о том, что вы считаете необходимым оспаривать нашу тактику. В отличие от вас, я полностью доверяю решению капитана. Он знает, что делает.

Когда патруль выдвинулся в путь, я не сказал больше ни слова, надеясь, что я напрасно переживал.
Спустя несколько минут после того, как последний солдат покинул периметр, раздался мощный взрыв, за которым последовала частая стрельба из АК-47 и М-16. Остальная часть роты беспомощно сидела на месте, пока короткая перестрелка не угасла. Через несколько минут патруль вернулся, неся пойнтмэна с ужасными ранами в лицо и шею. Я был потрясён, узнав в нём того джи-ай, который обтёр себя моим исковерканным магазином от М-16 с Гамбургер-Хилл. Второму джи-ай прострелило плечо, но он мог идти самостоятельно.
Прежде, чем я успел сказать Пиццуто "я тебе говорил", нашему взводу приказали следовать по тропе. Мы тут же отправились в путь, в голове шли Говард Сайнер, Стэн Элкон и я, меняясь по очереди, не наступая на саму тропу и прячась за деревьями. Мы добрались до места засады, не встретив сопротивления. Прямо впереди на развилке тропы стоял маленький бункер. Мы осторожно подползали ближе, пока Сайнер не вытащил из гранаты чеку и не бросился к укреплению. Он перекатился по земле и забросил гранату во вход. Спустя несколько секунд проём изрыгнул дым и обломки. Затем Сайнер выпустил внутрь автоматную очередь. Мы с Элконом бросились Сайнеру на помощь, но бункер был пуст. Гуки подорвали миной первый патруль и убежали. Путь к отступлению позади бункера позволил им уйти незамеченными. Нельзя было сказать, какой дорогой они ушли, так что мы оставили одно отделение охранять развилку, а остальные вернулись к ротному периметру.
Для раненых был вызван медэвак, но низкая и плотная пелена облаков помешала вертолёту найти нашу позицию. К тому времени, как вертолёт нас нашёл, прошёл час и пойнтмэн умер. Когда вертолёт завис над нами, мы открыли огонь по джунглям, чтобы подавить всех СВА, подошедших достаточно близко, чтобы по нам выстрелить. В это время мёртвого пойнтмэна и раненого джи-ай подняли наверх в корзине. Мне было так тошно, что я выплеснул своё раздражение, стреляя по небольшому деревцу до тех пор, пока оно не упало.
После того, как медэвак улетел, наша рота двинулась дальше по тропе. Наш взвод замыкал строй, так что мы молча смотрели, как остальные проходят мимо. Лейтенант Пиццуто подошёл с глупой улыбкой на лице.
- Это тот же тип сопротивления, что 3/187 встретил во время продвижения по Гамбургер-Хилл.
- Откуда вы знаете? - спросил я недоверчиво.
- Я читал отчёт о бое перед тем, как отправиться в поле.
- В самом деле? - сказал я неприязненно, - Послушайте, большиство из нас побывали на той горе и мы не настроены пройти то же самое ещё раз. Чёрт, вы же там даже не были. Вы не знаете, каково там было.
- Это неважно. Наша работа - находить и уничтожать противника. Если для этого потребуется ещё один Гамбургер-Хилл, мы просто это сделаем.

Не было смысла что-то доказывать Пиццуто. Он был точно таким же узколобым, как и все остальные лайферы.
Вечером того же дня мы расположились на ночь на вершине холма, где 3 маленькие тропинки примыкали к главной тропе. Место было идеальным для оборонительной позиции, с пологими склонами, редким подлеском и мягкой почвой для рытья ячеек. Примерно за час до темноты полил проливной дождь и спустился густой туман. Видимость стала почти нулевой и от плотного дождя, падающего на листья, стало невозможно засечь какое-либо движение за пределами периметра. Погода заставила нас поддерживать готовность 50% всю ночь.
К утру дождь и туман не прекратились. У каждого бойца имелось пончо, но после целой ночи постоянного дождя почти все были мокрыми, замёрзшими и несчастными. Несколько человек ночью поставили палатки из пончо, но капитан Хартвелл приказал разобрать их, потому что воду, блестящую на мокрой резине, могли заметить СВА. Он также считал, что мы не сможем быть полностью начеку, если будем думать о том, чтобы оставаться сухими. Однако же, противопалаточные правила действовали только для позиций на периметре. Наши командиры поставили свои палатки из пончо, утверждая, что они им нужны, чтобы держать в сухости карты и рации. Это было, по всей видимости, правдой, но явно двойные стандарты раздражали - особенно потому что лейтенант Пиццуто и его радист выходили под дождь только когда это было абсолютно необходимо. Самая жопа была, когда Крол натянул в своей палатке гамак, чтобы ему не приходилось лежать в грязи, как нас всем.
От мокрой погоды оживилась местная лесная живность. Повсюду были кровососущие пиявки в два дюйма длиной. Эти гнусные маленькие ночные создания мастерски присасывались к обнажённой коже, и их невозможно было заметить до утра. Единственный способ заставить пиявку ослабить хватку - прижечь её сигаретой или брызнуть на неё комариным соком. Невидимые пиявки насасывались кровью так, что раздувались вдвое против своего обычного размера, пока, в конце концов, не отваливались. Единственным свидетельством их нападения становился кровоподтёк размером с горошину, который проходил через несколько дней. Для защиты рубашки заправлялись в штаны, штаны в ботинки, а рукава раскатывались и застёгивались. Самая смешная встреча с пиявкой случилась, когда одна из них присосалась Ленни Персону чуть ниже нижней губы, пока он спал. Когда Ленни её заметил, он ударился в панику и принялся скакать, пытаясь оторвать скользкое создание. Каждый раз, когда Ленни дёргал пиявку, его губа оттягивалась, насколько возможно. Зрелище было просто умора, но Ленни был совершенно потрясён этой "вампирской пиявкой", как он её называл. Меткая струйка "комариного сока", наконец, завершила этот эпизод.
Как бы мокро ни было, но мы продолжали высылать патрули 2 - 3 раза в день. Один взвод поймал в засаду 3 вражеских солдат, убив двоих и ранив третьего. Раненый СВА получил ранение в спину и не мог двигать ногами. Чтобы оказать ему первую помощь, медик разрезал его штаны. Когда медик закончил работу, от штанов почти ничего не осталось, чтобы надеть обратно, так что СВА лежал голым ниже пояса. Вражеский солдат был молодым, возможно, ему не было 20, и совершенно беспомощным. Он был перепуган до смерти от того, что его окружало столько американцев. Наш туземный разведчик не сумел получить от него никакой информации кроме того, что он не знает, где находится и почему его друзья его бросили. Он, должно быть, не знал, что его компаньоны убиты. Нервный, раненый и полуголый, СВА мог сделаться мишенью для актов жестокости, но никто его не трогал. Молодой солдат был просто военнопленным, требующим охраны 24 часа в сутки.
От скверной погоды время тянулось медленно. Когда взвод выходил на патрулирование, остальная рота просто сидела без дела. Всё промокло, так что мы не могли играть в карты или писать письма. Большинство парней варили горячий шоколад или кофе или ели пайки. Мы не трудились ограничивать себя в еде, потому что думали, что погода наладится вовремя для обычного снабжения раз в 3 дня. Дни проходили, и почти у всех еда закончилась. Первый день без обеда был ещё ничего, но на второй день голод взялся за нас как следует. Впервые я осознал, сколь могучую силу представляет собой пустой желудок. Кофе и шоколад давно закончились, и наш аппетит не удовлетворялся простой водой. В той местности, наверное, были съедобные растения, но никто не знал, какие именно. Нужда в еде низвела нас до того, что мы разжёвывали и глотали жвачку, поедали сахар из одноразовых пакетиков, и, как последнюю надежду, ели зубную пасту. Чтобы поддержать свой дух, мы спорили о том, какая паста наиболее питательна - с флюоридом или с мятным вкусом. Съев по полтюбика, никто уже не задумывался, придётся ли ещё чистить зубы. Проблемы с едой выявили в людях самые гнусные черты. Один предприимчивый джи-ай продавал свои припасённые пайки тому, кто даст самую высокую цену. Он заработал некоторую сумму, но в процессе лишился нескольких друзей.
Когда пришла очередь моего взвода идти в патруль, лейтенант Пиццуто решил, что мы пройдём по одной из маленьких тропинок, расходившихся от главной тропы. Тропинка привела нас к крутому обрыву, где СВА могли бы поставить наблюдателя, чтобы следить за происходящим на следующем холме. На обрыве никого не было, потому что в таком тумане не было видно даже самого холма. Мы спускались с обрыва по диагонали, пока земля не выровнялась. Когда мы достигли дна, то обнаружили, что находимся на краю небольшого комплекса бункеров СВА. Мы быстро рассеялись, чтобы обыскать территорию, и Фредди Шоу нашёл опрокинутую миску риса рядом со входом в бункер. На тот случай, если внутри прятался СВА, внутрь забросили гранату. После взрыва Шоу проверил бункер. Он оказался пустым.
К каждому бункеры мы приближались тем же способом: осторожно подкрадывались, забрасывали гранату, дожидались взрыва и затем проверяли. Там не было СВА. Они, должно быть, увидели или услышали наше приближение и смылись. Мы закончили обыск местности, но не нашли ничего, о чём стоило бы доложить.
Мы двинулись обратно по тропе, но по мере того, как обрыв становился круче, по нему стало невозможно идти. Мы так растоптали промокшую землю, что она превратилась в скользкую кашу. В отсутствие сцепления все то и дело падали. Единственным способом взбираться было хвататься за корни и лианы и подтягиваться.
Деннис Силиг, тот новичок из Нью-Йорка, упал так, что разодрал себе заднюю часть штанов. Он шёл футах в 10 впереди меня, но из-за крутого склона его задница находилась у меня на уровне глаз. Всякий раз, когда он наклонялся вперёд, чтобы ухватиться за ветку, его яйца оказывались на виду. Мне это казалось забавным и я ухмылялся, когда Силиг обернулся ко мне. Он выглядел несколько озадаченным, по-видимому, переживая насчёт того, что я пробыл в джунглях слишком долго и начинаю считать его задницу привлекательной.
Мы вернулись к ротному периметру измотанные, покрытые грязью и со сморщенными от дождя руками. Я недоумевал, как гуки могут выживать в таких условиях. Когда я добрался до своего места, Говард Сайнер отозвал меня в сторону.
- Слушай, сарж, - прошептал он, - я думаю, тебе надо бы знать, что когда мы сегодня выходили в патруль, у Пиццуто винтовка стояла на "рок-н-ролл".
- Ты уверен? - спросил я, не веря, - Он не может быть настолько тупым.
- Может быть, он испугался.
- Мне поебать на это. А что, если бы он навернулся в грязи? Почему ты мне раньше не сказал?
- Я заметил только когда мы уже почти вернулись.

Я пошёл на КП роты проверить. Винтовка Пиццуто стояла прислонённой к дереву и по-прежнему в режиме автоматического огня. Знал ли он, что его оружие не на предохранителе, или нет, но он нарушил свои обязанности перед остальными, что было слишком важно, чтобы не обратить внимания.
- Лейтенант Пиццуто, - начал я, стараясь быть дипломатичным, - вы в курсе, что ваше оружие находилось в режиме автоматического огня, когда мы были на патрулировании?
- Да, - признал он небрежно, затем отошёл и поставил винтовку на предохранитель, - Я, должно быть, забыл.
- Сэр, там было очень скользко, и вы пару раз упали. Что, если бы ваше оружие выстрелило? Вы рисковали нашей безопасностью.

Я надеялся, что Пиццуто скажет, что я прав, и что в будущем он будет внимательнее. Вместе этого он глянул на Крола, перед тем, как задать мне порку.
- Видите ли, молодой человек, я знаю, что я тут делаю.
- Сэр... - начал я, но он меня оборвал.
- Заткнись, Викник! - закричал он. Крол улыбался в знак одобрения, а Пиццуто продолжал, - Кто вы такой, чтобы меня судить? Я командую этим взводом. Я определяю тактику и то, как она будет осуществляться. И просто для вашего сведения: я поставил винтовку в режим автоматического огня для того, чтобы я мог немедленно вести ответный огонь в том случае, если бы мы попали в засаду.
- Лейтенант, - простонал я, - если бы мы попали в засаду, вам нужно было бы оценить обстановку, организовать оборону и вызвать огневую поддержку. Отстреливаться должен личный состав.
- Такие унтер-офицеры, как ты - это позор, - выпалил он, уходя от темы, - Если ты не опомнишься, я начну процесс твоего понижения до рядового. Понятно?
- Очень понятно, сэр, - вздохнул я, зная, что если меня разжалуют, я окажусь не в том положении, где можно помочь солдатам.
- Отлично. Теперь иди на свою позицию и не донимай меня, если только не случится что-то важное.

Пиццуто и Крол были созданы друг для друга. Вооружённые Силы до мозга костей, только в их случае буквы ВС означали "Выдающиеся Сволочи". С такими людьми как Пиццуто, нам не нужны были атакующие враги. Мы могли сами себя поубивать своей глупостью и невежеством.
По крайней мере, наконец-то случилось что-то хорошее. За ночь небо расчистилось, и закончились шесть дней дождей и туманов. Я никогда не думал, что усыпанное звёздами небо над Вьетнамом может быть столь прекрасно. Оно означало, что вскоре нам доставят провизию.
При первых лучах света мы принялись расчищать посадочную зону. Обычно для этого требовалась бригада из 20 человек и полдня работы, но все знали, что нам везут еду, так что 30 добровольцев выполнили работу примерно за 2 часа. Вертолёт снабжения прибыл в час дня с пайками, боеприпасами и почтой. Также приехали 2 новичков, чтобы занять места 2 джи-ай, убывающих в отпуск. Раненого СВА занесли в вертолёт, но он запаниковал и начал вопить, когда командир экипажа его пристегнул. Это был, по-видимому, его первый полёт на вертолёте и он боялся, что с ним что-то случится, когда они поднимутся в воздух. Я вряд ли мог его упрекнуть. Мне доводилось слышать слухи, что вражеские солдаты, которые отказывались говорить, иногда "выпадали" из вертолётных дверей. Он, наверное, тоже об этом слышал.
Когда пайки были розданы, мы первым делом набросились на наименее желанные блюда, полагая, что настал тот единственный раз, когда они придутся по вкусу. Когда животы были набиты, а письма прочитаны, мы превратились в мирных овечек. Никто даже не вякнул, когда пришла новость о том, что мы пойдём глубже в А Шау, продолжая поиски противника.
Двумя днями позже наш взвод шёл головным, когда СВА обстреляли нас из засады и сбежали. Мы стреляли в ответ, но было очевидно, что враги ушли невредимыми. У нас было двое раненых, рядовой 1-го класса Хоуг и специалист Прю. Их ранения не угрожали жизни, но обоим требовалась эвакуация. После того, как всё утихло, и раненых перевязали, Прю принялся орать в джунгли:
- Гуки, вы всё проебали! Нас всего лишь ранило! Мы едем домой, ёбаные вы ублюдки! А вы останетесь тут навсегда! Ха-ха!

С остатком службы всего в 2 месяца Прю знал, что его раны - это билет домой. Он был так счастлив уехать, что начал раздавать свое снаряжение. К тому времени, как его забрал медэвак, ему осталось увезти лишь М-16, каску и пустой рюкзак. Казалось безумием радоваться ранению, но жизнь пехотинца была самым скверным занятием, какое только можно представить, и некоторые хотели пережить что угодно, лишь бы выбраться.
Мы оставили место засады на тропе, которая выглядела так, как будто ей несколько недель никто не пользовался. Тропа спускалась по склону и вливалась в скоростную трассу СВА. Она представляла собой миниатюрное шоссе с поверхностью из утрамбованной земли и дренажными канавами. Тропа была достаточно широкой для двустороннего велосипедного движения и для перемещения колесных вооружений. Тропа была тщательно укрыта об обнаружения с воздуха - верхушки деревьев были стянуты лианами, формируя свод туннеля. Тропа казалось заброшенной. На ней не было отпечатков ног или шин, и некоторые участки заросли молодыми побегами из джунглей. Низкая активность СВА на столь хорошо построенной трассе представлялась необычной, так что решили двигаться по ней.
По мере того, как мы осторожно продвигались вперёд, листва приобретала тусклый ржавый цвет, растительная жизнь угасала. Чем дальше мы шли, тем хуже становилось. В конце концов каждое растение стояло без листвы. Огромные тиковые деревья, когда-то отбрасывавшие тень на джунгли, стояли неподвижными и голыми, словно зимующие деревья у нас на родине. Джунгли в этом месте были мертвы. Мрачная неподвижность нарушалась лишь когда ветер шуршал пожухлой листвой.
- Это прямо как граница между двумя разными мирами, - посочувствовал Элкон, - Какого чёрта тут случилось?
- "Агент Оранж", - объявил лейтенант Пиццуто, - Это дефолиант, который убивает растения, чтобы лишить СВА природного укрытия. Так нам становится легче обнаружить их пути снабжения, места сборов и маршруты передвижения.

Могло оказаться вредным для нас подвергаться действию этой дряни, так что мы пошли назад. Вернувшись в живые джунгли, мы сделали привал. В скором времени мы заметили 3 низко летящих самолёта, тоже распыляющих дефолиант. Когда туман медленно осел вокруг нас, мы переглянулись и пожали плечами. Что мы могли поделать? В то время мы не знали об ужасных побочных эффектах этого химиката.
Наша следующая точка снабжения находилась на горной гряде, где джунгли были достаточно редкими, чтобы припасы можно было сбросить нам с зависшего вертолёта. Первый же предмет, сброшенный с высоты в 80 футов застрял на дереве. Это был мешок с нашей почтой. Чтобы сбить мешок, экипаж вертолёта принялся бросать в него двадцатифунтовые ящики с пайками. Мы разбежались в стороны, потому что ящики отскакивали от деревьев и сыпались куда попало. Удачный бросок, наконец, сбил мешок на землю.
Потом всё пошло ещё глупее. Мы, в конце концов, должны были получить свежие фрукты, на которых настаивал капитан Хартвелл. К нашему огорчению две картонных коробки с яблоками были выброшены из вертолётной двери. Первая коробка ударилась о сук и от удара раскрылась. Яблоки посыпались вниз, словно град, и все снова бросились врассыпную. Большая часть яблок укатилась вниз по склону и пропала. Вторая коробка миновала сук и шлёпнулась об землю, превратив яблоки во фруктовое пюре. Излишне пояснять, что мы съели очень мало яблок. В течение нескольких следующих часов тысячи насекомых слетелись на смятые яблоки, вынудив нас покинуть гряду. Больше капитан Хартвелл никогда не заказывал свежих фруктов.
Через неделю мы вернулись на огневую базу "Эйрборн". Приятно было возвратиться. Там были установлены передвижные душевые, чтобы мы смогли помыться четвёртый раз за 3 месяца. Нам также выдали чистую форму и ежедневную почту, которая включала в себя и плановую порцию газет. После двух месяцев блужданий по долине А Шау газеты заставили нас осознать, насколько мы были оторваны от мира, находясь на задании.
Битва за Гамбургер-Хилл была на первых страницах. Мы были удивлены и горды тем, что приняли участие в событии, привлекшем общенациональное внимание. Однако, наш бодрый дух угас, когда мы прочли выступление массачусетского сенатора Эдварда М. Кеннеди о том, что Гамбургер-Хилл не имел стратегического значения, и сам штурм был бессмысленным и безответственным. Его оценка могла быть и верной, но мы осуждали его попытку отобрать у нас тяжело добытую победу.
Стэн Элкон получил журнал "Лайф" за 27 июня, содержащий специальную 13-страничную статью "Вьетнам. Погибшие за неделю". Статья включала в себя фотографии и имена 242 американцев, убитых во Вьетнаме за неделю с 28 мая по 3 июня. В списке были 35 человек из 101-й, включая и тех троих убитых на базе "Эйрборн", когда миномётная мина СВА взорвалась на крыше их бункера. Капитан Хартвелл отобрал журнал, потому что посчитал его антивоенными материалами. Мы думали, что это был просто трезвый взгляд.

Новости от 10 июня фокусировали внимание на отводе американских войск из Вьетнама, потому что первые из 25000 джи-ай ступили на американскую землю на авиабазу Мак-Корд в штате Вашингтон. Каждый пехотинец во Вьетнаме надеялся и молился, чтобы оказаться в числе счастливчиков, уезжающих в Большой Мир. Но армия была очень избирательна, определяя, какие части поедут домой досрочно, а какие нет. К нашему невезению, 101-я не была выбрана для отвода.
Проходили дни, и мы получали новые газеты, узнавая самые поразительные новости 1969 года. 20 июля "Аполлон-11" приземлился на Луне и астронавт Нил Армстронг стал первым человеком, ступившим на лунную поверхность. Человек на Луне - как такое возможно? Мысль была одновременно ободряющей и угнетающей. У нашего народа есть технологии, чтобы отправить человека на 200000 миль в космос и вернуть его домой невредимым. В то же время, мы не можем мирно завершить войну здесь, на Земле. Обсуждение этого вопроса нам ничего бы не дало, так что о новости вскоре забыли. Нашей первоочередной заботой было следить, чтобы нам не отстрелило задницу.
Не всякое письмо приносило приятные новости. Говард Сайнер получил пугающее письмо от своего младшего брата Майкла, которого призвали в армию на 4 месяца позже. Майкл с гордостью хвастался, что его определили в 4-ю пехотную дивизию на Центральной возвышенности в Южном Вьетнаме. Несмотря на то, что армия не рекомендовала отправлять братьев в зону боевых действий в одно и то же время, либо из-за путаницы в бумагах, либо стараниями самого Майкла это случилось. Новость совершенно подавила Говарда, потому что он обещал своей переживающей маме, что его служба во Вьетнаме убережёт Майкла от участия в войне. Теперь его обещание лопнуло. Вдобавок наше командование отказалось вмешиваться в то, что считало решённым делом. Хоть у меня и не было возможности разрешить вопрос, по крайней мере, я был сочувствующим слушателем.
- Что мне делать со своим братом? - стонал Сайнер, - Пока я был на боевой подготовке, я писал ему, какое ужасное место Вьетнам и что ему надо делать всё, что можно, чтобы сюда не попасть. А он, наоборот, думает, что война - это приключение.
- Приключение? - пробормотал я, - Да тут всё сплошное говно! Почему все думают, что война - это приключения?
- Думаю, что это я виноват, - вздохнул Сайнер, - Я написал ему про то, как мы побывали на Гамбургер-Хилл. Теперь он считает, что я герой и хочет стать, как я.

Его случай привёл меня к мыслям о моём собственном младшем брате, который хоть и был ещё слишком молод, но тоже мог бы рано или поздно быть призван на войну.
- Пускай нельзя изменить того, что вы оба очутились во Вьетнаме, - сказал я ему, - но готов спорить, что ротный клерк может найти способ, чтобы вы с ним встретились друг с другом. Давай напишем запрос и посмотрим, что получится.

Возможность увидеть брата подняла Говарду настроение. Несколько дней спустя клерк прислал нам в ответ приблизительное расписание, когда братья могли увидеться во время пребывания во Вьетнаме. Что ещё лучше, если бы мы всё творчески распланировали, то Говард и Майкл, пожалуй, могли бы вместе поехать в отпуск. Говард был в восторге. За время своей одновременной службы во Вьетнаме Говард и Майкл сумели встретиться дважды.
Дни ползли медленно и жизнь на маленькой огневой базе превратилась в тягомотину. Мы использовали то немногое свободное время, что у нас оставалось, на написание писем или на короткий сон. В остальном нас нагружали стандартными бессмысленными проектами вроде постройки нового сортира, наполнения бесконечного запаса мешков или натягивания ещё одного ряда колючей спирали. Между заданиями мы выходили на разведывательные патрули или устраивали дневные засады. По ночам нас держали в готовности разной степени или доводили практически до глухоты артиллерийскими залпами. Мы толкли одну и ту же воду снова и снова.
Чтобы разбавить монотонную жизнь на огневой базе, девушки из Красного Креста, прозванные Долли-Пончики, каждую неделю наносили нам двухчасовой визит. Их задачей было внести в нашу жизнь немного веселья, чтобы помочь солдатам забыть о войне, пусть и ненадолго. В основном солдаты любили Долли-Пончиков, потому что они были привлекательными молодыми девушками, только что выпустившимися из колледжа и полными высоких идеалов. Их ярко-синие платья, остроумие, улыбки и сочувствие также помогали им завоевать сердца солдат. Унылые джи-ай собирались, чтобы посмотреть на проводимую ими процедуру под названием "программа". Программа представляла собой набор игр со зрителями, более подходящих для детей в летнем лагере, чем для солдат на войне. В одной игре Долли показывала изображение одноцентовой монетки и спрашивала "Какой праздник тут обозначен?" Правильным ответом был день рождения Линкольна, но Долли хотели, чтобы мы выдумывали названия вроде "Национальный день монеты" или "Ежегодная распродажа - всё за один цент". Некоторые парни с этого тащились, я же считал, что это лютая чушь.
Я прозвал Долли-Пончиков "Шлюшки-Плюшки", чтобы мне стало легче их избегать. Тут не было ничего личного, и хотя здорово было, что до нас кому-то есть дело, я чувствовал, что этим девушкам не место в поле. Долли были круглоглазыми женщинами, развязно болтающимися перед толпой молодых мужчин, которые не видели женщин целые месяцы. Я считал, что они нас только дразнят, и лишь углубляют чувство одиночества и оторванности от мира.
Для меня Долли-Понички ничем не отличались от других свободных людей, которые время от времени заезжали к нам в поле. Свободные люди вроде репортёров, фотографов, политиков и прочих могли выбирать, ехать им или не ехать во Вьетнам и их не связывал срок службы. Никто из них не переживал того же, что переживали мы, и никто из них не застревал тут, подобно нам, до смерти или до дембеля.
Однако, был один способ отвлечься от войны, он приезжал из Большого Мира в виде посылок, присылаемых мамами и девушками. Типичная посылка содержала печенье, фруктовые кексы, приправы, порошковые напитки и разнообразные консервы. В одной посылке моя мама прислала несколько семиунциевых баночек яблочного сока. Это был первые настоящий сок, что я пил за более чем три месяца, и он оказался столь освежающим, что написал благодарственное письмо производителю. В нём я кратко описал жизнь пехотинца во Вьетнаме и объяснил, что сок стал настолько приятной переменой, что я хотел бы приобрести немного, чтобы разделить со своим отделением. Двумя неделями позже я получил дарственную посылку из 24 баночек. Представитель производителя сказал, что это их способ выразить поддержку войскам. Когда я раздавал сок солдатам, они были удивлены, что у нас случилось что-то хорошее. После воды с рисовых полей и из резиновых мешков в течение столь долгого времени подарочный сок оживил наши вкусовые рецепторы и немного восстановил утраченную веру в сограждан, оставшихся дома.
Восторженная реакция солдат зажгла во мне идею. Возможно, при помощи правильно составленных писем я сумел бы раздобыть для нас ещё бесплатной еды. Порывшись в мусоре в поисках адресов, я составил перечень производителей и дистрибьюторов труднодобываемых продуктов в Большом Мире, и стал отправлять им запросы с недельными интервалами. Перечень был нужен мне, чтобы случайно не связаться с одним и тем же производителем дважды. Вдобавок, я подумал, что будет интересно узнать, кто щедр, кто скуп, а кто вообще не потрудится ответить.
В скором времени начали поступать припасы. В последующие месяцы я получал орешки, солёную соломку, фруктовый нектар, консервированные ягоды, сардины, соус для стейков и многое другое. Ради шутки я запросил у табачного дистрибьютора цены на сигары, и они прислали мне коробку приличных сигарилл! Всем было любопытно узнать, как это я ящик за ящиком получаю провизию, но я лишь пожимал плечами и говорил: "Кто-то меня любит". Если бы они узнали правду, они могли бы попробовать тот же номер, и в скором времени производители раскусили бы всю схему.
Фредди Шоу прозвал меня "Оператор", потому что я напомнил ему рядового Сефтона, которого сыграл William Holden в фильме "Лагерь для военнопленных № 17" 1953 года. Однако я, в отличие от рядового Сефтона, делился всем, что мне присылали. Кто-то мог бы сказать, что я нечестно пользовался щедростью оставшихся в Америке людей. Но конечный результат был оценён по достоинству. Крысам Джунглей, ограниченным одними и теми же 12 блюдами в течение целого года, продукты помогали сделать наше положение хотя бы сносным.
Мы пробыли на базе огневой поддержки "Эйрборн" несколько недель, не сделав ни единого выстрела по делу. Недостаток деятельности раздражал лейтенанта Пиццуто. Во время встречи с командирами отделений он раскрыл нам свои переживания.
- Так нельзя выиграть войну, - жаловался он, - если мы тут сидим и изображаем няньку для сборища артиллеристов-бездельников. Мы упускаем шанс показать себя в бою, хотя вокруг полно гуков, которые прямо ждут возможности погибнуть за свою страну. Чёрт, неожиданная атака на базу - это самое меньшее, что могут предпринять СВА.

Я думаю, что был единственным, кто считал его свихнувшимся.
- Лейтенант, думай, что говоришь! - сказал я, неспособный поверить в его идиотские высказывания. - Ты говоришь так, как будто мы неуязвимы. Каждый раз, когда у нас случается контакт с противником, кто-то погибает или оказывается ранен, потому что правила всегда устанавливают СВА, а не мы. Нам надо лучше прорабатывать стратегию, прежде, чем искать неприятностей.
- Сержант Викник! - отрезал Пиццуто, холодно глядя на меня, - Я не припоминаю, чтобы я спрашивал твоего мнения. Собственно, я вообще не думаю, что твоё мнение кого-то здесь интересует. С чего бы вдруг? Вы всего-навсего смутьян, которые намерен подорвать моральный дух нашего подразделения. Если я услышу ещё слово возражения, то накажу вас за нарушение субординации так быстро, что вы и оглянуться не успеете.

Остальные командиры отделений смотрели на меня, покачивая головами в знак неодобрения. Они не понимали, что Пиццуто был просто адвокатом безрассудства.
Несколькими днями позднее Пиццуто особенно разволновался, потому что взвод элитных рейнджеров АРВН использовали нашу огневую базу, как отправную точку для рейда в предполагаемый лагерь СВА. АРВНовцы вернулись на следующий день, убив 3 СВА и взяв в плен одного солдата и женщину-медика. Пиццуто этого вынести не мог. Он стал упрашивать капитана Хартвелла о совместной операции по поиску и уничтожению вместе с АРВН. Капитан согласился на однодневную вылазку. Проблема оказалась в том, что нам не дали элитных рейнджеров. Вместо этого мы получили взвод новичков АРВН на их первом выходе в поле.
Джи-ай распределились на пары с солдатами АРВН, образовав смешанное соединение в 45 человек. Ни один из АРВНовцев не понимал по-английски, и они привезли с собой лишь одного переводчика. Когда к ним обращались, они улыбались и тупо произносили "Окей, джи-ай".
Наше выдвижение к зоне высадки примерно в одной миле от базы прошло без происшествий. С места высадки мы двинулись зигзагом обратно к базе. Мы шли по густо заросшей гряде, а мой напарник следовал за мной, словно тень. Время от времени я резко останавливался, чтобы проверить, наткнётся ли он на меня. Он не натыкался.
Менее чем в полумиле от базы мы наткнулись на 5 оставленных бункеров СВА. Обычный обыск ничего не дал, так что мы сделали привал. Сидя на пеньке, я заметил замаскированный бункер, который мы пропустили, и решил его осмотреть. Вход был завален свежесрезанными ветками, и рядом виднелись несколько свежих отпечатков ног. Я проверил отсутствие мин, а затем осторожно, по одной, снял ветки со входа. Когда путь был свободен, я влез внутрь.
В бункере лежали несколько длинных деревянных ящиков. Я открыл один и нашёл дюжины китайских карабинов СКС. Схрон с оружием! Я схватил одну винтовку и выскочил наружу, размахивая ей и вопя "Винтовки! Полный бункер винтовок!". Все бросились ко мне, а я опять влез внутрь, чтобы передавать винтовки. АРВНовцы присоединились к нам, и немедленно взялись за работу, разбирая оружие. Пока они занимались, мы провели более тщательный обыск местности.
Примерно в 30 футах мы нашли ещё один бункер вообще без входа. Он выглядел, как куча земли. Мы прорыли дыру на вершине и добрались до камеры, в которой нашлись два джутовых мешка, полных патронов к АК-47, и несколько штабелей 82-миллиметровых миномётных мин.
Понимая, что в том месте должно быть больше боеприпасов, мы расширили поиски. Нашей финальной находкой стала небольшая тростниковая хижина, построенная над бамбуковой корзиной 4 на 4 фута. Корзина содержала сотни ручных гранат с деревянными ручками.
Всего в схроне оказалось 67 карабинов СКС, 450 миномётных мин, около тысячи ручных гранат и более 15000 патронов к ручному оружию. Всё это было доставлено по воздуху на базу "Эйрборн" для осмотра и учёта. Мы были в восторге от того, что смогли что-то отобрать у противника, не сделав ни единого выстрела.
Вылазка оказалась двойной удачей. Мы не только захватили значительное количество вражеских запасов, но, возможно, тем самым спасли несколько американских жизней. Близость схрона к базе "Эйрборн" давала понять, что СВА планировали крупную атаку.
Поскольку схрон нашёл именно я, я рассчитывал, что мне дадут медаль или благодарность. Ничего не дали. Собственно, Пиццуто вообще не признал моей заслуги. Вместо этого в его докладе значилось, что заслуга принадлежит совместной работе в ходе операции. Я был разочарован, но, по крайней мере, я мог взять себе винтовку на память.
Моё обнаружение схрона было как раз тем поводом, которого Пиццуто не хватало, чтобы начать отличаться на войне. Прямо на следующий день он представил капитану Хартвеллу список идей операций силами взвода. К несчастью для нас, Пиццуто не пришлось долго ждать, прежде, чем его порыв исполнился.
Всего через 2 дня база огневой поддержки "Берхтесгаден", в 5 милях к югу от базы "Эйрборн", была захвачена в ходе предрассветного нападения предположительно девяноста СВА. Погибли 9 американцев, тогда как противник потерял 38 человек. СВА прорвались сквозь проволоку и заполонили расположение, словно муравьи. Яростная рукопашная схватка и перевес в огневой силе, в конце концов, отогнали их. Наш командир батальона подозревал, что СВА могут попытать счастья ещё раз той же ночью, так что лейтенант Пиццуто прямо рвался установить несколько блокирующих засад на холмах, прилегающих к базе "Берхтесгаден".
Когда мы прибыли на "Берхтесгаден", джи-ай складывали последних убитых СВА в гротескную кучу на грузовой сетке. Тела должны были увезти в общую могилу. Пиццуто глазел на вражески останки и жалел, что нас не оказалось там, чтобы внести свой вклад во вражеские потери. "Ах, мы должны были быть здесь". Никто из нас не разделял его энтузиазм.
Наш взвод разделился на засады силами отделения, расставленные через равные промежутки на окружавших базу холмах. Заняв позиции, мы были настолько убеждены, что СВА вот-вот вернутся, что поддерживали 100% готовность всю ночь. Мы неподвижно сидели в жуткой тьме, а повреждённые артиллерией деревья трещали и падали на землю. Каждый раз, когда хрустел сучок, мы задавались вопросом, по естественной ли это причине, или по рукотворной. Ожидание и вглядывание в темноту продолжались всю ночь, но враг так и не показался.
Вернувшись утром на базу "Эйрборн", мы узнали, что СВА предприняли несколько мелких нападений и разведок боем на разные базы по всей долине. Чтобы противостоять угрозе, все базы начали программу по выставлению постов прослушивания каждую ночь. Пост прослушивания был позицией из 4 человек, расположенной в 300-500 футах за пределами базы, близ возможного пути подхода противника. Посту прослушивания не полагалось вступать с противником в бой, но обеспечить раннее предупреждение в том случае, если СВА попытаются испытать на прочность линию укреплений или сгруппироваться для нападения. Позиция была столь уязвимой, что всю ночь надо было поддерживать строжайшую тишину и психологическую готовность.
Связь между постом прослушивания и огневой базой осуществлялась в виде невербальных радиосигналов, за исключением случаев появления противника. Если подтверждалось присутствие противника, то пост докладывал ситуацию и пытался пробраться к базе. Вот тогда становилось по-настоящему опасно, потому что враг оказывался за спиной, а впереди свои собственные солдаты на линии укреплений стояли наготове и ждали. Если часовых не предупредили, что идут свои, или просто кому-то не терпелось пострелять, то пост прослушивания рисковал быть подстреленным при возвращении на собственную базу. И хотя посты прослушивания редко попадали в неприятности, эти ночные дозоры делали и без того страшные ночи ещё более темными, длинными и устрашающими.
На своём первом посту прослушивания злой мангуст периодически кружил вокруг моей позиции, шипя и рыча из-за того, что мы расположились слишком близко к его дому. По мере того, как тянулась ночь, мы боялись, что выходки мангуста могут привлечь внимание окрестных СВА. Мы не могли перейти на другое место, потому что в огневой базы вокруг нас вели беспокоящий огонь. Мы не могли убить животное, потому что так мы наверняка выдали бы свою позицию. Единственным вариантом оставалось сидеть спокойно. Наша позиция была неподвижной, и хотя мангусту ничего не угрожало, он продолжал ходить вокруг. Поскольку дикие животные обычно боятся людей, любые приближающиеся к нам СВА, вероятно, спугнули бы его. Он продолжал шастать вокруг, и до нас дошло, что его присутствие - это, пожалуй, хорошо, потому что он означало, что поблизости нет СВА.
Будь то на посту прослушивания или на линии укреплений, ночные джунгли вокруг базы огневой поддержки "Эйрборн" были столь тихими, что мы иногда даже радовались любому странному шуму, просто чтобы держаться начеку. Обычно это были слабые раскаты далекого артиллерийского огня, и зачастую они звучали, как удары грома, а не как артобстрел. Иногда это был звон консервных банок на нашей помойке за периметром, где ночные животные охотились за едой. Все остальные звуки доносились с самой базы, где кто-то возился со снаряжением или кашлял.
Как-то ночью мы смогли полюбоваться налётом Б-52 на тропу Хошимина, которая находилась всего в трёх милях от нас. С нашей точки обзора авианалёт имел три особенности, одна поразительнее другой. Налёт начался с мощного зрелища из ярко-оранжевых вспышек, когда разорвались сотни 500-фунтовых бомб. Спустя несколько секунд звук от разрывов загремел вокруг нас, словно оглушительная барабанная дробь. Грохот длился всего минуту или около того, но он был таким мощным, что мы не могли удержаться от злорадных смешков насчёт того, что творится в зоне удара. Последним этапом стала упругая дрожь земли. Земля, на которой мы стояли, тряслась, как при землетрясении, от чего небрежно сложенные мешки попадали. В то же утро Б-52 нанесли удар по тому же месту ещё раз. После них осталась гигантская туча пыли, которая поднялась на несколько сот футов в небо и рассеялась лишь примерно через час. После наблюдения такого зрелища артобстрелы представлялись мелочью.
Спустя несколько дней оперативная группа из 80 бронетранспортёров и 30 танков вошли в долину А Шау, зафиксировав первое появление гусеничных машин в истории долины. 9 танков и 5 транспортёров взобрались на вершину Гамбургер-Хилл и ездили по ней туда-сюда, провозглашая неоспоримую победу.
- Большое, ебать, дело, - саркастически сказал Элкон, - Нам-то туда добраться было тяжелее, нам пришлось пробиваться.
- Да, - добавил Ленни Персон, - нас никто не покатал. Чего этим танкистам бояться? Ни в одной пехотной части нет таких дураков, чтобы идти против танков.
- Я думаю, что вы, парни, упускаете суть, - заметил Говард Сайнер, - Если танки могут вьехать ан Гамбургер-Хилл сейчас, почему их не использовали во время битвы? Я думаю, что армии нужна была крупная пехотная победа, а танки спугнули бы СВА.
- Что это значит? - спросил Фредди Шоу, - Мы были расходным материалом?

Опасаясь догадок, никто не ответил на его вопрос.
Танковое соединение почти не входило в контакт с противником, но вскрыло несколько крупных тайников с оружием. В уверенности, что СВА попытаются защитить, или переместить оставшиеся тайники, высшее командование решило, что настало время устроить засады на дне долины. Целью стало шоссе 548, грунтовая автомобильная дорога, по которой СВА ездили на своих машинах несколькими месяцами ранее.
Когда лейтенант Пиццуто услышал об этих планах, то немедленно предложил услуги нашего взвода. Отличный парень. Поскольку я всегда был настроен скептически относительно любого плана, который выглядел слишком рискованным, я чувствовал себя обязанным протестовать.
- Лейтенант Пиццуто, - обратился я к нему, подвергая сомнению его психическое здоровье, но пытаясь сделать это вежливо, - С какой стати ты вызвался на такое опасное задание? Дно долины принадлежит СВА.
- Это как раз то, чего СВА от нас не ждут, - ответил он уверенно, - Нам будет легко застать их со спущенными штанами. Кроме того, если мы попадём в неприятности, любая база огневой поддержки в долине будет держать орудия наготове, чтобы поддержать нас.
- Задания, подобные этому, должны проводиться силами роты, а не взвода, - добавил я.
- Там не будет даже и взвода, умник. Там будут 2 отделения, ваше и сержанта Уэйкфилда. 15 человек сумеют проскользнуть на засадную позицию легче, чем 30, тебе следовало бы это знать. Но я не собираюсь спорить об этом, Викник. Это та возможность, которой я долго ждал, и ты не сможешь её погубить. А теперь начинай собирать своё отделение.

Было ясно, что Пиццуто затеял это все, чтобы прославиться, вот почему всё, что я говорил о том, чтобы быть чуточку осторожнее, игнорировалось.
Мы взвалили на себя столько же огневых средств, как перед битвой за Гамбургер-Хилл. Каждый стрелок нёс 300 патронов для М-16, 2 мины "клаймор" и 8 ручных гранат. Наши 2 пулемёта М-60 были снаряжены 1500 патронами каждый. Мы также взяли с собой 2 прибора ночного видения "Starlight Scope" и 2 рации.
Позже в тот же день мы покинули безопасные пределы огневой базы. После того, как последний солдат пролез сквозь проход в колючей спирали, часовые закрыли проём, словно ворота замка, которые не откроются до рассвета. Мы быстро добрались до опушки и заброшенной вражеской тропы, ведущей ко дну долины. Благодаря крутому спуску и бревенчатым ступеням, построенным СВА, спускаться было легко. Там не было признаков недавней вражеской деятельности, но я не мог избавиться от ощущения, что за нами следят.
Наша засадная позиция находилась на небольшом пригорке, заслонённом шестифутовой слоновой травой. Бесшумно примяв траву, мы получили хороший обзор на грунтовую дорогу в обоих направлениях. Мы не ожидали вражеских машин, но вполне возможно было, что вражеские солдаты будут проходить после наступления темноты. Заняв места на позиции, все установили "клайморы", определили сектора обстрела, ослабили чеки у гранат и запомнили ландшафт.
Никто не спал и не разговаривал, и мы поддерживали готовность 100% всю ночь. Наше время проходило за вглядыванием во тьму и концентрации на деталях местности. Мы были слишком испуганы, чтобы переходить с места на место, боясь выдать нашу позицию, и никому не хотелось оказаться виновным в том, что кого-нибудь подстрелят. Долина была такой неподвижной, что легчайший шум или движение внутри нашего периметра привлекало всеобщее внимание. Самым досадным разочарованием стали аккумуляторные приборы ночного видения. Каждый раз, когда их включали, они издавали тоненький писк. И хотя звук был едва различим, для наших взведённых нервов он звучал, как вой сирены. В конце концов, мы вообще отказались от этих приборов.
Пока тянулась ночь без происшествий, лейтенант Пиццуто запросил беспокоящий артиллерийский огонь, чтобы заставить врага двигаться. СВА так и не показались. Даже ящерицы-fuck-you (как звучит вопль этой ящерицы https://www.youtube.com/watch?v=X2c23-1rVQs ) и другие ночные животные попрятались. Мы радовались низкой вражеской активности, но 10 часов ужаса вымотали нас. К счастью, засада на шоссе обернулась просто обычной ночью в джунглях. Лейтенант Пиццуто посчитал, что засада на дне долины оказалась полным провалом, особенно судя по тому, что он не вызывался на следующие вылазки. Отделения из других взводов выходили в засады по очереди, но всё заканчивалось одинаково: никакого контакта с противником.
Неделей позже мы с удивлением узнали, что 101-я отводит все части из долины А Шау. Отвод совпал с началом муссонов, сезона постоянных дождей и предательских туманов. Непостоянная погода сокращала до минимума эффективность баз огневой поддержки, аэромобильность снижалась, а снабжение становилось почти невозможным, что позволяло СВА перенести действия вплотную к прибрежным городам. И вновь лейтенант Пиццуто был разочарован, но нам не было до него дела - мы уезжали из А Шау.
В течение трёх следующих дней база огневой поддержки "Эйрборн" была полностью разобрана. Тонны боеприпасов, артиллерийские орудия и стройматериалы перевозились по воздуху обратно в Кэмп-Эванс, пока мы разбирали крошечный форпост до состояния кучи земли.
Последние работы по разборке закончились слишком поздно, чтобы наша рота могла улететь на вертолёте, так что три взвода остались на ночь. Не имея ни проволочных заграждений, ни артиллерийской или миномётной поддержки, мы защищали себя от возможной наземной атаки сами. Наша оборона была очень простой. В добавление к тому оружию, которое мы обычно носили с собой, у нас имелись тридцать ящиков осколочных ручных гранат, что давало каждому солдату примерно по сорок гранат разом.
Тогда мы этого не понимали, но заключительная ночь на базе "Эйрборн" превратилась в сеанс терапии. После 4 месяцев, проведённых в поле, каждому из нас нужно было выплеснуть своё раздражение. Около часа ночи двое скучающих солдат поспорили, кто дальше кинет гранату. Это звучало, как шутка. Кроме того, если бы поблизости оказались СВА, гранаты дали бы им повод задуматься. Так что чеки были выдернуты, и гранаты брошены.
Трудно было понять, насколько далеко брошен взрывающийся предмет в темноте, так что мы оценивали дальность по вспышке. Если казалось, что вышла ничья, спорщики кидали снова. В скором времени соревнования по метанию гранат проводились по всему периметру. Как только у кого-то возникало желание, он кидал гранату. Парни просто взбесились.
Капитан Хартвелл был вне себя от злости и приказал прекратить, но мы вышли из-под контроля и гордились этим. Лейтенант Пиццуто и сержант Крол сходили с ума, пытаясь изловить кого-нибудь, чтобы наказать. Как только раздавался взрыв, они бежали туда с воплем: "Кто бросил гранату?". Прежде, чем они получали ответ, ещё 5 взрывов гремели с другой стороны холма, заставляя их бежать обратно, чтобы проверить. Чем больше они бегали, тем больше мы дурачились. Так продолжалось около часа, пока мы не перестали сами, потому что у нас закончились гранаты. Однако, время от времени взрывались одиночные гранаты и мы все смеялись. Это была отличная ночь, если ночь в джунглях может такой быть.
Рано следующим утром мы покинули базу огневой поддержки "Эйрборн". Меня одолевали смешанные чувства из-за 20 американцев, отдавших жизни, защищая эту богом забытую высоту. По иронии судьбы, способ, которым мы оставили базу "Эйрборн" не отличался от того, как мы оставили Гамбургер-Хилл: мы просто ушли и сдали всё врагу.
Нахуй. Это неважно.

Глава 5. Бамбуковые стрелки

Почти четырёхмесячное зависание нашей роты в долине А Шау завершилось заслуженной ночёвкой в Кэмп-Эвансе. Было таким облегчением выбраться из поля, что мы вывалили на территорию батальона вопя и завывая, словно ковбои, завершающие перегон скота.
Мы построились небрежным строем, чтобы выслушать скучную, но, к счастью, короткую речь капитана Хартвелла об огромной работе, что мы проделали и что в дальнейшем от нас будут ожидать того же. Едва ли кто-то его слушал, потому что мы болтали между собой, дурачились и в целом его игнорировали. Объявление Хартвелла о том, что мы свободны до 9:00 следующего дня, мы встретили радостными возгласами и аплодисментами. Но когда он сказал нам, что назначены новые оперативные районы и завтра мы снова вернёмся в поле, все застонали. По крайней мере, у нас была свободная ночь. Это была наша первая побывка по новым правилам, по которым всё оружие и боеприпасы должны были храниться в тяжёлых металлических контейнерах под названием "конексы". Изначально их использовали для хранения и перевозки товаров на кораблях. Во время предыдущей побывки самые рьяные гуляки перепились, высказывали угрозы и всех донимали. Последней соломинкой стало то, что они прострелили дыры в экране кинотеатра Кэмп-Эванса во время показа фильма про монстров.
Когда мы заперли своё оружие, следующим пунктом по распорядку надо было смыть с себя несколько недель спёкшейся грязи. Временный душевой пункт, построенный позади столовой не имел никаких приспособлений для приватности, так что мы мылись голые перед целым миром. Поскольку это был всего лишь пятый мой душ за примерно 5 месяцев, меня это не волновало. Высказывания старослужащих о том, что помывка раз в месяц - это роскошь, звучали правдоподобно. Проходив чумазым так долго, я чувствовал себя странно, став чистым, даже наша выстиранная форма казалась непривычной. Наше обоняние так привыкло к джунглям, что мягкий аромат мыла казался невыносимо сильным.
С чистой кожей и в чистой одежде, наш взвод разделился на несколько групп, хоть мы и расходились далеко. Кэмп-Эванс стоял слишком уединённо, чтобы стоило позаботиться об осмотре местных достопримечательностей. Деревня считалась запретной зоной, так что женщин для нас тоже не было. Не имея возможности куда-нибудь пойти, мы болтались по расположению батальона, где солдаты, получившие письма и посылки из дома молча сидели, читали, отвечали на письма и грызли присланное печенье. Остальные покупали в магазине пиво, чтобы отметить побывку. Небольшая компания парней, прозванных "торчками" исчезли в лабиринте палаток в поисках своих наркопартнёров.
Злоупотребление наркотиками во Вьетнаме заслужило свою долю скверной славы, но в нашей роте это было редкостью. Чаще всего, те кто их употреблял, были тыловыми военнослужащими, которым легче было их достать, и которые располагали большим свободным временем. Среднестатистический пехотинец избегал наркотиков по двум причинам: во-первых, никому не хотелось заслужить клеймо человека, который не смог устоять, во-вторых, никому не хотелось рисковать безопасностью своих товарищей, оказавшись неспособным нормально исполнять обязанности. И хотя отдельные такие случае, наверное, были, я не знаю никого - даже из числа "торчков" - кто употреблял бы наркотики в джунглях. Однако несмотря на все трудности, что нам приходилось выносить, на удивление мало солдат торчало, чтобы сбежать от войны. Здесь, на побывке, мой взвод бежал от войны другим способом. Мы не нуждались в незаконных стимуляторах. Мы напивались.
Несколько ящиков пива и несколько блоков колотого льда были высыпаны в 55-галлонную бочку. Когда напиток остыл, жаждущие джи-ай ныряли в бочку, словно дети, хватающие конфеты на Хэллоуин. Мы удивились, что пиво обжигало наши глотки, отвыкшие от такого холода, но мы довольно быстро привыкли. Пивное опьянение было тем, что мы не испытывали, казалось, целую жизнь. Подключились почти все, кроме Фредди Шоу, который пытался отговорить нас от пьянства.
- Там, откуда я приехал, любые напитки, содержащие алкоголь, называют "масло невежества", - упрекал он нас, - Мы так их называем, потому что они делают человека глупым.
- Как ты додумался до такой ерунды? - спросил Скоггинс, - Алкоголь надо называть "умный сок", потому что он стимулирует мозг.
- Точно, - пошутил Говард Сайнер, - Даже пока мы разговариваем, мой IQ растёт. Через час я стану Эйнштейном.

Все рассмеялись, а Шоу покачал головой и ушёл.
Как и ожидалось, мы вливали в себя пива, как будто завтра вообще не должно было наступить. Вдобавок, поскольку мы находились в зоне боевых действий и воображали себя крутыми парнями, тем джи-ай, которые перебирали, приходилось незаметно отходить, чтобы проблеваться так, чтобы над ними не смеялись. Впрочем, все понимали, в чём дело, потому что когда такие джиа-ай возвращались, они были пьяны в стельку и обычно от них несло рвотой.
Я предвкушал празднование свободы от полевой службы, но тревожился насчёт того, насколько тесно я должен влиться в рядовой состав. Как сержанту, мне было неуместно водить дружбу с рядовыми и специалистами, даже с теми, кто служил в моём отделении и с кем я был так хорошо знаком. Я думал, что будет правильнее держать дистанцию, хотя роковой опыт, что мы вместе приобрели, связал нас крепче любой дружбы, что нам приходилось знать в Большом Мире. Некоторые джи-ай неохотно принимали дружбу из-за больших эмоциональных потерь в том случае, если бы друг оказался ранен или убит. Этот механизм самозащиты стал одной из величайших дилемм пехотинца и самой болезненной ношей. Пока я размышлял над своей проблемой, меня позвали Сайнер и Силиг.
- Эй, сержант Викник! Что ты скажешь насчет того, чтоб ненадолго забыть про войну и выпить с нами чуток пива?

Их приглашение было до того приятным сюрпризом, что я немедленно забросил свои ролевые трудности.
- Пока пиво холодное, - ответил я, принимая их приглашение, - Но я должен вас предупредить, что мне уже говорили, что я не умею пить, не пьянея. Дома друзья прозвали меня Арти Пивная Пробка.
- Арти Пивная Пробка? - озадаченно переспросил Силиг, - За что это?
- Это за то, что я настолько нестоек к алкоголю, что они посчитали, что я могу надраться, просто нюхая пивные пробки.
- Да ты посмотри на свой рост, - воскликнул Силиг, - Ты же один из самых маленьких во всём взводе. Неудивительно, что тебя так быстро развозит.
- Выпей, - скомандовал Сайнер, вручая мне пиво, - Ты очень упорно работал и должен расслабиться. К тому времени, как мы с тобой закончим, тебя будут знать, как Арти Два Пива.

Мы все засмеялись и меня охватило тепло дружбы. Я чувствовал, что сходство наших личностей создаст узы более прочные, чем просто между командиром отделения и его подчинёнными. Мы были одинаково образованы, имели общее чувство юмора и руководствовались желанием вернуть всех домой живыми. В возрасте почти двадцати одного года мы также были взрослее большинства парней во взводе, которым было по восемнадцать-девятнадцать лет. Не произнося этого вслух, мы знали, что станем теми, кто научит новичков выживать и не теряться. Я чувствовал, что мне повезло найти таких друзей, как Сайнер и Силиг.
Вечером в тот день мы пошли к открытой эстраде послушать Филиппинскую группу, исполнявшую популярные американские песни. Они хорошо играли, но вот солист портил всё представление.
- Отпуфти меня, но посему нет, малыфка... Уйди из моей фызни, но посему нет, малыфка...
- Что за хрень он пытается петь?
- По-моему, это песня группы Vanilla Fudge? - ответил Силиг, вытряхивая из головы изувеченные строчки, - Но звучит, как будто поёт Элмер Фадд.
- Ах ты, фумафедфый кфолик! - со смехом добавил Сайнер.

Филиппинцы старались изо всех сил, но мы не настолько долго пробыли в поле, чтобы счесть их стоящим развлечением. Песня называлась "You Keep Me Hanging On", изначально её пели The Supremes, а затем её перепела рок-группа Vanilla Fudge, их версия была популярна среди хиппи в конце 60-х.
Мы продолжали свой путь. Было приятно не носить с собой оружия и рюкзаков, не высматривать растяжки и мины-ловушки. Мы наслаждались простыми удовольствиями, например, курить после наступления темноты, пить пиво, смеяться и разговаривать в полный голос, пить пиво, сидеть на туалетной сидушке, а не на бревне - и пить ещё больше пива! Когда закат угас, генераторы зарычали на полную. Кэмп-Эванс ожил со своими электрическими огнями, радиоприёмниками и магнитофонами. В тылу был иной мир, и мы бродили по нему в восторге от этого места и времени, столь отличающихся от обычной жизни в джунглях.
За пределами расположения нашего батальона между Ленни Персоном и каким-то незнакомым джи-ай разгорелся спор, который быстро перерос в яростную перепалку. Джи-ай, который был явно пьян, пригрозил небольшой толпе зевак винтовкой М-16, которую он взял из конекса. Ленни вцепился в винтовку и началась борьба. Внезапно прогремел выстрел. Ленни отскочил назад с криком: "Ты уебок! Ты меня ранил!", и упал на землю, держась за боковую часть головы. У него был отстрелен небольшой кусочек уха.
Толпа тут же одолела джи-ай, и держала, пока не прибыли военные полицейские. В это время мы отвели Ленни в медпункт для оказания помощи. С ним всё было в порядке. Полицейские заперли джи-ай до утра. Мы так никогда и не узнали, из-за чего возник спор. Пожалуй, Фредди Шоу был прав, выпивка - это масло невежества. Мы решили вернуться в расположение батальона, где было безопаснее, потому что там никто не носил оружия.
Мы вернулись как раз вовремя к началу порнофильма. В отсутствие экрана фильм показывали на простыне, прибитой к стене склада. Фильм был о сбежавшей горилле, которая оказалась так возбуждена, что решила попытать счастья с человеческими женщинами (очевидно было, что это актёр в дешёвом костюме гориллы). Шастая по окрестностям, животное ворвалось в комнату к девушке и каким-то образом убедило её пойти с ним в постель. Когда горилла вытащила свой член, всем стало видно, что он принадлежит белому мужчине. В этот момент сидевший в задних рядах чернокожий джи-ай вскочил с криком: "Неправда! Неправда! Это не настоящая горилла! У гориллы член чёрный, как у меня! Где вы взяли это кино?".
Он кричал на полном серьёзе. До той минуты он думал, что это была настоящая обезьяна! Мы хохотали так, что фильм пришлось перематывать, чтобы пересмотреть пропущенную часть. Как можно быть таким простодушным? К чёрту это масло невежества.
Фильм был такой тупой, что в конце концов мы начали швыряться пивными банками в экран каждый раз, когда там появлялась горилла. Один джи-ай попытался обнять девушку и случайно сорвал простыню со стены. Никто не потрудился повесить её обратно. После этого парни разбрелись по баракам спать.
Ночь в нашем бараке была тихой, если не считать тяжёлого дыхания и временами стона. Я уже почти уснул, когда двое шутников захихикали за полотняной стенкой.
- Чего такого смешного? - спросил я сонно.
- Сейчас узнаешь, - последовал их ехидный ответ. Затем они бросили гранату со слезоточивым газом на землю, а лёгкий ветерок понёс газ в наш барак. В одно мгновение я выскочил из своего оцепенения. Когда я закричал: "Газ! Газ!", 25 пьяных всполошились, словно потревоженные пчёлы в улье. Мы хватались за стены, пытаясь найти выход, но ничего не видели, потому что освещение не работало. Сообразительные шутники выключили напряжение. Задыхаясь и давясь, мы проломились наружу прямо сквозь стены. Оказавшись снаружи, часть парней проблевалась, тогда как остальные спотыкались друг об друга. Мы, должно быть, являли собой изрядное зрелище. Слишком больные и пьяные, чтобы злиться, мы дождались, пока воздух не очистится и затем набились обратно в развороченный барак, спать. Шутка получилась удачная, только я бы предпочёл оказаться на стороне шутников.
Утро настало слишком быстро, и, как можно было ожидать, все еле волочились из-за похмелья. Что более важно, мы все пребывали в дурном расположении духа из-за того, что нас отправляли обратно в поле. Никому туда не хотелось.

В нескольких километрах от рисового лагеря мы окопались на ночь. Тишина в тот вечер стала следствием усталости. За целый день жара, пот и рисовая пыль покрыли нас липким осадком, который по ощущениям был примерно как если намазаться кленовым сиропом. Он был липкий, шершавый и очень неприятный. Это этого мы все тащились еле-еле. Лишь внутреннее чувство необходимости двигало нами во время унылой работы по рытью ячеек и постановке мин. Никому из нас не хотелось этого делать, но мы хотели, чтобы дело было сделано – типа как чистить зубы перед сном.
Смитерс и Джилберт вырубали растительность вокруг нашей ячейки, а я потащился вперёд, разматывая по пути провод «клаймора». На обратном пути я прошёл мимо Майка Лава, который нёс устанавливать свой «клаймор». Мы обменялись взглядами, но ни единым словом. Мы оба просто хотели, чтобы всё это тягомотное дерьмо закончилось, и можно было бы поспать.
Несколько секунд спустя одиночная миномётная мина бесшумно скользнула с неба, приземлившись между Лавом и мной с зубодробительным грохотом. Взрывная волна налетела на меня сзади, ударив между лопаток и по затылку. Какую-то секунду было больно, затем боль утихла. От удара мои барабанные перепонки мелко дрожали, что было неприятно. При расстоянии от взрыва всего в 10 или 15 метров казалось чудом, что меня не зацепило осколками.
Взрыв перепугал меня до усрачки, я помчался к своей ячейке, пока куски земли осыпались вниз, и оседала пыль. К моему удивлению, там стоял Лав, целый и невредимый. Медленно, скованно, словно страдающий артритом шеи старик, он повернулся в мою сторону и поглядел на меня, выпучив глаза в удивлении. Он стоял примерно на таком же удалении с другой стороны взрыва. Его тоже не задело, отчего чудо стало двойным. Мы снова поглядели друг на друга. Прошло несколько секунд, мины больше не падали, и он пошёл заканчивать укладку провода. Я прислонился к стене ячейки и попытался успокоиться. Мне пришло в голову, что ВК вернулись домой и увидели, что мы сделали с их рисом.
Возможно, нас спасла мягкая почва в том месте. Перед разрывом мины уходили в грунт на несколько дюймов или на фут. Таким образом, взрыв и осколки летели вверх, а не в стороны по незадачливым бедолагам вроде меня и Лава. Если бы мы стояли на скальном плато или на аэродроме, нас могло бы разорвать на части ураганом железного дерьма.
Рис, рис, чем больше ищешь, тем больше находишь. На второй день операции тонны этой дряни лежали повсюду. К несчастью, по дороге мы начали находить снайперов, или они начали находить нас. То и дело раздавался выстрел, отчего мы все бросались на землю и лежали некоторое время, пока нам не удавалось определить, откуда сделан выстрел, и затем отстреливаться. Нас спасало то, что снайперы были дерьмовыми стрелками. Они не сумели попасть ни в кого из наших. Наша стрелковая подготовка была им под стать. Каждый раз, когда мы обстреливали участок, а затем обыскивали его, им удавалось уйти, и крови не было видно. Нервам всё это шло не на пользу.
На третий день было то же самое. Мы вернулись в первый лагерь, а затем разошлись в разные стороны, патрулируя по кругу, постоянно удаляясь от центра. Каждый раз, как только мы уничтожали хижину с рисом и начинали двигаться дальше, то через несколько минут уже натыкались на новую. Так продолжалось от восхода до заката. На этой территории риса хватило бы, чтобы накормить целую армию. Ещё мы находили мины-ловушки, обычно в виде гранат, подсунутых под мешок с рисом. Некоторые гранаты были американскими, а некоторые – китайскими коммунистическими изделиями, которые мы называли «чайкомовскими». Неудобно поднимать или отодвигать мешок, одновременно пытаясь заглянуть под него. Для нервов это было так же полезно, как и снайперы.
После обеда мы потратили 2 часа, разбирая большую хижину, в которой хранилось около 15 тонн риса. Нашей следующей остановкой неминуемо должна была стать соседняя хижина, видневшаяся метрах в 50 справа. Однако, когда мы задержались глотнуть воды и вытащили сигареты, то заметили роту «А», подходящую с той стороны. Если бы мы не слишком торопились собирать своё барахло и снаряжаться в путь, то они вышли бы прямиком к той хижине раньше нас. Мы коллективно решили двигаться медленно и позволить роте «А» захватить хижину. Бек был единственным моим знакомым в роте «А», и среди идущих я его не видел. Так что я продолжал собираться медленнее обычного.
Довольно скоро новая хижина стала собственностью и проблемой роты «А». В отличие от прочих хижин, эту окружал бамбуковый забор. Жерди в заборе высохли и поблёкли от старости, и стояли они насколько далеко друг от друга, что почти любое животное могло бы свободно пройти между ними. Забор не годился ни на что, кроме как доставлять неудобства. Там также были ворота, которые двое парней попытались открыть. Едва они это сделали, прогремел взрыв гранаты, которая осыпала этих двоих осколками и тут же скрыла их в мутном вихре дыма и искр. Коричневое облако из смеси дыма и пыли поплыло в сторону остальной части роты «А».
Оба парня отлетели назад, рухнули наземь и остались неподвижно лежать. Раздались отчаянные крики «медик!» и началась суматоха, целая куча джи-ай, включая их медика, помчались на помощь. Наш Док Болдуин тоже побежал помогать. Двое лежащих оказались окружены таким количеством людей, что нельзя было разобрать, что происходит. Двое наших подошли на половину расстояния, но не больше, чтобы лучше видеть. Примерно так водители притормаживают возле аварии. Они хотят узнать, в чём дело, но притом не желают видеть ничего запредельного. Для меня зрелище было невыносимым. Я лишь пару раз глянул уголком глаза и увидел не слишком много. Что я заметил – никто из лежащих не шевелился, ни единым мускулом. Про себя я знал, что они мертвы, и мне от этого делалось нехорошо. Я был рад, что остался на месте. Мне не хотелось смотреть ближе.
Высокий парень, стоявщий посередине группы нагнулся, рассматривая погибших. Может, он был командиром. Мне показалось, он говорил больше остальных и жестикулировал, раздавая указания. Вскоре он умолк и покачал головой, словно врач на боксёрском ринге в Мэдисон-сквер-гарден, показывающий, что бой окончен. Суета закончилась, и парни из роты «А» молча смотрели на лежащих и друг на друга. Грустно. Эти двое оказались невероятными глупцами. Абсолютно на всех уровнях обучения нас учили избегать очевидных путей на вражеской территории. Не ходить по тропам, не входить в двери и никогда не открывать ворота. Их родители так и не узнают.
Рисовый марафон становился всё более напряжённым. Мы перешли от свободного продвижения к снайперским обстрелам, а теперь и к двум убитым. Взнуздав коней, мы продолжили патрулирование в поисках вражеских припасов. В пути меня вдруг зацепила мысль, не должен ли я чувствовать вину за гибель тех двух парней. Никто об этом не говорил, но я начал задумываться. В конце концов, мы заметили хижину первыми, но позволили им её занять и понести потери. Разговаривая шёпотом сам с собой, я быстро пришёл к выводу, что этот случай был просто прихотью войны. Я не сделал ни одного неверного шага и ни к чему теперь устраивать себе психологические «американские горки». Таким образом, чувство вины можно отогнать, как потенциально вредное. Лучше всего для меня будет зарыть весь этот случай в дальний уголок памяти, что я и попытался сделать.
Спустя примерно час Лопес заметил гука, устанавливающего «клаймор» у нас на пути. Он выпустил очередь, ВК тут же бросил мину и помчался прочь, словно ошпаренная собака. Лопес не понял, попала ли хоть одна пуля в цель.
Меня привело в замешательство то, насколько близок к крупному выигрышу оказался этот гук. Ему не хватило всего нескольких секунд, чтобы разнести пол-отделения. Ему было нужно меньше времени, чем нам требуется, чтобы подтянуть шнурки на ботинках.
Мина, которую он бросил, была одним из их чудовищных самодельных устройств – кусок листового металла, выгнутый в виде подноса, примерно 15 дюймов в диаметре. На поднос укладывался слой взрывчатки, по-видимому, добытой из наших неразорвавшихся авиабомб. ВК вскрывали несработавшие бомбы ножовками и выковыривали начинку. Поверх взрывчатки шёл слой цемента, в который они вставляли кусочки металла, служащие шрапнелью. Цементу давали высохнуть. Внутри мины находились напиленные куски стального прута длиной в пару дюймов и толщиной с большой палец. Это должно было быть страшное дело. В школе джунглей нам говорили, что куски стального прута – наиболее часто используемый тип шрапнели. Однако, если под рукой не оказывалось стального прута, они использовали любые мелкие металлические предметы, к примеру, гайки, гвозди, болты и иногда даже монеты.
Вскоре мы нашли ещё один склад. Пока его осматривали, я попробовал покопать в любопытном квадратном участке земли размеров восемь на восемь футов, который выглядел необычно. Там почти не было растений, что было странно. На глубине около фута, я наткнулся на железный лист. Затем моя лопата вернулась с зацепившейся за неё проволокой. Вид двух убитых джи-ай тут же встал у меня перед глазами. Аккуратно, как никогда, я освободил лопату от проволоки и стал рыть в новом месте в нескольких футах оттуда. И снова наткнулся на железный лист, но уже без растяжек. Под ним оказался тайник с рисом, который наш командир оценил в 13 тонн для отчётности.
В награду за обнаружение подземного хранилища мне приказали остаться и взорвать его, тогда как остальные удалялись в безопасное место. Почесть выглядела почти пугающей, но я был настроен решительно и уверен, что будет весело. Вертолёты снабжения начали подвозить нам огромное количество взрывчатки, чтобы ускорить разрушение рисовых закромов. Мы находили их так много, что вручную выходило слишком долго.
Хьюиш тоже остался со мной, чтобы заняться надземным складом. Для своего разрушительного проекта я использовал 3 блока пластичной взрывчатки С-4, смотанных детонирующим шнуром. Сверху на С-4 я положил 3 китайские гранаты из мин-ловушек, которые мы нашли и разобрали раньше в тот день. Они должны были усилить взрыв и избавить нас от этих гранат, с которыми нам не хотелось таскаться. Кроме того, я нервничал уже просто от обладания одной из них. Их качество было совсем не таким высоким, как у американских продуктов, и мне казалось, что они могут взорваться без причины. И напоследок я ещё добавил свою слезоточивую гранату для вкуса. Я думал так – если ВК смогут потом собрать часть этого риса, слезоточивый газ сделает его несъедобным. Мы в унисон зажгли запальные шнуры и побежали прочь, словно воры-домушники, увидевшие свет на крыльце. Последовавший взрыв был грандиозен.
Позже в тот же день, отойдя на некоторое расстояние от риса, мы остановились на отдых. Солдаты отделения слегка разбрелись и расселись среди растительности. Я присел в тени, прислонившись спиной к дереву. Влажность от сырой почвы проникала сквозь штаны и бельё. Вместо того, чтобы потратить оставшиеся 4 минуты своего пятиминутного отдых на поиск сухого места, я просто продолжал сидеть. Железный горшок у меня на голове тянул вниз. Склонившись вперёд, я оперся руками на колени, подпёр лоб ладонями и замечтался, пока мои глаза постепенно не сфокусировались на бомбе-бабочке, наполовину скрытой в грязи между моими ногами.
Как я мог её не заметить? Корпус бомбы размером и формой напоминал фунтовую банку кофе и был выкрашен в яркий жёлтый цвет, как у бабочки. С одного конца торчало жестяное оперение, указывающее на меня в обвинительной манере. Мы нечасто находили эти штуки, потому что они редко не срабатывали. Большая часть этих кассетных боеприпасов взрывались после сброса. Нам говорили, что неразорвавшиеся бомбы могут сработать и позже, вследствие обычной вибрации земли или изменений температуры от восхода и захода солнца. Теперь у меня было ощущение, что эта штука такая темпераментная, что может взорваться оттого, что я на неё не так посмотрю. Некоторые из них начинялись шариками от подшипников. Другие были набиты сотнями или даже тысячами маленьких стальных стрелок длиной в дюйм. Что хуже, иметь эту штуковину в одном футе от моих яиц или в двух футах от лица? За что мне хвататься, если она начнёт дымиться или взрываться? Я осторожно отошёл и предупредил остальных. У меня не хватило духу положить на неё даже клочок туалетной бумаги в знак предупреждения.
Пройдя ещё километр, мы остановились на ночь. Что за день! Я нашёл подземный схрон с рисом, взорвал его, сел на бомбу-бабочку, меня чуть не подорвали «клаймором», я видел, как двух солдат убило взрывом мины-ловушки. В эту ночь запись в моём дневнике начиналась не с даты, как обычно. У неё был заголовок: «День, который я запомню навсегда». Просто и плоско, пожалуй, но зато точно выражает то, что я чувствовал.
На следующее утро с первыми проблесками рассвета мы вышли к ближайшей зоне посадки, откуда нас доставили обратно в Лай Кхе. В расположении роты нас первым делом построили для пересчёта. Во время построения примерно дюжину из нас вызвали по именам и приказали выйти из строя. Среди вызванных оказались Джилберт, Киркпатрик, Сиверинг и я. Затем состоялась короткая неформальная церемония. Они проводились каждые 2 месяца, когда ротный клерк приводил бумаги в порядок. Нам всем вручили значки боевого пехотинца. Эта награда вручалась тем военнослужащим, которые служили в пехоте в зоне боевых действий и продержались хотя бы месяц. Мы все считали, что это знак воина и с удовольствием носили его, когда находились в Лай Кхе в смешанном коллективе с тыловиками. На самом деле ношение значка было военным снобизмом – мы все считали себя выше тех, кто никогда не выбирался в джунгли. В то же время мы не задумывались над фактом, что без тыловых войск мы бы не прожили. Они доставляли нам нашу еду, содержали магазины, позволяли вертолётам летать, служили в военном госпитале и многое другое. Без них наша жизнь стала бы невообразимо суровой.
Хотя, получив значок, я чувствовал себя особенным, в душе я знал, что во Вьетнаме есть множество мест для службы хуже моего. Я уже понял, что к ним относятся все места в бронетехнике и вертолётах. Я не уверен, что смог бы занят эти должности, не заработав постепенно нервное расстройство. Мне не хотелось оказаться разорванным на части осколками внутри бронетранспортёра или разбиться насмерть вместе с вертолётом. Я был уверен, что оба этих сценария были более ужасны, чем погибнуть от пуль. С моим воображением психологическая ноша осознания, что в любой момент без предупреждения меня могут внезапно сбить или подорвать, была бы слишком тяжкой.
После церемонии Шарп объявил мне, что я теперь становлюсь помощником пулемётчика. Хейт, наш пулемётчик, теперь всё время должен был находиться в тылу. Его командировка почти закончилась, и командование не хотело, чтобы кого-нибудь убило в последнюю минуту. Новым пулемётчиком стал Джилберт. Смиттерс, последний по старшинству, занимал моё место подносчика боеприпасов.
Как я думаю, это должно было настроить меня когда-нибудь самому стать пулемётчиком. Все пулемётчики и их помощники провели во Вьетнаме дольше меня и после их отъезда домой, если они доживут, должны были освобождаться места. Популярная теория или легенда говорила, что пулемётные команды в боевых условиях имеют меньший период полураспада, потому что они производят столь легко узнаваемый шум и выпускают такую тучу пуль, что враги будут стрелять по ним в первую очередь.
В Штатах я проходил огневую подготовку с полудюжиной, или около того, видов оружия. Как ни странно, но М-60 стал единственным, по которому я так и не смог получить «эксперта», высшую степень.
Мне запомнилось, что во время обучения, если вас спрашивают, что у вас за оружие, нельзя было называть его "пулемёт" или М-60 или как-нибудь ещё. Надо было отвечать, что это "оружие непрерывного огня, калибра 7.62 мм, казнозарядное, с ленточным питанием, с автоматикой на основе отвода пороховых газов, воздушного охлаждения, на сошках". Эта цепочка слов поражала меня своим безнадёжным педантизмом и казалась забавной. Видимо, потому я её и запомнил.
Вскоре после церемонии мы вернулись к караульной службе на периметре. Потрёпанные старые укрепления из мешков с песком, надзирающие за рекой и ничейной полосой, приветствовали нас, словно старых друзей. Территория была завалена иссохшими на солнцепёке банками от когда-то съеденных пайков. В наше отсутствие их чисто вылизали грызуны, и теперь банки приманивали гораздо меньше мух, что стало явным плюсом. Всё те же старые, мятые журналы, что мы читали раньше, лежали поверх укреплений. Тут мы могли расслабиться.
Армия, в своём неописуемом стиле, требовала, чтобы всё было чистым и периодически отправляла мрачного сержант-майора пройти вдоль линии укреплений и облаять нас за неопрятный вид территории. Придерживая саркастические комментарии, чтобы не продлять страдания от его визита, мы некоторое время молча таскались вокруг, собирая понемногу банок и бумажек, пока он не отходил донимать кого-нибудь другого. Сегодняшний визит был точно таким же, как и все остальные. Затем мы высмеяли сержант-майора дурацкими и самодовольными замечаниями вроде "Эй, мне прямо неудобно, если ВК заметят, какой я неаккуратный". Тут следовал взрыв ребяческого хохота.
Остаток дня мы провели, валяясь вокруг укреплений в состоянии приятной скуки. Ленивая беседа отлично продолжилась за ужином.
Мы, однако, по-прежнему находились во Вьетнаме. Тайнс, который наблюдал за нашим фронтом, вдруг пригнулся к земле и прошептал нам, остальным, что он видел свет далеко в джунглях. Все тихонько повернулись посмотреть. Шарп, который прислонился к бункеру и сидел спиной к ничейной полосе, повернулся и пристально вгляделся. Его лоб наморщился, и он сосредоточенно сплюнул, как будто это могло бы улучшить его ночное зрение. Вдалеке некая одинокая фигура вышла из джунглей и медленно двигалась в нашу сторону. С расстояния в 150 метров мы не могли сказать, вооружён ли этот человек и вообще, он это или она.
Кто-то предположил, что это может быть сумасшедший или пьяный. Другой высказался, что он, возможно, прикидывается дурачком, чтобы засечь нашу позицию. Шарп распорядился связаться с миномётным взводом и выпустить мину, чтобы отогнать его. Я потянулся к рации PRC-25, рассчитывая поучаствовать.
Миномётный взвод не стоял на линии укреплений. Они установили свои орудия в расположении роты и при необходимости готовы были оказать нам миномётную поддержку по первому слову. Мы сами решали между собой, когда и куда миномётам стрелять. Такой порядок был куда удобнее, нежели попытки вызвать артиллерийский огонь. Артиллерия требовала, чтобы запрос исходил от командира или, по крайней мере, офицера, который отдал бы приказ. Чаще всего приходилось уведомлять штаб батальона или даже штаб дивизии, чтобы получить официальное подтверждение в зависимости от цели и её расположения. Иногда из-за всех этих правовых прелестей цель успевала просто смыться, даже не зная, что на неё едва не обрушился поток дерьма. С нашим миномётным взводом бюрократии было меньше. Система управления огнём была гораздо проще – её вообще не было. Даже новичок вроде меня, без звания и без навыков радиста мог вызвать огонь.
Я никогда раньше не связывался ни с миномётным взводом, ни с другой огневой поддержкой. Если задуматься, я даже не помню, чтобы мне до того времени когда-либо разрешали говорить по рации. Я посылал щелчки докладов об обстановке в ночных засадах и на постах прослушивания, только и всего.
Разговор по рации, когда все остальные смотрели на меня, создал у меня ощущение власти и важности. Мне пришлось напрячься изо всех сил, чтобы соблюсти все формальности корректных радиопереговоров.
— 4-6, 4-6, это 1-6-Кило, огневая поддержка, приём.
— 4-6.
— 4-6, это 1-6-Кило. Нужен один разрывной, сто метров к западу от нашей позиции, за линией укреплений, но к югу от реки, приём.
— 1-6-Кило, в чём дело, приём.
— 4-6, у нас один Виктор-Чарли приближается к нашей позиции, приём.
— Принял, 1-6-Кило, мы запустим одну для пристрелки, скажите, куда она попадёт, приём.

Фраза «скажите, куда она попадёт» засела у меня в ушах и гремела внутри головы, пока мы ждали пристрелки миномёта. Мы все вглядывались в тёмные очертания Лай Кхе, как будто могли увидеть шум. Миномёты стояли так далеко позади, и между нами было столько каучуковых деревьев, что мы не могли видеть вспышку.
У-УМП! Услышав глухой, ни на что не похожий грохот миномёта мы перенесли внимание на фигуру с фонарём и ждали, пока 81-миллиметровая штука из боли и страданий приземлится и спугнёт этого парня, чтобы мы могли больше не беспокоиться и вернуться к расслабленному ничегонеделанию.
БАБАХ! Мина приземлилась ему прямо на голову, и он исчез, пропал, словно это был фокус в цирке. Я был потрясён. Мы все смотрели прямо на него и на мгновение ослепли от вспышки. Но когда наше ночное зрение вернулось, мы уже ничего там не видели. Либо его разорвало на клочки, либо он полз по-пластунски в сторону Ханоя, погасив свой фонарь. Настала тишина.
В течение ночи я время от времени думал про того парня, размышляя, убит ли он и что мы найдём, когда выйдет солнце. По понятным причинам мне чертовски не хотелось бы, чтобы это оказался явным нонкомбатант вроде ребёнка или какого-нибудь столетнего фермера.
Я так никогда и не получил ответа на свой вопрос. Шарп поднял нас в 05-00 и мы ушли с позиции. Линию укреплений временно занял личный состав какой-то вертолётной части. Мы так никогда и не узнали, что они увидели, когда солнце выжгло обычный утренний туман. Поскольку именно я вызвал миномётный огонь, мне было любопытнее всего. Остальным, похоже, было до задницы. Армия обращалась со мной так же обезличенно, как я поступил с тем парнем с фонарём, и ничего нельзя было с этим поделать, даже забыть. Меня это напрягало.
Меня немного злило, что мне не дали дождаться и посмотреть, что случилось с тем человеком с фонарём. Я это постепенно перерос, когда больше сжился с мыслью, что для армии я всего лишь очередной военнослужащий. У меня не было права голоса насчёт того, куда мы идём, что мы делаем, и как мы это будем делать, когда дойдём, и их ни в малейшей степени не волновало, что я обо всём этом думаю. Я просто плыл по течению, словно пробка в реке.
В то утро нам предстояло оказаться в провинции Тай Нинь на границе с Камбоджей. Весь взвод погрузился в задний отсек шумного, расшатанного грузового самолёта «Карибу». Снова там не было сидений, но нашлось достаточно свободного места, чтобы взвод мог сидеть на полу со всем своим снаряжением. Самолёт забрал нас с аэродрома Лай Кхе и высадил на грунтовом аэрополе близ деревни Суи Да.
Местность вокруг аэрополя была преимущественно плоской и голой. Недостаток укрытий создавал ощущение наготы и незащищённости. Чувство было отнюдь не успокаивающим. Сержанту Фэйрмену не пришлось два раза приказывать окопаться. Эта местность вскоре должна была стать постоянным базовым лагерем для 25-й пехотной дивизии, также известной под названием «Тропическая молния».
Пока мы вкалывали, десятки «Хьюи» и «Карибу» садились, выгружая сотни, а затем и тысячи пехотинцев. Большие вертолёты «Чинук» подвозили артиллерийские орудия и бульдозеры. Танки и бронетранспортёры прибывали по дороге. Нам сказали, что всё это – подготовка к тому, что должно было получить название «Операция Junction City». Не надо было обладать великим умом, чтобы понять, что это будет крупнейшая операция, в которой мы когда-либо участвовали. Помимо Большой Красной Единицы там находились части 4-й, 9-й и 25-й пехотных дивизий, а также 196-я легкая пехотная бригада, 11-й разведывательный полк и 173-я десантная бригада. Вместе все составляло до 22 батальонов американцев. Ещё к нам там присоединились 4 батальона вьетнамской морской пехоты и рейнджеров. Считалось, что их морпехи и рейнджеры были куда лучшими бойцами, чем обычные солдаты АРВН, и, как рассказывали, могли постоять за себя в бою. Я никогда с ними раньше не служил, и не знал, правда это, или ещё одна легенда джунглей.
Провинцию Тай Нинь можно описать, как переходную зону между липкой грязью дельты Меконга на юге и густыми джунглями Камбоджи на севере. Местность была в основном равнинной. Неожиданно выдаваясь из равнины вверх, примерно в двух километрах к западу от Суи Да стояла гора из чётного камня, более трёх тысяч футов высотой. Это была географическая аномалия, одинокий пик на плоской равнине. Вьетнамцы называли её Нуйбаден. Мы называли её Чёрной Вдовой или Чёрной Девой.
На самой вершине горы стоял лагерь «Зелёных беретов». Со своим господствующим над провинцией расположением он стал идеальным местом для радиопередатчиков и приёмников. Снизу мы видели, что вершина ощетинилась антеннами. ВК владели остальной частью горы и изрыли её бесчисленными туннелями и пещерами. «Зелёные береты» по возможности избегали склонов горы и выбирались из своего укреплённого лагеря только на вертолётах. Теперь мы заняли подножие горы. Уникальная расстановка сил.
Когда мы в первый день присел отдохнуть, Соя изо всех сил старался поддержать наши худшие опасения. Он клялся, что слышал, как кто-то говорил со штабом, что мы должны атаковать гору и продвигаться по склонам. Большинство из нас были настроены скептически, но всё равно разгорелись ожесточённые дебаты. Это касалось нас всех. Хоть я никогда не посетил ни одной лекции в Вест-Пойнт, Вирджинском Военном Институте или в «Цитадели», я видел достаточно фильмов про войну, чтобы без тени сомнения знать, что меньше всего на свете мне хочется наступать в гору против окопавшегося противника. Я бы лучше спустился по Ниагарскому водопаду в бочке, чем попытался бы с боем прокладывать себе путь вверх по склонам Чёрной Вдовы.
В нескольких футах от меня Тайнс склонился, разогревая банки из пайка. С присущим ему спокойствием он заметил монотонным голосом: «Я не полезу туда наверх». Я почему-то ему поверил. Мы все ему поверили, по крайней мере, нам хотелось ему поверить. Тайнс, казалось, всегда знал о происходящем вокруг немножко больше остальных пехотинцев. Мы не знали, как как ему это удавалось, но он как-то умел. Это успокаивало. Если он не лез на Чёрную Вдову, значит и все остальные тоже, скорее всего, не полезут. Уже почти официально.
В Лай Кхе в это время по программе «Объединённых организаций обслуживания» приехала Нэнси Синатра, чтобы поддержать солдат. Она прославилась своей песней «These Boots Are Made For Walking». Большая часть пехоты и танкистов находились у нас в провинции Тай Нинь, так что получилось шоу для тыловиков. Позже, когда певица про это узнала, она вернулась в Лай Кхе с повторным концертом. К тому времени часть подразделений уже вернулись в базовый лагерь и смогли посетить её выступление. Я считал её симпатичной девушкой с золотым сердцем за то, что она сделала для нас. Очень жаль, что рота «С» пропустила оба выступления.
В следующие 2 дня по утрам мы углубляли наши ячейки и наполняли мешки песком, а затем практиковались в стрельбе из нашего оружия. Я стрелял из своей М-16 и несколько поразвлёкся. Джилберт выпустил из М-60 больше пуль, чем любой другой, производил много шума, и, казалось, был стрелком лучше среднего. Он мог оказаться лучшим пулемётчиком во всей роте. Позже в тот же день сержант Альварес, который про это услышал, но перепутал наши фамилии, сделал мне комплимент насчёт моих выдающихся способностей с пулемётом, сказав: «Я слышал, вы сегодня повытрясли дерьмо из пулемёта». Словно стрела пронзила моё сердце. Мне нужно было признание. Мне нужно было, что чтобы кто сказал, что я – часть команды и что я всё делаю правильно. Я неохотно признался, что это был Джилберт, а я – просто обычный долбоёб с винтовкой. Это удручало.
На следующий день наше безумие со строительством укрытий продолжилось. Затем мы снова пристреливали своё оружие на периметре. Необычно, что мы занимались этим 2 дня подряд. К нам присоединились многие танкисты и артиллеристы, и получилось масштабное импровизированное общественное мероприятие, где все смеялись, болтали и испытывали оружие друг у друга. Там был автоматический дробовик, несколько револьверов и даже двухзарядный дерринджер. У нескольких танкистов был один и тот же вид доработанного оружия, трофейные карабины М-1 30-го калибра с отпиленными стволом и прикладом. Таким образом, получалось что-то вроде автоматического пистолета, не очень точного, зато стрелять из него было сплошное веселье.
Ещё мы видели, как стреляют из новой винтовки CAR-15 с чёрным затвором. Это была укороченная версия М-16 с телескопическим прикладом. Механизм оружия был тот же самый, что и раньше, только вместо блестящего хрома затвор был покрыт каким-то тусклым чёрным веществом. Армия озаботилась большим количеством случаев заклинивания М-16. Проблема не теряла остроты, несмотря на попытки усиленной чистки и смазки. Теперь армия придумала новый чёрный затвор. Такие винтовки выдавали некоторым сержантам для испытания. Не вполне понятно, был ни в этом эксперименте какой-нибудь реальный научный метод. К моему огорчению, мне не представилось возможности пострелять из него.
Не один солдат в подразделении с роте уже столкнулся с заклиниванием М-16 в боевых ситуациях и считал, что нам надо использовать АК-47, или что-нибудь более надёжное. Поскольку командование не могло противоречить линии партии публично, большинство из них предпочитали М-16. Они указывали, что при 7 с половиной фунтах веса она на 4 фунта легче советского автомата, и, таким образом, её легче носить. Кроме того, поскольку наш патрон был вдвое легче патрона для АК-47, мы могли носить с собой в 2 раза больше патронов на вылазки. На самом деле, даже миллион патронов никак вам не поможет в поле, если ваша винтовка заклинена и не стреляет. Я оставался верен М-16, потому что до той поры не испытывал серьёзных трудностей из-за заклинивания в бою, но впоследствии мне это предстояло. Высокая степень недовольства М-16 постоянно держалась среди джи-ай. Это ничего не значило. Все жалобы мира ничего не меняли. Легче было научить свинью летать, чем отменить многомиллионный контракт между Пентагоном и военной промышленностью.
Когда начала вечереть, я отошёл на северную сторону грунтовой дороги, разделявшей наш лагерь. Мне надо было помочиться, я не хотел делать это возле наших ячеек, а отлить в придорожную канаву. Я сразу же заметил, что звук какой-то не такой. Он был какой-то звенящий, словно корова ссыт на камень. Вглядевшись как следует сквозь кусты и траву в канаву, я увидел, что мочусь на большую неразорвавшуюся напалмовую бомбу. Я рефлекторно прервался на секунду, но затем закончил мочеиспускание, даже зная, что если бомба взорвётся, моей струи не хватит, чтобы залить пламя.
После первоначальной высадки войск в Тай Нинь все потуги на неожиданность и секретность растаяли по мере того, как батальон прибывал за батальоном. Операция была столь масштабной и очевидной, что о нашем прибытии знал кто угодно от Камбоджи до Перу. Недалеко от пыльного подножия горы вырос аэродром, как только были уложены тармаковые дорожки, достаточно обширные, чтобы принимать грузовые самолёты. Командный пункт и другие мелкие здания, укрепления и ангары росли, как грибы. Это были не игрушки. В ближайшем будущем мы все предвидели долгие зачистки и крупные задания по поиску и уничтожению. Слухи, которыми мы тогда располагали, утверждали, что ВК и СВА в этой местности были хорошо организованными, умелыми бойцами. Мы не сомневались, что они тоже заметили очевидное, что мы разворачиваемся вокруг них, и на них надвигается что-то большое.
Прибывало много артиллерии в виде огромных 155-миллиметровых самоходных гаубиц на танковом шасси. Они являли собой мощную и громкую демонстрацию огневой мощи. Поскольку ВК занимали все склоны горы, большие орудия были вольны долбить их днём и ночью, случись им заскучать или если надо потренироваться или просто есть к тому настроение. Конечно, это было великолепное зрелище, особенно потому, что мы видели, куда попадает снаряд, и какой получается взрыв. Такое шоу нам нечасто доводилось видеть.
Наблюдая со стороны за одной из гаубиц с расстояния метров в 150, я заметил, что на самом деле можно увидеть снаряд в первые 50 или 70 метров полёта. Раньше я этого не знал, поэтому был впечатлён и стал передвигаться ближе, чтобы видеть ещё лучше. По дороге я наткнулся на позицию миномёта, направленного в противоположную от горы сторону. У меня с миномётчиками завязался разговор насчёт этого визуального феномена. Они проинформировали меня, что миномётную мину в полёте видно более, чем на 50 метров, если лечь на землю рядом с миномётом и смотреть вверх во время выстрела. Они пригласили меня попробовать, что и я сделал, пронаблюдав запуск пары мин. Потом, пока я шёл назад, собираясь сидеть в кругу своего взвода и ничего не делать, у меня в голове всплыл вопрос – куда упали мины, которые мы только что выпустили?
На следующий день всё пришло в движение, когда десятки батальонов во всех районах сосредоточения выдвинулись к своим исходным точкам. «Чёрных львов» en masse перевезли вертолётами на участок чуть южнее Катума на камбоджийской границе.
Это и было настоящее начало операции «Junction City», задачи по поиску и уничтожению в Военной Зоне «С». Подобно всем операциям силами дивизии, её назвали в честь американского города, одного из тех, что мужественно звучат. Поначалу во Вьетнаме операции называли названиями предметов – крутыми словами типа «барракуда», «оленья шкура» или «разбойник». Названия городов стали применять с 1966 года. Уже использованы были многие западные города типа Феникса или Эль-Пасо, наверное, чтобы порадовать президента Джонсона. Я думаю, что какой-нибудь майор или полковник в штабе предлагал свой родной город. Если название было с яйцами, его использовали. Если оно было нелепым или неуместным, то нет. Филадельфия тут была явно не к месту, и вне зависимости от вашего звания и должности со всей вероятностью не предвиделось операции «Трут-о-Консикуэнсес» или, скажем, операции «Поцелуйка».
[Junction City - военная операция, проведённая силами США и Южного Вьетнама с 22 февраля по 14 мая 1967 года. В ней принимали участие более 25 тысяч американских солдат в составе двух полных дивизий (1-й и 25-й пехотных) и пяти других бригад и полков, а также подразделения Южного Вьетнама. Операция проводилась в «военной зоне C», северном районе провинции Тэйнинь (Южный Вьетнам) возле границы с Камбоджей. Этот район активно использовался партизанами НФОЮВ и солдатами северовьетнамской армии для проникновения в Южный Вьетнам с территории Камбоджи. Американское командование полагало, что противник попытается оказать серьёзное сопротивление действиям сил США в его опорном районе. Это позволило бы американским подразделениям нанести НФОЮВ и северовьетнамской армии тяжёлые потери благодаря своему превосходству в огневой мощи. Другой задачей в ходе операции было обнаружение и уничтожение центрального штаба, управлявшего действиями партизан на всей территории Южного Вьетнама. В первый день операции была произведена единственная за всю войну высадка крупного воздушного десанта США (2 батальона 173-й воздушно-десантной бригады). Поначалу противник избегал боя, но в дальнейшем инициировал 5 крупных сражений: сражение при Прек-Клок, второе сражение при Прек-Клок, второе сражение при Ап-Бау-Банг, сражение при Суои-Че (база огневой поддержки «Gold»), сражение при Ап-Гу.
За 2 месяца боевых действий силы США потеряли почти 300 человек убитыми и около 1000 ранеными. Потери противника оценивались в 2700 человек убитыми.]
План заключался в том, чтобы переместить войска из районов сосредоточения вроде Суи Да на позиции, окружающие 250 квадратных миль провинции Тай Нинь, удерживаемые противником. Предположительно манёвр должен был стать неожиданностью и поймать в западню 10000 солдат 9-й вьетконговской дивизии и 101-го северовьетнамского полка, которые по оценкам должны были находиться на этой территории.
День «Д» для этой операции растянулся на 2 дня, потому что потребовалось почти сорок восемь часов, чтобы перевезти вертолётами все батальоны на их позиции. Мы выдвигались в первый день.
Наше приземление к западу от Трай Би, на расстоянии примерно миномётного выстрела от Камбоджи, прошло без приключений. 5 вертолётов, перевозящих войска в другие зоны высадки, однако, были сбиты в первый день. Мы также слышали, что 5 бронетранспортёров подорвались во время развёртывания.
Рота «С» растянулась подобно многоножке по длинному участку шоссе №4, пролегавшему по густо заросшей лесом местности. Правильнее было бы называть его тропинкой №4. Мне приходилось видеть проходы в супермаркетах, которые были шире, чем это шоссе в некоторых местах. В одних местах оно заросло лианами, в других его размыло, и нигде оно не было вымощено. До той поры американцы не уделяли этой территории достаточного внимания, так что она не была от края до края напичкана минами и ловушками, что было приятно для разнообразия.
Вертолёты с громкоговорителями висели над головой, подавая указания на камбоджийском языке. Основной смысл послания состоял в том, что мы не собираемся заходить за шоссе и вступать в Камбоджу, но если по нам из Камбоджи полетят ракеты и мины, мы ответим артиллерийским огнём и воздушным ударом. Невероятно, но один батальон примерно в 800 человек из 173-го десантного полка действительно десантировался на свои позиции в паре километров к северу от Катума, не очень далеко от нас. Высадка в целом не встретила сопротивления и прошла гладко, лишь с десяток парней получили мелкие травмы вроде растяжения щиколоток. Мы напускали на себя надменный вид и говорили, что они сборище пижонов и что прыгать было ни к чему и всё это только для рекламы. В душе я ревновал, желая тоже прыгнуть с парашютом. Конечно, я не осмеливался сказать это вслух, потому что тогда меня освежевали бы заживо.
Во время дополнительного курса подготовки в Джорджии я записался в десантники и меня приняли. Мои родные отговорили меня от этого плана. Позже я обдумал вопрос ещё раз и пожалел, что оказался столь слабохарактерным и сделал то, что хотели они вместо того, что хотел сам. С моей стороны это было ошибочное решение.
В определённом месте мы сошли с шоссе и углубились на 5 или 10 метров в джунгли. Нашей задачей стало служить блокирующими силами и отстреливать всех ВК или СВА, что попытаются сбежать в нашу сторону из окружённой зоны. Кроме надоедливого камбоджийского бормотания над головой, день оказался на редкость непримечательным.
Когда солнце скрылось, мы отошли обратно в зону, обозначенную, как ночной оборонительный периметр батальона, и там окопались. Периметры для целого батальона были обширными и порой вмещали пару акров недвижимости внутри оборонительной линии.
На следующее утро мы вернулись на тот же отрезок дороги для очередного дежурства. Служба была простая, как скрепка. Бездумная, лёгкая работа. Меня охватило чувство благополучия. На позиции нас было трое. День стоял тихий и прохладный. Мой личный план предписывал мне лечь на землю и отключиться или помечтать несколько часов, прислушиваясь к вражеской деятельности. Вскоре я уже лежал на спине, закрыв глаза и подложив руки под голову.
Каждый день, ещё до Вьетнама, я совершал хотя бы одно путешествие в Страну Грёз. Зачастую путешествий было даже больше одного в день. Там было чудесно, потому что всё шло отлично, и я чувствовал себя совершенно счастливым. В один день я мог взять решающую подачу за «Рэмс» в Лос-Анджелесском Колизее, или стать самым остроумным гостем, какого только можно вообразить, на «Вечернем шоу» с Джонни Карсоном, а другим гостем стала бы какая-нибудь роскошная персона, что была бы без ума от меня, например, Урсула Андресс.
Сегодняшнее путешествие проходило гладко, пока не послушались шаги, отчетливый звук, кто-то приближался прямо к нам, и Страну Грёз пришлось отложить. Участок, на котом мы расположились, порос скорее редколесьем, чем джунглями. Однако высокая, густая слоновая трава ограничивала обзор в том направлении до 15 или 20 метров. Каждый квадратный дюйм земли покрывали сухие листья, которые громко хрустели при каждом шаге.
Я лежал на спине, отдыхая с закрытыми глазами и подложив руки под голову, когда послышались шаги. Они были медленными и осторожными, с большими промежутками, как будто кто-то прислушивался. Я ухитрился сесть, не создав заметного шума. Джилберт и Смиттерс уже сидели и следили за шагами. Смиттерс, слева от меня, приветствовал моё возвращение в реальный мир, указав пальцем вперёд. При этом его рот скривился, а кожа на горле натянулась, как это бывает, когда пытаешься делать что-то как можно тише. Шаги приближались к нам настолько медленно, насколько возможно и по-прежнему двигались на нас.
Джилберт находился в нескольких метрах справа от меня. Пулемёт стоял между нами достаточно далеко, чтобы ни один из нас не мог добраться до него, не шурша листьями и сучками. Свою винтовку я сжимал мёртвой хваткой. Шаги, которые, казалось, достигли пределов нашей видимости, остановились на минуту, затем начали двигаться не прямо к нам, а влево от нас. Мы все быстро переглянулись и снова стали смотреть на шум. Вскоре шаги изменили направление и двинулись обратно слева направо перед нами, постепенно минуя нас и приближаясь к позиции Дэвиса и Иларди метрах в 30 справа.
Дэвис уже стоял, опустившись на одно колено и наведя свою М-16 на шум. Иларди держал свой гранатомёт обеими руками, но никуда не целился. Гранаты для М-79 имели внутри какое-то гироскопическое устройство, и должны были пролететь минимальное расстояние около 20 или 30 метров, прежде чем сможет взорваться от удара. Это было сделано из очевидных соображений безопасности. Как-то раз Иларди выстрелил, граната вылетела, ударилась об пальму и упала всем остальным под ноги. К счастью, она не взорвалась. Если бы Иларди выстрелил с такой короткой дистанции ещё раз, граната тоже не взорвалась бы, но уебала бы того парня, как бейсбольный мяч, пущенный со скоростью сто миль в час.
Спустя несколько секунд шаги перестали двигаться мимо Дэвиса и двинулись прямо на него. Трава раздвинулась и появился ВК. Дэвис выпустил очередь в четверть магазина, которая свалила ВК на месте, и он остался лежать, издавая стоны и подергиваясь туда-сюда. Мы все напряглись и ждали, не появится ли ещё кто-то, кто откроет по нам огонь. Через несколько секунд, когда ничего не произошло, мы испустили коллективный вздох облегчения. Дэвис осторожно подошёл к лежащему гуку и конфисковал большой жирный АК-47, который тот выронил. Затем он навёл винтовку на раненого, а Иларди вытащил его на дорогу. Вскоре показался Док Болдуин, который обработал раненого, наложив повязки, а затем ВК увезли и погрузили на медэвак. Ему предстояло получить гораздо лучшее медицинское обслуживание, чем если бы он сбежал.
Вся сцена не выглядела особо шокирующей, так что, прежде, чем раненого увезли, я подошёл посмотреть. Похоже, главное ранение ему нанесла пуля, попавшая в нижнюю часть живота или в тазовую область. Пройдя навылет, пуля оторвала ему почти половину левой ягодицы. Воронка на том месте, где должна была быть левая булка, была колоссальной, размером по меньшей мере с со средней величины яблоко. Я был уверен, что это больно. ВК нёс несколько патронташей с автоматными патронами, небольшой рюкзак и больше ничего. Он был тощим. Думаю, он шёл голодным большую часть времени и ему приходилось есть то, что он находил – вроде бананов, кокосов и побегов бамбука – просто, чтобы выжить. Второстепенных припасов у этого парня просто не существовало. Если он курил, то, по всей вероятности, между сигаретами у него проходили недели и месяцы. Для подобной преданности мы не годились. Я бы сдался и умер после первого дня без курева.
В тот вечер сержанта Эстеса увезли на грузовом вертолёте. Он был командиром отделения и всегда казался мне приятным и дружелюбным. К сожалению, у него разыгралась лихорадка высшей степени, боли в мышцах и приступы потливости, и Док решил, что это может оказаться малярия. Позже Док сказал, что технически ему следовало бы называть эту болезнь «лихорадкой чёрной воды». Так говорили, если у вас раньше уже была малярия, а теперь она вернулась и заодно сделала мочу тёмной, как это случилось с Эстесом.
За то время, что я служил в роте, мы уже отправили пару парней с такими же симптомами. Однако большинство из нас, включая и меня, не принимали таблетки от малярии, которые нам пытались выдавать. Я даже не знаю, почему. Если Док вручал мне таблетку, я её принимал. В остальных случаях я про неё забывал. Мы так никогда и не узнали окончательный диагноз Эстеса. Если не наклеивали ярлык «малярия», то его болезнь, наверное, называлась «бамбуковая лихорадка» или что-нибудь ещё в этот роде. Так или иначе, Эстес больше никогда не вернулся из госпиталя. Должно быть, это была малярия или ешё что-то равно серьёзное.
После убытия Эстеса, остаток ночи прошёл без событий, если не считать звуков Смиттерса. Во сне он издавал носом достаточно громкий свист. Он звучал, как сирена при воздушной тревоге, отчего я нервничал. Не него нельзя было не обращать внимания. В моём нервном воображении свист становился широковещательным объявлением всем ВК в пределах слышимости немедленно проследовать в ячейку Роннау и отрезать ему голову, пока он не видит.
Опыт научил меня не будить виновного. Они либо начинали беситься, либо просыпались, ничего не понимая, и поднимали ещё больше шума. Правильная процедура заключалась в том, чтобы положить листик размером примерно с игральную карту на лицо нарушителя спокойствия. Он неминуемо сбрасывал листик, тёр лицо и переворачивался, не просыпаясь. Свист, тем временем, пропадал. Иногда требовалась двойная обработка листиком. В этот раз фокус удался и с одним. Это было в некотором смысле ребячество, но в то же время действенный способ, который одинаково хорошо работал и на храпунов и на свистунов.
На следующий день мы вновь услышали шаги перед нашими позициями, но они не прошли через траву и не показались на виду. Никто не стрелял, опасаясь поразить неизвестную цель вроде заблудившегося джи-ай, который пошёл отлить. Мой, можно сказать, патологический страх случайно убить американца не исчезал. Временами они меня реально раздражал.
Вечер застал меня ночном лагере в двухместной ячейке с Соей. Около полуночи, пока он стоял на вахте, а я спал, один или несколько ВК подошли к нашим позициям. Иларди, который стоял на посту прослушивания, услышал их приближение. Хотя он не видел, кто к нам идёт, он рассудил, что все добропорядочные нонкомбатанты в это время спят по домам, а не бродят по джунглям посреди ночи. Соответственно, он бросил в незваных гостей гранату, которая задела, по крайней мере, одного из них. Граната взорвалась метрах в пятнадцати перед нашими позициями, и стальные осколки со свистом разлетелись во все стороны. Некоторые из них врезались в мешки, из которых были сделаны наши укрытия, отчего из них просыпался песок.
Как ни невероятно, но взрыв не разбудил меня. Это не ускользнуло от внимания Сои, который, увидев, что я остался на земле, решил, что меня задело, и я не могу встать из-за ранений. Я проснулся оттого, что тряс меня и взволнованно спрашивал, куда мне попало. Я сказал, что я цел и выразил непонимание. Он пролил мне свет на произошедшее и поставил мне диагноз, дословно: «глухой, блядь». В том, что я вовремя не проснулся, меня извиняло то, что с шестью моими братьями и сёстрами у нас дома бывало шумно. Вполне возможно, что крики некоторых моих сестёр приближались по уровню децибел к взрыву ручной гранаты. Я был приучен спать при сильном шуме.
На самом деле, я просто устал, так же, как и остальной личный состав. Есть предел времени, в течение которого вы способны функционировать, если вам приказано бодрствовать каждый второй час каждую ночь. Мы ложились спать около восьми вечера и поднимались в шесть утра, что давало нам примерно пять часов сна за ночь. Для наших растущих организмов этого не хватало. Усталость становилась проблемой. Пока тянулась операция, всё больше и больше парней начинали клевать носом. Повсеместно солдаты прислонялись к стене укрытия, держа винтовку на коленях, и отключались. Временами их становилось столько, что мне это напоминало фильм «Красавчик Джест» с Гари Купером, где ставили мёртвых солдат в бойницы форта, чтобы одурачить врагов. Командиры отделений нам сочувствовали. Им доставалось сна не больше нашего и они доносили проблему до вышестоящего начальства. Это не приносило никаких осязаемых результатов.
Наши офицеры и взводные сержанты спали в центре оборонительного периметра, не несли караульной службы, и в целом спали по ночам лучше, чем мы. Они не то, что не сочувствовали нам, но не могли ничего толком сказать, сколько ещё продлится эта масштабная операция. Те, кто принимал решения, старшие офицеры, остались в базовом лагере и спали на настоящих кроватях с настоящими матрасами. Они, по-видимому, не осознавали размаха проблемы. В любом случае, ситуация не исправлялась.
Сержант Конклин поражал меня своей чудаковатостью. Что-то с ним было не так, правда, я не мог указать пальцем, что именно. Он умудрился раздобыть необычное устройство, маленькую электронную пищалку с наушниками и вытягивающимся снизу длинным тонким проводом. Разложив провод вокруг своей позиции и подключив его конец к гнезду в пищалке, он надевал наушники и спал до утра. Если кто-то подкрадывающийся к его ячейке обрывал окружающий его провод, устройство пищало Конклину в уши. Одному богу известно, где он раздобыл эту штуковину, и мне определённо не хотелось спрашивать. Чёрт, большую часть времени он был настолько не в себе, что от него нельзя было добиться прямого ответа который час. Я никогда и нигде больше не встречал такого приспособления.
Центральная секция нашего лагеря не спала бы так крепко, если бы знала, что когда в ту ночь к нам приближались ВК, многие поджидающие их часовые похрапывали. Даже Соя уснул. Я был рад до усрачки, что хотя бы Иларди не спал.
Пока мы охраняли дорогу, другие батальоны проводили долгие зачистки по окружённой зоне. Теперь снова настал наш черёд. Патрульные роты заняли блокирующие позиции и занимались охраной дороги, а «Черные львы» из 2/28 и рейнджеры из 1/16 разошлись в разные стороны на зачистки.
Прямо за пределами периметра мы нашли следы крови от взрыва гранаты Иларди. Раненого по-настоящему изодрало, кровь текла из него, как из заколотой свиньи. Крови было столько, что по следу мог бы идти даже слепой. Ржаво-коричневые пятна виднелись повсюду. Кое-где мы находили использованные бинты. Возможно, разлетающимися осколками посекло более, чем одного ВК. У среднего человека в теле всего 4 или 5 кварт крови, которую можно потерять, а тут был след в 200 метров длиной. Он кончился внезапно без мёртвого тела и видимых признаков могилы.
Мы добрый час потратили на движение по следу длиной примерно в 2 футбольных поля. Пойнтмэн и идущие впереди шли медленно и осторожно. Мало радости наткнуться на раненого вражеского солдата, который не может идти дальше и остановился, чтобы стоять до последнего и унести с собой нескольких круглоглазых.
К удивлению, при зондировании почвы в поисках могилы мы откопали линию связи, или «Лима-Лима», как мы их называли. Это был телефонный кабель толщиной с мизинец, зарытый в землю на 4 - 6 дюймов, он тянулся на запад, в сторону Камбоджи. Мы пошли по кабелю. Через каждые несколько метров нам приходилось останавливаться и копать, чтобы убедиться, что мы по-прежнему над ним.
Через километр или около того вертолёт доставил нам немецкую овчарку из корпуса К-9 с проводником и ещё американца, который говорил по-вьетнамски и знал, как врезаться в телефонную линию. Собака взяла след, и процесс следования проводу пошёл быстрее. С собакой мы прошли ещё пару километров. Трудно было оценить человеко-часы – время и усилия, потраченные на прокладку этой линии. Это было просто невероятно.
К концу дня мы так и не нашли, чем заканчивалась линия. Командир считал, что в конце может оказаться что-то большее, чем просто радиопередатчик. Мне казалось, что в конце может оказаться что угодно, может даже целая рота или батальон Вьетконга или СВА, и мне не хотелось ужинать с ними. К нашему восторгу, командование приказало нам возвращаться в лагерь. Прежде, чем мы ушли, переводчик вытащил свои инструменты и подключился к линии. Он провёл короткий разговор с телефонистом СВА, который быстро понял, что говорит с самозванцем. Переводчик окончил беседу, как он сам объявил, словами «Хо Ши Мин — мудак» и ещё несколькими неприятными фразами на вьетнамском. Нам показалось, что он был вполне доволен собой из-за того, что сумел уязвить вражеского солдата, обругав его лидера. Затем мы перерезали провод в нескольких местах и пошли обратно.
Я был ошарашен. Хотя я и обрадовался до крайности приказу убираться нахрен оттуда, но меня поразил, что наши разведчики, служба G-2, не пожелали сохранить линию, чтобы вернуться к ней позже и попытаться подключиться к ней просто для прослушивания. Ситуация представлялась бессмысленной, по крайней мере для меня. Мне казалось, что мы отказываемся от того, что могло оказаться настоящим Клондайком для разведки.
Нам удалось спокойно вернуться в свой лагерь. Там нам сообщили, что рота «Браво», рейнджеры из 1/16, с которой мы разошлись в противоположные стороны, потеряла в тот день больше сотни человек, из них 27 убитыми и 75 ранеными, когда наскочила на батальон СВА. История была не вполне ясной. По донесениям, убито было более 150 вражеских солдат.
Иногда Фэйрмена становилось трудно понимать. Днём раньше он остановился возле пулемётной позиции и спросил, почему я по-прежнему хожу с винтовкой, раз я помощник пулемётчика. Не хочу ли я сменить её пистолет? Так я смог бы носить больше патронов для М-60. Я сказал, что нет, и что у меня уже есть пистолет, и я не хочу оказаться в джунглях без винтовки. Он сказал мне подумать об этом. Я подумал. Многие парни носили и винтовку и пистолет. У других помощников пулемётчиков были М-16. Чёрт, даже медики в роте «С» носили винтовки. Может быть, он считал, что я хожу налегке и так он хотел эту мысль до меня донести. Может быть, он просто ко мне придирался.
Мой план состоял в том, чтобы увеличить свою долю общественного имущества ещё на 2 ленты патронов для М-60. Теперь я достиг 600 штук, которые должны были весить столько же, сколько общественное имущество, носимое остальными. Вторая часть плана состояла в том, чтобы никогда не поднимать вопрос о винтовке с Фэйрменом. План сработал. Больше он меня не донимал.
Самая крупная и интересная находка во всей операции обернулась для нас самым долгим и скучным днём. Мы вышли на батальонный патруль. К началу дня мы остановились, потому что какой-то другой взвод обнаружил туннель. Пока его обследовали, наш взвод рассредоточился и обеспечивал охрану на правом фланге.
Через 2 часа караульной службы мы начали задаваться вопросом, что там в этом туннеле такого особенного, что потребовалось столько времени. Часов через 5 до нас начали доходить обрывки происходящего. Туннель вёл в подземный госпиталь. Там было несколько этажей под склады, приёмный покой, операционные и послеоперационные комнаты. Койки были отрыты в стенах больших помещений примерно на 60 пациентов. Там оказались хорошие запасы оборудования, в том числе нержавеющие хирургические инструменты, шовный материал, растворы для капельниц и изрядное количество лекарств, преимущественно антибиотиков. Все пациенты были эвакуированы. Не осталось ни ВК, ни мин-ловушек, чтобы встретить нас.
Возбуждение, вызванное находкой, почти уравновесилось скукой от просиживания целый день в качестве охраны. Я следил за Фэйрменом и Шарпом, словно ястреб. Если бы появился хотя бы один шанс, что потребуется помощь при обыске или при выносе медицинского оборудования, я хотел, чтобы взяли меня. Я просто горел желанием участвовать. Про себя я, словно в начальной школе, повторял: «Пожалуйста, ну пожалуйста, ну пожалуйста!». Скажи я это вслух и услышь меня Фэйрмен, он бы плюнул в меня или запустил что-нибудь в мою сторону. Моя помощь так и не потребовалась.
Госпиталь так и не взорвали до нашего ухода. Б-52, по всей видимости, оказался бы не более эффективен. Я думаю, что чем делать второпях, надо было потом послать туда нормальную команду подрывников, чтобы они всё сделали как положено. Это было бы весело поглядеть. Госпиталь к тому времени никуда бы ни ушёл.
Следующий день начался с приятного. С утра, ещё до того, как мы ушли на патрулирование, грузовой вертолёт доставил нам почту. Я получил 3 письма, которые не стал открывать сразу. Чаще всего, но не всегда, я воздерживался от чтения почты сразу после её получения. Вместо этого я припрятывал письма, чтобы продлить и просмаковать радость от их прихода. Моим обычным порядком стало читать по одному письму в день, рассортировав и оценив их, припасая самое лучшее на последний день. Конечно же, в каждый из дней письмо я не открывал до самой последней минуты, когда уже едва можно было разобрать текст. В течение дня я вытаскивал письмо из надёжного заточения в моём набедренном кармане примерно раз в час, чтобы визуально исследовать его и сиять от предвкушения. Иногда на ходу я засовывал руку в карман и поглаживал письмо, ощупывая его и пытаясь угадать, сколько в конверте страниц и есть ли там какие-нибудь вложения вроде фотографий или газетных вырезок. Это ритуалы были мне необходимы для выживания в дерьмовом мире. Они неизменно поднимали мой дух.
В начале дневного патруля, безо всякого объявления, лёгкое облако слезоточивого газа одарило нас своим появлением. Из-за жжения в глазах по моим щекам потекли солёные слёзы. Вскоре и нос выразил солидарность с глазами. Едкий газ был не слишком концентрированный и не обжигал дыхательных путей насколько, чтобы кому-либо из нас пришлось натягивать свой нагретый, душный противогаз. Мы все знали, что это такое, потому всех заставляли проходить через газовую камеру во время начальной подготовки. Не будь этого опыта, который в своё время показался жестоким, газ мог запросто повергнуть солдат в панику, но такого не произошло. Все сохраняли спокойствие. К несчастью, джунгли на участке, который мы в этот момент проходили, были густыми и не пропускали ветра, чтобы развеять газ. Несмотря на движение, остатки газа сопровождали нас ещё минут 20, пока мы не смогли сказать, что его вокруг нас больше нет. Думаю, нам повезло, что никто не начал блевать.
Ещё большей неожиданностью, чем появление облака газа для меня стало осознание, что никто, похоже, не знал, откуда оно взялось. Вскоре распространились истории, что его сбросили на нас с самолёта или выпустили из гаубицы. Ни слова, однако, не прозвучало о возможной виновности ВК, видимо, оттого, что они не ассоциировались с этим видом оружия.
В общем и целом, этот случай никого особо не напряг, кроме одного чернокожего паренька из другого отделения. Возможно, у него был скверный опыт знакомства со слезоточивым газом во время расовых волнений или антивоенных демонстраций в его родном городе в большом мире. Происшествие взволновало его больше, чем всех остальных и он громко бубнил, что наше дело плохо. Он боялся, что ситуация может стать «ещё плохее». Я, конечно, надеялся, что он ошибается, потому что если нам в ближайшем будущем встретилось бы большее облака слезоточивого газа, мне вряд ли помогла бы противогазная сумка с батончиками «Абба-Заба».
Дневная часть патруля оказалась примерно такой же странной, как и утренняя. Приземлился вертолёт, и полковник в безукоризненном камуфляже вылез из вертолёта и направился к нам. К удивлению, вместо того, чтобы идти рядом с командиром или ещё с кем-то из офицеров, он присоединился к нашему отделению и встал в строй передо мной и Джилбертом. Я видел шеврон Большой Красной Единицы у него на рукаве, но не мог разглядеть нашивки с фамилией. Шеврон находился на левом рукаве, что означало, что он служит в дивизии в настоящее время. На правом рукаве шевронов не было, там они были необязательны. Всем, однако, разрешалось носить на правом рукаве шеврон любой дивизии, в которой он служил ранее и был этим горд. Это по желанию.
У него, конечно, почти не было снаряжения, даже винтовки и рюкзака. Все, что он носил с собой – пистолет 45-го калибра на правом бедре и фляга на другом. Я предположил, и оказался прав, что он не останется у нас на ночь с этим скудным снаряжением. К закату он улетел.
Мы так никогда и не узнали, зачем он ходил с нами. Большинство батальонных офицеров, вроде майоров и полковников и даже ещё более высокопоставленные, большую часть времени оставались в тылу, по очевидным причинам. Гораздо менее вероятно оказаться убитым или искалеченным в базовом лагере. У такого похода были прецеденты. Я когда-то читал в одной из моих книжек про войну, что в одной битве во время Гражданской войны погибло столько высокопоставленных офицеров, что президент Линкольн издал приказ, запрещающий высокопоставленным офицерам находиться в боевых порядках. Им полагалось командовать батальонами и дивизиями, а не погибать, изображая в поле крутых, чтобы нами потом командовали неопытные командиры.
Патруль закончился без шумихи, и мы соединились с остальной частью батальона в главном оборонительном периметре. Как я и ожидал, таинственный полковник не остался у нас на ночь, и убыл, целый и невредимый, перед закатом. Часа через 3 после захода солнца, всё в мире шло спокойно и правильно, пока не сработал фальшфейер метрах в 50 перед фронтом в нескольких позициях влево от моей. Один парень с поста прослушивания шлялся по темноте и случайно зацепил фальшфейер. Какой-то солдат в ближайшей ячейке решил, что это приближаются враги и открыл огонь из своей М-16, пока не раздались крики "прекрати стрелять, нахуй!". Никто не пострадал.
Меня угнетал недостаток связи. Иногда вечером вообще никому не сообщали, что будут выставляться посты прослушивания, и где они будут находиться. Если вы сами случайно не замечали парней, выходящих за периметр, вы вообще не знали, что они там есть, иногда даже прямо перед вашей позицией. Это всё запутывало. Как правило, перед выходом на пост прослушивания я старался передать ячейкам по соседству с нашим предполагаемым местом расположения, что мы там разместимся. Однако в голове всё время вертелась мысль, что на периметре может оказаться какой-нибудь тупица, кто не понял и может обстрелять вас, услышав шум с вашей позиции.
После стрельбы остаток ночи прошёл без событий, если не считать маленьких, злонамеренных ночных насекомых. Они были такие резкие, что стоило сесть или лечь на одного из них, и они кусались, сильно, прямо сквозь камуфляж. Было адски больно. К счастью, они милосердно отправились спать около полуночи.

МАРТ

Шагать по провинции Тай Нинь вдоль границы с Камбоджей – совсем не то, что прогуливаться по парку с изящными клумбами и аккуратно постриженными газонами. Колючки, заросли и острые ветки подстерегали повсюду. Как следствие, у всех солдат камуфляж был покрыт множеством мелких дырок и прорех. Это считалось допустимым, во-первых, потому что их всё равно было не избежать, во-вторых, они выглядели по джон-уэйновски, в стиле мачо.
К несчастью, мои камуфляжные штаны зацепились за устрашающую лиану «подожди минутку», как мы её называли. Они были длинными и свисали с крон деревьев наподобие тех, на каких в кино качался Тарзан. Они, однако, в отличие от верёвок, не были гладкими, напротив, их по всей длине покрывали многочисленные острые, зазубренные шипы. Они выглядели, словно якоря-кошки и могли с лёгкостью резать и вспарывать вашу одежду и кожу. Моя правая штанина оказалась вскрыта от переднего кармана до манжеты внизу. По-видимому, это выходило за позволенные в армии пределы портняжного непорядка, другими словами, это разозлило Фэйрмена. Он заказал новую пару штанов со следующей поставкой и брюзжал на меня при любой возможности. Он вёл себя так, как будто я умышленно уничтожил свои штаны путём неправильного использования и теперь американское правительство испытывает сложности с оплатой новой пары штанов без подъёма налогов. Его просто невозможно было игнорировать.
Дни поставок были праздником. Примерно как Рождество, когда каждому что-то доставалось. Присылали много нужных вещей, вроде мыла, спичек, туалетной бумаги и запасных P-38. Это были маленькие металлические открывалки для консервов, длиной в один дюйм и с отверстием, чтобы их можно было носить на цепочке для личных жетонов. Ещё там обычно привозили зубную пасту, крем для бритья, писчую бумагу и конверты. К этому времени у большинства из нас канцтовары заканчивались. Я не писал домой неделю или две из-за того, что не было конвертов. Не очень красиво по отношению к родителям, но ничего не поделаешь.
После полунеобходимых вещей шли некоторые предметы явной роскоши. Это могли быть пакетики конфет, чаще всего «M&M’s», коробки с сигаретами, а иногда мешок, полный колотого льда, пива и газировки. Выбирать марку не приходилось, что пришло, то вы и получали. Делались попытки делить по-честному и более-менее случайным образом, чтобы первые не смели всё пиво. Каждый из солдат не глядя запускал руку в мешок и выуживал две банки. Если вы, увидев, что вам досталось, оказались не в восторге от своего выбора, можно было поменяться. Я всё время выигрывал, потому что в целом там было больше газировки, чем пива, а всё, что было холодным и сладким, мне отлично подходило. Я никогда не пил пиво, находясь в поле, ни разу, потому что это снижало мою бдительность. Мне не хотелось бы оказаться недостаточно бдительным на вражеской территории, среди хорошо спрятавшихся маленьких человечков, желающих меня убить.
Не все сигареты поставлялись нам армией, которая выдавала крошечные пачечки, содержащие четыре сигареты, в каждой коробке с пайком. По большей части это были «Пэлл-Мэлл» или «Честерфилд» без фильтра, но иногда попадался «Винстон» с фильтром. По мнению армии, это было всё, что нам нужно. У меня в день уходило по две пачки и мне пришлось бы съедать по десять пайков в день, чтобы прокормить своё пристрастие к никотину. Не желая проиграть войну из-за недостатка никотина, армия сделала ещё шаг навстречу и присылала несколько дополнительных коробок, чтобы помочь нам продержаться. Я на самом деле не уверен, что их хватило бы.
К счастью, щедрые жители Бирмингема, штат Алабама, приняли Большую Красную Единицу в качестве своей официальной войсковой части во Вьетнаме. Местный детский сад, баптистский детский сад в Южном Эйвондейле спонсировал 1-й взвод и устроил так, что мы получали коробки сигарет «Олд Голд». Надписи на коробках сулили отличный вкус благодаря их кручёному фильтру, что бы это ни было. Мы не знали, почему именно «Олд Голд», наверное, кто-то из прихожан церкви имел долю в предприятии, но присылали именно их. Для нас это была большая удача. Мы им были безмерно рады.
Что интересно, некоторые джи-ай, которые курили сигареты с фильтром, открывали пачки снизу. Так они пытались уберечь фильтры от постоянного налёта пыли и грязи, которому мы подвергались на ежедневной основе. Грязные сигареты никогда меня не смущали, так что я открывал свои пачки обычным образом.
Нам присылали больше необходимого количества пятигаллонных канистр с водой. После того, как все фляги были наполнены, я набирал полную каску воды и пытался помыться, обтираясь небольшим полотенцем. Метод был эффективным отчасти. Я становился немного чище, но не настолько, чтобы оправдать усилия.
Около обеда жизнь несколько усложнилась. Как только день стал подходить к концу вместе с нашим ужином, прибыл капитан Бёрк и офицер из разведки, который пожелал проинформировать нас. Он заявил, что ВК собираются атаковать пешим порядком около полуночи в том месте, где позиции роты «С» примыкают к позициям роты «А». Затем он объявил полную готовность – то есть ночью никто не спит и все несут дежурство. Все миномёты должны были быть установлены на прямую наводку и ждать. Каждая рота имела миномётный взвод с тремя миномётами. Это означало, что мы располагали, по меньшей мере, 6 миномётами. Я не знал, стоит ли рота «В» с нами на периметре или находится где-то в другом месте. У нас в лагере были приготовлены сотни миномётных мин, которые заранее подвезли на вертолёте.
Атака была вполне возможна. Мы использовали один и тот же батальонный периметр достаточно долго, чтобы они могли точно узнать, где мы расположились. Тем не менее, с трудом верилось, что наши разведчики могут заранее узнать, когда и где произойдёт внезапная атака. Мы слушали со здоровым скептицизмом, полагая, что ВК непостижимы и задаваясь вопросом, как наши парни из G-2 вообще могут надеяться узнать их замыслы. Кроме того, мы все считали службу G-2 сборищем кабинетных астрологов, которые проводили время, попивая «Май Тай» в сайгонском «Хилтоне» и втыкая разноцветные булавки в карты, чтобы генералы всё время были счастливы. И в довершение всего, мы ни хрена не собирались просидеть без сна всю ночь. Соня вслух развивал теорию, что с точки зрения безопасности выйдет то же самое, если половина из нас, как обычно, будет нести вахту, а все остальные проснулись бы, если начнётся стрельба. Возможно , его план и был причиной того, почему армия не хотела отправлять семнадцатилетних в зону боевых действий.
Соня каким-то образом соврал насчёт своего возраста, чтобы попасть в армию без согласия родителей. Ему было ещё только 17. Правила указывали, что в армию до достижения восемнадцатилетнего возраста можно поступить лишь если родители дадут письменное согласие. Однако, вам не полагалось служить в зоне боевых действий до 18. Соня поделился своим секретом с солдатами взвода, и, конечно, никто из нас его не сдал.
Офицер из разведки не задержался у нас, чтобы оценить точность своего прогноза. Когда уже совсем стемнело, он сел на улетающий вертолёт, который, как будто чтобы ещё больше нам досадить, засыпал пылью нас и то, что осталось от нашего ужина.
Ночью мы сидели и ждали, глядя в темноту. Посты прослушивания не выставлялись. Часы тянулись, и каждый из нас боролся со сном, мечтая с открытыми глазами или думая о своем. Я шевелил рукой, пытаясь поймать лунный свет на циферблат часов. Нам неоднократно говорили, что если ВК замышляют ночную атаку, они всегда начинают её до 02-00. Так у них остаётся достаточно времени, чтобы в случае успеха или неудачи отойти прежде, чем рассвет позволит работать воздушным наблюдателям и артиллерийской или же воздушной поддержке с бомбами и ракетами. Мои часы «Омега» с автоподзаводом, которые мне в качестве прощального подарка преподнесли мои друзья Ларри и Пол, показывали, что прошло несколько минут после полуночи.
Впереди и справа от нас послышался неясный шум, доносящийся из джунглей. Он приближался к периметру. ХЛОП! Трассер пронёсся в сторону шума. БУХ! Сработал «клаймор», за ним через несколько секунд последовали ещё несколько – точно так же, как за одной залаявшей во дворе собакой принимаются лаять собаки по всей улице. Вскоре множество всего срабатывало и взрывалось. Странно тусклые вспышки «клайморов» не так хорошо освещали ночной лес, как это сделала бы огромная вспышка «Кодак», но они посылали тысячи подшипниковых шариков навстречу нашим ночным гостям. ХЛОП, ХЛОП! К трассерам присоединилась трескотня пулемётов, а затем более грубый, громкий звук автоматов отстреливающихся АК-47. Звуки выстрелов из М-16 раздавались с обеих сторон. Все подразделения ВК имели много американского оружия. Любой хоть чего-то стоящий пехотинец мог по звуку выстрела определить, был ли он сделан из карабина М-1, М-16, М-60, АК-47 или другого распространённого вида оружия. Услышав их несколько раз, их легко было запомнить. Вскоре столько стволов стреляло одновременно, наверное, больше сотни винтовок и пулемётов, что отдельные выстрелы стали неразличимы.
Мы ждали, пока бой распространится до уровня наших ячеек. Мы все, с некоторой тревогой, задавались вопросом, выйдут ли ВК из джунглей прямо перед нами, чтобы атаковать нас. Через одну-две минуты наши миномёты открыли огонь и обрушили около 70 мин на участок, где находились ВК. Все мины приземлились в намеченной области, ни одна не упала на наши позиции или внутри периметра. За это мы были благодарны, потому что такая вероятность существовала всегда. Миномётный обстрел был похож на апокалипсис. Он прекратил атаку на месте. Я почувствовал, что ни к чему дальше ждать боевых действий перед нашей позицией. Частота разрывов мин снижалась, и ружейная стрельба тоже утихала. Снова стало можно разобрать отдельные выстрелы и временами тарахтенье пулемётов. Теперь уже не так много пуль летело в наш периметр. Не желая оставаться в стороне, я прицелился в центр того места, где наблюдалось движение и неторопливо, методично выпустил полмагазина. В душе я надеялся и в то же время убеждал себя, что мой вклад был в каком-то смысле необходим, чтобы отразить вражескую атаку. Джилберт наблюдал, но не присоединялся. Смиттерс, казалось, был полон энтузиазма, но не мог определиться между моим смертоносным натиском и умеренностью Джилберта. С позиций остальной части 1-го взвода раздалось всего несколько выстрелов в гущу схватки и лишь пара других джи-ай присоединились к моему почину.
Прошло ещё несколько минут. Большое представление закончилось. Последний выстрел прозвучал секунд через 30 после предпоследнего. Такой промежуток навёл меня на мысль, что последний выстрел был сделан случайно. Затем настала тишина. В воздухе стояла вонь от сгоревшего кордита и лунный свет, проникавший сквозь джунгли, стал мутным из-за распылённых в воздухе веществ. Джилберт и Смиттерс начали давиться и кашлять. Мои выдубленные табаком дыхательные пути вообще ничего не заметили. Со слезящимся глазами мы следили за своим сектором до первых утренних лучей солнца.
Сперва Шарп, а за ним и Фэйрмен прошли вдоль линии, побуждая нас собираться и готовиться в путь. Солнце уже встало и командование со всех ног спешило поглядеть, прихлопнули ли мы хотя бы одного маленького засранца. Миномётный обстрел был столь же скоротечным, сколь и точным. Можно было уже заранее сказать, что мы найдём признаки вражеских потерь. Поскольку мы сами не понесли никакого урона, бой можно было засчитать, как победу всухую. Счёт должен был быть такой, как если бы «Янкис» вышли против команды из низшей лиги.
Наш взвод вошёл в число подразделений, отправляющихся на поиск. Это разозлило некоторых парней, потому что те, кто оставались в резерве, могли бы подрыхнуть. Я хотел идти на поиск и увидеть какие-нибудь результаты. Во мне говорило не только больное любопытство. На территории находилось множество ВК , и нам, без сомнения, предстояло участвовать в стычках с ними на регулярной основе до самого ухода. До сих пор не было слышно даже намёков на слухи о скором окончании операции или о нашем возвращении в Лай Кхе. Если нам предстояло здесь торчать, наши шансы на выживание выросли бы, если бы часть наших мин действительно попала во врага и немного проредила его ряды. Лучше всего было бы найти тела, сложенные штабелями, как дрова. К тому же было широко распространено поверье, что если ваше подразделение пустила ВК кровь, то в следующий раз они выберут другую часть для нападения. Как знать, может, у них и впрямь всё было так организовано, а может, это просто очередная легенда джунглей.
Недалеко от периметра мы нашли кровь, немного тут, немного там. Словно в игре «охота на мусор» каждый из парней старался первым заметить новое пятно. При приближении к эпицентру нам встречалось больше явно ободранных деревьев и вывернутых с корнем растений. Крупных пятен крови тоже становилось больше. Повсюду валялись куски окровавленной марли вперемешку с обрывками запачканной кровью ткани цвета хаки. Один бугорок, размером примерно с автомобиль, был весь увешан висящими тут и там клочьями хаки вместе с комьями густой ярко-красной массы и какой-то дряни, которая выглядела, как куски человеческого мяса. Вид был скверный, но самым устрашающим зрелищем для меня стала большая куча какого-то первичного бульона у корней одного дерева, с разбрызганной вокруг кровью. Это было липкое коричнево-красное дерьмо с некими пузырями наподобие винограда в наружном слое слизи. Это могло оказаться внутренностями выпотрошенного ВК, но я не очень уверен, это могло быть что угодно. Это было ужасно. Взглянув пару раз, я отошёл, опасаясь, что могу увидеть что-нибудь узнаваемое, вроде пальца или глазного яблока. От вида вырванного глаза, глядящего на меня, я лишился бы чувств прямо на месте. Тем временем, все насекомые до единой мухи в провинции прибыли на завтрак.
Насколько я мог видеть, нигде не валялось никакого оружия или полезного снаряжения. Возможно, его подбирали парни, идущие впереди. Возможно, ВК просто не бросали ничего дельного.
Примерно в одном футбольном поле от крови и мяса кто-то нашёл свежеразрытую землю на небольшой ровной полянке. Когда часть земли сняли, показалась рука, за которую вытащили наружу мёртвого ВК. Это было сделано осторожно, потому что они иногда клали под тела гранаты-ловушки. Дно могилы обыскали на предмет оружия, которое они прятали там так же часто, как и ловушки. Несомненно, они рассчитывали, что американцы побрезгуют старательно искать оружие под похороненным разлагающимся трупом. Они были, по видимому, правы по крайней мере отчасти.
Другой финал сценария тоже выходил не слишком приятным. Потребовался бы ВК с чугунным желудком, что добыть оружие из-под тела своего друга или знакомого, который неделю или две разлагался под землёй. Ещё хуже было бы, если бы у ВК не оказалось с собой лопаты и пришлось бы выполнять часть работы руками.
Ни оружия, ни ловушек не нашлось. Моё участие в эпизоде с этим незадачливым парнем свелось к роли зрителя, с расстояния метров в 20. Вся сцена вовсе не выглядела страшной. На мертвеца налипло столько грязи, что для меня он был больше похож не на мёртвого парня, а просто на грязного парня. Его глаза были закрыты, а лицо не выражало ничего. Если его раны находились спереди, то их скрыла грязь. Я не мог определённо сказать, какое именно ранение привело к его смерти.
Постепенно все офицеры и сержанты роты воспользовались преимуществами своего звания и подошли, чтобы взглянуть поближе. Капитан Бёрк собрал аудиторию возле могилы. Было много радиопереговоров и сравнения карт с другими офицерами. Кто-то спихнул ногой мёртвого гука обратно в могилу, лицом вниз.
Пока они там толклись, глядя в карты и обсуждая, что делать дальше, многие лейтенанты и сержанты невольно утаптывали мягкую почву и сбрасывали кусочки земли обратно в могилу. Ко времени нашего ухода они почти похоронили того парня заново. Обычно мы не уделяли особого старания повторным похоронам ВК. Иногда кто-нибудь с христианским сердцем кидал на них пару лопат земли, в противном случае мы их просто оставляли гнить или на съедение животным.
После крови, кишок и тел первой половины дня вторая оказалась куда менее интересной. Мы больше ничего не нашли, пока в сумерках на обратном пути не подошли к лагерю. Как обычно, возвращаясь, мы шли не тем маршрутом, по которому уходили. Такова была стандартная процедура, чтобы противник не мог определить путь, по которому мы пойдём и неожиданно напасть.
Когда мы приближались к периметру и остававшимся там на день силам, мы нашли ещё одного мёртвого парня. Он лежал метрах в ста от того места, куда упали миномётные мины. Я думаю, что получив смертельное ранение пулей или осколком, он кинулся бежать, возможно, из последних сил. Через двести или триста футов у него кончился бензин, кровь или кислород, он остановился, лег на землю лицом вниз и отключился. Его ноги указывали в сторону места боя.
При нём не оказалось никаких важных документов или оружия. Помимо рубашки, мёртвый ВК носил те же бежевые шорты, какие носили многие вьетнамские мужчины. Они всегда напоминали мне плавки и казались неуместными в стране, где один плавательный бассейн приходился примерно на три миллиона жителей.
К несчастью, 3-ий взвод в эту ночь опять уходил в ночную засаду, что вызвало изрядное ворчание, явно больше обычного. Но не потому, что мы не спали в предыдущую ночь и устали. С этой точки зрения ночная засада была божьим даром, 2 часа сна между вахтами вместо одного, потому что в позиции в засаде обычно состояли из трёх человек. Ворчали мы потому, что командование решило снова устроить засаду на шоссе №4. Засада устраивалась примерно в одном и том же месте каждую ночь с начала операции «Джанкшен-Сити». Это выглядело неблагоразумно. Противник мог заметить нашу привычку, и мы с ним поменялись бы местами.
Я внёс свои 2 цента в пользу ворчунов. Они были правы, мы нарывались на неприятности и стоило бы выбрать другое место. Шарп не назвал нас сборищем нытиков, так что я думаю, он согласился с нами, хотя и не мог этого сказать открыто. Он сказал, что мы справимся, если будем держаться, как подобает солдатам и будем бдительны. Он подчеркнул, что важно соблюдать тишину, но не так, что все уснут.
К концу первого час в засаде в ту ночь я лежал, растянувшись на спине, скрестив ноги и подложив руки под голову, отдыхая и глядя в тёмное небо. Как и в другие ночи, я приберёг дневниковые записи на потом, когда скука примет почти катастрофические формы. Как обычно, моя каска служила мне подушкой. В ту ночь на небе не было звезд для наблюдения, но то и дело пассажирские самолёты с включёнными бортовыми огнями пролетали на большой высоте. Это было странно – идёт война, а над головой пролетают коммерческие лайнеры. Каждый раз, когда я их видел, то чувствовал мимолётную грусть, что я не лечу на одном из них домой. Все остальные чувствовали то же самое.
Вдалеке слышалась стрельба, никак не связанная с самолётом. Там, похоже, всегда было слышно стрельбу с какой-нибудь стороны. Если она доносилась с расстояние более, чем в один-два квартала, на неё можно было не обращать внимания, что я и сделал.
Над головой, примерно в тысяче футов, раскрылся парашютик осветительной ракеты. Мы не знали, кто запросил ракету, но точно не мы. Может быть, основные силы на периметре до сих тряслись после предыдущей ночи. Несмотря на сияние ракеты, она не сильно помогала что-нибудь разглядеть вокруг из-за множества странных силуэтов и причудливых теней, создаваемых светом, проникающим сквозь деревья и лианы. Калейдоскоп света и теней двигался вокруг меня, пока ракета спускалась в высоты. Не желая, чтобы меня заметили, я оставался неподвижен, пытаясь прикинуться упавшим деревом или кучей грязи.
Вторая и третья ракеты вспыхнули и лениво заскользили вниз, оставляя серый дымный след и слегка покачиваясь туда-сюда на ветру. Наблюдать за их снижением было приятно и почти гипнотично.
Чего я не знал – что тяжёлый металлический контейнер, который используется для запуска ракеты, беззвучно мчался вниз на нас без предупреждения. С душераздирающим металлическим лязгом контейнер снёс трёхдюймовой толщины дерево, отскочил от земли возле моей головы и улетел в джунгли. «Господи Иисусе!» — взвизнул я, умудрившись вскочить из положения лёжа в положение стоя одним движением. Шарп объяснил мне, что это было. Какая недальновидность! Конечно же, контейнер должен был где-то упасть. Я и не подумал, что он может упасть на меня. Вот вам пример безграничной глупости: с неба падают железные чушки размером с двигатель от «Крайслера», а я даже не надел каску. Ещё один урок выживания. С тех пор я всегда надевал каску, когда запускались осветительные ракеты. В то же время я осознавал тот факт, что если один из контейнеров приземлится мне на макушку, в каске или без неё, я закончу жизнь с очень короткой шеей и головой, застрявшей между лёгкими.
К этому моменту, мы уже 2 недели находились на операции. ВК и войска США отщипывали друг у друга маленькие кусочки, которые в сумме начинали что-то значить. Мы убивали друг у друга по одному-два человека по всей оперативной зоне. Если включить сюда ещё примерно сотню убитых и раненых в батальоне 1/16 во время их большого боя, то наша операция внесла существенный вклад в показатели американских потерь за неделю.
Дома, Америка получала цифры потерь за предыдущую неделю по четвергам в вечернем выпуске новостей. Некоторые специально смотрели именно эту передачу, чтобы узнать о потерях, потому что следили за войной неделю за неделей. Оценочные потери ВК тоже приводились, и всегда в несколько раз превышали наши. Наши в последнее время начали расти. По сообщениям газеты «Stars and Stripes» за последнюю неделю американские потери – с 26 февраля по 4 марта – составили 232 погибших, 1381 раненый и 4 пропавших без вести, всего 1617 человек. Это более чем на 400 человек больше предыдущего рекорда, поставленного в январе во время «Седар-Фоллс». Потери не казались такими уж тяжёлыми, учитывая, что у нас было примерно 450 тысяч военнослужащих во Вьетнаме. Но потери выглядели гораздо тяжелее, если принять во внимание, что все они приходились на ту небольшую часть военнослужащих, что составляли передовые боевые части — бронетанковые войска, артиллерию, пехоту и экипажи самолётов и вертолётов.
Цифры потерь становились крупными новостями везде, даже в «Stars and Stripes». Одного из их фотографов отправили вместе с 1-ым взводом на утреннее патрулирование, чтобы сделать фотографии солдат в бою. Совершенно не стесняясь оказаться на первой странице газет, как Сержант Рок, лично возглавивший завоевание провинции Тай Нинь, я принимал мужественные позы при каждой возможности. Свою каску я сдвинул на затылок, чтобы лицо оказалось более открытым. Винтовку я держал выше, чем обычно, чтобы её лучше было видно, и первый раз я пожалел, что у меня нет штыка. Он бы круто смотрелся на стволе моей М-16. Каждую позу я старательно удерживал, не двигаясь по несколько секунд, чтобы дать фотографу достаточно времени, чтобы сделать кадр со мной, если он захочет.
Он даже не подошёл, чтобы меня снять. Он даже не собирался тратить плёнку на то, что не горело и не истекало кровью. В довершение у этого придурка не было с собой оружия, даже пистолета. Случись нам вляпаться в неприятности, для нас он не стоил бы и выеденного яйца. Он, наверное, воображал, что ВК будут обращаться с ним цивилизованно, раз он безоружен и больше корреспондент, чем комбатант. Что за идиотизм! Так или иначе, патруль не встретил противника, и фотограф не снял ни единой фотографии со мной или с чем-либо ещё.
Мы вернулись в роту на остаток дня, и он оказался столь же ужасным, сколь и абсурдным. Какие-то настоящие сайгонские коммандос ехали к нам посмотреть, как мы устраиваем засады. Мы должны были устроить засаду в 15-00, потому что им надо было вернуться обратно до темноты. Нам сказали провести хорошее представление. Командование даже выдало нам разноцветную камуфляжную раскраску для лица, которой я не видел с начальной подготовки. Мы прикрепили себе к каскам веточки и помогли друг другу укрыться листьями после того, как залегли на позициях. Мы делали кучу ерунды, которой обычно никогда не занимались, чтобы показать этим парням, как выглядит «настоящая» засада. Глупость чистой воды.
Фэйрмен тоже припёрся, хотя его не звали. Он смеялся, отпускал саркастические замечания и подавал бесплатные советы. Затем он начал пинать небольшие комья земли в мою сторону.
«Роннау, давай я тебе помогу», — приговаривал он с немалой долей веселья в голосе, – «Тебе, кажется, надо получше замаскироваться».
Пыль оседала на каплях пота, покрывавших мои руки, шею, лицо и превращалась в липкую неприятную массу.
— Ну, спасибо, сержант, — ответил я насмешливым тоном.
— Тебе надо хорошо спрятаться, — заявил Фэйрмен, пиная на меня ещё несколько кучек грязи.

Солнце жарило нас, словно отбивные не гриле. Мы были несчастны. К сожалению, наша аудитория опоздала на полтора часа, и, в довершение, когда они прибыли, мы не могли осыпать их грубостями или едкими замечаниями, потому что все они оказались капитанами и майорами. Какая досада! Это было нелепо до предела.
На следующий день была зарплата. Помимо всех эти развлечений нам ещё и дадут денег, вот так радость. Армия строго держалась правил, даже когда шла война и прислала кассира прямо в поле с ящиком денег и пачкой бланков для денежных переводов. Как обычно, я отправил домой перевод на 125 долларов. Как и половина всех джи-ай во Вьетнаме, я копил деньги, чтобы после возвращения в Мир купить супер-тачку своей мечты, непременно с красно-жёлтыми языками пламени на капоте и колёсных арках. Остаток зарплаты, 30 или 40 долларов, я получил в военной валюте. На месяц этого было более, чем достаточно, учитывая, что большую часть времени мы находились в джунглях, где нельзя было ничего купить.
Мой базовый оклад составлял 100 долларов в месяц. Они по-прежнему платили мне, как рядовому, хотя каждого полагалось повысить до рядового 1-го класса просто за то, что он вышел из самолёта в зоне боевых действий. Ещё они доплачивали мне дополнительные 8 долларов за заокеанскую командировку и 65 долларов надбавки за опасность службы. Если прибегнуть к математике, то выходило, что моя боевая выплата за вчерашнюю засаду от заката до рассвета составила примерно $1.07.
Налогов с нас не брали, потому что не надо было платить за доходы, полученные во Вьетнаме. Они отжимали у меня 4 доллара 42 цента на социальное страхование. Тут, похоже, чувство меры им совсем изменило – принудительно собирать деньги на пенсию у солдат, многие из которых до пенсии не доживут. Ну ладно, по крайней мере, нам платили. Я не уверен, что у наших противников было так же.
На следующий день после зарплаты нас отправили на взводный патруль, который прошёл без значимых результатов, хотя в нём был краткий эпизод чрезвычайного испуга и почти паники. Арт Кордова, сообразительный мексиканец из Альбукерке, с семью месяцами Вьетнама за плечами, шёл головным. Внезапно, его напугали два оленя, выскочившие прямо перед ним. Они были размером с датского дога, у нас в Штатах это вид не водится. Это была необычная встреча, потому что во Вьетнаме нам редко попадались крупные животные. Большинство из них оказались умнее нас и уже покинули эту местность. За всё время службы в армии и ни разу не встречал человека, кто сказал бы мне, что видел слона или тигра, двух наиболее величественных обитателей Вьетнама.
То самое касалось и экзотических птиц с огромными клювами, которых можно было ожидать встретить в глубине джунглей. Иногда мы видели каким-то мелких, непримечательных птичек, наподобие обычных воробьёв, вот, в общем, и все. Мы ни разу не видели ничего напоминающего ярко раскрашенных, похожих на попугаев созданий, издающих пронзительные крики в любом фильме про войну в Азии, когда немногочисленные джи-ай пытаются соблюдать тишину и спрятаться от врага. Я полагаю, что крупные птицы, как и крупные животные, ушли из этой местности.
От оленей Кордова сделался ещё более беспокойным и дёрганым. Позднее в тот же день он снова шёл пойнтмэном. Сержант Шарп и Лопес с рацией шли за ним. По пути Кордова заметил характерный электродетонационный провод, который зачастую используют для подрыва мин. Он тут же принялся орать «Клаймор, клаймор, клаймор!». Я никогда раньше не видел такого ужаса на человеческом лице. Ещё я никогда не видел, чтобы люди пригибались так низко к земле и так быстро разбегались , словно крабы на морском берегу, спасающиеся бегством от туристов. Я тоже пригнулся и поспешно отбежал.
Когда взрыва не произошло, мы осторожно обошли провод и проследовали до его концов. Ни на том, ни на другом конце не оказалось ни взрывчатки, ни ВК. Тем не менее, провод навёл ужас на всё отделение.
За 6 недель до моего прибытия взвод раскапывал могилу, когда «клаймор» накрыл семерых парней. 4 погибли. Таким образом, все наши парни видели взрыв «клаймора» вблизи. После сегодняшнего испуга все на некоторое время стали нервными и, казалось, истерически хихикали, обсуждая возможные последствия.
Неподалёку должна была быть деревня. Когда мы остановились на остаток дня и окопались, парочка местных детей, лет по 10, подошли, продавая газировку и сладости. У них собой были металлические вёдра с небольшим количеством льда для охлаждения. От вида выставленного на продажу мороженого я чуть не намочил себе штаны. Я несколько месяцев не пробовал натуральных молочных продуктов. Видения, как я припадаю к сладкому ванильному наслаждению, какое можно найти только в середине апельсинового мороженого « Dreamsicle», вставали у меня перед глазами. Откусив один раз, я зашвырнул мороженое в ближайшие кусты, со всей силы. Вкус был откровенно мерзким. Я думаю, они добавляли туда свиное или буйволиное молоко. Ещё минуту мне казалось, что я вот-вот проблююсь. Дети ещё продавали маленькие пирожки, которые я отказался пробовать. Я купил тепловатую «Кока-колу» за 30 пиастров, чтобы смыть вкус подозрительного мороженого. К сожалению, мне пришло в голову, что если местные младшие школьники знают, где мы окапываемся на ночь, то местные вьетконговцы это знают не хуже.
Знали они про наше местонахождение, или нет, но ВК не беспокоили нас в ту ночь и во время патрулирования на следующий день. Патрулирование результатов не принесло. Раз мы ничего не нашли, то продолжали искать. Меня это выматывало. Война – игра для молодых. Половина кинозвёзд в военных фильмах, что мне довелось посмотреть, выглядели слишком старыми для подобных походов.
Когда нас везли вертолётом обратно к периметру на ночёвку, моё место оказалось рядом с открытой дверью. Обычно, сидя на таком месте, я немного отклонялся назад, чтобы в случае, если меня подстрелят или я по какой-то причине потеряю сознание, я упал бы внутрь, а не за дверь. В этот раз я отклонился внутрь вертолёта, опасаясь, что могу уснуть от усталости и выпасть наружу.
На следующий день в 08-00 часов небо было ясным, а воздух уже прогрелся. Мы, в полном снаряжении и готовые отправляться, примерно час толклись на месте, пока ротные офицеры и командиры взводов совещались с командованием батальона. После долгих радиопереговоров и сравнения карт походный порядок – то есть распределение, какие роты и взводы будут прокладывать путь, а какие пойдут на флангах или прикроют тыл – был установлен. Были назначены радиочастоты и завершено согласование действий с артиллерийской поддержкой и вертолётными подразделениями.
Кто-то спросил у Фэйрмена, что у нас на сегодня. Он дал ничего не значащий ответ, и главного не выболтал. Затем он обратился к капитану Бёрку, что собирается пройти со взводом на другую сторону периметра, чтобы получить наши походные указания. У него как будто бы не нашлось к тому серьёзного повода, когда капитан его об этом спросил, однако разрешение он всё равно получил.
Мы остановились у склада боеприпасов, трёх футов глубиной и 30 футов в диаметре, наполненной всеми типами патронов и гранат, о каких только может мечтать пехота. Мы его толком не рассматривали, пока Фэйрмен не начал говорить. Он сказал, что мы сейчас выходим на 8 километров в большой лагерь СВА на границе с Камбоджей. Если лагерь никто не защищает, мы входим в него, захватываем и уничтожаем. Кто-то спросил, что будет, если его защищают СВА. Фэйрмен спокойно ответил, что даже если там сидит сам Хо Ши Мин и вся северовьетнамская армия, мы всё равно входим в лагерь, захватываем его и уничтожаем. Нам придётся идти на штурм. Затем он добавил равнодушным монотонным голосом, что если у кого-то из нас недостаточно боеприпасов или если кто-нибудь просто хочет запастись получше, то склад открыт для всех желающих. Мы может взять всё, что понравится. Лишь потом я понял, что Фэйрмен играл на нас, как на хорошо настроенной скрипке.
Вскоре склад выглядел, как универмаг наутро после распродажи на День Благодарения. Солдаты усердно рылись в контейнерах в поисках конкретного нужного им вида патронов или гранат. Несколько парней повесили на себя дополнительные пулемётные ленты. Имея в ближайшем будущем лагерь СВА, я тоже решил увеличить свою ношу. Я сделал это, надев ещё 2 стопатронные ленты для пулемёта. Теперь мою грудь пересекали крест-накрест 8 лент, свисающих с плеч. Они были тяжёлыми, громоздкими и сразу становилось ясно, почему кольчужные доспехи исчезли ещё в 16-м веке. Тем не менее, я носил 8 лент до конца службы. У меня из головы не выходила мысль, что если пуля или даже осколок попадёт мне в грудь, то от удара могут сдетонировать один или несколько патронов. К счастью, ленты удобнее всего было носить так, что головные части патронов смотрели в противоположную от головы сторону.
После того, как мы перерыли склад боеприпасов, у нас ещё оставалось несколько свободных минут, прежде чем отправиться в путь на весь день. Пока мы стояли, Фэйрмен рассказал, что нам повезло, что мы в джунглях, потому что прошлой ночью , пока мы спали, ВК обрушили на наши базы в Лонг Бинь, Бьен Хоа, Ди Ан, Лай Кхе и в других местах более тысячи миномётных залпов. Некоторые из них на самом деле могли оказаться ракетами. Были повреждения и потери, но деталей Фэйрмен не знал. На долю Лай Кхе выпало больше сотни мин.
Наш поход проходил без событий, и лагерь, к счастью, никто не оборонял. Место выглядело впечатляюще в сравнении с теми, что мы видели ранее. Помимо обычных складов и бараков тут была столовая с достаточным количеством скамей и столов, чтобы накормить десятки человек одновременно. Там также была отдельная кухня, с металлическими стульями, плитами и всеми разновидностями кухонной утвари. Очевидно, всё это предназначалось отнюдь не для пары кое-как вооружённых парней. Объект такого размаха был построен для сил масштаба роты или батальона и означал, что вокруг этого места полно вражеских войск, даже если мы их не видим прямо сейчас. Это давало повод для размышлений, даже для беспокойства. Возможно, они следили за нами и пересчитали нас для оформления своих планов. Мы разгромили и поломали всё, что смогли и подожгли здания перед уходом.
В тот вечер мы сидели в лагере, когда прогремела короткая россыпь выстрелов на периметре справа от нас, примерно в ста метрах. Мы ещё не спали, но уже достаточно стемнело, чтобы мы не смогли увидеть, что происходит. Мы просто слушали. Всё закончилось через полминуты и забыто нами через пять.
Утром нам сообщили, что пара ВК, которые не смотрели, куда идут, нечаянно забрели внутрь периметра. Джи-ай и ВК одновременно заметили друг друга и обменялись выстрелами. Двое джи-ай из роты «А» были убиты. Никто не знал, удалось ли найти тела ВК или следы крови. Когда мы вышли на патрулирование, наш маршрут не пролегал по тем местам, где была перестрелка с ВК, так что мы не могли сами поискать кровь. На расстоянии в один или два клика мы наткнулись ещё на один лагерь. Там нашлись винтовки, миномётные мины и целая гора патронов к ручному оружию. Оружие ценилось на вес золота. Наш улов должен был осчастливить командование в Лай Кхе и Сайгоне.
Интересно, что многие боеприпасы из стран коммунистического блока делались на один шаг калибра больше, чем наши. У нас был пулемёт 50-го калибра, у них – 51-го. У нас 81-миллиметровый миномёт, у них 82-миллиметровый. С таким расхождением в размерах, наши боеприпасы подходили к их оружию, но их боеприпасы в нашем оружии использовать было нельзя. Эта уловка была порождением «холодной войны», которую они рассматривали, как участие в многочисленных вооружённых конфликтах по всему земному шару до тех пор, пока либо капитализм, либо коммунизм не одержит верх и не воцарится над миром.
Самая интересная находка в тот день обнаружилась в маленькой узкой траншее, накрытой свежезамаскированной крышей. Парень 4-го отделения полез внутрь в поисках сокровищ. Он высунул голову наружу и протянул мне кусок ткани, чтобы я его вытянул. Это оказался целый военный парашют. В траншее также отыскались личные жетоны лётчика, из чего я сделал вывод, что он попал в плен. К сожалению, я не смог посмотреть его имя, чтобы разыскать его в дальнейшем, и жетоны ушли по командной цепочке, чтобы известить вышестоящее начальство в Сайгоне.
Днём позже мы вылетели на ротное патрулирование не нашли там ничего, кроме военной авиации. Реактивные истребители F-4 «Фантом» бомбили и обстреливали участок прямо перед нами. Я не знаю, почему. Возможно, там было что, что надо было убрать до нашего прибытия.
Обстрелы земли с самолётов для нас были чем-то новым. Обычно ближняя воздушная поддержка состояла только из бомб. F-4 не имели встроенных пушек. Они могли стрелять, только если на них снизу устанавливались специальные контейнеры со скорострельными пушками «Вулкан». Мы нечасто такое видели. «Фантомы» проносились прямо над головой со своими 20-миллиметровыми пушками, торчащими из пасти. Пули вылетали так часто, что нельзя было различить отдельные выстрелы. Мы слышали просто протяжный, странный механический визг, который трудно описать. Пустые латунные гильзы сыпались на нас. Некоторые падали на землю с металлическим лязгом и отскакивали в сторону. Мы нашли на земле пару осечных патронов. Если патрон не срабатывал, механизм пушки, по-видимому, просто выбрасывал его вместе с гильзами. При весе в фунт или чуть побольше, они могли с лёгкостью продырявить человека, словно гигантские сосульки, или взорваться от удара. Вот ещё напасть! На войне есть много способов погибнуть и почти все они неприятные.
Когда мы вернулись в лагере, там полным ходом шла раздача почты. Я получил несколько писем от мамы с кучей газетных вырезок из «Los Angeles Times» и «Long Beach Press-Telegram», которые мы все вместе охотно прочли. Как писали газеты, с 14-го по 21-е февраля, пока мы разносили все эти хижины, мы на само деле участвовали в отдельной операции под названием «Тусон». Мы о такой и не слышали.
Могло ли сообщение между высшим командованием и нами, мелкими сошками в самом низу стать ещё хуже? Мы и впрямь были, как говорят «первыми, кто идёт и последними, кто узнаёт». Потребовались старые газетные вырезки и маленькая карта с другого конца планеты, чтобы показать нам, где мы были, в какой операции участвовали и сколько имущества ВК мы захватили и уничтожили. Вот убожество! Я чувствовал себя, словно Гречка в сериале «Our Gang». Все указывали мне, что делать, но никто не говорил зачем и что происходит.
Передовицы говорили о «Джанкшен-Сити», как о крупнейшей операции во всей войне. Предыдущий рекорд принадлежал «Седар-Фоллс». Заголовок гласил «ЗАПАДНЯ-ПОДКОВА» с подзаголовком «ДЕСАНТНИКИ ПРОКЛАДЫВАЮТ ПУТЬ». Это всех задевало и вызывало гоготание и многочисленные ругательства. Там также упоминались антивоенные протесты в Америке. «Ястребы» на телевидении и в новостях годами твердили о прямой зависимости между растущей антивоенной активностью и повышенной активностью ВК во Вьетнаме. Они говорили, будто одно вызывает другое. Я не могу этого подтвердить. Я не заметил никакой связи.
Ко мне подошёл Ортис. Он попросил пятицентовый пакетик растворимого напитка «Чу-Чу Черри», и я ему его подарил. Он напоминал порошковый «Кул-Эйд», только лучше. Моя мама клала пятицентовые пакетики напитка в некоторые письма. Были и другие вкусы, например «Рутин-Тутин Рутбир» или «Индейский апельсин». Меня страшно удивляло, почему другие матери не присылали своим детям эту штуку. Она была прекрасна.
Ортис был благодарен и вручил мне комок взрывчатки С-4 размером с теннисный мяч в виде ответного подарка. Для того, чтобы вскипятить воду или разогреть еду, не было топлива лучше, чем С-4. В каждом «клайморе» находилось около полутора фунтов этого вещества. Просто отковыряйте пластиковую крышку при помощи штыка и выскребите взрывчатку. Возьмите кусочек размером с лесной орех и разомните его, словно тесто, чтобы не было комков. Затем подожгите с помощью спичек или сигареты. Она будет гореть ярко-белым пламенем, давая достаточно тепла, чтобы привести в действие паровую машину, довести до полного кипения чашку воды, или сделать банку свинины в подливке такой горячей, что вы не сможете её есть. Однако, нужна была осторожность. Если вы оказались недостаточно искусны в пекарном деле и не смогли размять все комки, эта дрянь иногда взрывалась.
Соя первым показал мне, как готовить на С-4. Он так же заявил, что её можно использовать вместо жевательной резинки. Закинув в рот небольшой комочек, он принялся жевать. Я наблюдал за ним с осторожностью, ожидая, что сейчас его голова взорвётся. Использовать взрывчатку вместо жвачки не было необходимости — в каждый паёк входила маленькая пачка "Chiclets". Я не хотел показаться полным слабаком, что заставило меня тоже пожевать маленький кусочек. Он был похож на резину и на вкус очень напоминал жидкость для зажигалок "Ронсон", которая однажды случайно попала мне в рот. Эта штука, должно быть, содержала много нитратов, как ТНТ, потому у меня от неё тут же разболелась голова, острая боль во лбу, какая бывает, если слишком быстро есть мороженое. Я почти сразу её выплюнул.
Одним из наиболее важных аспектов использования С-4 для готовки было то, что приходилось быть очень аккуратным с останками "клаймора". Их следовало тщательно спрятать. Армия не одобряла уничтожения сорокадолларовой противопехотной мины ради того, чтобы подогреть чашечку кофе.
Ходили слухи, что некоторые парни собирали обратно опустошённые мины и носили их вместо полных, чтобы облегчить свою ношу. На мой взгляд, эта история столь неправдоподобна, что её даже нельзя отнести к легендам джунглей, которые могут оказаться правдой. Ни один 11-Браво, "стоящий своей соли", не поставит нерабочую мину напротив своей ячейки на ночь. Так нельзя одурачить никого, кроме самого себя. Это просто немыслимо.
Ещё один менее эффективный способ разогреть еды заключался в том, чтобы смешать репеллент от насекомых с содержимым маленькой баночки арахисового масла из пайка. Такая каша могла медленно гореть, словно "Стерно" для нищих. Она могла разогреть еду, но не могла сделать ей по-настоящему горячей или вскипятить воду. Страдая от недостатка калорий и сражаясь с потерей веса, я не пользовался этим методом, а просто съедал всё своё арахисовое масло. Мы почти никогда не пытались готовить на костре. Чаще всего всё вокруг было слишком зелёным и слишком сырым, чтобы гореть. Если же оно загоралось, то вы превращались в индейца, посылающего противнику дымовые сигналы.
Наше следующее патрулирование проходило совместно с танками и бронетранспортёрами из 1-го дивизиона 4-й кавалерийской дивизии, "Кватерхорс". На борту одной из машин, бронетранспортёра, была намалёвана надпись "УЧЁТ ГУКОВ" печатными буквами и ниже несколько маленьких человечков. Человечки были ВК в характерных конических шляпах. По моей оценке, они заявляли о 8 или 9 жертвах, что было чертовски много для одного человека или машины. Это напомнило мне о самолётах времён Второй Мировой войны, с рядами бомбочек или фашистских флажков, нарисованных на кабине пилота. Это было типа круто.
Такое патрулирование имело свои преимущества. Во-первых, с танками мы шли в более расслабленном темпе. Они не могли преодолевать многие препятствия, через которые могли пройти мы, и должны были двигаться с осторожностью и продуманно. Если растительность оказывалась слишком плотной, склон слишком крутым, а ручей слишком глубоким, им приходилось разворачиваться и искать объезд. То и дело мы стояли на их флангах, остужая ноги, пока они выполняли манёвры по развороту пятидесятитонных чудовищ и искали новый способ попасть из точки А в точку Б.
Ещё танковые экипажи обожали стрелять из своих 90-миллиметровых пушек. Они любили разносить предметы нажатием кнопки, что ощутимо сокращало нашу работу. Мы находили хижину или бункер, а затем, вместо того, чтобы надрывать себе задницы, разбирая чёртову постройку, просто предоставляли танкам аннигилировать её парочкой пушечных залпов. Пока они опускали ствол, мы бежали в укрытие, вновь высовывая головы после выстрела, чтобы поглазеть на оставшиеся развалины.
Самым главным было то количество припасов, которое возили с собой эти парни. У них было всего навалом. Пайки они возили ящиками и запивали их галлонами газировки. Почти любая бронированная машина во Вьетнаме возила больше "Кока-Колы" и "Пепси", чем небольшой ночной магазинчик. Алкогольные напитки в поле не одобрялись, так что пива они возили только на пол-магазина. Они не могли позволить себе снабжать нас напитками в банках, но щедро одаривали нас пятигаллонными канистрами свежей воды. Для нас это было чудесно. Это означало, что нам не придётся экономить воду или следовать общепринятому правилу не допивать последние несколько глотков из последней фляги. Когда рядом были танки, мы могли пить, как сошедшие на берег моряки. Если у нас заканчивалась вода, танкисты давали нам наполнить наши фляги.
Несмотря на очевидные плюсы жизни за бронёй, пехота смотрела на гусеничные машины с некоторым недоверием. Они были слишком шумными, слишком жаркими, и, самое главное, слишком опасными. Они притягивали гранаты и мины, как помойки притягивают мух. Они всё время взрывались, объятые пламенем.
Кто бы ни отвечал за отправку «Кватерхорс» с нами, он обладал инсайдерской информацией и заранее знал, что мы должны найти. Это был самый обширный и обустроенный лагерь за всё время. Десятки каркасных построек соединялись деревянными тротуарами. Там даже было электричество, подаваемое несколькими бензиновыми генераторами. Генераторы были такие здоровые, что только восемь наших могли поднять один из них, чтобы погрузить на бронетранспортёр, без которого их было бы невозможно вывезти. Даже просто протащить эти чёртовы штуковины на несколько футов оказалось непосильным трудом, что говорить о том, чтобы принести их сквозь джунгли за много миль от ближайшей дороги. Усилия, которые маленькие человечки потратили, чтобы доставить генераторы в лагерь, трудно было даже представить.
В некоторых хижинах имелось электрическое освещение. 50 или 60 велосипедов использовались для доставки припасов в этот конечный пункт тропы Хо Ши Мина. В швейной комнате мы нашли 5 больших электрических швейных машин, много серой материи и большую кучу белых лифчиков с чрезвычайно щедрым по азиатским стандартам размером чашечек. Я так никогда и не нашёл им объяснения. Возможно, это было начало какого-то нового секретного оружия. Сборочная линия на фабрике по производству «клайморов» изрядно впечатляла и давала пищу для размышлений. Множество мелких и средних поросят шныряли в загонах. Танкисты расхватали их, чтобы потом съесть или подарить сельским жителям. Это было логично, потому мы их унести не могли. Офицеры прикарманили несколько шёлковых вьетконговских флагов. Это было в порядке вещей. На самом деле ВК не мели своего флага, а просто использовали флаг Северного Вьетнама. Полагаю, это кое-что говорит о том, кто на самом деле заправлял делами у ВК.
Когда мы покидали это место, вся бронетехника была нагружена такими кучами барахла, что напоминала грузовик Джеда Клампетта из сериала «The Beverly Hillbillies». Мы ни за что не смогли бы вывезти оттуда всё оружие и контрабанду без помощи «Кватерхорс». Моим сувениром в тот день стало мачете с выгравированной на лезвии надписью. Слова показались мне скорее китайскими, нежели вьетнамскими.
Мы не слишком хорошо умели подкрадываться к врагу. Мы определённо не были так хороши, как солдаты Джеффа Чендлера в «Разбойниках Меррила». Я подозреваю, что и настоящие «разбойники» были не столь беззвучными, как их киноверсия. Так просто не бывает. Даже без грохочущих рядом танков 200 человек вряд ли смогут идти пешком, не поднимая шума. ВК всегда слышали нас и убегали. Они хотели победить по-партизански, выбивая нас по одному ловушками и снайперами. В целом они избегали крупных битв, где могли быть большие потери. Вот почему лагеря были пусты. В этом заключался их план войны.
В сумерках мы окопались. Тайнс присел возле дерева передохнуть. ЩЁЛК! Змея на дереве возмутилась вторжением и укусила Тайнса за ногу, прямо над коленом. Укус проник сквозь ткань и оставил на коже две точки – следы зубов. У себя в центре Лос-Анджелеса Тайнс никогда не подвергался нападениям змей, оказался не подготовлен и сильно заволновался. Сиверинг зарубил рептилию лопаткой.
Мы не привыкли иметь дело со змеиными укусами. Они не так часто случались. Мы решили отправить Тайнса на медэваке, не слушая, что говорят герпетологи-любители из массовки. Так его смогут осмотреть в медпункте, если вдруг появятся серьёзные медицинские симптомы. Было уже довольно темно, когда его увезли. Конечно, будучи пехотинцами, мы не оказались достаточно сообразительны, чтобы отправить заодно и змею для идентификации, чтобы доктора могли подобрать для Тайнса оптимальный план лечения.
В последнюю минуту меня и Сиверинга отправили на 50 метров за периметр в качестве поста прослушивания из двух человек. Первые несколько часов всё шло хорошо. Затем один или несколько ВК, исследовавших наши позиции, были замечены из одной ячейки нашего взвода, где был прибор «Starlight Scope». Это устройство, которое позволяет видеть в темноте. Головной ВК находился не более чем в 25 метрах от периметра, что означало, что он был у нас за спиной, между нашим постом и остальной частью роты.
Мы пребывали в неведении относительно лазутчиков, пока я не взял рацию в 23-00, чтобы начать свой час дежурства. В 23-05 я надел наушники, чтобы после вызова доложить обстановку с помощью щелчков. В наушниках я услышал, как солдат со «Starlight Scopeом» докладывает командиру, что заметил прямо за периметром ВК. ВК находился немного в стороне, так что прикрывавший ячейку «клаймор» не задел бы его при подрыве. Капитан Бёрк по радио приказал не стрелять и не выдавать свою позицию. Он посоветовал продолжать наблюдение за противником и не подрывать «клаймор», если только ВК не сменит позицию так, чтобы его накрыло. Разговор окончился.
Эпизод заставил меня понервничать, это мягко говоря. Я не знал, в какой именно ячейке был «Starlight Scope», что означало, что я не мог понять, находился ли враг левее или правее позади меня. Обстановка заставила меня изо всех сил прислушиваться к звукам вокруг. Пару раз я на несколько секунд задерживал дыхание, чтобы услышать всё, что возможно. Моя голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, пока я пристально вглядывался в окружающую меня тьму. В ту ночь почти не светила луна, которая могла бы помочь мне видеть. Я был весь напряжён. В течение остатка часа больше не было радиопереговоров и мины не взрывались.
В полночь я вкратце шёпотом изложил события Сиверингу, прежде чем лечь спать. Мои дальнейшие часы дежурства в ту ночь были более нервными, чем обычно. Я по-прежнему не знал, где находится ВК. На следующий день, когда мы вернулись в роту, нам сказали, что замеченные ВК ушли где-то после полуночи и просто исчезли.
Нам также объявили, что все мы посвятим день рытью траншей от ячейки к ячейке по всей протяжённости периметра, так, как это делали в Первую Мировую войну. Как будто генерал Першинг вновь объявился в Пентагоне и начал отдавать приказы. В последние две недели мы использовали в качестве оборонительного периметра одно и то же место. Когда мы уходили на патрулирование, его занимали другие подразделения. Когда другие подразделения уходили, мы занимали периметр. Без сомнения, ВК знали, где он располагается. Казалось, наши командиры поддерживали Юлия Цезаря, который утверждал, что если удерживаешь позицию на вражеской территории в течение 2 недель, то надо строить форт для обороны. Таков был план. Мы должны были укрепить нашу оборону окопами.
Шарпу, похоже, нравилось быть копателем канав. Он вслух размышлял, что провести день на земляных работах внутри периметра означает, что мы не рискуем за его пределами. По его словам, мы можем отрыть несколько футов траншеи и оказаться на один день ближе к отправке домой живыми. Тем не менее, приятно было на следующий день отправиться на охрану дороги. Мы стояли достаточно близко от периметра, чтобы нас прикрывал защитный зонтик наших миномётов, недостаточно близко, чтобы участвовать в рытье окопов и не настолько далеко, чтобы найти какой-нибудь лагерь.
Для это выдался удачный день. Я сыграл в почтовую рулетку и выиграл. Письма пересылались в поле каждые несколько дней. Посылки из дома – нет. Если приходила посылка, вас извещали о её прибытии и спрашивали, желаете ли вы, чтобы её прислали в поле или оставили в Лай Кхе. Уловка была в том, что то, что приходило, оставалось у вас. Не было никакой возможности отправить посылку обратно в вашу тумбочку в Лай Кхе. Если в посылке оказывалось полное издание «Британской энциклопедии», вам приходилось таскать её с собой до окончания операции, сколько бы она ни тянулась, или выбросить её. Ранее один из парней получил посылку, в котором оказался большой плюшевый медведь. Через 2 дня героических усилий он вышвырнул медведя в ручей и пронаблюдал, как тот уплывает. Мы хотели обстрелять его, но Шарп отклонил предложение из-за его шумности.
Моя посылка оказалась приятной, как Рождество. Она была маленькая, завёрнута в светло-коричневую бумагу из разрезанных бакалейных пакетов из «Сэйфвей». На посылке было больше обычного белой бечёвки и скотча, чтобы противостоять физическим повреждениям со стороны армейской почтовой службы. Вес и размер тут же подсказали мне, что внутри находятся две книги в мягких обложках. Почерк моей мамы на ярлычке с адресом подсказал мне, что это хорошие книги. Это оказались «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте и «Раввин» Ноя Гордона.
Как только мы расположились на день на наших сторожевых позициях у дороги, я открыл книгу Капоте. На некоторое время я перенёсся в Канзас. Это была приятная смена обстановки. Затем на всех парах яростной рысью примчался Фэйрмен. Его лицо пылало, он отдавал команды, не снижая темпа и даже не глядя на нас.
3-й взвод вылетел на вертолётах в патрулирование. Теперь их прижало к земле вражеским огнём, и наш взвод отправлялся на помощь вызволять их. Нам надо было бегом собираться, выдвигаться на шоссе, и бежать трусцой некоторое расстояние до поляны, где вертолёты смогут приземлиться и подобрать нас. Вскоре звуки вертолётных моторов вдали обернулись эскадрильей «Желтые Куртки» из 1-го авиационного батальона, летящей прямо над верхушками и деревьев и приземляющейся на поляне. Полёт оказался слишком коротким, чтобы расслабиться, всего 5 или 6 минут. Начало нашего снижения говорило об окончании полёта, а угол снижения – о его срочности. Как обычно, щелканье и перещёлкивание винтовочных затворов, верный признак беспокойства у пехоты, раздавалось сквозь вой мотора. Некоторые парни во время полёта по несколько раз вытаскивали из винтовок магазины, чтобы убедиться, что они по-прежнему полны патронов.
На высоте примерно 300 футов Смиттерс и я вылезли на полоз с левого борта. Восточная часть зоны высадки, казалось, горела. Отдельные трассеры проносились вокруг под странными углами. Один из них взвился в нашу сторону и исчез над головой бортового стрелка. Меня передёрнуло. Бортовой стрелок тут же взбесился и выпустил сотню пуль, или около того, в место происхождения трассера. На высоте примерно в 200 футов ганшип слева от нас выстрелил из обоих ракетных контейнеров, выпустив 2 дюжины ракеты, которые врезались в деревья внизу. Неожиданное извержение вулкана перепугало меня так, что мне пришлось схватиться за сиденье бортового стрелка, чтобы не вывалиться за борт и не спикировать рыбкой в зону высадки. Взрыв ракет как будто разбудил всех остальных бортстрелков, так что все они одновременно стреляли в окружающие зону высадки джунгли в течение последних драгоценных секунд перед нашим приземлением.
К счастью, когда мы выпрыгнули, воды на рисовом поле, послужившем зоной высадки, оказалось всего на фут, и она не сильно нас задержала. Мы быстро добрались до края поля, где собрались позади и левее 3-го взвода, который оказался прижат огнём на верху насыпи, ведущей от зоны высадки. Вокруг нас клубился зелёный дым. Это был дежурный цвет, который указывал вертолётам, где мы и куда им не следует стрелять из пулемётов и выпускать ракеты. Треск ручного оружия раздавался с вершины насыпи и за ней. Никто из тех, кого я мог видеть, не стрелял. Мы все лежали, прижавшись к земле, гадая, что происходит впереди и почему мы не уходим из зоны высадки.
Все, что я знал наверняка – то, что это место было сраным дерьмом. Мне ещё пришло в голову, что лучше всего двигаться по возможности с первой волной. В таком случае, если зона высадка оказалась горячей, как в этот раз, и мы все оказались в глубокой жопе, как в этот раз, то вы, по крайней мере, будете лучше знать, что происходит, если будете находиться там с самого начала. Возможно, так будет проще выжить. Те, кто идёт во второй или третьей волне, попадают в то же дерьмо, но им тяжелее будет понять, в чём дело. Это может вылиться в неприятности.
Моё туловище было сухим, на насыпи, а мои ноги лежали в воде на рисовом поле. Стрельба над нами то оживлялась, то затихала, и пули регулярно пролетали над нашими головами. Метрах в 10 от нас по насыпи торчал толстый ствол дерева, в который то и дело попадали пули. Некоторые отлетали от твёрдой древесины и падали в грязь вокруг нас. Самый горячие шипели. Ни одна не упала достаточно близко, чтобы припрятать её в качестве сувенира.
Крупный, несколько полноватый парень из 3-го взвода по фамилии Чикарелли лежал справа и выше по склону от меня. Конечно же, ему, как самому толстому во всём взводе, дали огнемёт. Везде пользовались одной и той логикой. Были ли вы самым большим из-за жира или из-за мускулов, вы всё равно получали самое тяжелое и сложное оружие из всего, что приходилось носить с собой. Наверное, потому что окружающим не так мучительно видеть какого-нибудь задохлика или середнячка, таскающего 70-фунтовый комплект огнемётного снаряжения.
Минуты шли, гравитация постепенно стянула Чикарелли по склону по несколько дюймов за раз, пока он не очутился рядом со мной. Угостив меня сигаретой, он разразился длинным и комичным горестным монологом о том, как он попал во Вьетнам. Всё это была сплошная ошибка. Он вступил в армию, чтобы играть на валторне, чем он зарабатывал в гражданской жизни. Он думал, что раз он играет в оркестре, то не попадёт на войну. Он всё разузнал заранее. Затем, как только он расписался над пунктирной линией, у него отобрали валторну, запихнули его в пехоту, отправили во Вьетнам и вручили ему огнемёт. В каждом предложении слово "fuck" встречалось примерно в трёх местах. Вся речь была хорошо отточеной и очень смешной. Можно было подумать, что он уже произносил её раньше. Я смеялся до слёз, что выглядело не очень уместно с учётом того, что чуть выше все стреляли, пытаясь убить друг друга. Тем не менее, было очень весело.
Нашей проблемой в ту минуту был пулемёт и пара стрелков в бункере поблизости от зоны высадки. Наш ответный огонь не мог пробить стены постройки или заставить умолкнуть её обитателей. Примерно в то же время мы услышали крики "огнемёт к бою!" и "где Чикарелли?". Они собирались выжечь бункер. Глаза у Чикарелли сделались такого размера, что он он стал похож на героя мультфильма, стараясь поднять свою тушу на четвереньки.
Наверху из бункера раздался глухой грохот, когда граната из М-79 попала в край амбразуры и взорвалась. Вьетконговцы тут же выскочили из задней двери, унося своих раненых, и вся заваруха закончилась. Когда пыль осела, внутри бункера оказалось грязно. Повсюду была кровь. Обгоревшие мешки с песком впитывали её, оставляя сухие, не липкие пятна. Я сам не знаю, зачем я трогал пятна, проверяя, липкие ли они, но я так делал. На самом деле сцена внутри бункера была вполне умеренной, просто кровь, ни комьев чего-либо, ни кусков кого-либо. Я был рад, что всё кончилось так. Не уверен, что мой рассудок перенёс бы результаты принудительной кремации. К тому же, мне определённо не хотелось слышать, как эти парни вопили бы, словно в кино, когда люди сгорают насмерть. Это было бы слишком ужасно.
Бункер из мешков с песков выглядел непривычно. Мы использовали много мешков, они нет. Собственно, до той поры я ни разу не видел, чтобы они использовали хоть один. Наверное, мне не следовало так удивляться — в конце концов, они ухитрялись красть у нас абсолютно всё.
У нас было 4 или 5 раненых, все с незначительными ранениями, в самый раз, чтобы рассказывать потом в Большом Мире, но не требующими эвакуации. Никто из раненых даже не принадлежал к моему взводу. Несмотря на скверный опыт оказаться на 45 минут прижатым к земле вражеским огнём, с нами всё было в порядке. Мои потовые железы поработали куда больше, чем палец, которым нажимают на спуск. Никто из нас в 3-ем отделении за весь этот эпизод не выстрелил даже жёваной бумагой из трубочки.
Когда мы собрались вместе и покинули территорию, глаза Чикарелли вновь приняли нормальный размер. Он громко оплакивал тот факт, что гранатомёт закончил противостояние, потому что он, как он объявил во всеуслышание, собирался "поджарить гукам кусок задницы". Я в этом что-то сомневался.
Это был один из тех дней, о которых я не писал домой. Несмотря на свой подростковый менталитет, я достаточно хорошо понимал, что последнее, что любая мать хочет услышать — то, что её малыш оказался где-то возле настоящей стрельбы или опасности любого сорта. Чуть раньше я схитрил и написал, что исполняю обязанности плотника. Большую часть времени я проводил в тылу, строя бараки из деревянных снарядных ящиков. Мои письма рассказывали об армейской жизни и армейской кормёжке, но не о военных действиях.
В тот день нам сказали сделать крыши для наших ячеек до темноты. Для этой цели нам был сброшен груз пустых мешков для песка. Мы должны были наполнить их землёй и затем построить опорные стены по сторонам наших ячеек, чтобы всё держалось. Крыша должна была представлять собой слой брёвен, которые нам предстояло нарубить, покрытый двумя слоями мешков.
Мы застонали и приступили к работе со скоростью трёхпалого ленивца. Затем нам сообщили, что крыши строились для нашей защиты. На рассвете должен был состояться массированный налёт «Б-52» на участок в каких-то жалких 400 метрах от нас. Если они просчитаются с направлением ветра или бомбометатель просто чихнёт во время сброса, для нас всё может закончиться прямым попаданием. Теперь мы едва поспевали друг за другом. Все бункеры получили защитные крыши ещё до захода солнца.
Столь долгожданный авианалёт начался прямо перед восходом, с расчётом застать противника спящим и неподготовленным. Во время пиротехнического армагеддона земля тряслась, как при добротном калифорнийском землетрясении, только длилось оно минуту или две вместо одной-двух секунд. По ощущениям оно тянуло на 8 по шкале Рихтера. Наши уши наполнились грохотом множественных повторяющихся взрывов. Они сбросили не просто десяток бомб. Там падали и разрывались сотни и сотни четверть-тонных и 750-фунтовых бомб. Стоял такой шум, как будто на нас неслось целое стадо паровозов. Серое предрассветное небо окрасили взлетающие вверх ярко-оранжевые вспышки. Выглядело это так, как будто солнце пыталось запрыгнуть на небо, но у него почему-то не получалось. Мы наблюдали за шоу, радуясь, что оно устроено для них, а не для нас. Слава Богу, у ВК не было военной авиации. Воздушный налёт оказался куда страшнее, чем взрыв склада боеприпасов в Лонг Бинь.
Поиск и уничтожение в тот день получились несколько странными. Мы рассредоточились вперемешку с бронетехникой и направились на восток. Местность была ровной, тут и там поросшей небольшими группами деревьев и кучками кустов. Мы могли легко передвигаться сквозь эту растительность, но иногда она ограничивала видимость.
Небо затянуло тучами. Плотный дождь молотил всё утро, что было необычно. Мы все промокли до костей, что тоже было необычно, но не сильно нас напрягало. Мы уже давно приспособились временами существовать, как Аквамэн. Я настолько привык быть мокрым, что даже не делал попыток оставаться сухим. Единственное, что для меня означал дождь – что приходилось прикрывать сигарету, чтобы она не потухла. В остальном всё шло, как обычно.
Странности начались после полудня. Дождь утих, и всё было спокойно. Затем показались три истребителя «Фантом», которые пролетели слева от нас, где край джунглей прилегал к нашему полуголому, похожему на плато, участку местности. Пролетев один раз, чтобы посмотреть на местность, во второго пролёта они начали сбрасывать напалмовые бомбы.
Ослепительный оранжевый свет от пламени отражался от мокрой земли и обдавал нас волнами тепла. Даже несмотря на то, что огненные клубы находились за два или три футбольных поля от нас, я чувствовал на лице жар, как будто сидел у пылающего костра. Это был самый большой пожар, что мне приходилось видеть. Вскоре вся местность выглядела, как ад в неудачный день. ВК, должно быть, реально ненавидели эту штуку. Должно было быть страшно, когда она взрывается где-то поблизости.
Мы шагали дальше. Находясь на открытом пространстве рядом с танками, мы знали, что бомб-жокеи видят наше расположение и не сбросят на нас эту дрянь. Ситуация казалась странной, потому что мы не слышали никаких выстрелов и не видели повода подозревать деятельность вьетконговцев на разбомбленном участке. Мы находились достаточно далеко от напалма, и, возможно, там стояло ещё одно подразделение, с которым у нас не было визуального контакта. Может быть, это они вызвали рукотворное пекло. Как это часто бывало, мы так и не получили объяснения.
Вернулся Тайнс. Во время пребывания в тылу ему не удалось умереть и даже серьёзно заболеть от змеиного укуса. Теперь, будучи счастливчиком, получившим короткую передышку от ежедневных тягот армейской жизни во Вьетнаме, он стал главным претендентом на первое подвернувшееся тухлое задание. Это оказался ночной пост прослушивания со мной и Иларди.
Мы втроём пробрались в сумерках примерно на 50 метров на ничейную зону и расположились в месте, показавшимся нам подходящим, когда свет начал угасать.
— Вон он! Вон он! — завопил кто-то изнутри периметра. Как правило, всё, что приближается во Вьетнаме ночью, не сулило добра. Моя память тут же восстановила последний повод для волнения, гуки внутри периметра в одну из прошлых ночей. Могло случиться так, что один из них забрёл в наш лагерь и пытается выбраться в нашу сторону? Стоя лицом в сторону батальона, я поднял винтовку и сделал пару шагов в том направлении. Если мне предстояло вступить в перестрелку с этим парнем, я собирался быть ближе к основным силам.
Тайнс сидел и наблюдал за мной с любопытством. Я шёпотом спросил у него, кто, по его мнению, идёт? К этому моменту он уже лежал на земле и смотрел на меня, как будто я прилетел с другой планеты. Ровным и монотонным голосом он ответил: «Он сказал «Воздух»».
В это время первая из полудюжины миномётных мин обрушилась вниз. Не имея ячеек, всё, что мы смогли сделать – прижаться к земле. Половина мин упала между нами и периметром. Остальные упали внутри нашего сектора периметра. Никого не задело, никто не пострадал, и вскоре всё закончилось.
Иногда, когда не было ветра, и стояла тишина, можно было услышать характерный звук миномётного выстрела. Когда такое случалось, можно было прокричать предупреждение прежде, чем прилетала первая мина. В других случаях не звучало никакого предупреждения, пока не гремел первый взрыв, потому что летящие вниз миномётные мины не производят шума, в отличие от артиллерийских снарядов. 6 мин – это много, если остались хотя бы проблески дневного света. Обычно они выпускали всего одну-две мины, сворачивали миномёт и прятались прежде, чем наблюдательные самолёты или ганшипы «Хьюи» могли заметить их и нанести удар возмездия. С нами связались по радио, как только всё закончилось.
— Лима Папа Один, это Один-Шесть, доложите обстановку, приём.

Мы сделали 2 щелчка и затем всю ночь пытались забыть о происшествии.
Когда мы на следующий день вернулись не периметр, всё было спокойно. Мы так и думали. Мы не заметили никакой суматохи или оживления после миномётного обстрела, не слышали вертолётов, и поэтому решили, что никто не пострадал.
Затем весь батальон направился в Суи Да. Проведя месяц в поле, мы превратились в усталую и обтрёпанную толпу, желающую сменить обстановку и бельё. Многие парни хотели вернуться в Лай Кхе, чтобы посетить Диснейленд и потрахаться. Многие просто хотели провести ночь в безопасном месте, где не приходится спать с одним открытым глазом. Моё видение Утопии сосредотачивалось на горячем душе. Никогда в жизни я не ходил немытым целый месяц, не носил одну и ту же грязную майку и не пользовался двумя парами вонючих носков. После четырёх недель непрерывного ношения мою майку можно было использовать, как запрещённое биологическое оружие. Вся эта ситуация была гнусной. Немало времени потребовалось бы провести под душем, чтобы просто смыть с себя верхний слой.
Что интересно, несмотря на длительность нашего немытого состояния, мне не казалось, что я или остальные парни издают какой-то особо скверный запах. Думаю, это было лишь моё восприятие, вызванное нервным истощением обоняния. Наверное, запах усиливался столь постепенно, что наши носы этого не замечали и постепенно выработали иммунитет. Я помню, как однажды в Лай Кхе, я, находясь в чистом состоянии, прошёл мимо роты, возвращающейся после долгого пребывания в поле. Это парни реально воняли. Они пахли хуже, чем раздавленный машиной мёртвый скунс на обочине дороги.
В тот день с почтой пришло несколько посылок для меня. Мама прислала мне носки, как я просил. Все мамы присылали носки. Носки гнили и быстро снашивались. Армия в Лай Кхе их вроде как не выдавала, я никогда не видел их в продаже в военном магазине, и — как ни невероятно — их невозможно было найти на чёрном рынке в деревне Лай Кхе. Это было странно. Носки были необходимы. Ваши ноги не выживут без них.
Мой брат Джон прислал мне солодовый сироп, потому что в письме я пожаловался, что скучаю по хорошему молочному коктейлю. Теперь мне оставалось только найти ванильное мороженое и шоколадный сироп.
Мой брат Ларри прислал баночку "Брависоля", тоже по моей просьбе. Это было жидкое мыло с добавлением мелкого абразивного порошка. Моё лицо покрылось чёрными точками размером с крышку от люка. Я надеялся, что новое мыло поможет. Проблема отчасти заключалась в дешёвой типографской краске, которую использовали в "Stars and Stripes". Газеты присылали в поле с каждым грузовым вертолётом или с почтой. Краска оставалась у меня на пальцах, и не так-то просто их было потом отмыть. Со временем краска попадала на поры на коже лица.
То ли острый приступ невезения, то ли что-то ещё. Наша первая ночь после возвращения прошла в пьяных дебошах, когда вся рота выказывала явные признаки "пошло-всё-нахуй-синдрома". Теперь, на вторую ночь, они решили устроить всего одну засаду, и снова это оказались мы — 3-е отделение 1-го взвода. Почему я? Должно быть, бог отыгрывался за грехи, что я совершил в прошлой жизни.
Как обычно, мы прошли по ничейной территории, затем пересекли реку в мелком месте. В этот раз мы повернули налево, или на запад, и немного прошли, прежде, чем углубиться в джунгли и исчезнуть из вида джи-ай на периметре Лай Кхе, как только угаснут последние проблески дневного света. Через несколько секунд после того, как мы расположились, парни, охраняющие укрепления, вышли на нас по радио. Они знали, что мы повернули к западу, но хотели, чтобы мы им это подтвердили, что было необычно. Затем они предупредили нас, на нашей стороне реки находились трое вооружённых динков, прямо на границе джунглей, к востоку от мелкого места, и они двигались в нашу сторону. Теперь, когда периметр точно знал наше месторасположение, они могли приступить к своим планам замочить этих парней.
Хор, наверное, дюжины винтовок и пулемётов раздался вдали и длился не более минуты. Стрельба доносилась с расстояния более, чем в один городской квартал, но мы всё равно внимательно прислушивались. Кто знает, куда они лупят? Периметр запросил повторно подтвердить, что у нас всё в порядке, и отметил, что они на самом деле не видят, что какая-либо цель поражена.
На следующее утро мы избрали новый и скорее обходной маршрут обратно к реке, которую мы перешли в новом и более глубоком месте. Собственно, там было по шею, с небольшим течением, которое немного сносило нас, пока мы шли. Переходя реку, Тайнс потерял пистолет. Мы не могли возвращаться без него. По мнению нашего начальства, потерять оружие, чтобы его подобрали ВК и кого-нибудь убили, было просто недопустимо. Они предпочли бы услышать, что целое отделение со всем оружием испарилось от взрыва китайской ядерной боеголовки, чем объяснять в штабе дивизии, что мы лишились оружия, не погибнув и не получив ранения.
На наше счастье, вода была прозрачной и пловец с открытыми глазами, пожалуй, мог бы найти пистолет. Тайнс был непоходящим кандидатом, и мы все это знали. Да, это был его пистолет, но никто из нас не надеялся, что чёрный парень из гетто вдруг окажется хорошим пловцом. Будучи выраженно тощим, с малыми запасами жира для теплосбережения, я отморозил себе задницу, пока пересекал реку. Мне этого хватило, и я не вызвался.
Хьюиш ухватился за возможность. Он любил необычные задачи и находиться в центре внимания. Одетый лишь в штаны и ботинки, он рыбкой нырнул в реку. За исключением нескольких салатово-зелёных водорослей, дно реки было в основном песчаным, и иссиня-чёрный пистолет 45-го калибра должен был на нём резко выделяться. Всего через три коротких погружения, Хьюиш вынырнул с призом.
Тайнс был чрезвычайно рад. Его, по всей видимости, оштрафовали бы в наказание, или удержали бы стоимость пистолета из зарплаты. Я тоже был рад. Представлялось маловероятным, что ВК смогли бы когда-нибудь найти мелкое оружие на дне реки. Меня это не беспокоило. Меня больше занимало то, что если наш караван не двинется дальше, то закроется столовая, и мы пропустим завтрак. Проще выражаясь, нам надо было усиленно шевелить задницей.
Наша спешка оказалась излишней. Мы позавтракали, и у нас ещё осталось время в запасе. Как оказалось, 3-е отделение прямо сейчас уходило обратно на 1900-метровое дневное патрулирование. Поскольку нам вскоре предстояло снова переходить реку, не было нужды торопиться и переодеваться в сухую одежду и ботинки. Поев, я сидел на краю койки, словно куча мокрого белья, пока не настало время выходить.
Это был не патруль, а одна тоска. В нём ощущались нотка молчаливого протеста, потому что мы выходили в засаду предыдущей ночью. Так или иначе, я не думаю, что мы прошли хотя бы половину от запланированных 1900 метров.
Потом мы переоделись в сухое, и нас отправили в караул у ворот, ведущих из Лай Кхе на уходящую к северу Громовую дорогу. Там стоял "дастер", на тот случай, если что-нибудь страшное и недружественное ночью двинется в нашу сторону. "Дастер" — это бронетранспортёр со срезанной крышей и сдвоенной 40-миллиметровой зенитной пушкой, установленной сверху. Она была известна как «АА-шка», и именно ей на флоте сбивали камикадзе в кинохрониках времён Второй Мировой войны.
Мы чувствовали себя в большей безопасности, когда рядом был "дастер" и с удовольствием болтали с его экипажем. У них тоже был прибор ночного видения "Starlight Scope", и они позволили нам играть с ним весь вечер. Мы по очереди вглядывались в темноту, выискивая признаки чего-либо подозрительного, чтобы тут же его обстрелять. Нам хотелось посмотреть, как «АА-шка» разнесёт местность перед нашими позициями. Наши надежды не сбылись, но нам нравилась сама возможность.
Нам повезло, что мы в ту ночь попали в караул, потому что на роту «С» произошло небольшое нападение. Всё могло обернуться участью, худшей, чем смерть, но оказалось больше похоже на комедию с братьями Маркс. Несколько миномётных мин осыпались на территорию роты одна за другой. Единственной потерей стал сортир за нашим бараком, который получил прямое попадание через крышу и был стёрт с лица земли. Большинство из нас предпочли бы оказаться под градом раскалённых осколков, чем под разлетающимся содержимым 55-галлонной бочки, стоявшей под стульчаком. Одного только запаха хватило бы, чтобы отогнать стервятников от мясного фургона. Очень кстати было на следующий день выйти в караул на периметр, подальше от вонючего безобразия, пока его не высушило солнце. Мухи и комары, должно быть, думали, что наступает Рождество.
После обеда мы по очереди посетили армейский магазин и парикмахерскую. Работал только один парикмахер, древний тип, один против толпы дожидающихся солдат. Все довольно здорово заросли за время последней операции. Длинноволосые командованию были не по душе. Так было всегда. Соответственно, нам довели, что четыре недели в джунглях – не повод носить длинные волосы. Мы все должны были проследовать к парикмахеру и привести себя в порядок настолько быстро, насколько возможно.
Хьюиш сидел возле парикмахерской с баночкой колы. Не будучи чистюлей, он воспользовался возможностью слинять с караула, побездельничать и не восстанавливать свой армейский вид. Он держался поблизости, пока не подходила его очередь стричься, и затем уходил, говоря, что не может проторчать там весь день, и что настал черёд кому-нибудь другому на время сняться с караульной службы.
В армейском магазине, к моему удивлению, было, что купить кроме военных романов в мягких обложках и сгущённого молока в банках. Они, должно быть, недавно получили новую поставку товара. Тыловые типы не успели всё скупить.
Мой список покупок составили наручные часы и маленький транзисторный радиоприёмник. К счастью, я захватил свою товарную карточку – они действительно её проверили и отметили то, что я купил. Товарные карточки должны были как-то обуздать чёрный рынок и защитить местную экономику. В соответствии с карточкой, мои покупки ограничивались тремя радиоприёмниками и двумя наручными часами за год. Мой лимит на телевизоры и электрические фены составлял по одному экземпляру. Я не предвидел большого спроса на эти категории товаров со стороны парней в моём подразделении, учитывая, что в нашем бараке не было электричества. Как ни странно, карточка также предупреждала, что мне не позволяется покупать алкоголь до достижения возраста 21 года. Я мог умереть за свою страну, но не мог купить её бухла.
Настоящим чудом стало то, что я смог купить батарейки для своего приёмника. Чаще всего они оказывали распроданы. В дальнейшем все свои батарейки я покупал на чёрном рынке в деревне Лай Кхе. Посредником в этих сделках всегда выступал Ким, молодой человек лет 20, который сам себя назначил нашим слугой. На самом деле его звали не Ким. Мы так его называли, потому что его настоящее имя звучало, как если полный ящик столового серебра вывалить на пол, и никто из личного состава не мог его выговорить. Навыки Кима в английском были жалкими, но он знал несколько слов, например, «радио» и «батарейки». Он называл мне цены, я давал ему деньги, он возвращался с батарейками и брал комиссионные. Ким также занимался нашей стиркой. Он тащил наши мешки с грязной одеждой в деревню и возвращался с ней, сложенной в аккуратные стопки за доллар или два, выраженные в пиастрах. Он мог даже накрахмалить одежду по вашему желанию, но немногие из нас это делали.
Вернувшись на линию укреплений, я с гордостью продемонстрировал свой новый приёмник, вызвав всеобщий интерес в пользу какой-нибудь заводной музыки. Конечно, каждый предвкушал свою любимую разновидность музыки, будь то рок-н-ролл, кантри, блюз или что-то ещё. К сожалению, единственной доступной англоязычной радиостанцией было Радио Вооружённых Сил, и в тот момент там передавали не музыку, а прямой эфир речи президента Джонсона, которую он произносил в законодательном собрании в Tennessee.
Поначалу мы все подумали, что это может быть важное заявление, которые мы все желали услышать – что вот-вот подпишут мирное соглашение. Но всякий энтузиазм относительно Л.Б.Дж. и радиоприёмника испарился, когда стало ясно, что всё это одна и та же старая риторика. Он сказал, что мы – хорошие парни, что мы делаем во Вьетнаме правильные вещи, и что мы на самом деле выигрываем войну. Но сейчас, нет, вы не поедете домой потому, что нет, войне не закончилась, так что идите и победите разок за Джиппера! Я по-прежнему считал наши усилия в Индокитае, помощь южным вьетнамцам, благородным делом, но был в душе разочарован, что в словах президента Джонсона не обнаружилось никакого прогресса в сторону мира.
Речь не вызвала особых дискуссий о политике за кулисами войны. Их никогда не бывало. Кое-кто поворчал насчёт того, что две стороны не могут собраться и закончить вопрос, но не более того. В политическом смысле мы были пёстрой группой. Некоторые одобряли наши военные усилия, некоторые нет. Мы так мало про это говорили, что я даже толком не знал, какой стороны придерживается большинство из нас. Многие, похоже, вообще не склонялись ни туда, ни сюда – их просто засосало течением. Америка ведёт войну, идёт призыв, и мы поехали. Им невдомёк было про колледжи и другие модные отсрочки от службы.
Офицеры и сержанты тоже казались внешне безразличными к политике войны. Они указывали нам, что делать и как делать, не обращаясь к общей картине. Они должны были провести нас через наш маленький ломтик войны, не сказав ни слова про весь пирог. Они не пели нам о войне бодрых песен, что они желают нам вернуться со щитом или на щите, потому что мы обязаны выиграть войну ради Господа и ради своей страны и спасти наш народ. Мне это приходилось по душе. Так было лучше всего.
Для нас реальность состояла в том, чтобы закончить командировку и уехать домой одним куском. Нам предстояло этого добиваться, как подразделению, не как группе индивидуумов. В частности, это означало закрывать глаза на наши расхождения во мнениях до такой степени, чтобы даже не обсуждать их. Мы с лёгкостью это выполняли и примерно таким же образом относились к расовым различиям: мы их глубоко игнорировали.
Насколько редки в роте «С» были политические крайности вроде «Нахуй это, мы не пойдём!» или «Правы или неправы, но это моя страна», настолько же редко звучали лозунги «Власть чёрным» или шуточки про негров. Даже несмотря на то, что большинство джи-ай в роте «С» были белыми, я помню лишь пару расовых замечаний за всё время службы во Вьетнаме. Парень из Арканзаса, который не хотел что-то делать, сказал другим белым, что он «скорее согласился бы высасывать сопли из носа мёртвого негра, пока у него голова не сплющится». В другой раз Кордова прочитал считалку «Ини-мини-майни-мос – поймай ниггера за нос», обращаясь к нескольким парням, среди которых было двое чёрных. Он извинился, сказал, что это просто считалка, и отметил, что не хотел никого лично задеть. Те не слишком переживали на этот счёт, по крайней мере, на вид.
Я уверен, что во многих частях встречались серьёзные расовые проблемы, но, на мой взгляд, рота «С» в 1967 году в их число не попадала. Возможно, они чаще встречались в небоевых частях, где люди не настолько зависят друг от друга. Они могли выжить и так. Мы не могли себе это позволить и должны были держаться вместе.
Временами жизнь казалась не такой уж плохой. Мало того, что кому-то другому пришлось собирать последствия от взрыва сортира, так ещё и другое подразделение отправили в ночную засаду. Третьему отделению позволили немного расслабиться в карауле на линии укреплений.
Засадное отделение вышло за периметр, затем несколько минут двигалось на восток параллельно линии наших позиций, направляясь на ничейную полосу у реки. Менендес с другими парнями находился в укрытии через несколько позиций вправо от меня. Когда отделение проходило перед его позицией, он вышел вперёд, указал пальцем в лицо головному и объявил: «Вечером я тебя отправлю на даст-оффе!». Тут он отошёл, а затем повторил свою речь ещё для пары парней из отделения. К тому времени, как мимо проходил последний, Менендес стоял, вытянув руку, словно пистолет, и ритмично скандировал «Даст-офф, даст-офф, даст-офф».
Вся сцена не отвечала характеру Менендеса, потому что обычно он не был ни общительным, ни разговорчивым. Все смотрели на него, как будто всё это было шуткой, которую они не понимали, либо у Менендеса съехала крыша. Так и было! Я не знаю, сошёл ли он с ума просто так, или безумию поспособствовала привычка употреблять наркотики, но в тот вечер он определённо был не в себе. После того, как засадное отделение прошло мимо, все как будто бы утихло. Менендес объяснил, что своими словами он не имел в виду ничего серьёзного.
Через несколько минут почти стемнело. Менендес взял М-60 с двумя патронными лентами и направился на ничейную полосу. Шарп закричал ему вернуться. Тот крикнул в ответ через плечо что-то, чего мы не поняли. Подойдя ближе к броду через реку, Менендес поднял пулемёт и направил его в джунгли, туда, куда ушло засадное отделение. Затем он открыл огонь, выпуская в джунгли яростные очереди по 3 патрона. Затем, по какой-то причине, он решил развернуться в нашу сторону и некоторое время стрелял по нам. Тут очереди казались длиннее, как будто бы по 5 патронов. Может быть, тут сыграло роль моё воображение, потому что пули летели на меня, и я адски перепугался, и не знал, что происходит. Менендес стоял всего лишь в 75 метрах от меня. С такой дистанции трассеры покрывали расстояние между ним и нами с пугающей быстротой. Казалось, что каждый пролетает прямо возле нас. Между очередями было слышно, что Менендес что-то кричит. Конечно, мы все укрылись за укреплениями и старались прижаться к земле как можно плотнее.
Это, конечно, было зрелище, пули летели во все стороны. Менендес палил не переставая, разделяя внимание между засадным отделение за рекой и нами на линии укреплений, пока не выпустил все 200 патронов. Через некоторое время, когда мы решили, что у него закончились патроны, двое испаноговорящих парней, которые считали его своим другом, подползли и стали уговаривать его сдаться. Серьёзно, им надо было дать медали за их поступок. Менендес сошёл с ума и мог убить их обоих.
Больше мы никогда не видели Менендеса. Его забрали в медпункт, где двое санитаров надели на него смирительную рубашку и отправили к психиатру, который поменял ему местами лобные доли мозга, или что-то в этом роде. Впоследствии его отправили домой и, по всей вероятности, выписали ему восьмую статью. «Восьмой статьей» в армии называли демобилизацию по причине проблем с психикой.
На следующий день мы надели тепловые жилеты и на грузовиках выехали по Громовой дороге на военную базу Фу Лой, где нас разместили на территории под названием «Зона Рино». Никто не знал, и никого не волновало, как это место получило своё название. Вероятно, его назвали в честь какого-нибудь парня, которой погиб. Это было место сбора, где место, где можно было держать войска, которые находились в резерве на случай проблем где-нибудь ещё. Зона Рино представляла собой просто ровную грунтовую площадку внутри базового лагеря Фу Лой. Размером она была примерно с половину футбольного поля. Территорию пересекали трёхфутовой высоты заграждения из мешков с песком. Мы сидели на них или прислонялись к ним, но вообще они служили для задержания взрывов и осколков при миномётных обстрелах. Ещё там стояло несколько 55-галлонных бочек для мусора и пара деревянных сортиров, вот и всё.
Вскоре после нашего прибытия, некоторые заметили, что с нами нет сержанта Конклина. Его не было ни на одном из грузовиков в нашей утренней поездке в зону Рино. В последние несколько дней в Лай Кхе Конклин высказывался, что это его последняя операция. Он не хотел выходить в поле на патрулирование ни при каких обстоятельствах. Находясь на полпути к двадцатилетней выслуге, он собирался поставить всё на карту и принять наказание, если бы мы вернулись с задания до окончания его командировки. Ему оставалось 9 дней во Вьетнаме, и его одолевала тревога, что его убьют прежде, чем он успеет уехать домой. По этой причине он сам себя завязал в такой психологический узел, что больше не мог действовать, как солдат.
Конклин страдал от того, что мы все называли «дембельской лихорадкой», состояние, которое следовало бы рассматривать, как bona fide психическое расстройство. Оно бывало у многих парней. Ближе к концу командировки во Вьетнам, их одолевало внутреннее стремление любой ценой уберечь свою драгоценную жизнь, за которую они бились весь долгий год.
После того, как я несколько месяцев слушал про связанные с выживанием странности, смертельные риски и вероятности, у меня сложилось впечатление, что чем раньше во время своей командировки джи-ай подвергался смертельной опасности, тем больше он переживал о своей возможной смерти к концу. Вероятно, психике было легче приспосабливаться к боевой обстановке постепенно. Так или иначе, мне показалось, что если 2 парня провели во Вьетнаме одно и тоже время и оба видели примерно одно количество крови и мяса, тот парень, что увидел их раньше, к концу становился более нервным. Как будто они страдали от некой разновидности посттравматического синдрома, который заставлял их волноваться, постоянно переживать и рассуждать вслух о возможности погибнуть в последнем патруле.
В самом начале взвод Конклина был почти полностью уничтожен в Лок Нинь. Теперь Конклин стал, как говорится, «таким коротким, что мог бы спрыгнуть с десятицентовой монетки», и был убеждён, что его подстрелят, если он ещё раз выйдет в поле. Нам до Конклина дела не было. Однако Фэйрмен, «лайфер», просто пылал злобой, когда речь заходила об отказе выходить на задание. Разговор был коротким. До тех пор, пока Конклин не отказался куда-либо выходить с ротой, ни Фэйрмена, ни кого-либо ещё он особо не интересовал. Ну что же, время пришло. Конклин был убеждён, что в ближайшие 9 дней взвод вляпается в горячее дерьмо, и отказался присоединиться к колонне.
Пока мы стояли в Фу Лой, сержант Конклин объяснял свой поступок какому-то военному совету. Всё было совершенно ясно и решение по делу было вынесено с поразительной скоростью. Фэйрмен улыбался, когда узнал об этом. Его голос, казалось, сочился радостью, которую он и не пытался скрывать, излагая нам, что специалист 4-го класса, уже не сержант, Конклин, останется в Лай Кхе до окончания своей командировки и лишится зарплаты за несколько месяцев. К счастью, Фэйрмен не участвовал в судебной процедуре. Он бы попытался устроить Конклину участь Эдди Словика.
Наказание выглядело заурядным, но только на вид. Конклину могли не продлить контракт с армией, и он увидел бы, как многие годы стремления к пенсии смываются в унитаз. Однако же, приговор содержал немалую долю милосердия, что отражало дух времени. В предыдущих войнах трусость обеспечила бы ему билет в Ливенворт. В любом случае, никто из тех, кого я знаю, не был особенно близок с Конклином, так что мы быстро забыли про этот случай без обсуждения.
Конечно, в этой ситуации сыграли роль и некоторая политика и фаворитизм. Хайта, которому за несколько недель до того оставалось так же мало, как и Конклину, вывели из состава пулемётного расчёта и перевели в тыл на весь остаток командировки. Командование не желало, чтобы личный состав, готовящийся отправляться домой, погибал в последние минуты. Это слишком тяжело отразилось бы на моральном состоянии роты. Нам нужны были истории о выживании, чтобы они служили нам источником надежды. Если он справился, справимся и мы.
Тоже самое было и с обладателями Медали за Храбрость. Они были героями, и их следовало беречь. Стоило получить медаль, при условии, что не посмертно, и вас либо переводили в тыл, либо отправляли домой для безопасности, так же, как в Корее и во Вторую Мировую войну.
Шансы Конклина получить разрешение оставаться в тылу на последние несколько недель командировки были бы выше, пожалуй, даже неплохими, если бы он относился к ситуации спокойно и не вонял о ней на людях. Вдобавок его задевал факт, что его не особо любили и воспринимали, в частности, я сам и, полагаю, остальные, как в некотором роде чудика и придурка.
После того, как мы провели некоторое время в зоне Рино, Шарп спросил 3 добровольцев на сжигание говна. Я поднял руку. Перед тем, как я отправился за океан, учитель английского языка в колледже Лонг-Бич, мистер Бут, направил на меня скрюченный палец и дал один совет. Он служил в морской пехоте в Китае вскоре после восстания боксёров и из своего военного опыта вынес, что мудрее всего будет «держать рот закрытым, кишечник пустым, и ни на что не вызываться добровольно». Он был прав.
В армии проблему ссанья решали при помощи труб. Это были трубы или металлические контейнеры, в которые упаковывают артиллерийские снаряды, до половины вбитые в землю. Они торчали повсюду. На каждой имелась проволочная сетчатая крышка на верхнем конце, препятствующая скоплениям мух. Мы мочились в эти штуки, которые помогали нашим азотистым отходам жизнедеятельности впитываться обратно в матушку-Землю и удерживали джи-ай от привычки волей-неволей ссать где попало, местами создавая вонючие мини-болотца мочи, в которые можно было вляпаться ночью.
Проблема сранья была более комплексной. Что делать с почти полумиллионом кучек в день с стране, практически не имеющей канализации? Армейский ответ был прост. Пускай войска срут в 55-галлонные бочки, которые периодически будут вытаскивать из сортира, смешивать говно с дизельным топливом и поджигать. Это было отвратительно, но работало. Мне и ещё двоим парням пришлось вытаскивать три этих штуки. На самом деле бочки были распилены пополам, так что каждая вмещала только 25 галлонов. Мы налили туда дизтоплива, перемешали всё палкой и кинули спичку. Если говорить о загрязнении воздуха, то это было непередаваемо. Отправив облако такого дыма по ветру в сторону ближайшей деревни, я рисковал получить обвинение в военном преступлении.
Остаток дня прошёл спокойно и весело. Прошёл слух, что на ночь запланирована какая-то операция и до темноты у нас личное время. Большинство из нас просто сидели вокруг зоны Рино, перечитывали старую почту, писали письма, дремали, курили и болтали. Пара человек пошли искать магазин, посмотреть, нет ли там чего-нибудь, чего нет в Лай Кхе. Магазина они не нашли, зато нашли местный бордель и нырнули внутрь. Вернулись они с рассказами о местной шлюхе по имени Фулойская Фанни. Она была локальной звездой, гордостью базы.
По словам белого капрала, которого я не знал, она натурально напевала «Звёздно-полосатое знамя», делая минет. Капрал, глаза у которого были разных оттенков голубого, похоже, пребывал в диком восторге и выглядел очень оживлённым, рассказывая о похождениях. Он утверждал, что Фанни пела в тон, не пропустила ни одной ноты, и умела вытворять с вашим членом больше, чем обезьяна с флагштоком.
Второй парень, Мак-Чесней, подтвердил правдивость истории. У меня с Мак-Чеснеем было мало общих тем, так что мы с ним даже толком не разговаривали. Мак-Чесней был в восторге от себя, с гордостью рассказывая, что в US он уже трахнул американку, пуэрториканку, а теперь ещё и вьетнамскую женщину. Он рассуждал об их сравнительных достоинствах, словно какой-то самозваный сексуальный гурман.
Его планы на дальнейшее продвижение в этом вопросе включали в себя отпуск на Тайване, чтобы он смог натянуть ещё и китаянку. Он слышал, что у некоторых из них в самом деле пизда наискось. Теперь становится понятно, почему я с ним мало общался. Кроме этой ерунды, я не разговаривал с ним из-за того, что он имел раздражающую привычку рассказывать всем, кто его слушал, про свои мечты. Они были глупыми, и не стоили того, чтобы их слушать. Он же держался так, как будто это захватывающие истории, и нам следовало ловить каждое слово. Рассказчики мечтаний, похоже, думают, что их рассказы всем интересны, хотя на самом деле, их слушают из вежливости, в душе желая оказаться где-нибудь в другом месте.
Все американские базу, включая и Лай Кхе и Фу Лой, нанимали множество местных жителей для выполнения ручного труда. Для некоторых из них рабочие места создавались искусственно, не потому, что нам нужна была их помощь, а просто потому что считалось, что это поможет стабилизировать национальную экономику. На всех базах имелись взводы по 2 - 3 десятка женщин, которые целый день ходили кругами, собирая сигаретные окурки и другой мусор. Обычно один джи-ай, издыхающий от скуки, сопровождал женщин в их бесконечном параде вокруг базы. В конце дня они покидали базу и возвращались в свои деревни до комендантского часа. Конечно же, некоторые из них были ВК или симпатизировали ВК.
В тот день, окончив дневную работу и направляясь домой, они вдруг разбежались по территории, чтобы порыться в мусорных баках в поисках выброшенных пайков. По-видимому, они делали так, когда видели войска, разместившиеся в зоне Рино. Фэйрмен взбесился и заревел по-вьетнамски «ди-ди-му, ди-ди-му!», чтобы гуки уходили. «Ди-ди-му» как раз это и означало, «уходите». Его предупредили, что ранее женщины уже пытались подложить в мусорные баки взрывные устройства и их уже предупреждали не ходить на эту территорию. Все женщины, конечно, делали вид, что не понимают Фэйрмена. Он от этого закипел ещё больше, и приказал нам поджечь все мусорные баки, чтобы женщины в них не рылись. Когда все баки загорелись, женщины потянулись прочь под пронзительный, скорострельный монолог на вьетнамском. Мы не могли понять, что они говорят, но звучало это недружественно. Потом мы некоторое время стояли у одной из бочек, глядя на огонь, пока Фэйрмен остывал.
Через некоторое время Шарп сказал нам собираться и быть готовыми к пешему выходу. Он не раскрыл нам деталей своего плана. Мы подумали, что это странно. Мы никогда никуда не уходили все сразу в обед, только тогда, когда солнце готовилось скрыться из виду. У нас за спиной железная 55-галлонная бочка, возле которой мы торчали, глядя на огонь, разлетелась от внезапного взрыва мощностью примерно как от гранаты. Бочку полностью разорвало на две части. Наверное, Фэйрмен был прав в своем способе общения с женщинами.
Вскоре вся рота вышла за ворота. Потом последовал пятикилометровый марш по засыпанной гравием пустоши, где росли лишь мелкие кусты и пучки самых выносливых сорняков. Почва была сухая, и при ходьбе поднималась пыль. Примерно посередине неизвестности нам приказали остановиться и начать рыть ячейки на ночь. Не желая оказаться в темноте без подходящей ячейки, я набросился на землю с удвоенной силой. Вскоре пот катился с меня градом. Шарп заметил это и сказал мне не рыть столь усердно. Наш вечерний манёвр был уловкой, попыткой обмануть ВК. Мы не собирались оставаться там на ночь. Мы рассчитывали, что местные, которые видели, что мы выходим, думали, что мы там останемся, но мы там не оставались. Как только зашло солнце, мы должны были бегом направиться в деревню Чон Джао, в одном километре оттуда, и окружить её.
Именно это мы и сделали, нагрянули внезапно и заблокировали половину деревни, а вторую половину заблокировала рота АРВН. Наша хитрость сработала, и некоторое количество ВК попалось внутри. Так вышло, что 3-е отделение получило хорошее укрытие. Мы стояли за четырёхфутовой сухой земляной насыпью, окружавшей наш сектор периметра деревни. Она была твёрдой, как кирпич. Плохая новость заключалась в том, что нас расставили очень редко и я находился на своей позиции один. Периодически взлетали осветительные миномётные мины. Мне дали указания никого не выпускать, разворачивать обратно всех, кто попытается уйти, открыть огонь в случае отказа и постараться не застрелить никого из своих.
Некоторые ВК собирались тихонько пересидеть ночь, чтобы затем с утра попытаться перехитрить дознавательные группы. Другие шныряли по деревне, обследуя периметр в поисках места, где можно проскользнуть в темноте. Вскоре после нашего прибытия любопытные дети пришли поглазеть на солдат. Пришли и несколько женщин. Наш угрюмый вид и поднятые винтовки отправили их обратно, и несколько часов все шло тихо.
Около полуночи трое мужчин, одетых в коричневое хаки вышли к банановым деревьям на краю деревни примерно в 30 метрах от меня напротив моего участка насыпи. Тот, что шёл первым, опустился на одно колено и глядел в мою сторону. Двое других стояли позади него в тени кроны бананового дерева. Мне немного добавляла света осветительная ракета, спускающаяся на парашюте позади меня. Я не видел никакого оружия, но я так и думал, что все ВК спрячут своё оружие, прежде, чем попытаются проскользнуть.
Моя винтовка была нацелена на первого парня. Вероятно, он не видел меня, потому что над насыпью возвышались только моя голова и винтовка. К тому же, ему мешала видеть висящая в небе осветительная ракета у меня за спиной. Через несколько секунд первый встал и направился в мою сторону, двое его компаньонов последовали за ним. Несмотря на то, что у меня уже был патрон в патроннике, я передёрнул затвор настолько громко, насколько возможно. Идущий первым остановился, долго-долго, несколько секунд, смотрел прямо на меня, затем развернулся и пошёл обратно в деревню, двое других за ним.
Больше никто не прощупывал мой участок линии, но были попытки в других местах. Справа от меня, метрах в 50, выскочила небольшая группа ВК. Головного ВК уложило на месте короткой россыпью наших выстрелов. Остальные ВК швырнули в разные стороны ручные гранаты и рассыпались. В суматохе нескольким удалось проскочить и сбежать. Остальные отступили внутрь деревни.
Когда взошло солнце, мы нашли следы крови. Внутри Чон Джао мы заметили кусок окровавленной ткани рядом с неглубоким колодцем. Один из солдат прыгнул вниз, недолго повозился там и вылез с АК-50. Это была улучшенная версия стандартного АК-47 с облегчённым пластмассовым прикладом вместо старомодного и тяжёлого деревянного. Также он имел небольшие изменения в механизме крепления магазина. В небольшом туннеле под одной из хижин поймали вьетконговского медика. Еще несколько человек задержали, как подозреваемых ВК.
Хотя внутри деревни кипела деятельность, большая часть следующего дня прошла довольно скучно для нас, стоящих часовыми по периметру. От нечего делать я воткнул в земляную насыпь возле своей позиции американский флажок 4 на 6 дюймов на палочке, так что теперь, чтобы чем-то себя занять, я мог смотреть, как он плещется на ветру. Флажок валялся у меня в рюкзаке с неизвестной целью.
Около полудня я соврал, что почти у всех парней из 3-его отделения, включая и меня, закончилась вода, и вызвался пойти в деревню с кучей фляг, чтобы их наполнить. Мой манёвр сработал.
Весь следующий час я болтался по деревне. Американцы и АРВН обыскивали хижины. Жители сидели группами, и с ними проводили какие-то беседы. Им раздавали множество продуктов, риса и консервов. Группа американских медиков устроила посреди деревни приёмную за складным столом, уставленным медицинскими принадлежностями. Казалось, каждая мать в деревне тащит всех своих детей на осмотр. То и дело я видел пролетающие над головой вертолёты и слышал, как громкоговорители объявляют что-то по-вьетнамски.
Достаточно проболтавшись по округе, я возвратился на свой пост и продолжил свой монотонный день. К счастью, оживление в деревне утихало, и операция шла к концу. Рота солдат АРВН покинула деревню, проходя мимо нас. Один из них нёс винтовку М-1 времён Второй Мировой войны с винтовочной гранатой на конце ствола. Это оружие всего на один шаг ушло от кремнёвого штуцера. Оно было таким архаичным, что вы его уже не встретите даже в фильмах про войну. Я предложил ему свою М-16 на обмен, на что он с радостью согласился. Его лицо расплылось в широкой улыбке, когда он двинулся ко мне. Он думал, что я это серьёзно. Совершив обмен, я расхохотался во весь голос. Кому нужна его старая железяка? АРВН не выглядел слишком удивлённым, но, наверное, был слегка разочарован, когда я поменял оружие обратно. Если бы эту сцену видел Фэйрмен, его хватил бы апоплексический удар.
Большую часть следующего дня рота провела в пути или готовилась отправиться в путь. Мы двигались медленно, часто останавливались и пару раз меняли направление. Растительность на уровне колен и ниже была необычайно густой. Не думаю, что мы много прошли.
Один раз наш взвод остановился, чтобы уничтожить самую гнусную мину-ловушку, что мне приходилось видеть. Она состояла из растяжки примерно в футе на землёй, которая тянулась к двум 60-мм миномётным минам, укреплённым на дереве на высоте примерно моего кадыка. Они были так скреплены, чтобы взорваться одновременно. Они могли бы разнести всё отделение. Взрывом запросто убило бы полдюжины наших. Несколько коротких веток с листьями были прицеплены к снарядам, чтобы скрыть их. Листья к этому времени высохли и пожелтели, отчего они стали выделяться на фоне зеленеющей окружающей растительности. Пожалуй, это и привлекло внимание нашего пойнтмэна, Киркпатрика, к угрозе, и спасло всех нас. Мы уничтожили ловушку на месте с помощью пластичной взрывчатки.
Позже нам пришлось расчищать заросли, чтобы добраться до земли, в которой нам предстояло отрыть ячейки. Всё шло гладко, пока Тайнс не наткнулся на крупную змею, которая тут же поползла в сторону Хьюиша. Тайнс так разволновался, что даже начал заикаться, предупреждая Хьюиша, а затем разразился монологом о том, что не собирается проводить ночь на природе с бамбуковой гадюкой. Ломая спички, он зажёг несколько костров вокруг того места, где видел змею. Огонь начал распространяться от нас в сторону змеи, но в то же время и к нам, нашему снаряжению и нашим неоконченным ячейкам. Сиверинг первый выразил неодобрение, громко протестуя, когда ему пришлось спасать свой рюкзак и винтовку от пламени. Мы все сделали то же самое, а затем ещё некоторое время стряхивали угольки с одежды и переходили с места на места, когда облака дыма слишком долго посягали на наш воздух для дыхания. Постепенно огонь прогорел.
Вторая серия возражений последовала от местных ВК, которые, по видимому, сочли дым от нашего пожара сигнальным маяком для наводки и выпустили по нам миномётную мину. Она ударила в дерево перед нашими ячейками и взорвалась, словно зенитный снаряд, на высоте футов в 30. Стоявший возле меня Ирвинг стал единственным пострадавшим. Он застонал, когда горячий осколок оставил двухдюймовую рваную рану на его правом предплечье, но не застрял в теле. Это было неприятно, но жизни не угрожало. Док перевязал его. Ирвинг должен был получить "Пурпурное сердце", и не более того. Ему, разумеется, не светила отправка обратно в базовый лагерь, чтобы обратиться к настоящему доктору. Как считали в пехоте, если кровь не течёт и нет отсутствующих частей тела, то нет ничего серьёзного. Док не зашивал раны в поле, так что Ирвингу предстояло остаться с большим шрамом.
Вдобавок ко всему нам не довелось ночью поспать. После всего пережитого — густых зарослей, змеи, пожара и взрыва мины — нас отправили в засаду.
Ап Бау Банг, который мы называли просто Бау Банг, был отстойным местом. Возможно, как раз поэтому наш взводный патруль на следующий день отошёл всего на 2 клика (километра) от периметра. Мы уже почти разделались с патрулированием, и подошли на 200 метров к остальной роте, когда поступил вызов по рации от сержанта Альвареса. Его отделение обнаружило свежую кучку человеческих экскрементов, о чём они доложили Фэйрмену. На туалетную бумагу не было никаких намёков, что привлекло их внимание, потому что обычно именно вьетконговцы не располагают ей в джунглях. Я не знаю точно, чем они пользовались, возможно, сухими листьями или небольшими пучками травы, если только они не находились вблизи ручья, который можно было бы использовать в качестве биде. Фэйрмен сказал Альваресу оставаться на месте, а затем связался с капитаном Бёрком в роте, чтобы выработать стратегию.
На середине патруля Джилберт передал мне пулемёт, чтобы я его нёс. Он выглядел уставшим больше обычного и хотел некоторое время идти с моей лёгкой М-16, так что мы поменялись оружием. Он не очень часто меня об этом просил. При весе пулемёта в 23 фунта нетрудно понять, как он может со временем вас измотать. К счастью для Джилберта, он был крупнее и мускулистее меня.
Мы простояли пару минут, никуда не двигаясь, ожидая, пока радиопереговоры не прояснят наши дальнейшие действия. Всё это время пулемёт лежал у меня на плечах, чтобы избавить руки от работы по его удержанию. Прямо передо мной молочно-белая бабочка всё кружила и кружила вокруг длинной тарзанской лианы, свисающей с высокого дерева. Бабочка была несколько крупнее средней калифорнийской бабочки-монарха, и имела по одной алой полоске на каждом крылышке.
Когда бабочка порхала и кружила всего в нескольких дюймах от моего лица, равнодушная к моему присутствию, прятавшееся в джунглях прямо перед нами отделение вьетконговцев, вооружённых М-1, М-14 и автоматическими винтовками Браунинга, открыло огонь. Все виды оружия начали стрелять одновременно, создавая оглушительный грохот. Громкость была ошеломляюшей, сразу на максимальном уровне. Не было никакого нарастания. Нас ударила стена шума, достаточно плотная, чтобы к ней можно было прислониться.
2 пули попали Лаву в голень и почти оторвали ему ногу. Ещё одна задела голову, наполовину оторвав ему правое ухо и почти лишив его сознания. Альварес получил 2 попадания в область таза, и корчился на земле. Уэбб, следующий в строю, выскочил вперед и начал отстреливаться, то же самое сделала и остальная часть отделения. Затем винтовку Уэбба заклинило, и Альварес бросил ему свою.
Впереди кто-то кричал: «Медик, медик!». Это был тошнотворный звук, словно стук головы об бетон, когда кто-то упал на ваших глазах. Меня стало как будто немного укачивать. Неуловимые оттенки в голосе кричавшего дали понять всем, кто слышал, что кто-то очень сильно пострадал. Джилберт попросил вернуть ему пулемёт, и мы опять поменялись оружием.
Фэйрмен был уже впереди между отделением Альвареса и нами. Почти сразу же он наткнулся на двух парней, которые двигались назад, подальше от раненых и стрельбы. Держа свою винтовку горизонтально, он врезался в них обоих, одновременно, намереваясь либо повернуть их обратно, либо перерубить пополам. Он громко обругал их, приказывая вернуться и вести огонь, что они исполнили.
Затем Фэйрмен оставил своего радиста и принялся бешено кричать и жестикулировать, приказывая нам и другому отделению двигаться влево. Он кричал изо всех сил, указывая направление, куда нам идти. В нашем взводе по-прежнему не было лейтенанта, так что Фэйрмен был нашим командиром. Док Болдуин бегом промчался в сторону стрельбы. Я кричал, чтобы ему освободили дорогу. Мы, примерно 20 человек, одновременно начали двигаться наискось влево, примерно на 30 метров, туда, куда нам указывал Фэйрмен. Он сам двигался с нами. Отделение Альвареса и ещё одно из наших четырёх отделений, оставались там, где стояли, когда началась перестрелка, и вели огонь по ВК. Наше перемещение было хаотичным манёвром. Мы лезли по кустам и на ходу натыкались друг на друга, не понимая толком, что мы делаем.
Мы все превратились в беспорядочную кучу к тому времени, как добрались туда, где Фэйрмен приказал нам остановиться и открыть огонь по траншее, которая накрыла Альвареса. Смиттерс оказался самым крайним слева. Джилберт и я стояли следующими за ним, что было полной хернёй, потому что пулемёт всегда должен быть в центре отделения, и никогда не оказываться изолированным на краю. Первым справа от нас стоял сержант Кондор. Ему полагалось командовать своим отделением и не смешиваться с остальными. Это был лучший увиденный мной пример того, что называют «туманом войны». В частности, это выражение отражает факт, что настоящие битвы зачастую проходят хаотично и планы порой полностью рушатся. Иногда отделения и взводы, или даже целые дивизии, приходят в беспорядок, смешиваются, ходят кругами и теряют свои позиции. Зачастую даже участники событий не понимают, что творится вокруг и как так получилось.
Мы открыли огонь по врагу, хотя не видели его. Мы стреляли по участку чрезвычайно плотных джунглей, мы слышали звуки стрельбы и периодически замечали вспышки выстрелов и случайные трассеры. Они были там. Джилберт управлялся с пулемётом, тогда как я соединял для него пулемётные ленты и стрелял из своей винтовки. Как только я замечал трассер, я тут же выпускал с полдюжины пуль прямо по нему. Рядом со мной Смиттерс стрелял, пока его винтовку не заклинило, и затем вытащил гранату. Я реально обеспокоился, потому что он был новичком и провёл во Вьетнаме всего несколько недель. Я сказал Смиттерсу убрать гранату, и мы поменялись оружием, так что я смог попробовать себя в искусстве оружейника на его винтовке. Ничего не получилось, так что я потребовал свою винтовку назад, заняло место на конце линии, а Смиттерс переместился, чтобы помогать Джилберту с пулемётом.
Легко было растеряться из-за ограниченной видимости из положения лёжа. Мы особо ничего не видели из растущих перед нами растений, которые были всего в полтора фута высотой. Если встать в полный рост, то становилось немного лучше. Я мог видеть, где находится их лагерь и мои трассеры, уносящиеся к нему, но не мог различить отдельных ВК. Джунгли для этого были слишком густыми. Я дважды поднимался для стрельбы и выпускал по полному магазину. Очень захватывающе было вскакивать, стрелять и тут же бросаться на землю, прежде чем они отстрелили мне задницу. Я был очень доволен собой, видя, как ловко я управляюсь. Оба раза, когда я вскакивал, более опытные парни, Кордова и Тайнс принимались орать мне, чтобы я лёг, что я ёбаный идиот, что меня сейчас подстрелят и всё такое, так что я перестал вставать.
Хоть мы все и перемешались, наша позиция оказалось удачной. Вначале мы находились на 6 часов, ВК на 12 часов, а Альварес посередине. Теперь мы переместились на 10 часов. Мы обошли противника и теперь громили его сбоку. Что ещё более важно, наш огонь мог быть сколь угодно буйным и безжалостным, потому что наши раненые уже не оказывались между нами и ВК.
Позади нас снова появился Фэйрмен. Мы все взвыли, что он объявился именно сейчас, когда мы, лёжа и стреляя, едва перевели дыхание. Фэйрмен стоял в полный рост, носился туда-сюда, размахивал руками, как сумасшедший и указывал в стороны вражеских позиций. Он хотел, чтобы мы все прямо сейчас встали и пошли вперед, стреляя и перезаряжаясь так быстро, как мы сможем.
«Просто продолжать движение», — кричал он нам, — «И не останавливаться!».

Это было страшно. Мы должны были изобразить атаку Пикетта под Геттисбергом с боевыми патронами.
Я не помню никакого определённого сигнала, мы просто поднялись на удивление в унисон и зашагали вперёд. Каждый ствол у нас работал на полную катушку. Трассеры с обеих сторон летели во всех направлениях. Воздух вокруг нас был перенасыщен сгоревшим порохом и казался серым. Это было нереально. Каждый из нас играл в русскую рулетку и мы все это знали. Парень, идущий непосредственно справа от меня испустил стон, скрючился и свалился, получив пулю в живот. Через несколько шагов сержант Кондор, следующий справа в нашей импровизированной линии, взвизгнул, словно щенок, которого шлёпнули, потому что пуля пробила его рубашку спереди и вышла сзади. Она оставила красный, вздутый рубец у него на боку, но кровь не текла. Он проковылял ещё один или два шага и свалился лицом вперед. Вскоре он снова стоял на ногах, шагал вперёд, стреляя вместе с нами.
Всё это, без всякого сомнения, было самым большим безумием, что мне доводилось делать в жизни. Трудно поверить, что я действительно был там, шагая вперёд, к траншее, полной стреляющих по мне людей. Мы быстро приближались к их позициям. Я не знал, дойдёт ли дело до стрельбы прямой наводкой, когда мы туда доберёмся, или мы начнём биться врукопашную, или что-то ещё. Я не имел времени раздумывать и не мог собрать мысли, чтобы это сделать, пока мы не дошли. Наступление продолжалось метров 30 или 40, и заняло не более минуты. Когда мы добрались до лагеря, я глубоко дышал, и сердце у меня колотилось, словно взбесившаяся машина Морзе.
Пока мы шли, Джилберт выпалил почти полную стопатронную ленту. Я выпустил около 50 пуль из трёх разных магазинов. Как ни странно, и как ни невероятно это звучит, во время заварухи я отмечал факт, что уничтожаю государственное имущество, когда выбрасываю пустой магазин вместо того, чтобы спрятать его. Так я мог быстрее перезаряжаться. Это была непонятная реакция. Однако, оказаться в положении, когда позволительно так делать, помогало мне чувствовать себя настоящим солдатом.
Лагерь, когда мы до него добрались, оказался пуст, за исключением одного мёртвого вьетконговского солдата, лежащего в траншее. Другие раненые вражеские солдаты оставили два кровавых следа, ведущих за пределы лагеря, один к северу, а другой – к востоку. Ну, по крайней мере, мы сыграли не всухую. Мы продолжали продвижение, стреляя и перезаряжаясь, сквозь лагерь и дальше в джунгли, пока не преодолели достаточное расстояние, чтобы устроить приличный оборонительный периметр. Тут мы остановились и перегруппировались, расставив членов всех отделений на свои позиции с нормальными промежутками.
Пока мы стояли там в качестве блокирующих сил на случай, если ВК вернутся, другие взводы направились к нам, чтобы перенести наших раненых к посадочной зоне к югу от нас. Была привлечена артиллерия, и снаряды летели у нас над головой в сторону путей отступления ВК.
Вражеский бивуак был не особо обширным. Там была стрелковая траншея, теперь полная стреляных гильз, по которым мы рассудили, что стрелков было 10. Там был довольно глубокий колодец, металлические горшки, одежда и рис. Я нашёл пустую пачку от английских сигарет «Руби», что мне показалось очень странным. Шарп нашёл изящную маленькую керамическую чашку размером с грейпфрут. Она была накрыта листком коричневой бумаги и дважды перевязана чистой белой бечёвкой. Она выглядела невинной и хрупкой и поразительно неуместной там. Внутри оказалось немного чистой воды, и сидел толстый краб, чьё-то изысканное лакомство.
Какой-то бедный вьетконговец носил его с собой, храня, словно драгоценное сокровище. Пока он его носил, в его ближайшем будущем было хотя бы одно маленькое, но надёжное светлое пятно, на которое он мог рассчитывать вне зависимости от того, насколько дерьмовым было всё его существование. Это напомнило мне редкие пайковые банки с по-настоящему вкусной едой, вроде персиков или кекса. Я носил их с собой по несколько дней, прежде чем съесть, что нельзя было сделать, пока мы находились в пути, и я просто старался набрать калорий. По-настоящему хорошую еду следовало есть, когда мы где-то останавливались, так что её можно было употребить медленно и со вкусом.
Лагерь выглядел потрепанным. Отметины от пуль виднелись на любой ветке толщиной более дюйма. В листьях было столько дырок от пуль, иногда даже не по одной, что вся местность напоминала табачную ферму после хорошего калифорнийского града. Посчитав свои патроны, поговорив с остальными и проведя нехитрые математические расчёты, я пришёл к выводу, что за время этой короткой стычки мы выпустили по врагу около 4 тысяч пуль.
Я осторожно спустил в колодец фальшфейер на верёвке. Он не сильно улучшил видимость. Шарп бросил туда гранату, но она не сработала и не взорвалась. Мы вспомнили об одной легенде джунглей, что дымовая шашка, брошенная в колодец, отравляет воду. По этой причине бросание дымовых шашек в колодцы и водные резервуары запрещено Женевской конвенцией. Я зажёг жёлтую дымовуху и бросил её вниз. Со свистом и пердежом она утонула и погасла. Если легенда джунглей гласила правду, то должны были остаться несгоревшие химикалии, которые отравили колодец.
Вокруг лагеря в джунглях загремели выстрелы. Все рации вдруг снова заговорили. Фэйрмен и Шарп оживились и подавали знаки, что мы быстро уходим и выдвигаемся к югу. Двое парней спросили, можно ли им скинуть мёртвого гука в колодец. Фэйрмен не видел причины отказать, так что гук полетел вниз с плеском. Это должно было наверняка отравить колодец, и моя дымовая шашка показалась бы мелочью.
Двигаясь к югу сквозь заросли, мы вскоре дошли до западного края поляны. Одновременно с нами другой взвод вошёл на ту же поляну, имеющую площадь около двух акров, с северного конца. Эта поляна была не той, где садились медэваки, а просто открытым местом, которое нам предстояло пересечь, чтобы добраться туда, откуда вывозили раненых.
Пока мы там стояли, вьетконговский стрелок, спрятавшийся на южном конце поляны, открыл по нам огонь. Мы бросились на землю. Прежде, чем я успел выстрелить по нему хотя бы раз, гадюка, тварь настолько страшная на вид, насколько бог сумел сотворить, выползла из зарослей, помахивая языком и двигаясь прямо к моему лицу. Она была всего в 3 фута длиной, но когда ваш подбородок находится на уровне земли, змея выглядит гигантской. Она быстро и бесстрашно приближалась ко мне, как будто намеревалась заползти ко мне в нос или в глотку.
Спружинив, как кошка, я отскочил на несколько футов влево, подальше от рептилии, и приземлился так, что моё туловище лежало на земле, а ноги повисли над бирманской ловушкой на тигра. Прямоугольная яма 3 на 4 фута была вырыта вьетконговцами на человека. Она имела глубину несколько футов и была утыкана десятками заострённых кольев-пунджи. Яму скрывал настил из тонких бамбуковых палочек, прикрытых листьями. Мне повезло. Случись мне провалиться, я превратился бы в человеческий шиш-кебаб.
Теперь на юге поляны появился другой ВК. У него был гранатомёт М-79, и он запускал гранаты по тому месту, где, похоже, застрял второй взвод. От вида и звука разрывающихся гранат меня передёрнуло. После нескольких разрывов мы слышали, как вокруг свистят осколки. Мы поспешно открыли огонь по обоим стрелкам из всего, что у нас было, пытаясь помочь второму взводу выбраться из неприятного положения. Казалось, им потребовалась вечность, чтобы отойти с поляны и отступить к северу.
Выпущенные из гранатомёта гранаты летели так медленно, что в полёте их можно было видеть и прикинуть их траекторию. Их скорость составляла всего сто или 200 футов в секунду, как у хорошей теннисной подачи. Я фантазировал насчёт того, чтобы сбить одну из них выстрелом, если она полетит в нашу сторону. Это следовало сделать из М-60, не из моей М-16.
К счастью, динк с М-79 носил на глазах шоры и стрелял только прямо перед собой, по замеченному им взводу, который представлял собой более крупную и удобную мишень. Он ни разу не выстрелил налево от себя, по мне и Джилберту. За это я ему благодарен. Мы стояли достаточно близко, и могли бы наесться осколков, прежде, чем заварушка закончилась. После некоторых разрывов мы слышали, как куски металла проносятся в нашем направлении. Спасибо ВК, он ни разу не сменил своей тактики и не сделал ни одного выстрела прямо по нам. Мне только этого и надо было.
Как раз когда последние солдаты обстрелянного взвода отступали к северу, покидая поляну, одна последная, удачная граната медленно проплыла по воздуху и взорвалась. Двоих Чёрных Львов серьёзно накрыло, но не убило.
Как будто ВК, змей и тигриных ловушек было недостаточно, несколько танков показались, чтобы присоединиться к веселью. Они перетянули вражеских огонь на себя и отвечали кассетными снарядами, которые мы называли «ульи». Эти 90-миллиметровые снаряды напоминали картечь времён Наполеона, только вместо туч круглых пуль они запускали целые рои маленьких стрелок длиной в дюйм, под названием «флешетты». Мы все слышали истории об их боевом применении, и что потом мёртвых ВК находили приколотыми к деревьям или с руками, пришпиленными к груди. Возможно, это тоже была легенда джунглей. Вдобавок к «ульям» танкисты, как сумасшедшие, поливали окрестности из пулемётов 30-го и 50-го калибра. Танки прокатились по всем тем, кто стрелял по ним, и помчались на нас. Прежде, чем всё прояснилось, их плотный огонь был направлен в нашу сторону. За это время ещё двоих наших ранило. Одному попало в правый глаз без выходного отверстия. Другого ранило в нижнюю часть живота. Позже Док Болдуин сказал мне, что раненого в живот парализовало ниже пояса, но не знал, навсегда ли это.
Не было вполне ясно, были ли эти две последние наши потери из 9, понесённых в тот день, вызваны вражеским огнём. Ходили слухи, что их подстрелили из танков, но наверняка не знал никто. Также много говорили насчёт того, что лейтенант из второго взвода не сумел достаточно быстро найти выход из ситуации, когда взвод попался на поляне и в них летели гранаты. Как рассказывали, взводный сержант Смит взял на себя командование, отдавал приказы, и отвёл всех назад.
Нам не пришлось сильно напрягать воображение, чтобы поверить той части этой истории, которая касалась Марка Смита. Он был жёстким, без дураков, взводным сержантом. Иногда он носил помповый дробовик вместо М-16. Ему дали прозвище Зиппо Смит. Я думаю, это потому, что он, хотя и не курил, всегда носил с собой блестящую зажигалку «Зиппо», которой он пользовался для поджигания хижин. Впоследствии ему предстояло получить фронтовое повышение и стать офицером. Такое бывало не очень часто. Во Вьетнаме получение офицерских званий в полевых условиях встречалось не чаще, чем зубы у кур.
Когда первых раненых, Альвареса и Лава, перенесли на посадочную зону, даст-оффы из Фу Лой не могли подлететь из-за летящих над головой артиллерийских снарядов. Полковник Маркс, командир бригады, вылетел на своём собственном вертолёте, чтобы оценить ситуацию. Он приземлился и выпрыгнул с гранатомётом в руках, пока раненых погрузили в его вертолёт и увезли. Маркс остался на земле. Все мы, пехотинцы, думали, что это просто эффектное шоу, демонстрирующее поддержку со стороны полковника. Ранее я уже слышал истории о высокопоставленных офицерах, которые летели сквозь густое дерьмо, чтобы забрать раненых из тех мест, куда медэваки отказывались вылетать. До того дня я считал, что это просто ещё одна легенда. Вскоре после прибытия полковника Маркса артиллерийский огонь ненадолго утих, чтобы пропустить медицинские вертолёты.
Вскоре все раненые были эвакуированы на вертолётах. Те из нас, кто остался на земле, «сцепили повозки» в защитный периметр вокруг посадочной зоны и проверили территорию. Наскоро была устроена перекличка, чтобы убедиться, что нет пропавших. Это не всегда очевидно, учитывая туман войны. Когда множество раненых тащат в разных направлениях солдаты из разных взводов и загружают их в разные вертолёты, и никто не ведёт общий список, кого куда отправили, становится понятно, как можно кого-нибудь потерять, просмотреть или просто забыть. По-видимому, пришли к консенсусу в том, что все на месте, потому что не было попыток вернуться в лагерь ВК в поисках отставших.
Когда всех раненых увезли, артиллерия вновь заработала. Было решено, что нам не потребуется подвоз боеприпасов прямо сейчас, это может подождать до завтра. Простояв тридцать или сорок минут в боевом охранении на посадочной площадке, рота передвинулась примерно на километр к югу, где мы окопались и провели спокойную ночь без событий.
Утро было как пистолетный выстрел. Обычно долгие часы ночного дежурства пролетели шустро, почти приятно. Я должен был много чего записать в свой дневник. Когда я не писал, я погружался в себя, глубоко в свои мысли. Ночные часы, что я проводил на вахте в одиночестве, обдумывая всё произошедшее, были необходимы мне, чтобы разобрать мысли в своей голове. В темноте я вновь и вновь просматривал события дня, перебирая возможности. Как мне ко всему этому относиться? Ампутируют ли Лаву ногу? Что, если бы меня подстрелили? Мог ли я сделать что-нибудь иначе? Сможет ли парализованный парень когда-нибудь снова ходить? Достаточно ли хорошо я справился? Мне лестно был думать, что у меня никогда не проскакивала мысль сдриснуть, как те 2 парня, которым Фэйрмен не дал убежать.
Мне жаль было Альвареса. Прошёл слух, что вопреки приказу остановиться, он продолжал двигаться вперёд вместе со своим радиотелефонистом Лавом. Это привело к их ранениям, а весь взвод попал в перестрелку без непосредственной поддержки остальной роты. К счастью, это было не так. А если и было, то я надеялся, что Альварес не осознает размаха кровавой резни, произошедшей после того, как он упал. Джеку было бы легче сжиться со своими ранами и возможной инвалидностью, чем с чужими ранениями. Может быть, он не слышал приказа Фэйрмена остановиться. Может быть, я вообще всё неправильно понял.
Если взглянуть по-другому, то мы нашли человеческие фекалии, знали, что ВК поблизости и знали, что мы найдём их в самом скором времени, понеся некоторый ущерб в процессе. Можно сделать вывод, что встав головным на пути к почти заведомому ранению, Альварес пожертвовал собой и был героем.
Ещё я подумал о Фэйрмене. Мы попали в засаду, а он обратился в Оди Мёрфи. Сначала он побежал вперёд, чтобы привести в порядок и реорганизовать солдат. Затем он повел нас ловким обходным манёвром, который, как будто был взят из вест-пойнтского учебника. Затем он возглавил наступление на вражеские позиции. Не хватало только команды «Штыки примкнуть!», как в кино. Я вынужден был оценить его военные навыки, даже несмотря на то, что этот парень не рассматривал меня, как солдата. Мы сели жопой на гвоздь, а он нас с него снял.
Похоже, все справлялись с ситуацией по-своему, и выглядели невозмутимо, когда на следующее утро мы вышли на трёхсотметровую зачистку. Даже несмотря на большое количество раненых, 9 человек, и некоторые ранения были ужасающими, каждый из нас осознавал, что в очередной раз раненым оказался кто-то другой. Перед самым выходом сержант Фэйрмен объявил, что по рации ему передали, что все раненые пережили ночь. Смерть с косой не присоединилась к нам.
К несчастью, к роте вновь присоединился лейтенант Джадсон. Похоже, большую часть времени он проводил в Лай Кхе, как начальник штаба роты. Возможно, таким образом капитан удерживал его от создания проблем в поле, где на чашах весов лежат человеческие жизни. Меня это вполне устраивало. Я думаю, что его отправили к нам из-за потерь в предыдущий день. Фэйрмен не нуждался в его командирских способностях, которые были минимальными, но взводу пригодился бы лишний парень, способный держать М-16, при условии, что он в состоянии стрелять прямо.
В то утро нам прислали вертолёт снабжения. Интенданты доставили достаточно боеприпасов, чтобы восполнить все, что мы использовали днём ранее. В качестве дружеского жеста за участие в столь жестокой перестрелке, они передали несколько 32-унциевых банок фруктового коктейля. Вот это роскошь! Каждый взвод получил две банки. Прямо перед нами лейтенант Джадсон спрятал одну из них себе в рюкзак и сказал сержанту разделить на взвод вторую банку. Я едва мог поверить своим глазам. Что за мудак! Его даже не было с нами во время перестрелки. Трудно было понять, что хуже – быть таким эгоцентричным, или поступить так у всех на глазах, не заботясь, что мы все подумаем.
Тем не менее, фруктовый коктейль был мелочью по сравнению с патронами. К счастью, их прислали достаточно, и обычных, и с трассирующими пулями. Какие использовать, предоставлялось на выбор стрелка. Вы просто выбирали, что хотели. Моим обычаем до той поры, было вставлять в магазин каждый пятый патрон трассирующий. Моя логика заключалась в том, что в лентах для М-60 каждый пятый патрон был трассером. Такими их присылали, нравится вам или нет. Кроме того, стрелять трассирующими пулями было весело, и придавало мне ощущение силы.
Теперь я думал по-другому. Трассирующие пули были хороши для лётчиков-истребителей времён Второй Мировой войны. Они пригодились бы для отдалённых целей, при хорошей видимости, когда вы не можете понять, насколько близко к цели ложатся ваши выстрелы. Но в джунглях они мне особо не помогали. Однако же, они указывали моей предполагаемой цели, откуда я стреляю, и выдавали мою позицию. Видимо, ВК не использовали столько трассеров, сколько мы, не потому что не могли позволить себе такую роскошь, а потому что уже давно поняли то же самое. Так или иначе, я решил теперь и в дальнейшем запасать только обычные патроны.
Впрочем, ни при каких обстоятельствах я не отказался бы от особого магазина, который я носил в рюкзаке. Он был доверху полон не чем иным, как трассерами. Я называл их «лучами смерти» и использовал, только когда у нас были учебные стрельбы на периметре. Они стреляли, как космические лучевые пушки из «Войны миров». Это было реально круто, даже несмотря на то, что они загрязняли внутреннюю поверхность ствола какой-то гадостью.
Все трассеры, что я днём ранее видел вылетающими из вражеского лагеря, были красными. Я начинал думать, что история о том, что противник использует зелёные трассеры, оказалась очередной легендой джунглей. За время службы я видел сто миллиардов трассеров, выпущенных в обоих направлениях, и ни разу не увидел зелёного.
Закончив пополнение запасов, нам пришлось вынести очередную порцию выходок лейтенанта Джадсона. Он расположился посреди близлежащей дороги, ковырялся в зубах бумажной спичкой и время от времени поглядывал на небо словно фермер, прикидывающий, принесут ли тучи на горизонте дождь. Мысленно он был не с нами, и регулярно поглядывал на часы, не желая пропустить финал чемпионата по боксу в тяжёлом весе, который Радио Вооружённых сил должно было транслировать в прямом эфире из Нью-Йорка.
По-видимому, его королевское высочество намеревалось прохаживаться по дороге, слушая свой транзистор, пока по полвзвода на каждой стороне дороги обеспечивали ему безопасность. Нам приходилось делать это пробивая себе путь самые гнусные заросли, какие только можно себе представить, всего в нескольких метрах от дороги.
Что за идиотизм! Любой солдат и даже его мама знали, что неразумно двигаться вдоль дорог или троп, если вы не хотите влезть в неприятности. Трудно было поверить, что Джадсон подвергает людей риску просто ради того, чтобы послушать спортивную трансляцию. Мы были поражены. Всё, что мы могли – покачивать головок в знак презрения и молить Небеса о скором нокауте.
В седьмом раунде Кассиус Клей серией джебов лишил Зору Фолли сознания и тем самым изменил судьбу пехотного патруля на другой стороне мира. Большая часть белых болельщиков по-прежнему называла его Кассиус Клей, а не Мохаммед Али. Прослушав послематчевые комментарии, лейтенант засунул радио в карман, и мы отошли от дороги и двинулись в другом направлении. Джадсон меня так раздражал, что я даже не стал бы ссать ему в глаза, если бы они вдруг загорелись.
Мы шли по некогда плодородной, а сейчас заброшенной сельскохозяйственной местности, которую командование пожелало проверить. Целые акры выжженной земли проходили под нашими ногами, пока мы пересекали заброшенную по требованиям войны долину. Местность была такой пыльной и безлюдной, что не хватало только катящегося перекати-поля. Ручей посередине долины ещё мог похвастаться несколькими дюймами воды, которая поддерживала зелень вдоль его извилистого русла. Вчерашние воспоминания были ещё свежи, и мы двигались осторожно, следя за линией деревьев на другой стороне долины, а также за каждым попадающим в поле зрения кустиком, способным укрыть хотя бы лилипута.
По неизвестным мне причинам нам в тот день обеспечили артиллерийскую поддержку. Каждые несколько минут мы слышали глухой, как от грузовика с прицепом, грохот артиллерийского снаряда, который пролетал у нас над головой и разрывался в одной-двух сотнях метров впереди. Он шагали впереди нас таким образом весь день. Около полудня недолетевший снаряд упал вблизи нашей колонны, отправив во все стороны шквал осколков. Никого не задело. Мы все переглянулись и стали смотреть, как ветер рассеивает коричневое облако пыли.
Затем мы вновь сменили курс и двинулись к одному из краёв долины, где проходила дорога. Командование отправляло нас на ночь обратно в зону Рино, и нас поджидала небольшая флотилия грузовиков. Едва мы добрались до машин, как приземлился ещё один залётный снаряд. Осколки испещрили металлическую дверь и впились в деревянные борта ближайшего грузовика. Взрыв вызвал нервные смешки и язвительные комментарии.
Мы все слышали одну легенду джунглей насчёт того, что артиллеристы от скуки делают открывалкой дырки в банке из-под пайка, а затем присобачивают её на нос 105-мм снаряда. Якобы от этого снаряд в полёте визжит, словно ирландская ведьма-банши, извещая всякого на земле, что он сейчас умрёт. Теоретически, артиллеристы думали, что это очень весело. Эта забава также снижала точность выстрелов. Однако же, ни один из двух упавших поблизости от нас снарядов не звучал как-то необычно, как если бы их доработали перед запуском. Мы расценивали залетевшие к нам снаряды, как очередной случай, едва не закончившийся печально (когда нас пронесло), один из миллиона во Вьетнаме.
Страстную пятницу мы провели на Громовой Дороге, мчась в сторону Лай Кхе. В кузове моего грузовика слышались ругань и жалобы. Приближение главного праздника, обычно ассоциирующегося с сытным семейным ужином, как обычно, вызвали разговоры о доме, о том, что война как-нибудь закончится, и все попадут в Большой Мир к своим любимым. К несчастью для нашего боевого духа, кто-то раздобыл четверговый выпуск газеты «Stars and Stripes» (Звёзды и полосы).
На первой странице красовались фотографии Хо Ши Мина и президента Джонсона под заголовком «Мирный план отклонён». Там говорилось, что Дядюшка Хо и Л.Б.Дж. обменялись личными письмами о начале мирных переговоров, и не сошлись ни в одном вопросе. Л.Б.Дж. предложил перестать бомбить Север и не наращивать количество войск на Юге, если Хо тоже перестанет отправлять на Юг солдат и согласится на тайные мирные переговоры. Хо ответил, что он не согласится на переговоры до тех пор, пока мы не только не перестанем их бомбить, но и не уберёмся из Южного Вьетнама. Конечно же, там было много болтовни насчёт того, кто из них больше всех хочет мира, и что это другой виноват, что они не могут договориться даже о дне недели. Тем временем, обе стороны просто продолжали убивать друг друга.
Внутри была ещё запасная статья, без сомнения, написанная под диктовку Л.Б.Дж, который цитировал экс-президента Трумэна, сказавшего, что весь американский народ должен сплотиться вокруг Л.Б.Дж. и обеспечить ему «свою полную поддержку», и что «с ним все наши надежды и молитвы».
Никто из нас не знал даже о том, что между двумя лидерами вообще были какие-то мирные инициативы. Все делалось втихую. «Stars and Stripes» надо было приберечь всё на предпасхальную пятницу. Нас позабавило, что Хо обращался к Л.Б.Дж. словами «Ваше Превосходительство». В остальном парни были не только разочарованы, но и разозлены. Антиправительственные высказывания в кузове грузовика звучали необычайно едко и враждебно.
В расположении роты в Лай Кхе мы провели перекличку и выслушали несколько объявлений, одно из которых было о том, что наше отделение вечером уходит в засаду за реку. Затем немедленно последовала раздача почты. Помимо писем, моя порция почты включала в себя посылку размером примерно в один фут по длине, высоте и ширине. Она пришла от моих родственников, но собирала её, без сомнения, моя мама. Мой план состоял в том, чтобы не открывать её сразу, а положить в тумбочку, чтобы можно было думать о ней, пытаться угадать, что внутри и мысленно смаковать её содержимое, что бы там ни лежало, в те часы, что я буду стоять на вахте до окончания засады утром. Этот способ отвлекал меня приятными фантазиями, и засада проходила быстрее и интереснее. План отлично сработал.
Когда на следующий день я открыл посылку, оказалось, что родные попытались прислать мне Пасху в коробке. Внутри лежали конфеты в ярких обёртках, упаковки жвачки и домашнее печенье, усыпанное маленькими голубыми и жёлтыми звёздочками и красными драже «Редхотс». Ещё там была ярко-золотистое «королевское яйцо», полное четвертаков и полтинников. Мои родители каждую Пасху прятали «королевское яйцо» где-то в доме. В целом, я как будто получил по почте свой маленький праздник, не такой, как дома, но всё равно прекрасный.
Засада прошла в безделье. Остаток пасхального уикэнда мы провели в ненапряжном уединении в карауле на периметре.
Были изданы приказы о вручении «Пурпурных сердец» тем девятерым, что были ранены в перестрелке. Они получали маленький кусочек истории. Правительство всё ещё раздавало «Пурпурные сердца» из запасов, заготовленных для вторжения в Японию. Медали были старше тех, кто их получал.
Фэйрмен запросил «Бронзовую звезду» для Дока Болдуина. Док вскочил и побежал в зону обстрела, чтобы обслужить раненых, невзирая на вражеский огонь по нему и остальным. К сожалению, прошёл слух, что представление было отклонено. Это разозлило многих более опытных джи-ай, которые ворчали, что в распределении наград действуют двойные стандарты. По их мнению, если бы Док был офицером, то его, для начала, не представили бы к «Бронзовой звезде». Ему дали бы как минимум «Серебряную звезду», потому что офицеры получали больше медалей и высшего достоинства, чем рядовые за те же поступки.
Один джи-ай ругался, что на всех войнах одно и то же. Его отец, который служил рядовым, помогал офицеру спасать людей из горящего самолёта, который рухнул на палубу авианосца «Лексингтон» в Коралловом море. Они оба вели себя героически. Однако офицер получил медаль за храбрость, а рядовой не получил даже ксерокопии похвального листа, вроде тех, что выдают в начальной школе за мелкие достижения. Раньше я об этом не думал, но сейчас не был особенно удивлён. Такая система, по всей видимости, не менялась со времён Троянской войны.
На мой взгляд, Док заслуживал медали, и получил бы её, если бы это зависело от меня. Он геройски держался под огнём. Его работа, работа пехотного медика, поднялась на первое место в моём списке худших мест службы в зоне боевых действий. Это было даже хуже, чем служить в танкистах или вертолётчиком. Эти две занимали второе и третье места.
Пасхальная месса проводилась на свежем воздухе в тени каучуковых деревьев на участке старой мишленовской плантации вблизи штаба дивизии. Несколько деревянных скамей стояли там напротив деревянного алтаря. За алтарём возвышался пятнадцати футовый белый крест, служивший воодушевляющим фоном для паствы. Красивая обстановка в сравнении с другой мессой, что я посетил во Вьетнаме в каком-то безымянном, забытом богом местечке. Там её проводили из кузова грузовика, безо всяких скамей и стульев для прихожан.
Не было никаких объявлений о том, что будет проводиться месса. Хьюиш проходил в том районе и заметил приготовления к службе, Вернувшись на линию укреплений, он вскользь об этом упомянул. В Большом Мире я не ходил на службы каждое воскресенье, но, как все «пасхальные яйца» из числа прихожан, как их называла моя мама, я выкатывался наружу и появлялся в церкви на все главные праздники, вроде Пасхи или Рождества. Так что, рассудив, что укрепления на периметре Лай Кхе без меня не развалятся, я пошёл и посетил мессу.
Проповедь была короткой и неинтересной. Какая печаль. Некоторое время я действительно слушал, пытаясь выловить из речи священника крупицы смысла, которые могли бы пригодиться при моём образе жизни. Его слова не были ни утешающими, ни вдохновляющими. Джи-ай опускались на колени в грязи, чтобы принять причастие. Полное отпущение грехов после мессы оказалось истинным удовольствием – быть прощённым за все грехи без необходимости признаваться в них и исповедоваться перед кем-либо. Это было, по меньшей мере, так же приятно, как получить разрешение мухлевать с налогами. Теперь, если мне не повезет, и меня убьют, я смогу перейти в лучший мир в виде духа на хорошем счету. Впрочем, они, по-видимому, отберут у меня винтовку и гранаты.
На пути обратно к линии укреплений у нас пересеклись пути с Фэйрменом. Это было ошибка. Он был настроен враждебно и жестоко выругал меня за уход без разрешения. Моим единственным способом защиты было напирать на религиозные мотивы. Он на это не повёлся и приказал мне «не шататься без дела».
Ближе к периметру я встретил Кордову, идущего в обратную сторону. Он направлялся в деревню выпить холодной газировки в доме у какой-то девушки и пригласил меня пойти с ним, что я и сделал. Это было натуральное шатание, и в чистом виде, блядь, без дела.
Мы прошли между ангаров штаба дивизии, затем перелезли через полуразрушенные заграждения из колючей проволоки. Они, похоже, пришли в неремонтопригодное состояние из-за постоянного потока джи-ай в течение нескольких лет. Девушка-подросток по имени Сао приветствовала нас во дворе одного из французских колониальных домов и провела нас внутрь. Она знала Кордову по имени и болтала с ним, пока мы пили колу из стаканов, полных настоящего льда. Слушать Сао было легко, голос у неё был спокойным и приятным. В отличие от многих вьетнамок, она не разговаривала этим невообразимо раздражающим, скорострельным, пронзительным, писклявым голосом, от которого хотелось начать колотить кого-нибудь по голове клюшкой для гольфа.
Большая часть беседы была просто болтовней. Когда мы уходили, Сао спросила:
— Когда мы снова увидимся?
— Нескоро, — бросил Кордова, — Весь батальон завтра уходит в Фу Лой. Я не знаю, сколько нас не будет.

Я чуть не подавился. А как же «длинные языки топят корабли»? Когда мы вышли во двор, я спросил его, зачем он это сделал, и сказал, что нам ни к чему объявлять во всеуслышание о том, куда мы уходим. Он не разделил мою точку зрения и ничуть не смутился.
«Не волнуйся, с Сао всё ОК», — сказал он.

Ну да, подумал я, Титс и Чанг из парикмахерской тоже были ОК. Хвала богам, Кордова и я не имели высокого уровня секретности и не знали по-настоящему важных военных сведений. У Боба Ривза уровень секретности был настолько высоким, насколько возможно, «Совершенно Секретно Крипто». Этот уровень был необходим ему для работы с секретными кодами дивизии. Ниже стоял уровень «Совершенно секретно», а ещё ниже просто «Секретно». Обычные пехотинцы вроде меня или Кордовы имели жалкий уровень под названием «Конфиденциально». Думаю, для Кордовы это означало, что он рассказывал все, что знал, только каждому второму. Для меня становилось понятно, почему обычные солдаты типа нас не допускались к высоким уровням секретности и не знали заранее, что готовится. Также становилось понятно, каким образом местные всегда знали, где мы находимся ещё до того, как мы туда добрались.
Вернувшись на линию укреплений, мы узнали, что Круза с нами больше нет. Он и Фэйрмен не сошлись характерами. По-видимому, Круз зашёл слишком далеко и пригрозил убить Фэйрмена где-нибудь в поле, когда представится возможность, например, случайно застрелить его во время перестрелки. Мы не могли потерпеть подобное дерьмо, и Круза перевели в другое место. Никто, похоже, не знал, куда его отправили, и мне до этого дела не было.
На следующий день нас вертолётом перебросили в безлюдную заброшенную сельскохозяйственную местность е северу от Сайгона. Зачистка территории результатов не принесла. Большую часть дня, с 1600, мы просто стояли лагерем, что было раньше обычного. Самое приятное время дня, когда солнце не палит, но светит достаточно жарко, чтобы высушить нашу одежду до первых признаков ночного холода.
Мы расположились на ночь на пересохшем, заброшенном рисовом поле на краю леса. Насыпи по краям поля были в 2 или 3 фута высотой и обеспечивали хорошую защиту и скрытность.
Метрах в 250 от нашего лагеря 6 гуков вышли из леса и спокойно пересекли другое рисовое поле, двигаясь слева направо прямо перед нами. Они нас не замечали, а ещё трое гуков двигались справа налево навстречу большей группе. Кто-то пошёл сообщить командиру, а мы с Джилбертом устанавливали пулемёт. Ещё один пулемётный расчёт подошёл и расположился рядом с нами, надеясь поучаствовать в стрельбе по сидящей индейке. Вскоре каждая собака в городе, имеющая винтовку, запаслась боеприпасами и приползла к нашей насыпи, чтобы занять стрелковую позицию. Я упражнялся в наводке по одному из парней, идущему последним в группе из 6 человек. Я рассудил, что каждый будет стараться попасть в идущих впереди, а мне хотелось по возможности иметь свою собственную мишень.
Две группы встретились на открытой местности, и некоторое время разговаривали, а затем неторопливо направились в сторону дальней границы леса. Она была в сотнях метров от них и не давала никакого укрытия. Капитан Бёрк, пригнувшись, подбежал посмотреть на необычную картину. После недолгого наблюдения он и сержант Фэйрмен устроили импровизированное совещание об обстановке. Было решено не разносить гуков. Мы дадим им уйти, а затем отправим по следу отделение и возможно, поймаем и поджарим более крупную рыбку. Сержант Смит и его отделение наскоро собрались и отправились в путь. Вскоре они вернулись, потеряв след, чего мы и ожидали. Преследовать кого-либо в диком лесу было почти невозможно. Это далеко не так просто, как изображают псевдо-индейские разведчики в ковбойских фильмах.
И хотя мы все хотели быстрой победы с односторонним счётом, полной ясности тут не было. Капитан Бёрк был прав. Ситуация выглядела странной. Мы никоим образом не были уверены, что эти парни действительно были ВК. С 200 метров мы не видели никакого оружия или других явных признаков принадлежности к врагам. Сами события были подозрительными, но если бы она оказались местными гражданскими, и мы их убили бы, ущерб для нас был бы неисчислим. Дело того не стоило.
Никто не ворчал насчёт решения Бёрка. Мы его уважали. За то время, что он нами командовал, у нас появилось ощущение, что он хороший лидер, который держит себя в руках и знает, что делает. С этим парнем мы могли выжить. Было некоторое беспокойство насчёт того, что ВК могли заметить нашу преследующую группу и, зная, что мы здесь, могли бы нам что-нибудь устроить после захода солнца. Чтобы предупредить подобные попытки, 3-е отделение отправлялось на выход в качестве блокирующих сил, и должно было провести ночь в неглубокой низине на фермерской пашне, устроив пост прослушивания, примерно в 75 метрах перед позициями роты.
Невероятно, но мы начали вечер с десятками стволов, нацеленными на отделение возможных ВК, застигнутых на открытой местности, а закончили сами на открытой местности, в темноте, надеясь, что они на нас не нападут.
После того, как утром мы вернулись обратно, меня вызвал Шарп. Взяв свою М-16 и подсумок с патронами, я последовал за ним за пределы территории лагеря. Он пригласил меня поучаствовать вместе с ним в антиснайперском патруле. Командир беспокоился насчёт отделения ВК, что мы видели предыдущим вечером. Вполне возможно было, что они знали, где мы находимся и оставили снайпера, чтобы убить нескольких из нас, когда утром мы соберёмся уходить. Шарп и я должны были полностью обойти вокруг роты в поисках снайпера. Если он там окажется, то, по всей вероятности, выстрелит. Мы стали живцом. Я не знаю, почему меня выбрали для этой сомнительной почести. Возможно, потому, что я был самым высоким во всем отделении. Может быть, Шарп считал, что раз я на пару дюймов выше него, то представляю собой лучшую мишень. Может быть, он думал, что я более доверчив, чем остальные члены отделения. Может быть, это оттого, что если кому-нибудь суждено оказаться подстреленным, то меня было бы жаль меньше всего.
Если бы мне удалось больше поспать предыдущей ночью или я успел бы утром выпить чашечку кофе, я, наверное, был бы более бдителен и отнёсся к ситуации более серьёзно. Это не укладывается ни в какие рамки воображения. Мы бродили по индейской территории, словно бродячие торговцы, продающие пушечное мясо. Я сам был и продавцом и товаром. Я надеялся, что, возможно, раз Шарп выглядит более опасным, чем я, и носит сержантские лычки, то они будут сначала стрелять по нему. Тогда я смогу отскочить и укрыться, пока остальные не придут к нам на помощь.
Через 20 минут мы описали полный круг без ущерба для жизни и здоровья. Мы вернулись к остальным, когда они как раз собирались пройти по окрестным фермам в поисках подозрительных лиц и для проверки гражданских идентификационных карточек. Я всё ещё недостаточно проснулся, чтобы встретить кого-нибудь, кто мог оказаться симпатизирующим ВК или очутиться в ситуации, где пришлось бы думать.
Древняя старуха на моей стороне ближайшего рисового поля выглядела достойным оппонентом. Насколько крутой она могла оказаться, если её возраст превышал её вес? Я помахал ей рукой, чтобы она подошла, и я смог бы проверить её документы, она ответила лишь щербатой, чёрной от бетеля улыбкой. Я был вынужден помахать ей повторно и направить винтовку ей под ноги. Вдобавок я заговорил с ней, словно крутой полицейский. Она была обязана подойти ко мне. Я ни за что не согласился бы идти к ней по рисовому полю сам. Было ещё слишком рано, чтобы наполнить свои ботинки заразной жижей.
Её водяной буйвол, привлечённый моей деятельностью, помчался на меня. Кто-то мне говорил, что эти животные находят запах белого человека чрезвычайно вызывающим. Поднятая винтовка не смогла испугать буйвола ни в малейшей степени, так что я бросился наутёк. Запрыгнув для спасения своей жизни в ближайшие кусты, я приземлился спиной на тернистое ложе, колючки вонзились в меня под всеми углами.
Буйвол фыркал и гарцевал, вызывая меня выйти. Испуская поток пронзительной тарабарщины, старуха схватила повод буйвола, жёстко хлестнула его по морде и повела прочь. Не переставая болтать, она передала управление животным десятилетнему ребёнку, который вскочил буйволу на спину и ускакал. Там были тысячи таких детей, которые работали на полях по всей стране, управляя вьючными животными. Мы называли их «буффало-бойз».
Прежде, чем я успел выпутаться из колючек, Фэйрмен, который видел всё произошедшее, прошёл мимо. Он по-прежнему был так же приятен, как болячка на губе, и степень его сочувствия это подтверждала.
— Убьёшь этого буйвола — его стоимость вычтут из твоей зарплаты, — заметил он, проходя мимо меня и не остановившись.
— Нет, я не поранился, спасибо, что спросили, — таков был мой ответ, который он проигнорировал.

Старуха опять подошла ко мне, едва я успел отцепиться от колючего куста. Она широко улыбалась, протягивала свои документы и продолжала сыпать словами, которые я по-прежнему не понимал. Замахав на неё руками, я завопил во весь голос: «Хватить чирикать на своём трескучем говне, старая сморщенная сука, и отъебись от меня!».
Позже, мысленно вернувшись к этой минуте, я порадовался, что она не понимала по-английски. Обычно я не разговариваю с людьми в такой манере, но я страдал от лёгкой формы синдрома лишения сна, вызванного ночными вахтами каждый час в течение нескольких ночей подряд. При этом недомогании вы реагируете с почти патологической злостью и грубостью на любую угрозу или стресс. Лекарством был сон.
При недостатке сна, который в армии в дневное время рассматривался, как непростительный грех, моей непосредственной целью стало продержаться до захода солнца. День выдался не особо трудным, если не считать жары. Она была нечеловеческой. Мы вошли на территорию джунглей, столь густых, что даже намёки на ветерок сюда не проникали. Почва, мокрая после недавних дождей, отдавала влагу по мере роста температуры. От этого поднималась влажность, а с ней и наша чувствительность к жаре.
Вскоре произошёл третий за несколько дней случай, когда кто-то вырубился, как это называли джи-ай. Это означало, что кто-то упал в обморок. Поттер, которого я не знал по имени, и ещё один солдат вырубились от солнечного жара за несколько дней до того, но возвратились здоровыми, проведя ночь в тылу. Теперь настала очередь Кена Кейна. Тихий паренёк, он выглядел более интеллигентным, чем остальные. Он держался обособленно и был, как правило, ничем не примечателен, кроме того, что фотографировал больше всех остальных.
Как ни удивительно, большинство парней во взводе вообще не имели фотоаппарата и не делали снимков. Я этого не понимал. Как можно уехать за полмира и не взять фотоаппарат, особенно если можно будет пофотографировать отличную войну? Моя ошибка состояла в том, что я привёз камеру и делал недостаточно фотографий. Я всё ждал для фотографирования чего-то особенного, и закончилось всё тем, что я привёз домой слишком мало снимков. Надо было делать 4 - 5 кадров каждый день, неважно, с чем.
У Кейна это был уже второй обморок за последнюю неделю, что служило плохим признаком. Стоило вам пережить тепловой удар, и вы становились более подвержены к его повторениям в будущем. Нам это было ни к чему. В настоящий момент Кейн находился в центре внимания, а Док лил на него флягу за флягой, чтобы снизить температуру тела. Вода впитывалась в одежду и скапливалась под головой. Между флягами Док обмахивал Кейна истрепанным экземпляром «Stars and Stripes». Периодически он постукивал по лбу Кейна, чтобы понять, нет ли каких-нибудь заметных изменений в его состоянии или других признаков, что принятие меры действуют. Вскоре пациент пошевелился и тихо застонал. Когда он открыл глаза, они смотрели в разные стороны.
Наверху медицинский вертолёт висел, покачиваясь, в поисках места для посадки. Поблизости не было подходящей площадки, так что они сбросили носилки и ненадолго улетели в сторону. Шарп и Фэйрмен изучали карты. К ним присоединился Бёрк, пытаясь понять, в какую сторону нести Кейна. На жаре задержка казалась нескончаемой. Они разве что не собрали комиссию для изучения вопроса. Наконец, мы двинулись к западу, меняясь по четверо, чтобы нести брезентовые носилки с их перегретым грузом.
После более чем часа поисков мы нашли пятачок, где заросли были слишком густыми, чтобы там мог приземлиться вертолёт, но достаточно редкие, чтобы мы с некоторыми усилиями могли превратить его в посадочную площадку. Как обычно, половина роты стояла в защитном периметре, окружающем участок, тогда как остальные размахивали лопатами и мачете.
Затем Фэйрмен приказал зажечь дымовую шашку. Где-то через полминуты фиолетовый дым частично прополз через кроны деревьев и стал виден экипажу вертолёта. Это подсказало им, где мы находимся. Вертолёт завис над нами и спустил на верёвке две бензопилы. Это ощутимо ускорило процесс создания посадочной площадки. Пилы специально возили в вертолёте для таких случаев. Вскоре Кейна увезли.
Погода постепенно менялась, становилась немного прохладнее и гораздо более сносной. Проблема тепловых ударов решилась. Для нас это было удачей, потому что операция затягивалась ещё на несколько дней, и Чёрные Львы продолжали патрулировать окрестности Фу Лой.
Мы нашли несколько мелких лагерей и схронов с рисом, которые мы уничтожили. Вьетконговцы в этом регионе, военнослужащие 9-й дивизии Вьетконга, были так же неуловимы, как всегда, мы их почти не видели. Однако, мы обнаружили неприятный сюрприз, который они нам оставили в одном из лагерей. Он состоял из нескольких двухдюймовых отрезков пустотелого бамбукового стебля, воткнутого вертикально в землю перед одним из рисовых схронов. Из земли торчал только верхний кончик. В нижней части бамбукового стебля был гвоздь, а поверх гвоздя стоял винтовочный патрон, так что если бы кто-нибудь наступил на патрон, он насадился бы на гвоздь, отчего сработал бы капсюль, и пуля вылетела бы в ногу тому, кто на неё наступил. Устройство было простым и дешёвым, но могло бы оказаться эффективным, случись кому-нибудь из солдат на него наступить. К счастью, никто не наступил. Эти штуки возродили мои страхи о кастрации, стоило мне представить себе пулю, пролетающую сквозь мою ногу прямо в промежность.
Через 2 или 3 дня после убытия Кейна, рота «С» осторожно патрулировала густые заросли. Головной испытывал трудности, прорубая путь. Джи-ай позади него толпились и временами наглухо застревали.
Никто из нас не возражал против остановок. Нам нравились дополнительные перерывы. Во время одного из них сержант Кондор, болтавший со своим отделением, оставил его и подошёл к нашему отделению. Когда он проходил слева от меня, мы услышал чёткий металлический щелчок. Мы непонимающе переглянулись, как будто ожидая получить друг от друга объяснение этому звуку. Затем мы пожали плечами и принялись искать ответ. Долго искать не пришлось. Левая нога Кондора запуталась в растяжке. Рядом лежала китайская граната с выдернутой чекой, которая не сработала от растяжки. Может быть, взрывчатка отсырела. Может быть, не сработал взрыватель. Что-то неподвластное мне спасло меня от участи оказаться разорванным на части. Мой разум застрял на распутье. Он говорил мне быстро отскочить, чтобы покинуть опасную зону, но в то же время двигаться медленно, чтобы не зацепить и не привести в действие другую мину-ловушку. Стараясь выглядеть спокойным, я нервно повернулся и отошёл. Кондор выпутал свой ботинок и подобрал несработавшую гранату. Бог или удача или что-то ещё вмешалось и сохранило мне жизнь и здоровье.
Когда в тот же день я снова увидел Кондора, мы находились в той же позиции. Его отделение стояло справа от меня. В эту минуту наше продвижение снова застопорилось из-за густых зарослей. Солдаты снова скучились. Соня, стоявший в строю прямо передо мной, повернулся ко мне и неловко ухмыльнулся. Стоя на цыпочках, словно балерина-прима, он пытался взглянуть себе под ноги, сначала под одну, потом под другую. Нервным голосом он сообщил: «Мы на минном поле». Несмотря на обстоятельства, его вечная улыбка не покинула лица.
Он был прав. Десятки полузакопанных, оливково-коричневых мин глядели на нас из земли под нашими ногами. Некогда они были скрыты, но время и погода частично обнажили их. Они были размещены аккуратными рядками, словно цветы на грядках. Мы раньше не видели мин этого типа и не знали, противопехотные они или противотанковые. Никто, похоже, даже не знал, в какой стране они сделаны и во время какой войны установлены. Невероятно, но наши пехотные колонны неумышленно прошли между рядами мин. Мы проскочили, словно компания мистеров Магу, не замечая опасности, нас спасла только судьба. Мы уцелели вопреки, а не благодаря себе.
Плохие новости быстро расходятся. Вскоре каждый в роте узнал о нашем положении и выполнил поворот кругом. 150 пар глаз были прикованы к земле, пока мы пытались оттуда выбраться. Мы стояли на своих местах, пока парень, находящийся ближе всех к краю минного поля, не вышел за его пределы. Следующий в строю прошёл по его следам, стараясь наступать точно на те же места и не пытаться обнаружить новые мины методом Брайля. Мы все выбрались благополучно. Я не знаю, докладывал ли кто-нибудь о нашей находке в штаб дивизии, чтобы минное поле можно было бы добавить на наши карты этой территории.
Вскоре после того, как мы покинули минное поле, мы выбрались из джунглей и провели большую часть остатка дня на относительно открытом месте между лесов. Обычно на открытых местах я чувствовал себя мишенью, что вызывало у меня ощутимое беспокойство. В тот день, однако, открытая местность стала облегчением. У меня вышел перебор с минами и ловушками и мне хотелось некоторое время пройтись по местам, где я смогу увидеть следующую пакость до того, как наступлю на неё.
Несколько раз на открытой местности нам приходилось менять курс, потому что мы натыкались на обширные участки, утыканные кольями-пунджи. Это были длинные бамбуковые копья, воткнутые в землю примерно на фут, а ещё полфута торчало из земли. Верхние концы были остро заточены. Они стояли рядами с дистанцией около фута, так что при попытке пройти между ними они истрепали бы нам штаны и ноги. Что ещё хуже, если бы началась стрельба, среди них было бы трудно залечь, не поранившись. Конечно же, существовала одна стойкая легенда джунглей, я слышал её несколько раз, что когда ВК проходят мимо кольев-пунджи, то они обязательно помочатся или испражнятся на них, чтобы повысить возможность заражения, если мы об них поранимся.
Как ни странно, они очень приглянулись мне в качестве сувенира. Я долго и задумчиво смотрел на них, когда мы проходили мимо первого встретившегося нам небольшого участка. Там их было штук 500. Воспоминания о кисло-сладких сосках и всех выдумках, дурацких историях из школы джунглей всплывали у меня в голове. Они предупреждали нас о взрывающихся кольях-пунджи и других сувенирах на память. Наверное, они хорошо справились со своей работой. Проходя мимо, я передумал искушать судьбу и бросать вызов богам кольев-пунджи. Я оставил бамбуковые копья там, где нашёл их.

АПРЕЛЬ

Следующий день начался с опасной ситуации, но закончился благополучно. Нас доставили вертолётами на прогалину чуть южнее камбоджийской границы, в головном слике первой волны. Мне досталось место на левой стороне, на стороне пилота, и мои ноги свисали из вечно открытой боковой двери. Полёт продолжался дольше обычного, пожалуй, часа полтора. Я периодически вытягивал ноги, распрямляя колени и некоторое время удерживая ступни на весу, а затем подгибал их, точно так, как делают дети на качелях.
Наш вертолёт был каким-то гибридом, частично слик, частично ганшип. На каждой стороне имелся небольшой контейнер с дюжиной ракетных направляющих. Такие обычно бывают на ганшипах с примерно двумя дюжинами ракет. На нормальных сликах их нет вообще.
В течение большей части полёта я не задумывался о ракетных контейнерах. Через 30 минут горизонтального полёта мы начали постепенное снижение. Внезапно пилот резко наклонил нос вертолёта и вошёл в короткое, но крутое пикирование. Это заставило меня отодвинуться от двери и вцепиться во что-то ради спасения своей жизни. Затем, безо всякого предупреждения, пилот выпустил все ракеты с обоих бортов. Меня это потрясло. Всего лишь несколькими секундами ранее мои ноги находились напротив контейнера, прямо на пути ракет. Если бы резкое снижение не застало меня врасплох и не заставило отодвинуться назад, мои ноги оказались бы в опасности! Их отстригло бы на уровне лодыжек.
Если пилот постоянно запускал ракеты, не предупреждая пассажиров, рано или поздно кто-нибудь должен был пострадать. Может быть, ему до сих пор везло. Может быть, у него IQ был, как у поганки. Так или иначе, я ничего не мог поделать или хотя бы пожаловаться. Когда мы добрались до земли, надо было выходить из вертолёта побыстрее и срочно отходить.
Ракеты были выпущены просто на тот случай, если какие-нибудь плохие парни засели внизу и поджидали нас. Их не было. Мы отошли от зоны высадки без помех. Через несколько часов жаркого и несколько утомительного марша нам, наконец, встретилось то, о чём стоило бы написать домой – с полдюжины домов 10 на 20 футов, стоящих в ряд, деревянные каркасы с покрытыми листьями стенами и крышами. Поначалу я подумал: странно, что они стоят в линейном строю, а не кругом или квадратом, как в большинстве деревень. Однако потом меня осенило: стоя в ряд, как здесь, дома лучше используют предоставляемое джунглями укрытие. В большинстве деревень, что я видел, уничтожали, по крайней мере, часть крон деревьев, чтобы могло проникать солнце. Но не в этой деревне. Эта деревня пряталась.
Дом, который обыскивали мы с Сиверингом, был полон деревянной мебели, одежды, кухонной утвари и всевозможных принадлежностей для повседневной жизни. Ясное дело, никто там не жил. Я не заметил внутри ничего такого, что меня привлекло или сподвигло бы это что-то украсть. С учётом того, что мы были частью вторгшейся армии, наверное, было бы правильнее употреблять глагол «грабить», а не «красть». На самом деле, я не видел, чтобы кто-то что-то взял, даже когда передали команду сжечь поселение.
Мы не знали, кто там жил. Они все исчезли до нашего прибытия. Мы не нашли никакого явного оружия или коммунистических флагов для подсказки. Мы надеялись, что они симпатизировали ВК. Если, впрочем, они и не были, то это ничего не меняло. Деревня находилась на запретной зоне, зоне свободного огня. Если мы не патрулировали территорию, то наши части время от времени выпускали сюда артиллерийские снаряды или сбрасывали бомбы.
Для местного населения это была жестокая политика. Они ловили рыбу, вели хозяйство и вырастали в деревнях наподобие этой в течение сотен лет. Затем власти в Сайгоне вдруг объявляли территории размером с округ Лос-Анджелес запретной зоной из-за слишком усилившейся вражеской деятельности. Идея заключалась в том, чтобы попытаться облегчить задачу отличать своих от чужих. Если вас обнаруживали в запретной зоне, вы не были нашим другом, пытающимся нам помочь. Мы надеялись, что политика выжженной земли лишит ВК укромных убежищ и побудит не-ВК переезжать в зоны переселения, пока никто не пострадал. Это было сурово.
Сожжение деревни мне пришлось по душе. Хоть я и не был выраженным пироманьяком, но мне всю жизнь очень нравилось играть со спичками и огнём. В начальной школе я однажды поджег соседский дом. В другой раз это было многоквартирное здание. Оба раза я играл со спичками. И дом и здание были основательно повреждены, но не спалены дотла. К счастью, пожарная часть Лонг-Бич оба раза прибыла вовремя и потушила огонь.
Хижина, в которой я побывал, была сухой, словно скомканная старая газета, гонимая ветром по пустыне. Она легко загорелась бы, если её поджечь. Просто первоклассное веселье, поджечь чей-то дом, особенно если это легально. Несколько спичек вдоль края крыши сделали дело. Хижина бешено пылала, и вместе с ней все остальные постройки. От них исходил такой жар, что нам пришлось отступить назад, чтобы, наблюдая за зрелищем, самим не превратиться в пепел. Мы глазели минут пятнадцать, а затем ушли. Теперь нам предстояло выбраться до темноты.
Впереди меня Шарп внезапно покинул строй и отошёл метров на 5 в джунгли, чтобы совершить первое из многократных, неудержимых, жидких опорожнений кишечника. Вскоре у него закончилась туалетная бумага, и он начал одалживать её у остальных. Пожертвования делались охотно, с молчаливым сочувствием и невысказанной радостью от того, что прихватило его, а не нас.
Приступы продолжались весь день. Не желая отставать, сидя со спущенными штанами, пока мы проходили мимо, Шарп стал перемещаться ближе к голове строя. Так он мог отойти на несколько метров в джунгли и сделать свои дела прежде, чем конец строя скрывался из виду. Обычно было так заведено, что мы прикрывали туалетную бумагу землёй или листьями, чтобы скрыть её. У Шарпа не было времени проделать это, не рискуя отстать, так что мы, словно Гензель и Гретель оставляли за собой цепочку отметок, только это были не хлебные крошки. Мы надеялись, что никто из ВК не заметит нашего следа и не пойдёт по нему.
Мини-эпидемия разрасталась. Боли в желудке стали таким же обычным делом, как пупок на животе. Многие другие вслед за Шарпом исполняли восточный тустеп на обочине тропы. Маленькие рулоны туалетной бумаги из пайков становились такими же ценными, как рулоны долларовых банкнот. Постепенно выданные запасы сократились до нуля, и я начал раздавать свою книжку в мягкой обложке, «Путешествие с Чарли» Джона Стейнбека, по несколько страниц за раз.
К середине дня заболела примерно половина роты. В добавление к поносу некоторое солдаты страдали от головокружения и рези в желудке. Окинув взглядом строй, повсюду можно было видеть бледных солдат, готовых метнуть харчи, и потных солдат, только что их метнувших. Пришёл, увидел, поблевал.
Это было уже слишком – микробы поставили нас на колени. Со временем, командование на вершине пищевой цепочки осознало, что делается у нас, в её низу, и изменило наш маршрут. Это стало умным решением, потому что мы уже больше не представляли собой эффективную боевую единицу. Мы едва могли шагать в одну линию и шутить насчёт того, что всё это похоже на нью-йоркский парад Мэйси в честь Дня Благодарения, когда все срут, где попало. Это ли не зрелище, достойное созерцания? Нам пришлось прервать своё патрулирование и направиться на более безопасные позиции в ночной лагерь.
Всю дорогу нас атаковали орды сухопутных пиявок. Эти необыкновенно отвратительные маленькие создания напоминали обычных садовых слизней или огромные слоновые сопли, которые приобретали коричнево-красный цвет, насосавшись человеческой крови. Они оставляли на коже крупные отметины в тех местах, где присасывались, а затем мигрировали вниз к вам в штаны или носки, отдыхать до следующего приёма пищи.
Мне периодически приходилось останавливаться, расшнуровывать и снимать ботинки и вытряхивать носки, чтобы изгнать их. Красные пятна от укусов немного чесались, но не болели. К счастью для нас, сухопутные пиявки были локальным явлением, на которое мы натыкались лишь изредка. Они не были столь вездесущи, как москиты. И они были не такими страшными, как водные пиявки, те, что нападают на людей, пересекающих реки или болота в приключенческих фильмах и чуть не сожрали Хэмфри Богарта в «Африканской королеве». Однако встречи с ними всё равно не хотелось пожелать даже худшему врагу, и я остался при мысли, что единственной скверной, дерьмовой вещью, которой не хватало этой стране, были аллигаторы.
Желудочно-кишечная инфекция и пиявки настолько замедлили наше движение, что когда мы остановились на ночёвку, уже стемнело. Тем не менее, надо было окапываться. Моя ячейка выглядело жалко. Углубившись всего на фут, я наткнулся на корни в несколько дюймов толщиной. Обрубив их своим мачете, я получил пучок острых пеньков, торчащих из ячейки. Очень кстати. Ячейка была слишком мелкой, чтобы в ней мог спрятаться хотя бы карлик, а из-за обрубков я не мог даже присесть в ней, не поранившись в самом неудобном месте.
Звук рубящих мачете раздавался достаточно громко, чтобы привлечь всех ВК в провинции. Как будто его было мало, щепки, во все стороны разлетающиеся от толстых корней с каждым взмахом, светились ярко-бирюзовым цветом. Они выглядели, как искры от сварки. После падения на землю щепки продолжали светиться ещё минуту или около того. Я раньше никогда не видел ничего подобного и оттого казался себя ещё более уязвимым. Посмотрев на часы при свете луны, я увидел, что было около 22-00. Моё терпение иссякло. Я был вымотан, и хотелось блевать. Для меня с рытьём было покончено. Смиттерс и Джилберт со мной согласились и бросили попытки дальнейших земляных работ на эту ночь.
На следующий день нас подобрали грузовики, и нас отвезли к каменоломне около Сайгона, которую обычно охраняли АРВН. Мы временно заняли их бункеры. Сама по себе каменоломня была малозначительным объектом, не представляющим интереса для ВК. Вид этого места напомнил мне о листовках, которые дома распространяла Американская Коммунистическая Партия. Там утверждалось, что мы во Вьетнаме не для того, чтобы кому-то помогать. Мы там только для собственных целей, одна из которых – контроль над вьетнамскими месторождениями вольфрама. Там на листовке даже была карта, показывающая расположение месторождений, как будто это что-то доказывало. От воспоминания меня передёрнуло.
Пока мы находились около каменоломни, часть парней блевала с одного конца, часть испускала шоколадные потоки с другого, а некоторые делали и то, и другое. Моей главной проблемой были периодические рези в желудке. Чувство было такое, как будто маленький грызун забрался ко мне в живот и пытался процарапать себе путь наружу. Он царапал некоторое время, затем некоторое время отдыхал. Я не мог есть.
Не надо было быть великим мудрецом, чтобы понять, что некий коварный паразит или незваный микроб прятался в воде, которой мы наполнили наши фляги в предыдущий день. Нам уже давно выдали пузырьки с маленькими таблетками для очистки воды, йодные пилюли, чтобы предотвратить подобную напасть. Как и большинство парней, я никогда ими не пользовался, потому что от них хорошая вода на вкус становилась, как охлаждающая жидкость из автомобильного радиатора. Когда наша мини-чума закончилась, я по-прежнему не мог заставить себя пользоваться этими маленькими таблеточками, и никогда этого не делал.
Соня проходил мимо нашего бункера с полотенцем. Он указал куда-то пальцем и сказал, что примерно в сотне метров от нас, возле двухэтажной сторожевой вышки есть душ. Наш новый взводный лейтенант сказал, что можно ими пользоваться. Соня спросил, не желаем ли мы к нему присоединиться. "Ответ положительный", — ответили Смиттерс и я почти в унисон.
Лейтенант Андерсон был новеньким и неопытным. В ту минуту он стоял на сторожевой вышке с биноклем. Его назначили в роту "С" всего за пару дней до того. Я не знал, был ли он выпускником Вест-Пойта или "90-дневным чудом", прошедшим лишь трёхмесячную школу кандидатов в офицеры после основного кура подготовки. Большинству из нас он показался достаточно приятным человеком. По крайней мере он никого не донимал персонально и на вид не страдал вопиющими расстройствами личности. И самое главное — он сменил лейтенанта Джадсона, начальника штаба, который иногда выступал нашим командиром взвода. Никто из нас не сожалел о его уходе. Приближаясь к смотровой вышке, мы видели, как Андерсон то и дело осматривает горизонт в бинокль. Казалось, что значительную часть времени он проводил, разглядывая кого-то внизу, в душевой, стоящей прямо под вышкой. Мы поняли почему, когда добрались туда.
Душевая оказалась цементным блоком 20 на 40 футов с несколькими душевыми лейками и парой кусков мыла на одном из концов. Со всех сторон душевую окружала шестифутовая загородка из фанеры. Крыши не было. 2 вьетнамские девушки примерно моего возраста принимали душ, когда мы вошли. Зная, что за ними могут наблюдать в вышки, они не разделись полностью, а мылись в футболках и трусиках.

29 октября 1968

Первый сержант сказал, что пришел приказ о присвоении мне звания специалиста 4-го класса. Вовремя! Я предполагал, получить повышение еще в сентябре. Он сказал, что мы получили наши производства после того, как кавалеристы получили свои.
Весь день мы провели за постройкой новых бункеров и укреплением старых. Мы таскали дополнительные мешки с песком вниз, на огневые позиции возле Пиявочного пруда. Это была полная ерунда! Если в какую-нибудь из этих траншей попадет минометная мина или ракета, нас не спасут никакие мешки с песком.
Группы Берфорда и Грегори сегодня днем вытащили из их зон операций, но не раньше, чем они на пару завалили 6 NVA. В наших группах потерь не было.
Я получил приказ 29 ноября прибыть в школу Рекондо. Мы со Шварцем должны будем оказаться на одном курсе. Мы действительно очень надеялись попасть туда. Предполагалось, что обучение будет жестким, но пройти его будет равносильно получению степени магистра в области LRP. Это стало бы финальным штрихом в нашем обучении и подготовило к назначению командирами групп. Кроме того, это были бы еще 3 недели из срока нашей службы. Мы вернемся в роту как раз перед Рождеством.

30 октября 1968

Когда раздавали почту, я получил пленку с записью от Барб. Господи, звуки ее голоса навевали воспоминания. То, что дома у меня есть девушка, дразнило меня, точно так же как всех остальных, у кого они были. Да это было обычное дело: "Эй, парень, тебе недолго осталось ждать получения "Дорогого Джона", или: "Хорошо, приятель, наверняка какой-нибудь Джоди прямо сейчас заправляет шершавого твоей подруге".
Это поддразнивание было не из-за жестокости. Скорее всего, этими подколками пытались скрыть собственную неуверенность. Но все равно это было болезненно. Я не мог убедить их, что моя девочка была совсем другой. Мы были вместе в течение 7 лет, сходясь и расставаясь, и было приятно сознавать, что, вернувшись домой, я женюсь на девственнице. Это не значило, что я не предпринимал активных попыток, но тогда, в начале 60-х, хорошие католические девочки все еще пытались сделать выбор между браком и женским монастырем. С моей девочкой у Джоди не было бы шансов.
Эта пленка заставила меня понять, каким далеким стало мое прошлое. Мир превратился в фантазию. Моей реальностью стал Вьетнам. Он стал моим прошлым, настоящим, и будущим. Большинство из нас рассказывало о планах, которые мы осуществим, вернувшись в Штаты. Но каждый раз, когда кто-то приближался к дате дембеля, его обуревали предчувствия и сомнения относительно способности приспособиться, вернувшись домой. Я ощущал себя столь же уравновешенным, как и все остальные, и все же приходилось прилагать колоссальные усилия, чтобы в перспективе перенести Вьетнам и то, что я тут делаю. Бывали времена, когда я чувствовал, что проигрываю, пасуя перед сложившимися обстоятельствами. А ведь шел лишь 5 месяц моего срока. Перспективы выглядели ужасающе.

31 октября 1968

Снова начался дождь. Перемена погоды подпитывала депрессию, в которой я находился. Она переросла в физическое недомогание, которое могло повлиять на мои действия в поле. И я был не единственным, с кем такое происходило. Кое-кто из моих друзей поведали, что у них развился синдром "шорттаймера" (Шорттаймер (short-timer) – военнослужащий, которому осталось меньше 2 месяцев до конца срока пребывания во Вьетнаме), хотя они ещё не были накоротке.
Погода и отсутствие заданий заставляли дни тащиться еле-еле. Чтобы провести время, мы писали письма. Это не помогало. Когда мы не выходили в поле, у нас было полно времени для писем, но ничего, чтобы написать об этом домой. Когда же мы в поте лица тянули лямку на патрулировании, мы много о чем могли бы написать, но на писанину совершенно не оставалось времени. Некоторые парни взялись придумывать всякое дерьмо, лишь бы иметь что сказать своим любимым. Я просто писал скучные письма.
Мы с Терри Клифтоном отправились в клуб пропустить по паре пива. Он спросил, что меня беспокоит и предложил свою помощь. Возможно, мне и было нужно выплакаться у кого-нибудь на плече, но слезы и жалобы были нетипичны для мужественного LRP. Так что я отклонил его помощь, сказав лишь, что немного тоскую по дому. Он засмеялся и предупредил, чтобы я не слишком много мечтал о доме. Он сказал, что, будучи в линейной роте повидал слишком много парней, застигнутых врасплох, когда они предавались мыслям о доме. Он заявил, что будет весьма признателен, если я вытащу башку из задницы и прежде чем беспокоиться о возвращении домой, задумаюсь о том, как благополучно завершить свой срок. В этом году он уже потерял всех товарищей, которых должен был потерять. Он был действительно хорошим другом, и я знал, что он прав, но мне было тяжело преодолеть происходящее со мной.
Бездействие добивало нас. Я испытывал стойкое чувство, что вся рота добровольно вызвалась бы на самоубийственную задачу по взятию в плен Хошимина, лишь бы только вновь оказаться в поле.

2 ноября 1968

Наши молитвы были услышаны. Две наши группы получили задания, и вышли первого на рассвете. Обе вернулись в течение 3 часов с результатом в виде 9 уничтоженных NVA. Группа Контрероса взяла шестерых, а парни Берфорда – еще 3. Кен Миллер, зам Онест Джона Берфорда, сказал, что NVA шли за ними от самой чертовой LZ.
Приостановка президентом Джонсоном бомбардировок Северного Вьетнама, похоже, вывела противника из укрытий. Они, казалось, стали более дерзкими, более чем раньше желали сохранять контакт и бороться. Они также стали лучше вооружены и у них было больше боеприпасов. Наш общий боевой счет должен будет возрасти. К сожалению, их, наверное, тоже.
Наше правительство, похоже, склонялось к тому, чтобы не дать нам выиграть войну. Его некомпетентность и неграмотная оценка ситуации стоили жизни большому количеству прекрасных молодых людей. Если бы эти ублюдки просто приехали и посмотрели, какую цену мы платим за их глупость, возможно, что-то поменяется. Это было трагично. Мы признали за ними право отправить наш народ на войну. Но, сделав это, почему они не могут просто отъебаться от нас, и не позволят нам сделать работу, выиграв ее?
Зо, Терри, и я сидели на бункере, обсуждая все эти дела, и мы придумали адское решение проблемы. Нужно будет сформировать новое подразделение, укомплектованное палатой Представителей. Сенаторы будут служить там в качестве NCO. Командовать подразделением будет президент, а вице-президент будет его заместителем. Президент может сохранить за собой весь штат правительства, чтобы те были у него штабными офицерами. Госсекретарь, министр обороны, и начальник Объединенного комитета начальников штабов будут командовать ротами.
Мы дадим им недель 6 потренироваться ведению боя в горных и пустынных условиях, а также проведем дополнительный курс борьбы с массовыми беспорядками, а потом отправим всю эту ебаную шоблу в Нам, выбивать NVA из джунглей. Подразделение можно будет назвать 1-й Исполнительно-Законодательной полковой боевой группой. Разумеется, им нужно будет навязать свод глупых правил ведения войны и совсем не повредит, если им свяжут руки за спиной – чтобы все было по-честному. И пусть эти сукины сыны поймут, смогут ли они выиграть войну в этих условиях. Может быть, оставшиеся в живых станут хоть чуть-чуть умнее!
Ранним вечером второго числа Хюе, Фубай и Кэмп Игл подверглись ракетному обстрелу. Все эти нападения, похоже, были не особо эффективными, но они случались всё чаще и чаще.

3 ноября 1968

Мы получили предварительное распоряжение на четырехдневный выход в "ракетный пояс" возле горы Нуйки. Нас должны будут высадить ранним утром 4-го числа. Задачей было обнаружение ракетных установок северовьетнамцев, обстреливавших Кэмп Игл и Хюе на протяжении последней пары недель. Мы должны были определить их местонахождение, а затем уничтожить, вызвав артиллерию или авиаудар. В случае необходимости мы должны будем сделать это самостоятельно. Капитан Экланд чувствовал, что единственный способ найти их состоит в том, чтобы держать наши группы в том районе когда они будут запускать свои ракеты.
Было решено, что мы высадимся на брошенной базе огневой поддержки, находящейся непосредственно на вершине Нуйки. Армейские вертолеты часто летали взад-вперед над ней, и нередко зависали в поисках признаков наличия противника. И ротный решил, что при быстрой высадке с совершающего обычный патрульный облет вертолета наши шансы остаться незамеченными будут выше среднего.
Еще одна группа из состава 1-го взвода высадится через полчаса после нас, возле "Пиявочного острова" примерно в двенадцати милях к югу от нашего района. Разведка докладывала, что ракеты, поражающие Фубай, запускались из окрестностей "Пиявочного острова" на Реке Благовоний. Если нашим 2 группам не удастся обнаружить ракетные установки противника, вечером четвертого дня нас эвакуируют, и нам на замену в эти места будут высажены другие группы. В конечном счете, в момент пуска там будет хотя бы одна из наших групп.
Наша группа состояла из меня в качестве зама в голове; Терри Клифтона, идущего моим ведомым; Зо, командира группы, занимающего третье место в построении патруля; за ним будет идти старший радист, Билли "Индеец" Волкэбаут; сопровождаемый Дейвом Бидроном, отвечающим за связь с артиллерией; и, наконец, "Стинки" Джим Шварц обеспечивал безопасность нашего тыла. Это была хорошая группа. У всех кроме Клифтона за плечами было не меньше 10 выходов. Клифтон, продливший свой срок на 6 месяцев, перейдя в LRP после года, проведенного в линейной роте, тоже не являлся неизвестной величиной.

4 ноября 1968

Высадка прошла четко по плану. От Кэмп Игл мы полетели прямо к горе Нуйки, подойдя на малой высоте к оставленной базе. Мистер Грант, наш пилот, начал заход на покрытую металлическим настилом вертолетную площадку по центру расположения. В последний момент он перелетел посадочную площадку и завис над крышей укрепленного командного пункта в 20 метрах от нее. Не знаю, почему он передумал, но это спасло нам жизнь. Мы спрыгнули с вертолета на крышу бункера, а с нее на землю. Через несколько минут Зо обнаружил американскую двухсотфунтовую бомбу, закопанную носом вверх под краем настила вертолетки. Она была оборудована нажимным взрывателем и должна была сработать при помещении нагрузки на настил. Если бы мистер Грант собрался высадить нас на нем, всех разметало бы на месте.
Мы доложили о нашей находке и получили приказ обойти ее стороной. По завершении нашего задания ее должна была уничтожить артиллерия.
Следующие несколько часов мы провели, наблюдая за тремя похожими на пальцы гребнями, идущими вдоль склона Нуйки. Зо и Клифтон проверили остальную территорию базы на предмет еще каких-либо неожиданностей, но ничего не нашли. Они обнаружили, что наши маленькие друзья обшарили всю вершину, перерыв брошенное американское барахло в поисках всего, имеющего хоть какую-то ценность.
Выйдя с бывшей базы огневой поддержки около 9-00 часов, мы начали осторожно спускаться по восточному гребню горы. Инженеры расчистили растительность на расстоянии около двухсот метров от базы. Единственным укрытием были большие валуны и поваленные деревья. Джунгли начинались вновь у самого конца гребня, где он спускался к Реке Благовоний. Мы двигались в патрульном порядке, с интервалом в десять метров. Несмотря на разбросанные тут и там бревна и валуны, я ощущал себя открытым и совершенно беззащитным. У меня было стойкое чувство, что за нами наблюдают.
Зо остановил группу у скопления больших валунов примерно в 50 метрах от границы леса, дав Клифтону и мне сигнал проверить лежащие впереди нас джунгли. Когда мы двое, осторожно двигаясь, начали удаляться от группы, волосы у меня на затылке встали дыбом. Это было прекрасное место для засады. Целый взвод NVA мог скрываться прямо за теми деревьями. Если они окажутся там, то у нас не будет ни единого шанса.
Мы пробирались от валуна к валуну, стараясь использовать любые возможные укрытия. Когда мы пересекли линию опушки и начали искать признаки наличия противника, я почувствовал, что сердце так и рвется у меня из груди. Все было чисто. Поверхность грунта была нетронута.
Вернувшись на открытое место, мы просигналили остальной части группы выдвигаться. Мы стремились достичь плотной растительности, где чувствовали себя более комфортно. Там можно было укрыться, а в этой игре мы были хороши.
Мы с Терри ждали подхода остальной части группы, когда послышалось характерное "тум,.. тум,.. тум,.." с которым минометные мины вылетают из ствола. Звук шел из долины к северу от нас. Я перевел взгляд на остальную часть группы и поднял сжатый кулак – сигнал опасности. Они тоже слышали минометы и были заняты тем, что, рассыпались среди валунов в поисках укрытия. Терри и я плюхнулись на землю, когда первые 3 мины разорвались на середине ближнего склона. Лидер заорал, подзывая нас. Мы подскочили и рванули к ним, как только были выпущены следующие 3 мины. Едва мы добежали, как следующая порция рванула на обратном скате хребта. Нас взяли в вилку, но гребень представлял собой очень узкую цель для минометчиков NVA. Однако мы понимали, что накрытие нас минами – лишь вопрос времени.
Зо и младший радист сместились на 15 метров по склону, чтобы определить позиции минометов противника. Он схватил гарнитуру рации Бидрона, и через считанные минуты 105-миллиметровки с базы огневой поддержки Кирпич принялись зашвыривать снаряды в долину. Он укладывал осколочно-фугасные снаряды туда и сюда, после каждого залпа делая паузу для корректировки. Ниже нас прозвучало 2 вторичных взрыва, взметнувших столбы плотного, черного дыма, вздымающиеся выше нашей позиции. Минометный обстрел прекратился и Зо обернулся к нам с широкой ухмылкой на лице.
Мое внимание привлекло движение на южном гребне. Я привстал, чтобы разглядеть получше, и обнаружил несколько солдат противника, двигающихся вверх по горе, в направлении базы. Они пытались выгнать нас на высоту. Я окликнул Зо и доложил ему о происходящем. В ответ он прокричал, чтобы я брал остальную часть группы и двигал обратно к вершине. Я повернулся к Клифтону, Волкэбауту, и Шварцу, чтобы дать команду следовать за мной, но они уже были на ногах и бежали. Я обернулся, глядя на Зо, все еще сидящего среди скал на корточках рядом с Бидроном и ставящего артиллерии еще одну огневую задачу.
Когда мы подошли к вершине, я бросил взгляд сквозь ряды проволочной спирали, ожидая увидеть стрелков NVA, готовых вцепиться нам в глотки. Но мы выиграли эту гонку. Вершина горы оставалась свободной от противника, пока мы перевалили через гребень. Мы заняли оборону по периметру, наблюдая за склонами. Через несколько минут к нам присоединились двое оставшихся товарищей, совершенно запыхавшиеся в ходе подъема.
Я залег на большой плите из известняка, возвышавшейся над южным гребнем. Было непонятно, что произошло с NVA, которых я обнаружил. Они были ближе к вершине, но, похоже, вернулись обратно, увидев, что мы покинули укрытие. Я оглядел периметр и других LRP. Мы были слишком сильно рассредоточены, вшестером пытаясь занять позиции, предназначенные для роты. Если северовьетнамцы решат выбить нас, мы окажемся под сильным нажимом, пытаясь отбить их.
Зо снова вызвал огневую поддержку, на сей раз, привлекая артиллерию с двух баз. Снаряды начали рваться в долинах по обе стороны восточного хребта и вдоль края леса на южном гребне.
Услышав звук Хьюи, мы посмотрели вверх и увидели вертушку управления, кружащую в вышине. Находящийся на борту ротный радировал, что у него наготове 4 боевых вертолета Кобра, готовых отработать, как только мы дадим отбой артиллерии. Зо связался с "красноногими", чтобы те прекратили огонь. Как только разорвались последние снаряды, капитан Экланд прошел поперек южного гребня, выбросив желтый дым. Один из вертолетов "Кобра" последовал за ним, вспарывая местность плотными ракетными залпами. Мне стало даже слегка жаль бедных ублюдков, скрывающихся в джунглях под нами.
Когда третья Кобра начала заход, прямо под разрывы ракет из укрытия выскочили трое северовьетнамцев, одетых в зеленую форму и бросились вверх по находящемуся подо мной склону. Оказавшись на гребне хребта, они заколебались, как будто пытаясь сориентироваться. Они, видимо, решили, что лежащий ниже них лес будет лучшим укрытием, поскольку все трое развернулись и направились прочь от меня, к деревьям. Они были примерно в сотне метров, когда мои первые две пули попали в спину ближайшему северовьетнамцу, покатившемуся кубарем. Я сделал еще 3 быстрых прицельных выстрела в следующего, после чего тот, раскинув руки, улетел в джунгли. Последний из солдат противника достиг укрытия прежде, чем я смог поймать его на мушку, но я выпустил весь остаток магазина в листву, среди которой он исчез.
Наконец, Кобры израсходовали свой боекомплект и вернулись в Кэмп Игл на перезарядку. Капитан Экланд, все еще кружащий наверху, снова вышел на связи и сказал Зо, что у него на подходе несколько Фантомов F-4. Он посоветовал нам пригнуться и наслаждаться шоу. Я увидел первый истребитель-бомбардировщик, заходящий с востока над Рекой Благовоний. Он был ниже нас, когда сбросил свой груз двухсотфунтовок и резко ушел вверх из долины, преследуемый по пятам ударной волной. Я мог заглянуть в кабину к пилоту и сидящему сзади него, когда они освобождались от своего груза. После захода третьего F-4 в долине ниже меня прозвучали вторичные взрывы. Должно быть внизу в долинах вокруг Нуйки у гуков находилось много боеприпасов. Мы испортили им все планы, и я решил, что они, должно быть, чертовски разозлены этим. Я понял, почему они обстреляли нас из минометов вместо того, чтобы заманить в засаду в долине. Они там кое-что прятали, и не желали, чтобы мы разнюхали это.
Когда F-4 закончили свою работу, на их место вернулись Кобры, начав с того, чем кончили. Программа реально начала нам нравиться, когда командир решил, что мы потратили достаточно денежек Дядюшки Сэма. Время близилось к половине четвертого пополудни, и мы должны были уйти оттуда прежде, чем стемнеет. Зо связался с ротным и запросил эвакуацию, попросив его проследить, чтобы пилот не сел где-нибудь возле заминированной вертолетной площадки. Командир ответил, что мы должны подождать шесть-ноль майков (60 минут), прежде чем будем эвакуированы, потому что другая группа, находящаяся ниже нас возле "Пиявочного острова", только что вступила в перестрелку с охраной на тропе и оказалась под угрозой. Так как у нас на нашей маленькой вершине все было под контролем, он решил сначала эвакуировать их.
Прошло 30 минут, когда Терри крикнул, что у него движение среди деревьев вниз по склону от его позиции. Зо доложил по связи, что, похоже, мистер Чарли идет взглянуть на нас. С вертушки управления ответили, что один Хьюи уже на пути к нам.
Я перебежал к Клифтону взглянуть, насколько серьезно положение. Склон там был крутой, и я очень удивился, что северовьетнамцы пытаются подойти с этой стороны. Возможно, это был отвлекающий маневр. Мы закинули вниз, в деревья 8 или 9 гранат, и движение прекратилось. Я вернулся на свою позицию как раз когда Хьюи прибыл на место. Он был один и кружил высоко над нами. Пилот запросил ситреп. Должно быть, он сильно нервничал, собираясь эвакуировать нас без прикрытия ганшипов. Он запросил дым. Зо бросил банку в центр периметра, и пилот сказал, что наблюдает фиолетовый дым.
Вертолет начал медленно снижаться по спирали, нацеливаясь в центр базы. Волкэбаут напомнил ему о ловушке. Когда он оказался рядом, мы бросились с наших позиций навстречу ему. Вертушка приземлилась на крыше штабного бункера, и мы запрыгнули на борт, стремясь побыстрее уехать с горы. Не теряя времени, пилот стартовал, заложив вираж с набором высоты, и взял курс на Кэмп Игл.

Когда мы приземлились у себя в расположении, начинало темнеть. Встречать нас собралась вся рота. Командирский борт приземлился позади нас, прервав объятия и хлопки по спинам, обычные во всех случаях, когда возвращавшаяся с задания группа имела контакт. Капитан Экланд выпрыгнул из вертолета и протолкался к нашей группе. Он не тратил время на то, чтобы ходить вокруг да около. В дивизии хотели, чтобы мы вернулись в долину – той же ночью. Кто-то явно слетел с катушек ко всем хренам! Возвращаться туда даже на следующий день было бы достаточно безрассудно. А ночная заброска – особенно этой ночью – будет форменным самоубийством. Мы только что провели там целый день, разозлив ту публику до невозможности. И теперь они ничего так не желали бы, как заполучить нас к себе в лапы. Этого не может быть! Вывод в ночное время всегда был опасен, даже на предварительно выбранную при облете LZ. А мы должны будем отправиться в ту же самую долину, где расположены минометы, в надежде, что сможем обнаружить LZ в темноте. Во всем этом не было никакой необходимости! В дивизии должны были знать, что мы вляпались во что-то крупное! Пришло время послать туда пехотный батальон, а не долбанную группу LRP из 6 человек.
Зо спросил у ротного разрешения заменить Шварца, у которого были явные симптомы теплового истощения. Когда капитан Экланд кивнул в знак согласия, тут же несколько человек вызвалось добровольцами. Зо выбрал Ларри Сэенза, недавнюю перешедшего к нам из 501-го батальона связи. Я подумал, а не потому ли Зо выбрал его, что он был не из числа наших старых парней. Задача начинала приобретать признаки самоубийственной, и у Зо не было желания брать с собой близких друзей. Ну да ладно, это действительно был неплохой выбор. Я был знаком с Сэензом, и у него, вроде бы, с башкой было все в порядке. Кроме того, выполняя сложную задачу никогда не повредит иметь еще одного связиста.
Сэенз бросился в свою казарму за снаряжением. Лидер крикнул ему вслед, что мы встречаемся через 15 минут возле склада боеприпасов. Нам нужно было пополнить запас гранат, а кое-кто из нас хотел прихватить некоторые "дополнительные" штуковины.
Оказавшись в жару на горной вершине, каждый из нас исчерпал свой шестиквартовый запас воды, так что наша первая остановка была возле "водяного буйвола", где мы вновь наполнили наши фляги. Закончив с этим, мы направились через расположение к складу боеприпасов. Когда мы добрались туда, к нам присоединился Сэенз. Все взяли дополнительный запас гранат и бандольеры с патронами. Я для ровного счета прихватил пару "вили-питеров". Зо засунул в боковой карман рюкзака 2 гранаты CS – верный знак того, что он ожидал неприятностей. "Вилли-питеры" и гранаты с CS обычно использовались лишь для того, чтобы разорвать контакт и E&E.
Закончив приготовления, мы прошли через расположение к вертолетной площадке. Ротный ждал нас в своей вертушке управления. Оба борта были готовы к вылету. Перекрикивая рев двигателей, он сказал, что его борт пойдет вдоль долины с включенными бортовыми огнями. На половине пути он включит прожектор и попытается найти LZ. Мы будем в высаживающем вертолете, идущем примерно в ста метрах позади, и полетим с выключенными огнями. Когда LZ будет найдена, борт управления углубится в долину, отвлекая внимание противника. Второй борт высадит нас в то время как NVA будут заняты вертолетом управления. У нас не будет права на ошибку.
Капитан Экланд показал нам большие пальцы и поднялся на борт своего вертолета. Мы затолкались на свой борт и попытались комфортно разместиться перед коротким перелетом обратно к Нуйки. Вдобавок ко всему кабина была загромождена двумя веревочными лестницами. Я надеялся, что они не понадобятся. Высадка по лестнице требовала времени, а это то, что явно будет в дефиците.
Было темным-темно, когда мы пересекли Реку Благовоний и медленно продолжили наш путь вдоль долины. Две Кобры сопровождения присоединились к нам по пути и летели несколькими сотнями футов выше нашего строя. Мы летели низко, над самыми верхушками деревьев. С места, где я сидел, через плечо пилота можно было видеть огни вертолета управления, идущего впереди и немного выше нас. Внезапно луч света ударил из шасси впереди идущего борта и заметался взад-вперед по долине. Через несколько минут он остановился на валуне в формы наковальни у основания северо-восточного склона Нуйки. Он был размером с 2,5-тонный грузовик. Прожектор вновь начал шарить по сторонам, когда вертолет продолжил полет вдоль долины.
Наш пилот вывел вертолет к внешнему краю валуна. Я восхитился его навыками: без освещения он летел, полностью полагаясь на инстинкт. Мы привстали, готовясь скинуть веревочные лестницы.
Внезапно левая лыжа вертолета задела край валуна. Мы немного приподнялись, потом просели вниз. Зо завопил: "Пошли!" и мы выскочили на вершину валуна. Места на нем было только-только для нас шестерых. Когда вертолет отвалил, мы спрыгнули на землю, находящуюся примерно в 8 футах. Судя по отсутствию травяного покрова и рыхлой почве, мы, должно быть, находились на месте сегодняшнего артобстрела.
Высадивший нас борт поднялся из долины и присоединился к кружащему в вышине вертолету управления. Обе Кобры кружили ещё выше сликов.
Тишина окутала нас зловещим саваном. Мы установили периметр, прижавшись спинами к валуну, прослушивая местность. Не было никакого проку в том, чтобы перемещаться в джунгли, чтобы "заложить собаку". Если NVA обнаружат нас там, то все равно придется пробиваться к LZ. Никто из нас не считал, что высадка прошла незамеченной. Невзирая на героизм наших пилотов, мы не одурачили противника ни на минуту. Это лишь вопрос времени, когда они поймут, что случилось и придут искать нас.
Зо дал ситреп, сообщая об отсутствии контакта. Капитан Экланд дал подтверждение, и вертолеты направились обратно к Кэмп Игл.
Пять минут спустя мы услышали их – голоса вьетнамцев на противоположном склоне. Пока еще они были не выше нас, но, похоже, находились не более чем в 200 метров. Один из них прокричал какую-то команду, и голоса стихли. Шли минуты. Резкий звук ударивших друг о друга деревяшек, разорвал тишину. Шум шел через долину с противоположного склона, от того места, где мы слышали голоса. Вскоре еще больше северовьетнамцев начало стучать палками, пока звук не образовал линию протяженностью около 200 метров. Они, похоже, выстроились примерно в 50 метрах поперек находящегося над нами гребня. Зо прошептал: "Они стучат этими палками, чтобы выровнять цепь. Они двинутся к нам, как только построятся".
Потом мы услышали те же самые звуки позади и выше нас на северном склоне Нуйки. Они заманили нас в ловушку. Мы были в воронке, а они были по краю. Ситуация, казалось, становилась почти безнадежной. Если мы не сможем получить эвакуационный борт, придется совершать маневр уклонения вверх по долине в сторону от Кэмп Игл, или вниз, к Реке Благовоний.
Внезапно выше по долине раздались высокие, звонкие звуки горна. Я уже слышал такой сигнал. Это было в старом фильме про войну в Корее, прямо перед тем, как орды Красных китайцев атаковали американские позиции на Порк Чоп Хилл. В кино он тоже напугал меня до усрачки.
Мое сердце начало дико биться. Теперь единственный доступный нам маршрут лежал вниз по долине, к реке. Чтобы добраться туда, мы должны были пройти прямо через место, где ранее этим днем нас обстреляли минометы. Тут я понял, что никто из нас не собирается уходить отсюда.
Зо приказал установить 4 мины Клеймора, направив их на возвышающийся позади склон. Он прошептал, что мы дождемся, пока они не окажутся прямо над нами, и тогда взорвем их. Если это сработает, и мы пробьем брешь в их строю, то у нас будет шанс прорваться через нее, а затем E&E по северному склону в сторону базы. Мне не хотелось говорить, насколько крутым был склон, с которого мы с Клифтоном совсем недавно швыряли гранаты. Что же, если план не сработает, мы все знаем, что это значит. Никто из нас не позволит взять себя живым или захватить в плен любого из наших товарищей по группе. Мы действительно расшевелили их и, похоже, нам тут были очень не рады. В случае попадания в плен LRP не придется рассчитывать на милосердие.
Зо отправил новый ситреп, доложив обстановку. Не оставалось никаких сомнений в том, что мы раскрыты. Капитан Экланд, только что приземлившийся в расположении, радировал нам, приказав оставаться на месте и избегать контакта, в то время как он немедленно вылетит обратно, чтобы забрать нас. Он передал, что повторит прием, использованный при нашей высадке. Если будет возможно, нам следует вернуться на валун и включить стробоскоп, как только командирский борт пройдет над нами. После этого он сказал, чтобы мы готовились к эвакуации с помощью лестницы, потому что высаживавший нас вертолет задел лопастями кроны деревьев.
Стук палок теперь казался ближе. Мы слышали солдат противника, проламывающихся через кустарник всего в 75 метрах выше. Зо сказал, чтобы мы, как только услышим приближающиеся вертолеты, хватали замыкатели Клейморов и лезли на валун.
Северовьетнамцы вокруг нас начали дуть в свистки наподобие полицейских. Начинало казаться, что вертолеты не смогут добраться до нас вовремя.
Потом мы услышали его, этот особый легко различимый звук, который мог принадлежать лишь прорубающемуся сквозь воздух Хьюи. Кобры промчались вдоль обеих сторон долины перед самым прибытием вертушки командира роты. Его навигационные огни мигали красным, узкий луч прожектора метался взад-вперед, пытаясь найти нас. Вскоре он осветил нашу позицию, казалось, на мгновение задержавшись. Потом он переместился дальше в долину. Вертолет пролетел над нами. Зо включил стробоскоп. Я невольно вздрогнул, поскольку казалось, что сигнальный огонь объявил о нашем местонахождении на весь мир. Тогда мы услышали второй вертолет, направляющийся к нам. Звук его двигателя был заглушен шумом трех других бортов, находящихся в воздухе над долиной.
Зеленые и белые трассера вырвались из джунглей по обе стороны от нас. Они следовали за головным вертолетом. Кобры сошли с круга и задали жару, кромсая джунгли плотными ракетными залпами. Они развернулись и сделали еще один заход, на сей раз пустив вход 40-мм автоматически гранатометы. Джунгли вокруг нас словно разорвало.
В этот момент эвакуационный борт оказался над нами. Вьетнамцы заметили его, и мы слышали, как пули колотят в его хвостовую балку. Бортмеханик сбросил лестницу с левой стороны кабины. Вражеский огонь усилился, через долину над нами крест-накрест летели трассера. Казалось, пули летят над самым нашим вертолетом. Сэенз и Волкэбаут карабкались по лестнице, в то время как Бидрон и Клифтон изо всех сил пытались удержать ее на месте. Зо начал подрывать Клейморы. Звук был оглушительным. Я ухватился за нижний конец лестницы, когда Клифтон и Бидрон полезли вверх. Окликнув Зо, я последовал за Бидроном. Я был примерно на полпути, когда Дейв соскользнул с перекладины, наступив мне на пальцы. Я держался изо всех сил, пока он вновь не нашел себе опору, освободив мою руку. Преодолев оставшиеся 15 футов, я заполз в кабину рядом с ним. Оба бортстрелка поливали склоны красными трассерами. Зеленые и белые трассера, казалось, пролетали сквозь открытый десантный отсек прямо рядом с нами. Вертолет получал попадания. Внезапно появился командирский борт, летящий обратно вдоль долины, все еще с включенными навигационными огнями. Он пытался отвлечь на себя часть огня противника. Это сработало. Большая его часть переместилась на вертолет управления, набравший скорость и начавший набирать высоту, уходя из долины.
Пилот нашего вертолета закричал через плечо, чтобы мы шевелились живее. Я выглянул наружу. Зо бывший на полпути, глянул на меня и дал знак сматывать ко всем чертям. Он собирался отправиться в полет, оставаясь на лестнице, и зацепился карабином за одну из перекладин. Я крикнул пилоту отправляться, и мы начали набирать высоту быстро уходя от деревьев, направляясь вслед за командирским бортом прочь из долины.
Клифтон, Бидрон, и я открыли огонь из дверей десантного отсека, добавив его к огню бортстрелков. Наконец мы улетели на достаточное расстояние и продолжили набирать высоту. Я оглянулся на долину. Кобры все еще совершали свои смертоносные заходы. Зеленые трассирующие пули 12,7-мм пулеметов плыли в нашу сторону, подобные огромным шаровым молниям. Занятно, это напомнило мне фейерверки, устраиваемые в моем родном городе каждое 4 июля. Мы вырвались из-под вражеского огня. Я повернулся, чтобы посмотреть на вертолет командира, идущий справа, сопровождая нас обратно в Кэмп Игл.
Полет продлился около 10 минут. Из-за Зо, все еще висящего на лестнице, мы шли примерно с половинной скоростью. Я обратил внимание на противный запах. Кто-то явно наклал в штаны. Я решил ничего не говорить на тот случай, если этим кем-то окажусь я.
Скоро мистер Поли, пилот нашего эвакуационного вертолета, начал плавно снижаться на вертолетную площадку. Когда до земли осталось около 4 футов, Зо отцепился и спрыгнул вниз, где 20 пар рук ждали, чтобы поймать его. Я посмотрел на часы. Было без четверти 9. Прошло всего 42 минуты с тех пор, как мы вылетели из расположения. Казалось, что прошла целая жизнь. Когда мы ступили на асфальт, Терри обхватил меня рукой за плечи. Вскоре мы были окружены толпой приветствующих нас LRP. Это был второй раз за прошедшие 4 часа, когда нам оказывали такой прием.
Капитан Экланд приземлился сразу после нас. Он выпрыгивал из своего вертолета и подбежал к нам, найдя время на то, чтобы пожать руки каждому. Он объявил, что за это всем стоит дать по медали, особенно пилотам вертолетов. Я задумался, а опишет ли кто-нибудь героизм нашего ротного? Его вертолет получил несколько попаданий, отвлекая от нас огонь. У нашей птички было 9 дырок в хвостовой балке.
Все отправились в клуб, чтобы как следует выпить. Снаряжение можно проверить и позже. Мужики, как это классно – просто чувствовать себя живым!

8 ноября 1968

На протяжении последних четырех суток район вокруг Нуйки подвергался постоянным бомбардировкам. Периодические артиллерийские обстрелы днем сменялись "Арклайтом" в ночное время. В промежутках район в поисках возможных целей патрулировали Кобры. Как бы то ни было, похоже, это сработало. С ночи третьего числа на Кэмп Игл не упало ни единой ракеты. Я предположил, что северовьетнамцы не хотели повторения того, что случилось четвертого ноября. Мы тоже.
За проявленный ночью четвертого ноября героизм управлявшие сликами пилоты, старший уорент-офицер Поли и уорент-офицер Дабл-ю Ти Грант, были награждены Летными Крестами за Выдающиеся Заслуги. Зо был представлен к Серебряной Звезде. Ротный сказал, что представил меня, и Бидрона к Бронзовым Звездам с пристежкой "За Доблесть" (Знак "За Доблесть" (V-device) – значок в виде бронзовой буквы "V" (от слова Valor), носящийся на колодке и планке награды и означающий, что кавалер, награжденный ею, проявил героизм на поле боя). Остальных членов группы представили к Благодарственной медали за службу в Вооруженных Силах с пристежкой "За доблесть".
Не знаю, был ли наш ротный представлен к чему-нибудь, но если за сделанное им он не получит, как минимум, Летный Крест или Серебряную Звезду, в мире точно не осталось ни капли справедливости.
Итак, нас теперь возглавляет Ричард Никсон! Мы все голосовали за "Великолепного" Джорджа Уоллеса. Невзирая на все его недостатки, мы действительно полагали, что из всех кандидатов он был единственным, у кого были яйца и достаточно мужества, чтобы победить во Вьетнаме. Ну да ладно, хоть Никсон и не был нашим выбором, но кто угодно будет лучше, чем Джонсон. Освальд в Далласе завалил не того человека.

9 ноября 1968

Вы не поверите, но вечером 8-го числа NVA обстреляли Кэмп Игл четырьмя 122-мм ракетами. Да-да, с северной стороны Нуйки, прямо из-за "Банановой Горы". Эти 4 ракеты упали возле расположения нас и кавалеристов, к счастью, причинив минимальный ущерб. Мы были почти уверены, что эти маленькие ублюдки пытались нам что-то сказать. Они были достойны восхищения. Их ничуть не волновало беснование Дядюшки Сэма.
Четвертого числа мы нанесли им чертовски сильный урон. Потом 4 суток артобстрелов и "Арклайта", а они просто вновь оставили все это позади. Мы выиграли сражение. Но психологическая победа была за ними. Просто удивительно, и почему мы не высадили там батальон для оценки ущерба и развития ситуации.
Вечером мы слушали вьетнамское радио. Диктор заявил, что женщина-экстрасенс, предугадавшая убийство Джона Ф. Кеннеди, предсказывает, что 25 декабря 101-я дивизия будет уничтожена в полном составе. В живых останется лишь один человек. Ну что же, запишем это в ее статистику. Мы решили, что на этот раз она, похоже, забила слишком тугой косяк.

10 ноября 1968

Рота устроила прощальную вечеринку для Первого Сержанта Уолкера. У нас были стейки, запеченная картошка, капустный салат и печеные бобы. Изрядное количество пива и содовой были переработаны в сырье для писсуаров. Черт возьми, мы успели позабыть, какова на вкус настоящая еда. Мы все запомним эту вечеринку. Никто не знал, почему старшого переводят. Он пробыл с нами всего 5 месяцев, и ему еще предстояло провести изрядно времени в Наме. Ладно, если бы у армии была возможность доделать что-нибудь до конца, мы бы выиграли войну и вернулись обратно еще 2 года назад.
Джон Соерс и Франк Суза вернулись из школы Рекондо. Оба очень высоко отзывались об обучении. Это было единственное, что мы слышали по этому поводу. Джон получил почетный диплом и кинжал Гербер, которым награждался лучший курсант каждого периода обучения.
Дейв Бидрон и Джо Билеш только что убыли в Школу, а Шварц и я, как намечалось, должны будем поехать 27-го, когда начнется следующий цикл обучения. Мы с нетерпением ждали этого, но надеялись, что до отъезда еще успеем сходить на 2 - 3 миссии.
Джон, Франк, Шварц, Терри, Ларри Чэмберс, Кен Миллер, и я, а также несколько наших пилотов напились в стельку.
Мы поднимали тосты за всех, кроме Джейн Фонды и бывшего президента Джонсона. Никто не мог объяснить, как я оказался на своей койке, и кто метал харч в мой сундучок…

11 ноября 1968

Приостановка Джонсоном бомбардировок оказалась крайне пагубной ошибкой. Теперь противник перенес войну на нашу территорию. Они теперь были лучше вооружены, и мы, казалось, сталкивались с ними чуть не на каждом выходе. Больше не было мелких групп. Наши группы вступали в контакт с подразделениями численностью до взвода - роты, а иногда и батальона. Был лишь вопрос времени, когда мы начнем терять группы целиком.
Политические деятели там, в Вашингтоне, должно быть, думали, что у нас тут идет какая-то игра. Да, все верно, это была игра! Вот только проигравшие не оставались в живых, чтобы играть дальше. Конечно, кое-кто из тех задниц, что составляли правила, участвовали во Второй Мировой войне или Корее! Неужто они уже забыли, как их тогда имели политики и штабные крысы?

13 ноября 1968

Мы получили предварительное распоряжение. Выход будет 14-го. Это будет моя первая задача с того сумасшедшего 4-го числа. Я все еще не совсем отошел от него. Из нашего сектора Корпуса только что вывели морскую пехоту и 1-ю кавалерийскую дивизию. Оба подразделения отправились на юг. На север отправили 1-ю бригаду 101-й, которая должна будет присоединиться к остальным частям дивизии. Это был первый раз, когда подразделение собралось вместе с тех пор, как 1-я бригада убыла в Нам в 1965.
3-ю бригаду отправляли на базу огневой поддержки Салли и Кэмп Эванс, где им предстояло принять зоны ответственности 1-й кавалерийской и морской пехоты. Да, 4000 человек на район, который ранее патрулировало 24000. Конечно, это были парашютисты, и это имело значение. Единственная проблема состояла в том, что все это происходило в момент, когда враг демонстрировал все возрастающую агрессивность.
Несколько наших групп должны были высадиться в Ашау и Руонг-Руонг для наблюдения за действиями противника. Соерс получил под командование собственную группу, а Суза стал его ЗКГ. Восемнадцатого Зо должен был отбыть в свой тридцатидневный дополнительный отпуск, так что его группа разбивалась. Клифтона перевели в другую группу. Шварца, Волкэбаута и меня передали в 10-ю группу к Соерсу и Сузе.
Зо должен будет вернуться где-то к Рождеству. К его возвращению планировалось сформировать новую группу. Я надеялся снова стать его заместителем, когда вернусь из школы Рекондо – примерно в это же время.

14-17 ноября 1968

Мы высадились с первыми лучами на восточной стороне Ашау. В пределах 10 кликов от нашей оперативной зоны было высажено еще 3 группы. В первый же день все они обнаружили множество троп, имеющих признаки частого использования. В течение следующих нескольких дней каждая из групп поочередно докладывала, что наблюдает признаки перемещения подразделений NVA через их AO. Лишь одна группа вступила в контакт и была раскрыта. Все они были благополучно эвакуированы семнадцатого-восемнадцатого. Не было никаких сомнений, что враг что-то затевает. Это чувствовалось – почти витало в воздухе. Чарли запланировали еще одно шоу на Тет (Тет (полное название Тет нгуен дан, дословно "праздник первого утра") – вьетнамский Новый год по лунно-солнечному календарю. Самый важный и популярный праздник во Вьетнаме. В 1968 году части северовьетнамской армии и Национального Фронта Освобождения Южного Вьетнама (Вьетконг) предприняли массированное наступление, нарушив перемирие, традиционно заключавшееся на время празднования Нового года) 69-го года?

18 ноября 1968

И снова предварительное распоряжение. Выход 19-го числа. На сей раз мы пойдем в Руонг-Руонг двумя "тяжелыми" группами по двенадцать человек. Командир одной из групп будет сержант Контрерос, другую поведет штаб-сержант Бернелл. Обе "тяжелые" группы будут находиться всего в 5 кликах друг от друга. Основной задачей Бернелла будет наблюдение за перемещениями противника. Дополнительной задачей будет обнаружение и уничтожение радиопередатчика COSVN, выходившего в эфир откуда-то из окрестностей зоны высадки их группы.
Контрерос сообщил нам, что он будет командовать, и сказал, что мы будем действовать в качестве "группы-убийцы". Наша задача будет состоять в устройстве засад на малые группы NVA, передвигающиеся по долине, прилагая особые усилия к уничтожению того самого полковника Мота, командира печально известного 5-го полка NVA.
Выполнив облет АО, Контрерос и Соерс сообщили, что на весь район в 4 квадратных клика у нас всего одна LZ. Однако, если мы вляпаемся в дерьмо, то сможем E&E в район группы Бернелла. Если нам будет нужна поддержка, его группа будет поблизости, а в его зоне было полно LZ.
Мы были слегка взволнованы всеми этими новостями. Большую часть времени Руонг-Руонг была индейской территорией. Она находилась примерно в 20 милях от Кэмп Игл. Добавьте сюда отсутствие LZ – все могло стремительно пойти весьма и весьма худо. Разведка докладывала, что численность войск противника в округе достигает нескольких тысяч человек, включая саперный батальон. Кроме того, сержант Контрерос, похоже, был как-то уж чересчур ганг-хо (Gung-Ho (китайск.) – член команды. Так называли себя американские морские пехотинцы в годы Второй Мировой войны. Употребляется также в ироническом смысле, как "горячий", "исполненный энтузиазма", "бравый вояка") на мой вкус. Я не слишком хорошо знал его, но слышал, что он был охоч до наград. Думаю, ему казалось, что с группой из 12 человек он сможет промаршировать вдоль долины Руонг-Руонг, отпинав все задницы на своем пути. Кастер попробовал сделать то же самое при Литл Бигхорн, имея в 20 раз больше людей. В довершение ко всему, Контрерос сказал, что нас высадят в сумерках, а я был как-то совсем не готов повторить 4-е ноября. Я решил, что лучше потратить время на написание письма домой – хорошего и длинного.

19 ноября 1968

Большую часть дня все 4 группы потратили на подготовку к задаче. Воздух можно было резать ножом. Все были в напряжении. Даже самые крутые предпочитали помалкивать. Дойдя до склада боеприпасов, я не мог не отметить, что буду не единственным, кто пойдет на задачу тяжело нагруженным. Все забивались под завязку дополнительными гранатами, бандольерами с патронами, Клейморами... Мы знали, что должны будем продержаться минут 20, а то и дольше прежде, чем до нас сможет добраться какая-либо помощь из Кэмп Игл. Если мы наткнемся на толпу Чарли, то это будет чисто наше дело (ну еще наших друзей на базе огневой поддержки) – поддерживать все в норме до тех пор, пока не придет помощь.
По дороге обратно в казарму меня остановил Терри Клифтон и сказал, что у него есть кое-какие хорошие новости. Он поменялся местами с Джимом Шварцем. Джим пойдет с группой Бернелла, а Терри – с нами. Я заявил, что он явно чокнулся: у Бернелла было полно LZ. Тот лишь рассмеялся и сказал: "Эй, парень, так для этого и существуют друзья!".
Он поменялся, чтобы пойти со мной.
В 16.30 мы погрузились в вертолеты. Группа Бернелла вылетела за 15 минут до нас. Они выйдут в район первыми. Борт управления и Кобры сопровождения присоединятся к нам после того, как Бернелл высадится. Мы взлетели и направились на запад, к горам. Они выглядели темными и зловещими. Там был враг. Мы все были уверены в этом. Когда мы прибыли на место, меня посетило ощущение странного предчувствия. Вертушка управления и ганшипы нарезали круги в вышине над нами. Команда Бернелла уже была внизу. Мы были следующими.
Наш пилот заложил широкую нисходящую спираль, направляясь вниз к ровной, заросшей травой поляне прямо возле длинного, извилистого перелеска. Когда птичка Контрероса зависла над LZ, начало смеркаться. Казалось, мы висим там уже несколько минут. Наконец тяжело нагруженные LRP принялись спрыгивать с лыж вниз, в траву. Соерс крикнул мне, что, оказывается, это была не поляна, а лощина, заросшая слоновой травой (Слоновая трава – Перистощетинник пурпурный (лат. Pennisetum purpureum) многолетнее травянистое растение с очень высокими стеблями (3-7 метров) и длинными листьями (до метра). Широко распространённая кормовая культура в тропических и субтропических странах). Ротный потребовал прервать высадку, но Контрерос уже приказал группе прыгать. Дело было сделано. Наш борт каким-то образом занял позицию над LZ. Я глянул вниз с высоты края кабины. Да они, должно быть, шутят! Верхушки слоновой травы были всё ещё на 8 - 10 футов ниже лыж, а лопасти ротора уже рубили салат из верхушек деревьев, растущих по сторонам LZ.
Мы вылезли на лыжи, опустились на корточки, а потом повисли на руках. Нагрузка на плечи была сумасшедшей. Пробормотав короткую молитву, я отпустил руки. 4 фута до слоновьей травы – это ерунда, а вот 12-футовое падение от верхушек травы до земли вбило мне ноги в жопу и сложило позвоночник. Я с мучениями поднялся на ноги, ощущая, что стал на несколько дюймов короче. Было слышно, как вертолет исчезает вдали. Я оглянулся, тут же увидев Клифтона и Сузу. Они, похоже, были в порядке. А вот с Соерсом было совсем другое дело. Он приземлился на укрытое травой тиковое бревно. Когда мы нашли его, он уже сидел, но у него сильно болели лодыжки.
Суза предложил эвакуировать его, прежде чем высадившие нас вертушки долетят до Кэмп Игла, но Джон не дал нам и заикнуться об этом. Он заявил, что хочет остаться с группой. В тот момент он думал, что всего лишь растянул связки. Мы помогли ему пробраться через высокую траву к краю джунглей, где обнаружилась ожидающая нас группа Контрероса. Им всем удалось высадиться без потерь, однако я предполагал, что в течение следующей пары суток на нашу долю выпадет изрядная толика страданий. Проскользнув сквозь плотную растительность, появились Волкэбаут и Чепарны. Все были на месте и в готовности.
Контрерос повел нас в двухъярусные джунгли. Подлесок был редкий, и даже при недостатке света видимость составляла около 8 - 12 метров. Пройдя всего 10 метров, мы обнаружили хорошо натоптанную, ровную тропинку. Она, похоже, шла вдоль подошвы возвышающегося над нами гребня, протянувшегося с востока на запад. Ветви и сучья деревьев наверху были связаны вместе, перекрывая тропу и скрывая ее от наблюдения с воздуха.
Контрерос остановил группу, послав Сузу и меня доразведать местность вдоль тропы к востоку. Райфф и Херингаузен отправились вдоль тропы на запад. Не пройдя и 50 метров, мы обнаружили укрытие для наблюдателей, находящееся у самого края четырехфутовой тропы там, где она заворачивала налево и начинала постепенный подъем к середине хребта. Двигаясь со всей осторожностью, мы с Франком продолжили свой путь вдоль тропы. На нашем правом фланге местность резко понижалась. Перед тем как идти дальше на восток, возвышающийся над нами хребет делал резкий изгиб. Слева от нас, метра на 2 выше, гребень образовывал небольшой холмик, господствующий над тропой. Мы прошли немного дальше и резко свернули направо, следуя гребню, ведущему на восток.
Мы решили пройти еще сотню метров перед тем, как что-либо докладывать группе. В наступающей темноте становилось сложно что-либо разглядеть, и мы ушли уже на 150 метров от их расположения. Когда мы начали обследовать склон ниже гребня, раздавшийся примерно в 300 метрах к востоку одиночный выстрел заставил нас остановиться. Мы замерли посреди тропы. Для того, чтобы выстрел был направлен на нас, расстояние было слишком большим, так что же это могло быть? Франк начал пятиться назад, ступая очень медленно и осторожно. Когда он дошел до меня, я похлопал его по плечу. Продолжая наблюдать за фронтом, он наклонил голову ко мне и прошептал: "Предупредительный выстрел! Они знают, что мы здесь".
Я согласно кивнул, и мы поспешно двинулись по тропе обратно, к Контреросу и остальным членам группы. Второй дозор уже вернулся, сообщив о большом количестве свежих следов. Мы доложили об одиночном выстреле, но они тоже слушали его, и решили, что это стреляли мы. Когда мы рассказали Контреросу о холмике, он спросил, не будет ли он хорошим местом для устройства засады. Мы кивнули, соглашаясь. "Хорошо", сказал он, "ведите нас туда".
Мы вышли, двигаясь в патрульном порядке. Соерс мучился от боли и ужасно хромал. Он не сможет выдержать темп, если нам потребуется E&E. Я беспокоился о своем друге, и, взглянув на лицо Сузы, понял, что тот тоже волнуется. Мы быстро преодолели 150 метров, свернув с тропы к холмику в тот момент, когда начало окончательно темнеть.
Шестеро из нас оставили рюкзаки и спустились к тропе, чтобы установить Клейморы. Было уже слишком темно, чтобы делать взрывную сеть, так что мы постарались, чтобы хотя бы зоны поражения перекрывались. Я поставил мину, уперев ее в низкий вал, идущий между тропой и холмиком, так, чтобы при подрыве она накрыла десятиметровый кусок тропы на уровне пояса. Волкэбаут замаскировал свою у основания большого дерева, в 5 метрах от меня. Суза ждал на краю тропы, прикрывая нас, пока мы делали свою работу.
Удовлетворившись размещением Клеймора, я вставил детонатор и начал разматывать провод, направляясь к холмику и тщательно маскируя его листьями и ветками. Дойдя до своей позиции и присоединив замыкатель, я обнаружил, что мы находимся менее чем в 10 метрах от зоны поражения. Надо бы не забыть залечь, когда будем взрывать засаду. На таком расстоянии Клейморы могут оказаться смертельны и для нас.
Зона поражения засады, образованная 6 Клейморами, направленными от гребня к участку тропы, ведущему к востоку, составляла около 25 - 30 метров. Еще 5 мин перекрывали большую часть тропы, идущей в гору от укрытия наблюдателей к гребню хребта. Мы решили, что при таком раскладе сможем управиться с вражеским патрулем из 10 - 20 человек, движущихся с нормальными интервалами.
Мы устроились на месте, Некоторые из парней потихоньку распечатали свои пайки, пока совсем не стемнело. Я разместился, откинувшись на рюкзак, убедившись, что замыкатель Клеймора находится слева от меня и его предохранитель включен. 4 гранаты и 3 магазина по 19 патронов в каждом я положил справа, так, чтобы их можно было сразу же нащупать. Я слушал, как усиливаются звуки джунглей. Это всегда вызывало странное чувство, как будто кто-то вдруг повернул регулятор, добавив громкость. Тысячи насекомых начали свой ночной концерт, состоящий из сочетания щебета, щелчков, свиста, гудения, и жужжания, смешивавшихся в единый оглушительный хор беспрерывного шума. Я напрягался, пытаясь услышать звуки, кажущиеся неуместными: треск сухой палки под ногой, шелест чего-то большого, движущегося сквозь кусты, тихий топот шагов по голому грунту на тропе, металлический щелчок предохранителя, перемещаемого в положение "огонь".
Контрерос сказал, что до полуночи мы будем находиться в полной готовности, и в половинной – до рассвета. Я должен буду заступить в охранение во вторую смену, с 03.00 до 06.00.
Был, должно быть, около 23.00, когда мы увидели огни, перемещающиеся в нашу сторону с востока. Приближался вражеский патруль. Они не разговаривали и не производили никакого другого шума. Они, похоже, были настороже, возможно разыскивая нас. Мы тихо залегли и позволили им пройти.
В течение ночи еще несколько групп солдат противника прошли мимо нашей позиции. Похоже, это были отделения, за которыми следовали более крупные подразделения. Кажется, они пытались соблазнить нас устроить засаду первой группе, и таким образом вторая группа сможет нас уничтожить. Мы не открывали огонь и скрытно провели всю ночь. Мы дожидались дневного света.

20 ноября 1968

Взошло солнце, начался тихий, ясный день. Обе лодыжки Соерса распухли настолько, что он не мог зашнуровать ботинки. Когда он попытался переместить на них вес тела, от боли у него на глазах выступили слезы. Контрерос решил, чтоб трое LRP должны доставить его на LZ для эвакуации. Джона взялись сопровождать Клифтон, Суза, и Кокс, предоставив свои плечи в качестве опоры на пути к LZ через джунгли. Контрерос запросил эвакуационный борт, оснащенный спасательной беседкой.
Контрерос предупредил LRP, чтобы они избегали тропы и пересекли ее броском, лишь оказавшись непосредственно возле LZ. Было около 07.30, когда мы услышали приближающийся вертолет. Контрерос сообщил пилоту, что мы подадим знак сигнальным полотнищем, а не дымом. Похоже, все прошло хорошо, поскольку 5 минут спустя мы услышали, как вертолет поднялся и направился вдоль долины, прежде чем набрать высоту и повернуть на восток.
Спустя немного времени наши 3 товарища вернулись. Когда они плюхнулись на свои места, примерно в 300 метрах на восток от нас прозвучало 2 выстрела. Мы подумали, что NVA, должно быть, решили, что мы все эвакуировались. Выстрелы были сигналом всем подразделениям противника в районе, что "все чисто".
Время приближалось к 09.00. Половина группы вскрыла сублимированные пайки и завтракала, в то время как остальные несли охранение. Внезапно мы услышали голоса, приближающиеся сверху по тропе к нашей позиции. Все замерли. Через несколько минут в нашу зону поражения вошло 3 NVA, одетых в зеленую форму. Они были не слишком насторожены, фактически они болтали, как будто у них не было никаких забот в этом мире. Я взял замыкатель Клеймора и принялся ждать сигнала Контрероса. Его так и не последовало. Он решил дать вражеским солдатам пройти и дождаться более крупной добычи. Через несколько секунд появилось еще двое. Мы снова воздержались от приведения засады в действие.
В 09.35 мы вновь услышали голоса на тропе. Я лег, опираясь на рюкзак, выключив предохранитель замыкателя Клеймора. Находясь в центре нашего периметра, Контрерос привстал на колени, высматривая приближающихся NVA. Он выглядел возбужденным. Я снова посмотрел на тропу, проходящую в 10 метрах, и увидел первого NVA, входящего в мою зону поражения. Он был одет в оливковую форму и панаму. Вокруг шеи было обернуто оливковое полотенце, на спине висел рюкзак. Первой моей мыслью было: "Да это же ARVN". Я начал ослаблять давление на клавишу замыкателя, когда услышал, как Контрерос щелкнул пальцами. Сигнал! Я с силой нажал на спуск. 6 Клейморов рвануло одновременно – мы подорвали наши мины в унисон. Разрыв моего Клеймора, находившегося всего в 5 метрах, закидал мою позицию ветками, листьями, и пылью.
Когда осел мусор, и затих звук взрыва, из зоны поражения донеслись протяжные, агонизирующие, стоны. Краем глаза я заметил движение на тропе в направлении бункера. Это был их пойнтмен. Каким-то образом я промахнулся, и он бросился бежать по тропе прочь от места из засады. Я вскинул правой рукой свой CAR-15, тем же движением перекинув переводчик на "рок-н-ролл", и высадил в бегущего NVA полный магазин, сшибая ветки деревьев вокруг него. Суза вскочил на ноги и принялся стрелять, бросившись вслед за вражеским солдатом. Я беспомощно наблюдал, как по крайней мере один из выстрелов Франка попал в цель. Гук сгорбился, все еще продолжая бежать, а потом внезапно рухнул влево и исчез в джунглях рядом с тропой. Он пытался убежать обратно, туда, откуда пришел.
Я вскочил на ноги, все еще сжимая в левой руке замыкатель от Клеймора. Только тут я бросил теперь уже бесполезное устройство и завозился, вставляя новый магазин в свой CAR. Волкэбаут, Чепарны, Суза и Кокс спускались в зону поражения, чтобы убедиться, что мертвые NVA останутся таковыми. Один из них лежал, смертельно раненый, и все еще стонал. Я присоединился к ним и начал собирать вражеское оружие и снаряжение. Мы обшаривали тела и стаскивали все найденное в центр периметра. Улов был неплох: 3 рюкзака, наполненные медикаментами, один рюкзак с документами, AK-47, и три штатных американских пистолета .45 калибра.
Мы поняли, что к нам в засаду попало медицинское подразделение NVA. Из 3 трупов, лежащих перед моим Клеймором, два были женскими, очевидно это были медсестры. Еще один выглядел как штабной офицер. В кобуре на его бедре был пистолет .45 калибра. У него не было никакого груза за исключением карты и каких-то документов в полевой сумке. 3 медсестры тащили рюкзаки, набитые медикаментами, у одной из них был пистолет .45 калибра, спрятанный на дне рюкзака. Я чувствовал себя очень хреново оттого, что мы убили женщин, но понимание того, что одна из них была вооружена, помогло избавиться от этого. Я засунул пистолет офицера себе в снаряжение, отдав все остальное Контреросу.
Сладковатый, тошнотворный запах крови, разорванной плоти, и сгоревшей взрывчатки висел в воздухе как прозрачное облако, наполняя наши ноздри и сводя челюсти. Очевидно, это действовало не на всех из нас – Кокс и Волкэбаут уже уселись возле своих рюкзаков, завершая свой прерванный завтрак.
Контрерос доложил в тыл об успешной засаде, а затем послал дополнительное сообщение о мешке, полном трофейных документов. Ротный передал, что для охраны территории и развития успеха будет задействовано подразделение быстрого реагирования. Нас же собирались эвакуировать, а потом снова высадить с другой стороны горного хребта, в зоне Бернелла. На борту вертолета, который нас подберет, будут дополнительные боеприпасы, гранаты, и Клейморы. Это было в 10.45.
45 минут спустя командир снова появился в эфире и сказал, что мало того, что мы не получим подразделение быстрого реагирования, нас вообще не собираются эвакуировать. Он сообщил, что все вертолеты дивизии заняты. Он вылетит прикрывать нас на "лоче", пока не сможет добыть вертушки для эвакуации.
Нечего сказать, отымели нас просто по-царски. К этому моменту противник уже должен быть на подходе к нам. Мы прождали охеренно долго. Ротный приказал Контреросу отвести группу на более легко обороняемую позицию поблизости от LZ. Вместо этого Контрерос решил переместиться вверх по хребту на запад, а затем запросить у вертолета управления направление на новую точку эвакуации. Мы влезли в рюкзаки и приготовились выступать, когда услышали "лоч" ротного, кружащий вверху.
Контрерос приказал своему заму, тихому "бак-сержанту" (Buck Sergeant, сержант категории Е-5 (Sergeant, SGT), самое младшее из сержантских званий в Армии США) из Орегона Джиму Венэйблу пройти чуть дальше вверх по хребту туда, где заканчивались джунгли, и попытаться просигналить "лочу" с помощью зеркала. Венэйбл прошел по хребту около 15 метров и остановился. Когда он поднял правую руку, с зеркалом, на хребте за ним разверзся ад кромешный. Одновременно открыли огонь несколько AK-47, поразив Венэйбла в руку, шею, и грудь. Он рухнул наземь. Несколько из нас вскочили и принялись поливать огнем место, откуда вел огонь противник. Кокс выскочил вперед и принялся оттаскивать Венэйбла обратно к периметру. Суза бросился к нему, чтобы помочь, подхватив раненого LRP с другой стороны.
Все бросились на землю, когда NVA обрушили массированный огонь на наш периметр. Большей частью все пролетало выше, засыпая наши позиции листьями и ветками. Контрерос вышел на связь и положил о контакте капитану Экланду, который летал вверху, все еще пытаясь определить наше местонахождение. Контрерос запросил медэвак для нашего раненого пойнтмена. Ротный вмешался в разговор и сказал нам держаться, бригада направляла к нам 2 Кобры. Они будут на месте через десять минут.
Едва Контрерос вернул гарнитуру своему радисту, взвод NVA выскочил из джунглей ниже нас, со стороны нашей LZ. Они шли рассыпавшись, перебегая от дерева к дереву, и находились всего лишь метрах в сорока. Клифтон, Суза, и я были прямо на направлении их атаки. Втроем мы принялись поливать их плотным огнем. Я услышал, как забахал дробовик Кокса, когда он присоединился к нам. Несколько NVA упало, пока мы продолжали вести огонь. Атака заколебалась и захлебнулась. Мы бросили вслед 5 или 6 гранат, когда они разорвали контакт и отошли обратно в джунгли.
Контрерос вновь взялся за радио, запрашивая, где находится "даст-офф". Медэвак был в нескольких минутах и быстро приближался. Ротный все никак не мог точно определить наше местоположение. Это превратилось в проблему, когда медэвак прибыл на место. Мы как могли, перевязали Венэйбла, но его шансы на выживание зависели от доставки к хирургу в госпиталь – чем быстрее, тем лучше.
Прибыли 2 Кобры. Капитан Экланд передал, чтобы мы дали дым. Волкэбаут бросил на тропу желтую дымовую гранату. Дым стелился по земле, прежде чем найти путь сквозь кроны деревьев. В результате, дойдя до верхушек деревьев, он успел рассеяться, и капитан Экланд, круживший в своей вертушке, никак не мог заметить его. Вновь связавшись с нами, он передал, что будет летать перекрестными курсами. Он хотел, чтобы мы сообщили ему, когда он окажется прямо над нашей позицией.
NVA вновь начали двигаться в нашу сторону, на этот раз с двух сторон: с запада и с юга. Я засек двоих из них, когда они запрыгнули за большой валун в 20 метрах ниже по склону, напротив наблюдательного бункера. Я схватил гранату, выдернул чеку и дал отскочить рычагу. Выждав 2 секунды с момента хлопка капсюля, я швырнул ее поверх валуна. Она взорвалось, едва коснувшись земли, убив обоих. Остальные NVA выскочили из своих укрытий и бросились в нашу сторону, стреляя на ходу. Они опять целились слишком высоко. Мы вшестером обрушили на них шквал огоня, охладив их пыл на обоих направлениях. У противника, похоже, не было никакой охоты противостоять нашей огневой мощи. Нам удавалось держаться, но мы знали, что это не может продолжаться долго. У нас начинали заканчиваться боеприпасы.
Наконец-то ротный смог определить наше местоположение. Он сказал, чтобы мы залегли – начинали работать Кобры. Снова пролетев над нами, он бросил "вили-питер" в 30 метрах к западу. Мы видели, как фонтан белого фосфора вырвался из-под деревьев. Он был прекрасен. Кобры появились прямо позади него, ударив ракетами по перелеску. Мне захотелось вскочить и возблагодарить их. Наконец мы получили хоть какую-то помощь. Они сделали следующий заход, на сей раз к югу от нас, поливая джунгли огнем автоматических пушек. Ганшипы отработали просто прекрасно. Вражеский огонь начал стихать и, наконец, вообще прекратился.
"Лоч" вновь пролетел прямо над нами, на этот раз отметив нашу позицию для приближающегося эвакуационного борта. Через несколько секунд над нами завис медэвак, опустив сквозь кроны деревьев пенетратор (Пенетратор – спасательно-эвакуационное устройство, предназначенное для подбора людей с местности с густой растительностью, не позволяющей вертолету приземлиться. Представляет собой стержень обтекаемой формы со складными лопастями (обычно тремя), закрепленный на тросе. Сбрасывается с зависшего вертолета, пробивая при этом кроны деревьев. На земле лопасти откидываются, эвакуируемый садится на них, пристегивается к центральному стержню и с помощью троса поднимается на борт). Мы увидели, как он проломил ветки и, крутясь, полетел к нам. Они были прямо над целью. Внезапно он зацепился за сук и застрял в растительности. Вертолет начал дергаться вверх-вниз, но, похоже, никак не мог освободить его. Контрерос вышел на связь и доложил о случившемся ротному. Тот сказал, чтобы мы подождали, пока он поставит в известность пилота медэвака. Через несколько секунд Хьюи ушел вверх, вырвав пенетратор из плена. Вертолет снова снизился, на этот раз сбросив спасательное устройство прямо на нашу позицию. Быстро пристегнув к нему нашего раненного товарища, мы дали сигнал "все чисто", когда медэвак начал выбирать слабину троса. Мы с тревогой наблюдали, как Венэйбл поднимается к безопасности сквозь кроны деревьев.
Как только медэвак улетел, NVA атаковали вновь. Теперь они подошли к нам с юго-запада. И вновь мы отбили их автоматическим огнем и гранатами. Кокс по-прежнему был на нашем левом фланге, сея смерть и разрушение с помощью своего дробовика. Когда NVA отошли, командир группы крикнул, чтобы мы залегли, и над нами пронеслась Кобра, паля из миниганов. Сквозь листву на нашу позицию пролился дождь горячих гильз. Звук миниганов был похож на разрываемый брезент. Нас начинал окутывать дым, почти полностью скрывший некоторые из огневых позиций. Густая растительность не давала ему рассеиваться.
Противник, похоже, оставил попытки атаковать нас в лоб, перейдя к спорадическому беспокоящему огню. Он прижал нас к земле, но дал перерыв, необходимый для анализа ситуации. Дела обстояли не слишком хорошо. У большинства из нас оставалось меньше 10 магазинов. Кокс дал знать, что патронов для дробовика у него еще много. У меня осталось 2 осколочных гранаты и один "вили-питер". Еще у нас оставалось несколько Клейморов, но не было никакой возможности разместить их там, где от них мог бы быть хоть какой-нибудь толк.
А потом начались плохие новости. Ротный вызвал нас и сообщил, что у Кобр закончился боекомплект, и они возвращаются в Кэмп Игл на перезарядку и заправку горючим. Борт управления тоже летал на последних каплях и должен был улетать. Он собирался вернуться как можно быстрее. Нам передали, чтобы мы держались вместе: еще одна пара Кобр вылетела к нам и вскоре будет на месте. Потом они улетели. Внезапно вокруг стало очень тихо. Непрекращающиеся звуки боя и летающих вверху вертолетов, почти убедили нас, что мы сможем выбраться отсюда. Когда над нами повисло гробовое молчание, эта уверенность исчезла. Внезапно мы оказались лицом к лицу с безнадежной ситуацией.
Я услышал, что Контрерос вызывает огневую поддержку. Да, артиллерия! Возможно, это заставит гуков держаться подальше от нас, пока не вернутся вертушки. Вскоре вокруг нас начали рваться 105-миллиметровые снаряды с баз огневой поддержки Копье и Кирпич. Командир, казалось, не решался класть снаряды ближе ста метров от нашего периметра. Мы знали, что враг находится внутри этого "стального кольца". И единственно чего может добиться артиллерия – погнать их вперед, к нашим глоткам. Наконец, он дал корректировку, подтянув разрывы на 50 метров к нашим позициям. Осколки с визгом пролетали сквозь кроны деревьев над нашими головами. Иногда зазубренные куски раскаленного, дымящегося металла падали в пределах нашего периметра. Контрерос продолжал корректировать огонь артиллерии в течение 45 минут, пока на связь не вышел ротный, сообщивший, что он вернулся, на сей раз с 4 Кобрами. Было 13.30. Мы были в контакте на протяжении 4 часов.
Контрерос дал отбой артиллерии, позволяя ротному снова ввести в бой Кобры. Они оказали весьма ближнюю поддержку, едва ли не слишком ближнюю. Я оглянулся через плечо на Контрероса. Он стоял на колене рядом с Бэконом, своим радистом, прижав гарнитуру к правому уху. Я услышал, как Херингаузен, находившийся на восточной стороне периметра, перекрывая шум, кричит, что противник движется вверх с другой стороны тропы. Мы с Волкэбаутом забросили немногие оставшиеся гранаты на другую сторону тропы в направлении вражеского движения.
Внезапно Контрерос закричал: "Отход! Отход! Сомкнуть периметр! Я подвожу ганшипы ближе". Похоже, ситуация ухудшалась. Я окинул взглядом периметр. Пригнувшись, все пятились к Контреросу. Я залег и пополз вверх по холму, таща за собой рюкзак.
Вдруг рядом раздался оглушительный взрыв. Что-то хлопнуло меня по штанам, но, кажется, не пробило их. Большое черное облако дыма выкатилось на верхушку холма, полностью окутав его. Дождь из мусора сыпался на нас, казалось, несколько минут. В ошеломлении я оглядел наши позиции. Это уже не было нашим прежним периметром. Там, где секунду назад 10 человек сражались за свою жизнь, не было никого. Все лежали, никто не остался на ногах. Я ошарашено озирался. Боже мой, пришла мысль, я остался один! В этот момент Волкэбаут сел и повернулся ко мне с гримасой боли на лице. Он был ранен в обе руки. Я заметил на другой стороне периметра пытающегося подняться Кокса. Он был весь изранен. Райффа пришпилило к находящемуся позади его позиции большому дереву, вне всякого сомнения, он был мертв. Бэкон сидел в центре периметра. Поперек ног радиста лежало безжизненное тело Контрероса.
Я обернулся на позицию Сузы и увидел его, скрючившегося поверх рюкзака. Он не шевелился. А потом я увидел Клифтона, моего доброго друга. Терри лежал на спине с разорванным горлом. Я видел, как его кровь потоком хлещет на землю. Когда он попытался перевернуться и посмотрел на меня, в его глазах стоял ужас. Я замер. Я мог лишь смотреть, как он умирает. Ничего невозможно было сделать. Надо же было такому случиться – я потерял его. Мой разум словно стерся, стал совершенно чистым. Меня совершенно не волновало, что вокруг продолжалась война. Не знаю, сколько это длилось. Следующее, что я помню, это Волкэбаут, что-то кричащий мне прямо в лицо. Сперва я не мог разобрать, что он говорит. Ничего не имело смысла. Потом я понял, что он слишком близко. Мне никогда не нравилось, когда кто-нибудь вопит вот так, прямо в лицо. Наконец он прорвался сквозь мой транс. "Проклятье, Линдерер, мы все ранены! Слушай меня, черт возьми! Ты в порядке? Можешь идти?".
Я вынырнул обратно к реальности: "Да, я окей", кивнул я и начал вставать. Правая нога отказалась держать меня, и я беспомощно рухнул прямо перед Волкэбаутом. Очень странно. Я не был ранен. Не было никакой боли. Однако моя правая нога отказывалась работать. Все было как в замедленном кино и происходило как будто не на самом деле. Потом все встало на свои места. Да, похоже, я ранен. Все ранены. Не осталось никого, способного сражаться. В любой момент нас могут захватить.
Я крикнул Волкэбауту взять радио и связаться с ротным. Кто-то должен был знать, что тут случилось. Он бросился к позиции Бэкона. Тот уже был на связи с капитаном Экландом и докладывал обстановку. Я дополз до него и помог Волкэбауту стянуть тело Контрероса с ног Бэкона. От вида раны выше правого колена радиста у меня перехватило дыхание. Там отсутствовал кусок мяса размером с мой кулак. Бэкон, не обращая внимания на рану, продолжал говорить по радио, но по тому, как он бледнеет, было ясно, что у него начинается шок. Мы наложили на рану повязку и отправились помогать остальным.
Кокс махнул рукой, чтобы мы убирались. Он сидел в небольшой ямке на западной стороне периметра. Все его тело было покрыто ранами. Действуя левой рукой, он неуклюже пытался зарядить свой дробовик. Я не мог понять, почему он не использует обе руки, пока не увидел, что его правая кисть свободно болтается на предплечье. Он поглядел на нас и ухмыльнулся. Тут я понял, почему в роте его прозвали "Бульдозером".
Майк Райфф был мертв, убивший его осколок пришпилил его тело к стволу большого красного дерева.
Херингаузен лежал позади меня лицом вниз. Я пощупал пульс. Его не было.
Чепарны был ранен в ноги. Он мучился от боли, но дал знать, что пока в порядке. Он повернулся к тропе, держа свою М-16 наготове.
У Контрероса чуть выше правого уха была дыра размером с десятицентовую монету. Выходная рана на макушке была намного больше. Сам не знаю зачем, но я пощупал пульс. Он был. Очень слабый, но он все еще был жив.
У Волкэбаута были сквозные ранения обеих рук. Ноги у него все еще работали, но он ничего не мог удержать в руках.
Терри Клифтон лежал на боку, вытянув правую руку в мою сторону. Кровь из разорванного горла была веером разбрызгана вокруг его тела.
Потом мы добрались до Сузы. Франк лежал на спине. Из его рта вырывались короткие, мелкие вздохи. Я смог обнаружить единственную рану, маленькое отверстие справа, прямо рядом с грудиной. Похоже, у него еще была рана на шее, но она кровоточила не сильно, так что я проигнорировал ее. Волкэбаут бросился к своему рюкзаку и вернулся с запасной батареей для радиостанции, зажав ее между основаниями ладоней. Я сорвал с нее пластиковую упаковку и прижал ее к отверстию в груди Франка. Нам показывали, что таким способом надо действовать при проникающем ранении грудной клетки, но что-то было не так. Разрежение не создавалось. Это не работало.
Мы наложили на пластик большой перевязочный пакет и обернули его концы вокруг груди Франка, чтобы завязать их. Мои руки покрылись кровью. Мы перевернули его на бок и обнаружили причину. В его спине было выходное отверстие, в котором мог бы поместиться волейбольный мяч. Можно было заглянуть прямо внутрь грудной клетки. Правое легкое и большая часть ребер отсутствовали.
У нас было недостаточно перевязочного материала, чтобы закрыть такую рану, так что мы завернули его в подкладку от пончо, чтобы она впитывала кровь. Потом мы поползли обратно к радио. Я надеялся, что мы сделали все, что могли для остановки кровотечения. Черт, ну мы же не были докторами. Мы просто не были готовы к такому дерьму.
Волкэбаут оставил нас и перебрался к сидящему возле рации Бэкону. Тот выглядел очень хреново. Если мы в ближайшее время не получим хоть какую-то помощь, никто из нас не вернется обратно. Билли взял у Бэкона гарнитуру и вызвал ротного, чтобы узнать, что там с медэваком.
"Они будут в течение 10 минут", - ответил тот.
Я отполз обратно к своему рюкзаку и занял огневую позицию, ожидая атаки противника, которая, я был уверен, должна вот-вот начаться. Из 10 LRP, находившихся на холме, 3 были мертвы, а 7 ранены, и лишь трое могли хоть как-то обороняться. Чепарны и я все еще могли сражаться. Я глянул на Дозера. Он пытался перетянуть раздробленную руку, затягивая повязку ртом и левой рукой. В рану на животе он затолкал полотенце. Бэкон был готов. Все, на что он был способен – пытаться оставаться в сознании. Волкэбаут отложил рацию и занялся осмотром снаряжения убитых и раненых в поисках оставшихся магазинов и гранат. На всех у нас оставалось 5 годных рук и одна пара ног. Следующую атаку мы не переживем. В тот момент я решил, что если противник прорвет наш периметр, я застрелю оставшихся в живых LRP, а потом и себя. Перспектива того, что будет, если нас захватят живьем после того, как мы убили их 4 медсестер и штабного офицера, сделала принятие решения очень простым.
Прошло несколько минут. Одиночные выстрелы щелкали по деревьям над нами. Я задался вопросом: "Когда же они собираются придти за нами?".
Я знал, что должен иметь достаточно времени, чтобы исполнить свой долг. Похоже, NVA колебались, не спеша использовать свое преимущество. Я задумался, а знают ли они, насколько серьезно мы пострадали. Я все еще понятия не имел, что нанесло нам такой ущерб. В тот момент Кобры делали заход, ведя ракетный обстрел, но что бы там не взорвалось, оно было намного больше вертолетной ракеты. Ракета B-40 (Производимая в Северном Вьетнаме лицензионная копия советского РПГ-2) тоже не смогла бы причинить такие разрушения. Холмик лишился всего подлеска. Сдуло даже верхний слой грунта.
Я видел, как медэвак направляется к нашей позиции. Хвала богам, теперь у них не было проблем с определением нашего местонахождения. Что бы то ни было, оно было огромным – возможно, это была одна из тех здоровенных сорокафунтовых мин направленного действия китайского производства. Но как они смогли подтащить ее так близко?
Волкэбаут прокричал сквозь шум: "Медэвак прибыл. Один уже заходит. Давай! Мне будет нужна твоя помощь, чтобы вывести раненых". Я кивнул. Перед тем, как начать двигаться, я снова оглядел периметр. Я ожидал, что в любой момент могут появиться безумные орды NVA, несущиеся на нас. И не было никого, кто мог остаться в обороне. Они могли бы подойти прямо к нам. Слова индейца вылетели из моей головы. Я медленно положил перед собой последние 3 магазина. Рядом с рюкзаком лежали 2 осколочные гранаты и один "вили-питер". В любом случае, это, похоже, уже не имело большого значения.
NVA все не появлялись. Я скосил глаза, глянув на часы, висящие на клапане левого нагрудного кармана. Было 15.35.
Волкэбаут снова заорал. Я медленно возвращался к действительности. "...рви свою долбанную жопу и помоги мне. ЖИВО!".
Его слова заглушал ревущий шум. Ревущий шум! Что это за долбанный шум? Я взглянул сквозь деревья. Хьюи с нарисованным на носу ярко-красным крестом завис менее чем в ста футах. К нам медленно спускался пенетратор, раскачивающийся на конце тонкого стального троса. Я взглянул на Кокса. В ответ он помахал мне CAR-15 и улыбнулся.
"Вот здоровый ублюдок", - подумал я. "Интересно что он сделал со своим долбанным дробовиком? А, не имеет значения!".
Я вновь глянул вверх. Медэвак сносило... сносило... и пенетратор уносило от периметра. Волкэбаут бегал кругами, отчаянно маша вертолету. Пенетратор направлялся к вражеским позициям. Все выглядело странно замедленным. Я тупо пялился, ощущая абсолютную беспомощность и полнейшее разочарование. Я слышал, как пули попадают в медэвак. По нему вели огонь NVA, находящиеся в джунглях вокруг нас. Это объясняло, почему пилот вертолета не мог удержаться над нами. Он был почетным гостем на охоте на индеек.
Над нами мелькнули Кобры, пытающиеся подавить NVA огнем миниганов. Шум был оглушительный. Пустые гильзы сыпались дождем.
"Боже", подумал я, "нам не выбраться отсюда!".
Внезапно Волкэбаут вскочил и бросился вниз по холму вслед за пенетратором, прямо на противника. Он был всего метрах в 20 от их позиций, когда ему удалось догнать его. Он обхватил предплечьями стальной стержень, повернулся и побежал обратно к периметру.
"Он ни за что не сможет сделать это", пробормотал я про себя. "Никаких шансов!".
Он был уже почти у самого периметра, когда NVA поняли, что происходит и перенесли огонь на нас. Кокс принялся лупить из CAR-15, стреляя мимо движущегося нетвердой походкой индейца. Я изумленно наблюдал, как он расстрелял магазин и теперь пытался заменить его новым.
"Старина Кокс! Этот сукин сын никогда не угомонится!".
Я, не целясь, выпустил магазин вдоль склона в направлении тропы. Вставляя вместо него полный, я отметил, что их осталось всего три. Я выпустил короткую очередь, когда Билли ворвался в периметр, таща пенетратор. Он пихнул его мне, чтобы я удерживал его вертикально, пока он подтаскивал Контрероса. Откинув лопасти, мы усадили находящегося без сознания командира группы, пристегнув его к центральному стержню. Билли отступил в сторону и посмотрел вверх, давая борттехнику сигнал выбирать слабину троса. Когда он стал натягиваться и Волкэбаут начал понимать, что происходит, на его лице появилось паническое выражение. Пока мы крепили Контрероса, вертолет сместился на несколько метров. Пенетратор теперь находился в 30 футах от своего нормального положения под брюхом вертолета. И теперь, как только слабина троса будет выбрана, командира группы со всего маху впечатает прямо в деревья. Индеец обхватил руками Контрероса вместе с пенетратором, оторвал от земли и оттащил на нужное расстояние, поместив прямо под зависшим вертолетом. Я не верил увиденному. Прямо на моих глазах герой заработал Медаль Почета, но все шло к тому, что я не доживу до того момента, когда смогу засвидетельствовать это. Трос натянулся, Контрероса подняли сквозь деревья и затащили в медэвак. Он накренился и ушел на северо-восток, в госпиталь Фубай.
Тут же появился еще один медэвак. Он быстро сбросил к нам свой пенетратор. NVA открыли огонь из-под находившихся ниже нас деревьев. Я начал понимать, почему они не пришли за нами. Они охотились на более крупную дичь! А нас использовали как приманку! Этот вертолет тоже начал смещаться на запад, пытаясь уйти из-под вражеского огня. Снижающийся пенетратор уходил в сторону от нас, направляясь к позициям противника. Билли помотал головой и бросился с холма вслед за ним. На сей раз они были готовы к этому. Пули прошивали деревья вокруг него, когда он остановил пенетратор и побежал обратно к нашим позициям. Я смотрел, как он движется вверх по холму, уверенный, что на второй раз его удачи не хватит. Он рухнул прямо передо мной, все еще обнимая руками спасательное устройство.
"Пусть следующим отправляется Кокс", - сказал он, задыхаясь, и поднялся на ноги.
Я повернулся к Дозеру. Тот замотал головой и крикнул: "Я в порядке, отправляйте других!".
Волкэбаут подбежал к Сузе и просунул руки ему подмышки. Он подтянул тяжело раненого LRP ко мне. Франк был весь белый, и, похоже, не дышал. Я попытался нащупать пульс на шее. Он был, но едва заметный. Мы примотали раненого к металлическому стержню, пристегнув как можно туже. Через несколько секунд Франк был на борту медэвака и на пути в госпиталь. Я послал ему вслед короткую молитву, но сомневался, что он переживет полет.
Волкэбаут сказал Коксу, что он отправится на следующей птичке. Дозер затолкал в дробовик еще один патрон и крикнул в ответ, что не полетит, пока у него есть боеприпасы. "Кроме того", добавил он, "я не так уж тяжело ранен!" Я заорал ему: "Райли, сраный долбанный артист! Твоя очередь". Он широко улыбнулся в ответ. Я понял, что он не пойдет.
Вновь затрещало радио, и капитан Экланд сообщил, что пройдет минут 30 - 40 прежде чем вертушки вернутся эвакуировать оставшихся, и сказал, чтобы мы держались. Он сделал все, что было в его силах, чтобы помочь нам. Звучащее в его голосе беспокойство не слишком обнадеживало. В живых на вершине оставались Волкэбаут, Кокс, Чепарны, Бэкон и я, и если в ближайшее время кто-нибудь не вытащит нас отсюда, живых не останется вовсе.
Кобры кружили вокруг нас, как рой разъяренных шершней. После того взрыва у них не было никаких проблем с определением нашего местонахождения. Они делали заход за заходом вверх и вниз по склонам вокруг нашего периметра. Мне стало интересно – это взводный направляет их, или они долбят по джунглям самостоятельно. Кто бы ни руководил ими, он хорошо делал свое дело. Мы были все еще живы... по крайней мере, в данный момент.
Мы с Волкэбаутом решили, что, когда вернутся медэваки, мы погрузим остальных раненых, потом убитых, а потом уже отправимся сами. Мы не пытались играть в благородство. У всех остальных были слишком тяжелые ранения, так что методом исключения вся работа ложилась на нас. Вместе туда, вместе обратно. LRP не оставляют LRP.
Я вновь взглянул на труп Терри. Внезапно меня пронизала мысль, что он поменялся со Шварцем, чтобы пойти со мной на это задание. Это делало меня ответственным за его гибель. Если бы не я, он бы сейчас не лежал тут. Понимание этого сжало мое сердце, отдаваясь болью по всему телу. "Боже мой! Как я смогу жить с этим?". По моим щекам побежали слезы. Я засунул руку под куртку и ухватился за висящий под ней медальон с изображением святого Иуды. Его дала мне невеста в ночь перед отъездом во Вьетнам. Как нелепо, что тем, к которому я обращаюсь в этот момент, будет святой заступник проигравших. В последние несколько лет я был не слишком религиозен, и когда я зажал в руке медальон и принялся молиться, меня охватило чувство лицемерия.
Я молил о прощении за то, что произошло с Терри, и затем о спасении. Я давал всевозможные обеты всем святым, которых только мог вспомнить. Если я каким-то образом выживу, их соблюдение окажется серьезной проблемой. Но об этом можно будет побеспокоиться в свое время. А прямо сейчас я был не готов умирать.
С каждой минутой шансы на наше спасение таяли. Мы больше не могли тут оставаться. У нас почти не осталось гранат и патронов, и даже старина Кокс начинал слабеть. День начинал клониться к вечеру, и мы были в окружении толпы разъяренных гуков. Мы раздразнили их, и раздразнили серьезно. Их загнали дрочить под деревья. Захват наших позиций теперь становился высшим приоритетом их стратегии. Разумеется, теперь они должны были понять, как сильно мы пострадали! Бэкон по-прежнему истекал кровью и изо всех сил боролся с шоком. Чепарны мучился от боли, но не произнес ни слова жалобы. Индеец все еще был на ногах, но это лишь вопрос времени, когда боль от израненных рук доконает его. Кокс больше не улыбался. Мои раненые ноги все еще ничего не чувствовали, но мне не покинуть эту вершину без посторонней помощи.
Волкэбаут раздал немногие остающиеся патроны и гранаты, собранные у мертвых и раненых. Их было очень мало. Он проследил, чтобы Бэкон разместился как можно удобнее. Я прошептал ему, что ни одного из нас не возьмут живьем. Он кивнул, и я прочел в его взгляде согласие.
Радио вновь ожило. Это был ротный с вертолета управления. Теперь он не был не на "лоче", сменив его на Хьюи во время последнего полета на дозаправку. Он сказал, что у него есть для нас хорошая новость. Из Кэмп Игл к нам выдвинулось подразделение быстрого реагирования, и держаться осталось недолго. Я ответил, что если мы не получим помощи в течение следующих десяти минут, то можно будет уже ни о чем не беспокоиться.
Чуть позже мы услышали подходящие с юго-востока вертушки. Их было 2, и они быстро приближались. Капитан Экланд вышел на связь и сообщил, что "Ромео Фокстрот" (Подразделение быстрого реагирования – Reaction Forces, сокращенно "RF") на подходе к нашей изначальной "Лима Зулу" (Зона высадки – Landing Zone, сокращенно "LZ"). Я ответил, что та площадка слишком маленькая и имеет слишком большой уклон чтобы садиться там. Он сказал, чтобы я не беспокоился об этом. "Теперь вы не узнаете местность вокруг". Он добавил, что другая ближайшая LZ находится за три-пять-ноль-ноль майков от нас. Я не стал обсуждать эту проблему.
2 слика прибыли на LZ в сопровождении Кобр. Стрельба их пушек и разрывы ракет были оглушительны. Казалось, они долбят прямо по нам. Это было великолепно! Через несколько секунд ротный передал: "Они высадились и движутся к вашей позиции". Мы даже не слышали, как это произошло!
В эфир вылез какой-то сраный полковник и заявил, что принимает командование операцией на себя. Я не мог сдержать улыбку, услышав, как капитан Экланд ответил: "Сэр, при всем моем уважении, когда мне понадобится ваша помощь, я попрошу о ней. А теперь будьте любезны убраться с моей частоты".
Мы услышали, что направление огня противника изменилось, и он начал концентрироваться на LZ. Понимание того, что между подразделением быстрого реагирования и нами находятся NVA, ясно давало понять, что до спасения еще далеко. Также возникала вероятность быть подстреленными своими. Кроме того, если наши парни начнут выбивать противника из окрестностей LZ, они могут погнать их прямо на нас.
Я приподнялся, пытаясь разглядеть приближающуюся помощь, и получил в левое бедро. Ощущение было такое, как будто меня лягнул мул. Я глянул вниз, но не увидел крови, и решил, что словил рикошет или осколок на излете. Удивительно, но боли снова совсем не было. Я вновь сосредоточился на развертывающемся перед нами сражении. Самая сильная перестрелка, похоже, шла в окрестностях LZ.
Внезапно мы услышали голоса – голоса американцев – приближающиеся по южному склону. Индеец и Дозер тоже слышали их. Они были рядом, не далее 40 метров от наших позиций. Волкэбаут завопил во всю глотку: "Мы здесь! Мы здесь!".
От производимого им шума я вздрогнул, а Кокс заорал, чтобы он заткнулся. Мы оба испугались, что это привлечет к нам огонь NVA. Потом меня осенило, насколько это было глупо. Неужто они до сих пор не знают, где мы находимся!
Я швырнул 2 последние гранаты метров на 15 перед собой, пытаясь заставить NVA отказаться от попыток приблизиться к нашему периметру. Проверив боеприпасы, я обнаружил, что остался с двумя последними магазинами. Я нащупал трофейный пистолет за поясом и понадеялся, что мне не придется им воспользоваться. Я больше не беспокоился, что нас захватят. Только бы выжить до подхода своих – это было единственное, что теперь имело значение.
Голоса американцев раздавались все ближе. Волкэбаут вновь закричал. Теперь к нему присоединились мы с Коксом. Было видно, как на обоих наших флангах солдаты NVA бросились бежать сквозь джунгли. Они, похоже, игнорировали нас, явно пытаясь уйти от "джи-ай", пробивающихся со стороны LZ. Я увидел, как двое из них повернулись на бегу, ведя ответный огонь через плечо. Я остался лежать, не рискнув стрелять по ним. Если мы сейчас привлечем к себе внимание, они могут решить добить нас перед тем, как покинуть это место. Они были всего в 15 - 20 метрах.
В джунглях под нами кто-то начал кричать: "LRP! LRP!".
Мы заорали в ответ: "Мы здесь! Продолжайте движение! Торопитесь!".
Потом мы увидели их. Это были LRP! Проклятье! Это были LRP из роты F! Наши товарищи пришли, чтобы забрать нас. Даже когда больше не на кого положиться, мы все равно могли рассчитывать друг на друга.
Разинув рот я смотрел, как вокруг нас толкутся Терсеро, Коулман, Гутмеллер, Беннетт, Фаделей, Билеш и другие, занимая оборону на нашем маленьком периметре. Они притащили с собой 2 пулемета М-60 и немедленно открыли плотный огонь по отступающим NVA.
Старшим был, похоже, Терсеро. Убедившись, что периметр перекрыт по всем направлениям, он обратил свое внимание на нас. Мне никогда не забыть выражения его лица, когда он оглядел вершину, увидев, что натворил взрыв. Он забрал у меня гарнитуру и передал ротному, что они подошли вовремя, и мы все еще живы. Лишь тогда я заметил, что на Терсеро надеты лишь оливковые шорты, пляжные тапочки и полевое снаряжение.
Я откинулся на рюкзак. Страх и беспокойство, нараставшие в течение девяти часов непрерывного боя, вырвались из меня вспышкой неконтролируемых эмоций. Чувство беспросветного ужаса и полной безнадежности, охватывавшее нас, ушло. Мы были спасены. Договор на аренду наших жизней был чудесным образом продлен. Мы пережили невозможное: вернулись из мертвых. До меня не доходило, что мы все еще в опасности. Как по мне, так нам уже ничего не угрожало. Я мог лишь кивать головой и бормотать благодарности Терсеро и остальным. Я давно списал себя со счетов. Никакие карты не могли предсказать наше воскрешение.
Терсеро встряхнул меня, возвращая к реальности. "Медэвак на подходе, Линдерер. Всего в пяти минутах! Держись! Скоро мы вытащим вас отсюда". Я кивнул, будучи не в состоянии произнести что-нибудь осмысленное.
Еще несколько LRP подтянулось к периметру, заняв оборону. Терсеро глянул на меня и сказал: "Еще дюжина наших закрепилась на LZ. Сразу за нами должны подойти "блюзы". Не волнуйся, приятель, скоро мы все свалим отсюда. Просто продержись еще немного".
Я подумал, где эти чертовы "блюзы" были 4 часа назад, когда они действительно были нужны нам.
Вскоре над нами завис первый медэвак. Я видел, как пенетратор проваливается сквозь деревья к нашему периметру. На этот раз все прошло как по маслу. Терсеро и Коулман заставили Кокса отправиться первым бортом. Даже теперь он требовал, чтобы сначала вывезли остальных.
Как только он благополучно поднялся на борт, санитары решили немедленно везти его в Фубай, не теряя времени на подбор остальных раненых. Его состояние становилось критическим.
Затем отправились Бэкон и Чепарны. Я видел, как сначала нашего малыша-радиста, а потом Чепарны втянули в вертолет и повезли в тыл.
Через 20 минут за нами с Волкэбаутом прибыл еще один медэвак. Начинало темнеть, и Терсеро решил отправить нас одновременно. Меня привязали к пенетратору, а потом усадили индейца, разведя ему ноги и скрестив их у меня за спиной. Под нашим весом лопасти пенетратора врезались мне в бедра и я в первый раз почувствовал боль от своих ран. Коулман крикнул, чтобы Терсеро поторопился. По "даст-оффу" открыли огонь с северной стороны периметра. Кобры ринулись подавлять его, пока нас поднимали сквозь деревья. Я вытащил из-за пояса .45-й калибр, держа его в правой руке за спиной у Волкэбаута.
Когда мы поднялись над деревьями, я посмотрел вниз. Разгром был невероятный. Повсюду вокруг периметра лежали трупы NVA. Я мельком заметил солдат противника, перебегающих среди джунглей к северу от периметра. Еще больше их было к востоку. Кобры продолжали наскакивать на них.
Джунгли были разворочены, словно сквозь них в панике промчалось стадо слонов. Склоны и лощины вокруг нашего холмика усеивали огромные ямы с вывороченными пластами красной земли. Артиллерия вела заградительный огонь гораздо ближе к нашим позициям, чем мне казалось. Деревья с оборванными кронами торчали, как сломанные телеграфные столбы. Земля под ними была усеяна обломками и сучьями. Плотный тропический лес, во время нашей высадки предыдущим вечером напоминавший скопление темно-зеленых кочанов брокколи, теперь выглядел, как будто по нему прошел ураган.
Обнаженные тела NVA, убитых нами в засаде, выделялись как кучка сломанных кукол. Их совершенно белые силуэты выглядели оскорбительно яркими на фоне раскинувшихся вокруг темных джунглей.
Вертолеты, бывшие такой редкостью на протяжении большей части сражения, были повсюду. Их было настолько много, что я поразился, как это они не налетают друг на друга. Где все они были раньше?
Потом, словно из ниоткуда, появились руки (я никогда не забуду их). Они протянулись к нам, поймали и втащили внутрь вертолета.
Экипаж бросился отстегивать нас от спасательной системы. Мы откинулись на стенку кабины, когда они занялись нашими ранами. Я посмотрел на Волкэбаута. Он кивнул. Мы сделали это. Мы возвращались к безопасности. Не все! Мои мысли вернулись к нашим мертвым товарищам, все еще лежащим там, в джунглях. Райфф, Херингаузен... и Терри Клифтон. Они никогда не вернутся...

21 ноября 1968

Похоже, самыми долгими 25 минутами в моей жизни будет тот "даст-офф" от Руонг-Руонг до 22-го госпиталя в Фубай. Горе, испытываемое мной из-за потери товарищей по группе, полностью перевесило облегчение от нашего спасения. Терри ушел, и это была моя ошибка. Его там просто не должно было быть. Райфф, Херингаузен, а, может быть, и Суза с Контреросом были мертвы. Раны Кокса и Венэйбла, вероятно, тоже были смертельными. Все остальные тоже ранены. Боже мой, как это могло случиться? Что убило всех этих парней? Нам с Волкэбаутом повезло. Наши раны, похоже, были наименее серьезными. Но другие… боже мой, как их порвало.
Когда медэвак коснулся асфальтированной посадочной площадки, было уже темным-темно. Прожекторы заливали ярким светом огромный красный крест, нарисованный на площадке.
Там было несколько медсестер и санитаров, которые помогли Билли и мне взгромоздиться на четырехколесные каталки и быстро отвезли в приемный покой. Он попытался бороться с ними, крича, что может добраться туда без их помощи. Специалист пятого класса сказал, что это SOP – на тот случай, если он ранен серьезнее чем кажется. Билли, наконец, успокоился и залез на каталку.
Когда мы прибыли на сортировку, я увидел, что они начали резать нашу одежду – даже ботинки. Я сделал безуспешную попытку помешать им уничтожить мой "тайгер страйп". При росте 6 футов 1 дюйм и весе в 190 фунтов чертовски сложно найти подходящий размер. Симпатичная круглоглазая медсестра сказала, чтобы я лег, расслабился, и не беспокоился об одежде. Одетый в зеленую повседневку офицер попытался забрать у меня пистолет, но я отказался отдать его. Это мой трофей, и ни один долбанный REMF не сможет его у меня отнять. Он сказал, что в госпитале не положено иметь оружие, и пообещал, что его подпишут и отправят в мое подразделение. Да-да, я слышал это дерьмо и раньше. Я пообещал, что вернусь и найду его, если мой пистолет не передадут кому-нибудь из моей роты.
Покончив с раздеванием, они принялись осматривать наши раны. До того момента я не чувствовал особой боли, только тупое, распирающее пульсирование. Они перекатили меня на живот и принялись мазать заднюю и боковые поверхности ног какой-то пахнущей спиртом и антисептиком жидкостью. Кто-то поставил мне капельницу, но я не запомнил, как мне вводили иглу.
От пальцев, находящих, ощупывающих и чистящих раны на моих ногах через все тело проходили волны, взрывающиеся болью в моем мозгу. Они дали какое-то обезболивающее и сказали, что скоро прооперируют меня, чтобы удалить осколки из правой ноги. Доктор показал пулю от AK-47 и заявил, "Вот штука, которая так толком и не смогла войти!".
Я был рад, что ему нравится его работа. Повернув голову вбок, я смотрел, как он начал складывать рядом с исковерканной пулей, лежащей на покрытом полотенцем подносе из нержавейки, деревянные щепки и крошечные осколки. Я услышал, как он сказал: "Ого, похоже, этот парнишка в момент взрыва был в лесопилке!".
Когда он закончил, меня перевернули на спину и накрыли простыней. Казалось, прошло несколько часов перед тем, как меня отвезли в операционную. Похоже, я задремал или что-то вроде того, потому что не запомнил, как они забрали Волкэбаута. От обилия света, льющегося с потолка сортировочной палаты, у меня разболелась голова. Свет в операционной был такой же яркий.
Меня снова перевернули на живот и надели на рот какую-то маску. Я почувствовал, что соскальзываю в беспамятство. Я отдался этому ощущению, чувствуя, как подступающий туман обволакивает меня. Я даже попытался помочь ему и начал считать. Раз, два, три, четыре... десять, одиннадцать... овцы превратились в солдат NVA, бегущих к нам по склону там, в Руонг-Руонг. Потом надо мной сгустился туман.
Я проснулся на чистой, стерильной госпитальной койке, стоящей у стены в комнате, бывшей, судя по всему, послеоперационной палатой. Я не знал, который час, да что там, даже какой сейчас день. Судя по ощущениям, мне в рот насрал слон, а в глотке пересохло и першило. Я приподнял простыню, прикрывающую нижнюю часть тела, обнаружив, что правая нога замотана бинтами. Еще две повязки были на левом бедре. Я вознес благодарность. Мои ноги были на месте, "семейное достояние" тоже осталось невредимым. По крайней мере, я не отправлюсь домой бесплодным калекой. Я всегда очень боялся, что потеряю ноги или мне отстрелят яйца. Я, возможно, совладал бы с потерей руки или обеих, но не мог и помыслить о возвращении домой в инвалидном кресле или потере возможности стать отцом.
Ноги казались онемевшими, и я не чувствовал никакой боли. Я попытался вспомнить, что произошло, но мой мозг, похоже, взял отпуск.
Держа в руке планшет, ко мне подошла симпатичная медсестра-американка. Я почувствовал, что влюбился в нее еще до того, как она произнесла хоть слово. Она перелистнула несколько страниц, пока я пытался представить, как она будет выглядеть без одежды. Наконец она нашла, что искала, и сказала: "Кажется, вам стало намного лучше, солдат". Сделав пару записей в моей карточке, она добавила: "Думаю, вас можно переводить на отделение". Мое сердце забилось, когда она провела рукой по моим волосам. "Похоже, им не удалось добить вас, не так ли?".
Я силился придумать что-нибудь в ответ, и наконец, выдавил: "Как мои товарищи? Можете сказать мне, что с ними?".
На мгновение она замолкла с печальным выражением лица, потом ответила: "Нет... Нет, боюсь, я ничего не знаю о них. Но парень, вместе с которым вы прибыли, в порядке. Доктора вынули из его рук множество осколков, но с ним все будет хорошо".
Подошедший санитар спросил, готов ли я отправиться в палату. Я ответил, что пожалуй рискну, если он возьмется сделать это. Он покатил меня по длинному коридору, потом по покрытому плиткой проходу, идущему вдоль комнаты длиной, наверное, футов 60. Вдоль стен выстроились металлические госпитальные койки. Почти все они были заняты ранеными "джи-ай". Никто из них, казалось, не обращал особого внимания, когда меня катили по проходу. Достигнув дальнего конца палаты, он резко повернул направо и остановил каталку рядом с одной из немногих пустых коек. Стянув простыню, он помог мне перебраться на нее. Я поразился тому, какой я чистый. Кто-то проделал чертовскую работу, смыв с меня всю грязь и маскировочную краску. Однако, как я заметил, в волосах все еще было полно щепок и мусора.
Санитар спросил удобно ли мне и не нужно ли что-нибудь еще. Он заржал, когда я кивнул и проговорил: "Да, приятель, не попросишь ли одну из тех круглоглазых подойти и немного помассировать мой стручок. Я не уверен, но полагаю, он того и гляди помрет".
Он отправился восвояси вдоль прохода, качая головой и хихикая в кулак. Ну да ладно, попытаться-то стоило, не так ли?
Я поглядел налево и увидел молодого чернокожего солдата, верх головы которого был закрыт повязкой. Его правая рука была в гипсе, и он, похоже, спал. Оглянувшись в другую сторону, я с удивлением обнаружил, что соседом по койке справа был Джон Соерс. Он лежал на спине и читал "Звезды и Полосы". С минуту я разглядывал его, толком не зная, что сказать. Обе его ноги были в гипсе, доходящем до самых коленей.
Наконец я сказал: "Джон, не хочешь поздороваться?".
Он быстро обернулся с выражением изумления и недоверия на лице.
"Боже, какого черта ты тут делаешь?" - Это было все, что он смог выдавить.
"Джон, нас всех накрыло после того, как мы тебя отправили. Мы устроили засаду и вместо того, чтобы уйти, остались ждать подкрепление. Когда мы поняли, что его не будет, оказалось уже слишком поздно. Подошли гуки и окружили нас. Райфф и Херингаузен мертвы. Клифтон тоже. Сомневаюсь, что у Контрероса есть шансы. Всех остальных ранило. И, Джон, я не думаю, что Франк сможет выжить. Он был ранен в шею, и получил в грудь так, что ему вырвало легкое и разворотило всю спину".
Он откинулся на спину, не веря своим ушам. Я знал, что весть о Франке поразит его. Они вместе прошли курс подготовки, включая курсы разведчиков и школу Рекондо. Они были дружны настолько, насколько вообще могут быть двое мужчин.
Я попытался отвлечь его от мыслей о Франке. "Думаю, с остальными все будет в порядке. Дозер и Венэйбл ранены очень тяжело, но думаю, они выкарабкаются. Старина Дозер перебил кучу гуков!".
Он, кажется, даже не слышал меня.
Разговаривая о парнях из нашей группы, мы начали плакать. Джон был подавлен чувством вины за то, что тем утром позволил эвакуировать себя. Он сказал, что если бы остался с нами, все могло бы пойти по-другому. Горе, казалось, раздавило его, оставив лишь пустую оболочку от человека, которого я знал и называл своим другом. Я разделял его боль и пытался утешить его. "Черт возьми, Джон! Если б ты остался, у нас появился бы еще один раненый, которого нужно было бы эвакуировать. Ты должен был быть между Коксом и Сузой, а им обоим очень здорово досталось. Дружище, да я только рад, что тебя там не было!".
Нас прервали Первый сержант и лейтенант Уильямс, появившиеся в сопровождении еще троих LRP. Они приветствовали Джона и меня с такой теплотой и чувством, что у нас перехватило дыхание. Боже, как я любил этих парней!
Специалист 4 класса Тим Лонг, наш ротный почтальон, принес нам по пачке писем из дома. Они прибыли как никогда вовремя. Кто-то из ребят собрал наши личные вещи и они принесли их нам.
Они сказали, что ротный сейчас в поле, на эвакуации группы Бернелла. Прошлым вечером, после того, как подразделение быстрого реагирования эвакуировало нас, он до 22.00 руководил их возвращением. Убитых больше не было, но шестерых из них ранили, к счастью, не тяжело. Им пришлось использовать зажигалки, чтобы обозначить посадочную площадку для вертолетов.
"Блюзы" кавалеристов, наконец, высадились вслед за ротным подразделением быстрого реагирования, но отказались покидать LZ. Так что доставать нас с того холма пошли наши парни. Лейтенант Уильямс сказал, что им пришлось перебираться через мертвых гуков, чтобы дойти до нас. Склон холма был скользким от их крови. По крайней мере, ублюдки дорого заплатили за то, что они сотворили с нашей группой.
Кокса, Венэйбла, и Сузу отправили в Японию. Похоже, что Суза не жилец. Контрероса отправили на госпитальное судно, находящееся недалеко от берега в Дананге, но он умер ранним утром следующего дня. Волкэбаута должны были выписать сегодня ближе к вечеру. Они не смогли ничего узнать ни про Чепарны, ни про Бэкона.
Они посидели с нами еще несколько минут, потом прибежала злая, полная, маленькая медсестра-пуэрториканка и сказала, что они уже достаточно поволновали нас и должны уходить. Мы попрощались и пообещали вернуться в роту как можно скорее. Они пообещали оставить для нас немного гуков.
Я позаимствовал у одного из санитаров блокнот и ручку, и взялся писать письма невесте и родным. Я знал, что Армия пошлет родителям официальную телеграмму, извещающую о моем ранении. Эти передаваемые Вестерн Юнион сообщения плохи тем, что частенько не содержат никаких подробностей о том, что случилось. Мое письмо должно успокоить их. Я мог лишь надеяться, что оно дойдет вовремя.
Потом, ближе к вечеру нас снова потревожили. В сопровождении младших офицеров в палату пожаловал командующий дивизией, генерал Зэйс. Мы с Джоном молча наблюдали как генерал со свитой двигался вдоль ряда раненых солдат, на несколько минут останавливаясь возле каждого, чтобы наградить Пурпурным Сердцем (Пурпурное сердце (Purple Heart) – медаль, вручаемая всем американским военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника) и узнать, позаботились ли о них должным образом. Мы были глубоко тронуты вниманием генерала. Он казался действительно искренним в своих чувствах к этим людям. Однако определенный комизм ситуации заставил меня улыбнуться. Довольно сложно быть оригинальным, когда по очереди общаешься с 24 разными людьми. Вскоре оказалось, что каждый, к кому обращался генерал, слышал те же самые слова, что и солдат перед ним."Как ты, сынок? Откуда ты? Они тут хорошо заботятся о тебе? Могу я что-нибудь сделать для тебя? Я хочу, чтобы ты знал, вся дивизия гордится тобой! Возвращайся к нам, как только сможешь. Такие парни как ты нужны нам, чтобы выиграть эту войну".
Потом он заканчивал свои слова, прикрепляя медаль на грудь солдата – если ее было к чему прикреплять.
К тому времени, когда генерал дошел до моей койки, я помнил его речь наизусть. И подготовил ответы на все стандартные вопросы. "Как ты, сынок?" (Ага, просто охеренно!) "Прекрасно, сэр". "Откуда ты?" (Да какая, нахрен, разница!) "Миссури, сэр!". " Они тут хорошо заботятся о тебе?" (Да уж куда лучше, чем гуки, генерал!) "Да, сэр!".
Тут один из офицеров, стоящих позади генерала, наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Я увидел что выражение его лица, полностью поменялось. Он взглянул на меня, потом наклонился к кровати и спросил: "Сынок, ты LRP из роты F?".
Я ответил: "Да, сэр!".
Он продолжал: "Парни, вы натворили чертовских дел там вчера". На его лице появилось выражение скорби, когда он положил руку на мое плечо и попросил: "Расскажи мне, что там случилось". Похоже, я напрасно винил этого человека. Он действительно был заинтересован.
"Генерал", - начал я, - "это был хороший выход. Мы устроили засаду и перебили много гуков. Один из них был штабным офицером с сумкой, полной документов. Мы вызвали подразделение быстрого реагирования, но так и не дождались его. Ротный сказал, что наших птичек забрал командир какого-то батальона или бригады".
Я увидел, что генерал нахмурился, услышав это, и продолжил. "Они подошли и окружили нас, пока мы ждали, а потом заманили в засаду, когда мы попытались уйти. Мы заставили их заплатить, генерал, но на том холме я потерял несколько лучших друзей. Они решили добраться до нас, чтобы поиметь. Решили добраться, чтобы поиметь, сэр. Этого не должно было случиться".
Когда я закончил, по моему лицу струились слезы. На глазах у генерала тоже появилась влага. Я действительно напрасно винил этого человека. Он на самом деле заботился о своих людях.
Он выпрямился и повернулся, чтобы взять что-то у одного из стоящих позади офицеров, потом вернулся ко мне. Он наклонился и прикрепил к моей подушке Пурпурное Сердце и Серебряную Звезду. Выпрямившись, он пожал мне руку и сказал: "Специалист, хотел бы, чтобы это могло восполнить то, через что прошел ты и твои товарищи. Это символ нашей оценки и признания ваших жертв, доблести, и подвигов". Он улыбнулся мне и прошептал: "Сынок, поправляйся поскорее. Нам нужны такие люди как ты, если мы собираемся победить". Он снова похлопал меня по плечу, отступил на шаг и отдал честь перед тем, как повернуться в сторону Джона.
Внезапно я понял, сколь тяжелое бремя должен нести этот великий человек. Когда он прикрепил Пурпурное Сердце на подушку Джона и повернулся, чтобы выйти из палаты, я понял, что уважаю и восхищаюсь им.

22 ноября 1968

Ранним утром Джона забрали. Его отправили в госпиталь Кэмп Зама, в Японию. Пройдет пара месяцев, прежде чем его переломанные лодыжки срастутся, и он сможет вернуться в роту. Мы пообещали, что будем переписываться, пока не вернемся обратно, в расположение LRP.
После того, как его увезли, я попытался узнать, находятся ли еще в 22-м госпитале Бэкон и Волкэбаут, или кто-нибудь еще из наших. Но, похоже, никто ничего не знал.
Днем повидать меня зашли капитан Экланд, "Мамаша" Ракер, и Тим Коулман. Ротный подтвердил, что Контрерос умер на следующий день. Еще он рассказал, что пилотами, перебросившими наше подразделение быстрого реагирования, были капитан "Дикий Билл" Мичем и старший уорент-офицер Дейв Поли. Они возвращались с десантно-штурмовой операции, проводимой одним из батальонов, и заинтересовались происходящим в Руонг-Руонг. Услышав о том, что случилось с нашей группой, они оставили строй и направились в расположение роты, предупредив по связи, чтобы кто-нибудь из LRP был в готовности немедленно погрузиться и вылететь спасать нас.
Приземлившись на нашу площадку, они обнаружили, что там их ждет 30 LRPs. Кто-то был не полностью одет, но на всех было снаряжение, и все вооружились до зубов. Хьюи-слик рассчитан на экипаж из четырех человек и десант из 7 солдат с полной боевой выкладкой. Если позволяла погода, пилот был хорош, а вертолет находился в отличном состоянии, он мог благополучно взлететь с экипажем и 10 "джи-ай" на борту. Там, на площадке, 2 вертолета обступило 30 LRP, жаждущих попасть на борт. Пытаясь забраться с одной стороны, они выталкивали тех, кто лез в кабину с другой. Когда пилоты смогли, наконец, взлететь, в перегруженной вертушке Поли было 12 LRP, а у Мичема 11. Мистер Поли радировал ротному, что повредил на взлете хвостовой винт, но может держать курс.
Находящиеся в вертушках 23 LRP представляли собой смесь парней, находившихся в резерве, готовящихся отправиться в отпуска, ждущих отправки домой дембелей, и даже нескольких ребят из штабной секции. В добровольцах не было недостатка. Какова бы ни была причина, они без малейших колебаний пошли на помощь, когда она потребовалась. Они просили все дела, похватали оружие и снаряжение, и бросились на вертолетку. Все, что имело значение – их друзья в беде, и кто-то должен пойти и вытащить их.
Прибыв на поле боя, они нашли выбитую взрывами лощину в полутора сотнях метров вниз по холму от наших позиций. Они не стали высаживаться на нашу LZ, полагая, что гуки устроили там засаду. Пилоты провели своих птичек к узкой LZ и зависли над самой землей, когда LRP спрыгнули в лощину. Оказавшись на земле, Ти-Ти Терсеро и Тим Коулман возглавили продвижение вверх по холму к нашим позициям. За ними по пятам шли Клинт Гутмеллер, Ричард Фаделей, Джо Билеш, и Дейв Беннетт. Остальные заняли оборону на LZ.
Коулман сказал, что повсюду валялись тела NVA. На полпути вверх по холму он заметил труп офицера NVA, лежащего на боку рядом с двумя мертвыми помощниками. У офицера был шрам на щеке и пара 9-миллиметровых пистолетов с перламутровыми рукоятками. У Коулмана не было времени остановиться и подобрать их. Он клялся, что полковник Мот теперь на нашем счету. По обе стороны мимо шестерых LRP бежали солдаты противника, направляясь к LZ. Коулман сказал, что они выглядели сбитыми с толку и совершенно дезорганизованными. Продвигаясь по холму, LRP убили несколько NVA. Склон был скользким от крови убитых солдат противника. Они начали кричать и услышали наш ответ. Остальное мы уже знали.
Капитан Экланд сказал, что после того, как наши парни захватили LZ, "блюзы" кавалеристов, наконец, оторвали свои задницы и высадились на нее. Да так там и остались. Никакие убеждения не заставили их выдвинуться с LZ на холм. В конце концов, несколько LRP отправились, чтобы присоединиться на холме к Коулману, Терсеро, и остальным. Когда Терсеро услышал, что кавалеристы не собираются идти на холм, то бросился обратно на LZ и пообещал пристрелить командовавшего ими NCO, если они не начнут движение. Безрезультатно. Они остались там, где были.
Терсеро умчался обратно на холм проследить за эвакуацией оставшихся раненых и трупов. NVA, похоже, отступили от вершины и принялись вести беспокоящий огонь по периметру и LZ.
Наконец, LRP отошли на LZ, чтобы организовать собственную эвакуацию. По дороге из джунглей вдруг вылетел РПГ и разорвался в кронах деревьев, ранив Беннетта, Билеша, и Коулмана. Еще трое LRP и несколько "блюзов" были ранены, находясь в лощине.
Первыми эвакуировались кавалеристы. Прилетело два слика, которые увезли 15 "блюзов" восвояси. К тому времени уже стемнело, и когда слики вернулись, LRP пришлось держать над головами зажигалки чтобы обозначить площадку. Наконец, спустя 40 минут после наступления темноты все эвакуировались. Пилоты вписали еще одну главу в историю ночных эвакуаций под огнем.
Ротный сообщил, что двоих "блюзов" наградили на месте Бронзовыми Звездами с пристежкой за доблесть, а командовавший их подразделением NCO получил Серебряную Звезду. За такое дерьмо кому-то стоило закатить гранату. Им повезло, что при награждении на месте не соблюдаются все обычные процедуры (При награждении на месте (Impact Award) награда вручается кавалеру немедленно. А соответствующие представления, приказы и наградные дела оформляются позднее).
Мое сердце было преисполнено благодарности пришедшим нам на помощь членам подразделения быстрого реагирования. Гордость от принадлежности к LRP возросла десятикратно. Как можно не восхищаться людьми, которые, не колеблясь ни мгновения, добровольно отправились в осиное гнездо спасать своих товарищей-LRP. Ради нас они рисковали своими жизнями. Хвала богам, никто из них не заплатил максимальную цену за свою храбрость. Я любил этих парней, и знал, что буду у них в долгу всю оставшуюся жизнь. Это долг, который я никогда не смогу оплатить. Они соблюдали наше кредо: LRP не оставляют LRP!

23 ноября 1968

Настала моя очередь. Ранним утром совершающий медицинский рейс C-130 отвез меня в Дананг, в 95-й эвакуационный госпиталь. На пути из Фубай в Дананг самолет, казалось, не пропустил ни одной воздушной ямы.
95-й госпиталь был первоклассным! Кормежка была превосходная, помещения и обстановка сияли чистотой. Во Вьетнаме было множество гораздо более худших мест.

24 ноября 1968

Боль все-таки добралась до меня: ежедневные перевязки, похоже, потревожили какие-то чувствительные нервные окончания, заставляя их посылать в мозг волны боли. Уколы ослабляли боль, но действовали не очень долго. Два укола пенициллина 3 раза в день сделали меня похожим на героинщика в конце карьеры. Моя задница настолько распухла от них, что я предпочитал лежать на животе.

25 ноября 1968

На третий и последний день пребывания в Дананге меня зашли повидать трое парней из моего родного городка. Утром приехали Стив Лэбруйер и Дин Мейер. Им сообщили из дома, что меня отправили в 95-й эвакуационный. Они оба служили на авиабазе.
После обеда зашел Денни Кроннистер. Он встретил Стива когда тот возвращался на базу. Денни служил в подразделении морской пехоты, расквартированном в Дананге. Дэн и Стив окончили среднюю школу в 65-м, тогда же, когда и я. Они ходили в городскую среднюю школу Кристал Сити, в то время как я – в католическую, имени святого Пия X. Дин окончил школу "Пия" на 2 года раньше меня. Было так приятно снова увидеть знакомые лица. Дин собирался отправиться домой через две недели и обещал зайти и передать Барб и моей семье, что у меня все в порядке.
Ближе к вечеру того же дня на другом C-130 я улетел из Дананга. Моим пунктом назначения был 6-й центр выздоравливающих в бухте Камрань. Ночь пришлось провести в 91-м эвакуационном госпитале, в Чулай. Полагаю, пилотам медицинских рейсов ВВС не нравилось летать над Намом ночью.

26 ноября 1968

Совершив последний этап моего перелета, поздним утром 26-го я, наконец, добрался до 6-го центра выздоравливающих. Поездка на санитарной машине от авиабазы до медицинского центра оказалась намного комфортнее, чем я ожидал.
Врач осмотрел мои раны перед тем, как отправить меня в одну из палат для выздоравливающих. Он сказал, что все очень хорошо заживает. Самой неприятной была рана позади и выше правого колена. Хирурги оставили осколок внутри. Он вошел в мышцу между двумя связками подколенного сухожилия и остановился, уткнувшись в бедренную кость. Они решили оставить его внутри вместо того, чтобы рисковать нанести еще больше вреда, пытаясь его удалить. Офицер медслужбы сказал, что немного удачи и много терапии – и я смогу вернуться в подразделение где-нибудь к середине января. Полное восстановление не должно составить никаких проблем.
Расположение 6-го центра выздоравливающих было огромным, рассчитанным на размещение более 6000 военнослужащих, выздоравливающих от ранений, болезней и травм. Тех, чьи ранения были более серьезны, отправляли в Кэмп Зама в Японии или обратно Штаты. Попав в 6-й, ты знал, что тебя подкормят и вернут в строй.

28 ноября 1968

Рутина жизни в центре быстро захватила меня. Уколы, терапия, перевязки, снова уколы, и снова терапия. К исходу третьих суток я возненавидел это место. Большинство вокруг составляли REMF, пострадавшие в автомобильных авариях, на строительных работах или несчастных случаях на отдыхе. Несколько человек пострадали при неосторожном обращении с оружием. Я ненавидел это место, и возненавидел большинство пациентов. Я встретил пару парашютистов из 173-й бригады, раненых в бою, и ограничился общением с ними.
Почта все никак не могла догнать меня, и, лишившись связи с домом и своим подразделением, я начал ощущать себя зависшим в неопределенности. Я написал множество писем, но вскоре устал от этого. Все темы были исчерпаны, а, не имея обратной связи, было очень тяжело писать о чем-то еще.
Я, наконец, начал передвигаться в кресле-каталке. Мой лечащий врач сказал, что к концу месяца я смогу встать на костыли. Я не мог дождаться. Каталка привязывала меня к зданию, где находилась моя палата. А на костылях я смогу шастать по всей территории.
Основной формой отдыха были фильмы и шоу USO, обычно активно посещаемые обитателями 6-го центра. Но большинство устраиваемых USO шоу проводилось на улице, и нужно было иметь возможность передвигаться, чтобы попасть на них. Единственное развлечение, зрителем которого я был, это гонки REMF по палате на инвалидных колясках. Похоже, это был пик физической активности, которую когда-либо испытывало большинство из них.
Помимо парней из 173-й десантной бригады, там было несколько "линейных" из 1-й и 4-й пехотных дивизий. Я начал было общаться ними, полагая, что у нас есть хоть что-то общее: ни один из нас не был REMF. Однако был изрядно разочарован, узнав, что большинство из них заурядные "косильщики", пытающиеся продлить свое пребывание в 6-м центре. Они не торопились вернуться в свои подразделения. Или служба в линейных подразделениях была более суровой, чем я мог вообразить, или у "прямоногих" не было того командного духа, что присутствовал у парашютистов. Те двое бойцов из 173-й, как и я, стремились вырваться из монотонного существования в центре выздоравливающих и вернуться на службу. Среди наших друзей в подразделениях, где мы служили, было не принято сачковать или искать отмазки у медиков. Скорее в аду станет холодно, чем мы трое станем этим заниматься.
В роте F сейчас должно быть очень плохо с личным составом. 20-го ноября мы потеряли много опытных людей. Были убиты или ранены 2 командира группы и 3 зама. Хуже всего было то, что эти потери случились, когда более чем у 30 LRP подходил дембель или заканчивался срок командировки в Нам, и это не считая обычного количества уехавших в основные и дополнительные отпуска. Я сомневался, могла ли рота в ее нынешнем состоянии выставить хотя бы 2 боеспособные группы одновременно. Черт, да у них там каждый человек на счету. И я решил, что при таком раскладе у меня нет никакой возможности валяться и нагуливать жирок тут, в Камрани, когда мои товарищи платят за меня по счетам. Я хотел свалить отсюда сразу же, как только смогу заставить их выпустить меня. Никто не сможет заявить, что я отлыниваю, притворившись больным.

2 декабря 1968

После утреннего осмотра врач сказал, что все мои раны кроме той, что позади правого колена и дырки от пули в левом бедре, прекрасно зажили. Рана на правой ноге достаточно хорошо зажила на всю глубину, чтобы отказаться от ежедневных перевязок. Вколов местный наркоз, он зашил ее, немного обработав края, чтобы швы шли по живому. Старые края уже начали заживать, и доктор не был уверен, что без этой дополнительной обработки рана хорошо затянется. Проклятье, это было больно!
По какой-то причине, несмотря на ударные дозы антибиотиков, которыми меня накачивали, в ране на левом бедре развилась инфекция. А я-то начал думать, что, после поглощенных мною бутылок пенициллина, я, вернувшись в роту, смогу пить воду прямо из луж. Однако небольшая круглая дырка в моем бедре отказалась реагировать на антибиотики и ежедневные перевязки. Она оставалась красной и воспаленной, исторгая розовую смесь гноя и лимфы, пропитывающую повязки. В конце концов, доктор решил вставить туда дренаж, сделал это и закрыл рану. Он сказал, чтобы я сообщил кому-нибудь из санитаров, если замечу красные полосы, или почувствую какое-нибудь жжение или тупую боль в ноге.
К хорошим новостям относилось то, что теперь я могу поменять каталку на костыли. Таким образом, мой "оперативный район" расширялся. Впервые за несколько недель я смогу выбраться "за периметр". Я снова почувствовал себя почти полноценным LRP.
Едва получив пару костылей, я помчался в лавку и набрал необходимых вещей – журналов, буклетов с кроссвордами, закусок и блок сигарет моей любимой марки. Армия выдала мне 25 долларов аванса в счет жалования, и половину этого я оставил в лавке. Кроме того, эта небольшая разведывательная вылазка дала мне хорошее представление о том, что меня окружает.
Вернувшись, я проковылял 200 метров до берега, чтобы немного посидеть и поглядеть на Южно-Китайское море. Вода в заливе была зеленой и чистой, в отличие от мутной и коричневой на Коко Бич. Единственной трудностью, с которой я столкнулся, было управление костылями с круглыми резиновыми набалдашниками на покрытом мелким белым песком берегу. Это было похоже на попытку прогуляться по затопленному рисовому полю на ходулях.
Когда около 16.00 я вернулся в палату, то был потрясен, найдя там дожидающихся меня Дикого Билла Мичема, Зощака, и Коротышку Элсберри. Проклятье, как здорово было вновь увидеть знакомые лица. Зо возвращался из своего дополнительного отпуска и столкнулся с Коротышкой на тыловой базе 101-й дивизии в Бьенхоа. Коротышка, которому оставалось 2 дня до отъезда обратно в Мир, рассказал ему о том задании и всем, что произошло в роте с момента его отъезда.
Потом они встретили капитана Мичема, прибывшего из I Корпуса получать новый вертолет. Когда Коротышка сказал им, что я нахожусь в Камрани, в 6-м центре выздоравливающих, они решили отправиться в самоволку, совершив несанкционированный перелет, чтобы посмотреть, как у меня дела. Во всяком случае, такова была рассказанная мне история. Что я не мог понять, так это если их поездка была результатом внезапно принятого решения, как, черт возьми, у них оказались 4 посылки и около 80 писем для меня? Когда я спросил об этом Дикого Билла, он ответил, что перед тем, как отправиться из Кэмп Игл, зашел повидать капитана Экланда, и зная, что он окажется в окрестностях Камрани, ротный попросил его взять с собой почту для меня. Она лежала горой у него в канцелярии. Да, это была весьма вероятная история! Ротный знал, как важна была для меня почта.
Было просто чудесно – снова видеть их троих. Они свернули с дороги, чтобы сделать мой день немного более ярким. Я не упустил возможность поблагодарить Дикого Билла за спасение моей задницы там, в Руонг-Руонг. Он ответил, чтобы я приберег благодарности для парней из подразделения быстрого реагирования, ведь это они вытащили мою задницу из-под огня.
Зо заставил меня пересказать всю историю. Когда я закончил, он лишь покачал головой и пробормотал: "Ёбаные лайферы!".
Я знал, что если бы нашу группу возглавлял Зо, все пошло бы совсем по-другому. Зо должен был вернуться в Кэмп Игл, чтобы получить обратно свою группу. А теперь от нее остался один лишь Джимми Шварц. Дикий Билл сказал, что из всех выживших в роту вернутся только Волкэбаут, я и, возможно, Соерс. Какое-то время, сказал он, у LRP не будет большого количества выходов. Придется потратить много времени на восстановление и обучение прежде, чем подразделение будет в состоянии продолжить выполнение задач. Уже начали прибывать пополнения, включая новую партию свежеиспеченных сержантов, только что закончивших Академию NCO. Они готовились в январе стать командирами групп. Да что за ерунда! А как насчет оставшихся опытных ветеранов? Они должны быть первыми в очереди на повышение.
Вскоре им пришло время идти. Я пожелал Коротышке удачи там, в Штатах, и поздравил со счастливым завершением срока. Он повидал немало дерьма. Я попросил Зо придержать для меня место в его группе. Скорее меня четвертуют, чем я пойду в поле с кем-нибудь из тех пустоголовых свежеиспеченных новичков. Дикому Биллу я сказал, что, если моя задница когда-нибудь снова окажется в петле, первым, кого я вызову, будет Мэйверик 12.

3 декабря 1968

Весь день провел за чтением писем и открыток, и написанием ответов. Я получил послания от 63 человек, некоторых из которых я даже и не знал.
Когда я закончил, от непрерывного письма руки свело настолько сильно, что, как оказалось, едва могу удержать банку пива. Ну и черт с ним! Я прихватил упаковку из шести банок и побрел на берег насладиться океанским закатом. И был чертовски зол, сообразив, что для этого нужно отправиться в Сан-Франциско. Солнце в Наме всходило над океаном.

4 декабря 1968

Парень из 173-й зашел сообщить мне, что сегодня вечером на наружной эстраде будет выступать филиппинская группа USO. Он сказал, что это, похоже, будет действительно неплохое шоу. Поскольку это было всего в нескольких сотнях метров от моей палаты, я решил сходить и немного развлечься вживую.
Амфитеатр казался достаточно большим, чтобы вместить толпу из почти тысячи "джи-ай". К тому времени, когда я добрался туда, почти все места по левую сторону от единственного прохода были заняты. Мне повезло получить место в восьми рядах от центра сцены. Какой-то добросердечный NCO зарезервировал первые двенадцать рядов для парней на костылях. Меня заинтересовало, что никто не садится на скамейки справа от прохода, и я спросил сидящего рядом со мной парня, не знает ли он почему так. Тот кивнул и ответил: "Да это потому, что там садятся корейцы, и никто не хочет сидеть рядом с ними. Они полагают, что их дерьмо не воняет, потому что считают себя экспертами по боевым искусствам. Мать их! Как по мне, так это просто еще одни косоглазые".
Начало концерта было назначено на 19.00. Корейцы начали появляться за 15 минут до начала, когда начало темнеть. Я многое слышал о действиях корейских дивизий во Вьетнаме. Как они убивали своих врагов голыми руками; зачищали зоны поражения своих засад, чтобы убедиться, что никто не ушел живым. Я слышал историю о том, как они захватили опорный пункт NVA на горной вершине недалеко от Нячанга, который никак не могли взять южновьетнамские и американские батальоны. Корейцы управились с ним за несколько часов. Я с недоверием выслушивал истории о том, какое множество нападавших NVA находили внутри периметров корейских расположений мертвыми без единой раны на теле. По рассказам REMF, NVA приучились не трогать корейцев. И теперь им, похоже, было сложно найти хоть какие-нибудь следы пребывания противника в своих зонах ответственности. Возможно, им стоит прогуляться в Ашау или Руонг-Руонг. У нас не было никаких сложностей с поиском Чарли.
Если эти сучьи дети настолько круты, почему нам приходится держать в Корее больше сотни тысяч "джи-ай", защищающих их страну? Возможно, это потому, что против них были другие корейцы.
Когда они начали размещаться, я с удивлением обнаружил, что, несмотря на одинаковую с нами госпитальную одежду, никто из них не выглядел раненым. Когда я поинтересовался этим у окружающих, сидевший несколькими рядами дальше санитар наклонился вперед и сказал, что большинство из них было доставлено 6-й центр с диагнозом острый ревматический артрит. Похоже, жаркий влажный климат Вьетнама не согласен с присутствием корейцев.
Когда группа филиппинцев вышла и начала играть, места перед возвышающейся сценой занимало что-то около 500 американцев и 300 корейцев.
Группа была хороша, и мы едва начали наслаждаться музыкой, как примерно в 20 рядах от нас возле центрального прохода вспыхнула перепалка. Видимо, один из корейцев исчерпал свой запас водянистого вьетнамского пива и заметил свежую упаковку, находящуюся через проход от него, рядом с раненым Зеленым Беретом. Вместо того чтобы спросить у "джи-ай", не поделится ли тот пивом, дерзкий маленький ублюдок перебрался через проход и схватил всю упаковку. Американский солдат отреагировал, встав и потребовав вернуть пойло. Вообще-то "Блатц" – не то пиво, которое стоит драки, но коренастый кореец, должно быть, подумал, что это какое-то хорошее дерьмо. Он поставил упаковку наземь и принял эффектную стойку тхэквондо, готовый дать бой за захваченное пиво. Не теряя времени даром, он атаковал удивленного "джи-ай", выдав пару мощных ударов в корпус прежде, чем тот успел отреагировать. Когда это, наконец, случилось, контратака была сокрушительной. Больший и тяжелый американец, похоже, был мастером в искусстве уличной драки. За пару секунд он буквально урыл придурка.
В ту же секунду, три сотни разозленных корейцев вскочили на ноги, готовые напасть на 500 удивленных американцев по другую сторону прохода. Похоже, корейцы большей частью были весьма несдержанны и легковозбудимы. Американцы, с другой стороны, выглядели несколько раздраженными всем этим, но не слишком склонными воевать по этому поводу. В конце концов, это был всего лишь инцидент между этими двумя солдатами, улаженный быстро и справедливо. "Джи-ай", казалось, были рады дать событиям улечься. Что до корейцев, была оскорблена их честь. Они жаждали крови.
После продолжительного периода размахивания кулаками и угрожающего кривляния корейцам удалось разозлить толпу "джи-ай". Я не мог не заметить, что американцы, находящиеся в тылу толпы выглядели гораздо злее и шумнее тех, кого от корейцев отделял лишь проход. REMF везде одинаковы! Человек 25 "джи-ай" протолкались из центра толпы к ее переднему краю и принялись изрыгать оскорбления и швырять пустые пивные банки в уже разъяренных корейцев. Эти 25 сумасшедших стояли на грани начала международного конфликта. Громкую ссору от полномасштабного бунта отделял лишь шестифутовый проход.
В буферную зону выдвинулись корейские и американские командиры, пытающиеся успокоить вопящих солдат. Наконец, похоже, было достигнуто какое-то соглашение, поскольку все корейцы встали со своих мест и отправились в свое расположение. На этом дело и закончилось бы, но американцы восприняли уход корейцев как свою победу и принялись с удвоенной силой поливать оскорблениями своих отступающих союзников.
Наконец все, похоже, пришло в норму. К нашему удовольствию концерт продолжился. Половина, которую занимали корейцы, осталась пустой.
Едва мы принялись раскачиваться под азиатскую версию битловской "Желтой субмарины", как услышали начавшуюся в задних рядах суматоху. Повернувшись, мы увидели три сотни вопящих корейцев, волной накатывающихся на нас с тыла. Они были вооружены швабрами, палками, кирками, лопатами и всем, что смогли найти, и что можно было использовать как оружие. Они быстро заняли свои пустые места и встали крича и размахивая в нашу сторону своим оружием. На сей раз большинство "джи-ай" отнеслось ко всему этому серьезнее, чем прежде, и решили остаться на местах и держать рты закрытыми. В конце концов, это было всего лишь 6 банок "Блатца"! Но с четверть сотни сумасшедших решили, что не собираются терпеть эту кучку гуков. Они принялись орать, называя корейцев всеми грязными прозвищами, которые смогли вспомнить.
Дальше этого, дело бы, наверное, и не двинулось, если бы не одиночная пивная банка, взвившаяся над толпой американцев, и, описав дугу, врезавшаяся в лоб корейцу. Тот рухнул на месте. Банка была полная!
Повисла мертвая тишина. Она продлилась секунд 5, затем из корейских рядов вырвался дикий вопль, и они ринулись через проход в поисках жертв. Кучка сумасшедших приняла главный удар, удерживая территорию, пока остальные американцы снялись с мест и поспешно отступили в темноту. Оставшиеся американцы, за исключением 15 - 20 "джи-ай", были на костылях и не могли отступить с остальными. Я был одним из них. Я беспомощно наблюдал, как азиатская орда захлестнула кучку сумасшедших, продолжая избивать их на земле. Эй, да это уже всерьез! Я заметил, что находящиеся рядом 8 или 9 парней на костылях подняли их над головами, показывая корейцам, что не участвуют в драке. Я быстро сделал то же самое. По-видимому, поднятые вверх костыли являются международным знаком мирного непротивления.
Широкая, дурацкая улыбка, растянувшая мое лицо, исчезла, когда я увидел, как около сотни южнокорейских солдат бросили избитых придурков, и набросились на ряды хромых и увечных. На мгновение я подумал, что они остановятся и не причинят нам дополнительных ранений, но понял, что был неправ, увидев, как они разметали нескольких беззащитных "джи-ай" несколькими рядами выше меня. Они лупили их собственными костылями. Будучи в курсе, что осторожность – лучшая часть доблести, я быстро упал на землю перед своей скамейкой и пополз в направлении сцены. Я знал, что, если смогу избежать контакта, пока американцы перегруппируются и вновь вступят в бой, то возможно выживу. Но американцы и не думали перегруппировываться. Они поспешно бежали обратно в палаты.
Я продолжал прокладывать путь к сцене, и, казалось, почти достиг ее, когда кто-то схватил меня сзади. Я развернулся в бесполезной попытке защититься и обнаружил, что оказался в руках у пары корейских NCO и офицера. Они подняли меня и зашвырнули на сцену. Не теряя времени, я спрятался позади барабанной установки, сжавшись в комок. Должно быть, я выглядел чертовски глупо позади всех этих барабанов, но я был в отчаянии! Без укрытия и маскировки LRP – это всего лишь такой же "джи-ай". Я оглянулся в поисках подразделения быстрого реагирования. Искать его было негде.
К месту событий прибыло 15 или 20 американских военных полицейских во главе с молодым лейтенантом. Размахивая своими М-16, они протолкались в центр потасовки. Командир подошел к коренастому корейцу, вооруженному киркой, и сунул ему в лицо пистолет .45 калибра. Я в ужасе наблюдал, как кореец повернулся и вонзил свой инструмент в грудь лейтенанта.
MP было отступили в изумлении, но были быстро сплочены чернокожим сержантом, принявшим командование после убийства офицера. Он построил их клином и направил в гущу дерущихся корейцев. Большинство из них поняло, что убийство завело дело слишком далеко, и начало отступать. Остальные стояли на своем и начали надвигаться на полицейских. Штаб-сержант приказал своим людям стрелять под ноги приближающимся корейцам. Это, похоже, сработало, потому что они прекратили продвигаться и принялись топтаться на месте, не зная, что делать дальше.
Корейские офицеры и NCO увидели для себя шанс восстановить субординацию. Они выдвинулись между MP, которые теперь целились не в землю, и своими солдатами и принялись орать на них и раздавать затрещины. Взбунтовавшиеся корейцы начали успокаиваться, и вскоре уступили власти своих командиров.
Я слез со сцены и поковылял к себе в палату. Я не мог не заметить, как из темноты начали появляться "джи-ай". Теперь, когда сражение закончилось, можно было вновь продемонстрировать храбрость.
Я окончательно решил валить ко всем чертям из этого места и возвращаться в свое подразделение. Этот бунт был настоящим шоу уродов. Предполагалось, что 6-й центр выздоравливающих является безопасным местом. Я не видал такого побоища с момента прибытия в Нам, и я будь я проклят, если останусь болтаться тут, ожидая повторения. В такие боевые действия я вписываться не собираюсь. Надо утром поговорить со своим врачом и убедить его, что я чувствую себя замечательно. Пора возвращать мою юную задницу в Кэмп Игл, где она будет в безопасности!

6 декабря 1968

Полнейшая неудача с доктором! Он посочувствовал мне, но был непреклонен. Он сам сообщит, когда, по его мнению, я буду готов вернуться. В конце концов, за это ему и платят. Он действительно был согласен отправить меня обратно раньше запланированного. Меня выпишут, как только он решит, что я могу нормально функционировать.
Я узнал, что во время случившегося прошлой ночью бунта помимо американского офицера погибли еще один "джи-ай" и 2 корейцев. Бунт? Поцелуйте мою задницу! Это был полноценный бой.
Сегодня я "перевалил через холм". Теперь я находился в Наме на день больше половины моего срока. Теперь я двинусь под горку. Я задумался, закончилось ли худшее, или все еще впереди?

9 декабря 1968

Все раны за исключением той, что в левом бедре, отлично зажили. Похоже, гуки натирали свои пули дерьмом или чем-то вроде того, потому что рана все еще была воспалена, и дренаж пришлось оставить на более долгий срок.
Я попробовал снова уговорить врача выписать меня, сказав ему, что хочу вернуться к себе в расположение, пусть даже ограниченно годным. Я поклялся, что намного быстрее выздоровею, оказавшись у себя в подразделении.
Он засмеялся и ответил, что все равно никак не может выписать меня. Опасность инфекции все еще слишком велика. Я сказал, что в это сложно поверить. Во мне было столько пенициллина, что хватило бы на санирование всего борделя Мисси Ли. Он сказал, что это глупо потому, что я пропущу рождественское шоу Боба Хоупа, которое будет шестнадцатого. Я ответил: "Нет уж, сэр! К хренам это дерьмо. Я уже побывал на своем последнем шоу USO. Оно чуть не прикончило меня".

12 декабря 1968

Я сдал костыли и получил трость. Дав доктору день передышки, я вновь насел на него. Эдак я стану настоящим коммивояжером. Я чувствовал, что близок к тому, чтобы получить желаемое. Он перестал опровергать мои доводы.
Наконец, пришла почта, адресованная мне в 6-й центр выздоравливающих. Отлично! И как раз когда я вот-вот уеду! Пройдет еще, наверное, недели три, прежде чем весь это окончательно распутается. Почта немного подняла мне настроение. Боже, как я скучаю по Барб! Ее письма развеивали плохое настроение и выводили меня из депрессии лучше, чем что бы то ни было. Я испытывал такой подъем! Наверное, это было похоже на кайф от наркотиков!
Тут наслушаешься всяких историй о том, как "Бетти Лу там, дома, перетрахалась со всеми peaceniks (пацифист, активист антивоенного движения) в городе", или как " Мэри Джейн вскружила голову твоему лучшему другу пока ты там, в Наме". Иногда ты видишь парней, ожесточенно рвущих письмо "дорогой Джон", полученное в самый неподходящий момент. Этого было достаточно, чтобы возненавидеть всех женщин.
Моя девушка была верна, и как могла, поддерживала меня. Ее письма говорили об ее одиночестве, ее любви, и о нашем совместном будущем. Все это поддерживало мое желание и решимость пережить войну! Она отважно сражалась за поддержание моего духа, но читая между строк, я чувствовал, какую боль и мучения причиняет ей мое отсутствие. Иногда мне хотелось надрать зад самому себе за то, что я добровольно влез во все это дерьмо. Хотя я так или иначе вызвался бы. Я был совершенно эгоистичен, делая то, что считал необходимым сделать, чтобы доказать, что я мужчина. Да уж, я действительно доказал свою мужественность. Видимо, я отсиживался каком-то сраном углу, когда раздавали мозги. Я поклялся, что если переживу этот год, то никогда больше не совершу ничего, могущего причинить боль женщине, которую люблю.
Я написал письмо матери Терри Клифтона. Я не смог заставить себя рассказать ей правду. Я смог лишь сказать ей, что он умер мгновенно и не страдал. В этот момент он был среди друзей. Как могут офицеры писать подобные письма и спокойно спать по ночам? Терри был замечательным солдатом и моим другом. Я любил его больше чем брата, и буду скучать по нему до конца своих дней.

13 декабря 1968

Дик Уэггенер, мой школьный товарищ, зашел повидать меня 13-го декабря. Наши отцы вместе работали на Пи-Пи-Джи Индастриз в Кристал Сити, Миссури. Он служил в Камрани на авиабазе ВВС, в 557-м истребительном авиакрыле. Дик был командиром экипажа наземного обслуживания.
Он сказал, что отправляется на дембель через пять дней. Моя зависть не знала границ. Он сказал мне, что по возвращении будет рад зайти и сообщить моим родителям, что видел меня, и у меня все хорошо.
Пока мы разговаривали, подошел мой доктор. У него были хорошие новости. Моя маркетинговая программа сработала. Он согласился дать мне заключение об ограниченной годности и позволить вернуться в мое подразделение. Я был в восторге. Я убедил его, что мы не преуспеем в завоевании Севера, пока я вновь не окажусь в I Корпусе. Похоже, он заглотил крючок вместе с леской и грузилом. Он сказал, что может выписать меня 15-го, если я дам слово каждый день посещать дивизионную медчасть до тех пор, пока рана на моей левой ноге не закроется, и они не смогут удалить дренаж. Я согласился. Дело было почти сделано. Я готов был пообещать жечь дерьмо до конца войны, лишь бы выбраться из Камрани. Так что ни слова больше! Аминь! Роджер Вилко, Лима Чарли! (Так точно, будет исполнено, принял четко и ясно!). Я получил сообщение, и я ушел.

14 декабря 1968

Дик пришел снова, когда я паковал пожитки перед отъездом. Он зашел к начальнику центра и убедил его разрешить мне провести четырнадцатое и пятнадцатое с ним на авиабазе. Он сказал, что вынужден был сказать полковнику, что я его сводный брат, и мы не виделись 15 лет. Полковник продлил мое предписание, так что я мог вылететь в Фубай 16-го.
Мы поймали попутку до авиабазы ВВС и зарегистрировались в его казарме – металлическом сооружении полуцилиндрической формы. Да, это производило впечатление! Я всегда слышал, как здорово живут ВВС, но это было просто нереально. Их казармы находились посреди похожего на парк расположения с покрытыми гравием дорожками и цветниками вокруг зданий. У них были все домашние удобства: кондиционеры, стерео, телевидение, кондиционеры, электрическое освещение, кондиционеры, занавески, кровати (не койки), и еще раз кондиционеры. Они жили по четверо в просторных кубриках и еще жаловались на скученность.
В каждом здании была собственная девушка-вьетнамка, которая занималась уборкой, стиркой и другими вещами, которые я подозревал, а они отрицали.
Мы поели (пообедали) в летной столовой. Я забыл, что где-то еще существует такая пища. Ледяное молоко, настоящий заварной кофе, масло, и куча сладкого дерьма, которое они называли десертом. Все, чему полагалось быть горячим, подавалось горячим, а все, чему надлежало быть холодным, было холодным. Боже, какой выбор! Даже там, в Мире, в армии не было ничего подобного. Моему конгрессмену стоило бы услышать об этом.
Дик и его соседи по комнате отвели меня на летное поле, чтобы показать, где они работают и чем занимаются. Было захватывающе наблюдать "шустрил" так близко. F-4 оказался намного больше, чем я думал. Технические экипажи работали 24-часовыми сменами – сутки на службе, потом сутки отдыха. Возможно, я бы согласился на что-то подобное.
Вечер мы провели за выпивкой и изрядно перебрали. Мы подняли много тостов, и возможно, я несколько переборщил со своими военными историями. Должно быть, они были впечатлены, потому что еще до конца вечера большинство из них принялось сватать мне своих сестер. Сам Оди Мерфи ((Audie Murphy) – американский военнослужащий, удостоенный наибольшего количества наград за личное мужество. За действия во время войны был награждён множеством американских наград, включая высшую награду за воинскую доблесть: Медаль почёта, а также иностранными орденами, в том числе французским Орденом почётного легиона. После войны начал карьеру киноактёра и за два десятилетия снялся в 44 фильмах, главным образом в вестернах. Также сыграл самого себя в фильме "В ад и обратно", поставленном по одноимённой автобиографической книге) не мог бы сравниться со мной. Ну да ладно, а как еще быть со всеми этими парнями из ВВС?

15 декабря 1968

Последний день, проведенный с Диком, был повторением предыдущего. Больше еды, больше пива, больше кондиционеров, и больше военных историй. Когда голова очистилась, и я смог все обдумать, то начал понимать, что в конце концов, возможно, у этих типов из ВВС все не так уж и хорошо. Те земные блага, что я испытал, находясь у них, похоже, не заставили их ценить свою работу или людей, с которыми они служили. Они жаловались на то, как тяжело им приходится и какую скуку они испытывают. Они чувствовали, что год, проведенный в Наме, был всего лишь годом, украденным из их жизни. Нахождение там не значило для них ничего кроме мучительного неудобства.
Я почувствовал жалость к ним. Они упустили нечто, найденное мною в роте F. У меня не хватило духу сказать им об этом. Их дружба была мимолетной и временной. Я видел это прежде, когда я был "членом братства" в колледже. Никакое это не братство! LRP были братством. Пока ты не станешь членом группы парней, которые умрут друг за друга, парней, которые живут своим кредо, связывающим их не только в жизни, но и в смерти, ты не поймешь, что такое братство.
Да, они упустили это. И это было позорно. Я испытывал внутреннее ликование, зная, что тем, что я имею, я буду дорожить весь остаток своей жизни. Это делало мои отношения с товарищами по LRP действительно особыми.
Я попрощался с Диком. Нам нужно было торопиться к самолетам. Его должен был отвезти его обратно в Мир. Мой вез меня "домой''. За первые 6 месяцев моего срока я повидал немало дерьма, и не мог не задаться вопросом, что-то будет в следующие 6 месяцев…

THE EYES OF THE EAGLE: F Company LRPs in Vietnam, 1968 / ГЛАЗА ОРЛА
Gary A. Linderer

Мы остановились всего на пару минут, когда я взглянул, и увидел северовьетнамского солдата, стоящего на повороте тропы. Я даже не понял, откуда он взялся, просто взял и возник тут, как ванька-встанька. Он был намного выше любого виденного мною до того вьетнамца. Я не мог разглядеть его рюкзак, но висящий у него на правом плече АК был на виду. Я беспомощно смотрел, как его левая рука дотянулась до ружейного ремня. Я знал, что он вот-вот меня подстрелит. Жить мне остались считанные секунды. Мое тело получило сигнал и начало реагировать. Начиная вскидывать свою М-16, я перекинул переводчик на автоматический огонь. Все это было так близко – слишком близко!..

ЭТА КНИГА ПОСВЯЩАЕТСЯ:

Моей жене, Барбаре, сохранившей все мои письма, бывшей со мной в трудные времена, и просто за то, что она есть;
Моим сыновьям, да не окажутся они никогда на войне;
Кену Миллеру и Дэну Робертсу за поддержку, когда все усилия казались тщетными;
Дону Ланчу за то, что снова собрал нас вместе;
Всем, служившим в LRPs, Rangers, LRRPs, Force Recon, Special Forces, MACV SOG, SEALs и других подразделениях специального назначения – мы были то, что надо;
Оуэну Локу, давшему возможность рассказать мою историю.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга – документальное повествование, основанное на событиях, произошедших со мной во Вьетнаме. Большая часть материала взята из 238 писем, написанных моей невесте (позже ставшей мне женой), которая сохранила их все. Остальная информация и дополнения о людях, местах, и событиях, описанных в моих письмах, была собрана в течение 12 месяцев с 1989 до 1990 год в ходе длительных интервью и обсуждений с большинством персонажей, изображенных в этой книге.
Книга исторически точна, однако, следует учитывать прошедшее с момента описываемых событий время, точку зрения автора, и воспоминания интервьюируемых.
За исключением тех случаев, где было необходимо проявить благоразумную осторожность, названия, места, даты, описания событий и участников тех событий подлинны.
Личный опыт автора никоим образом не должен рассматриваться, как отражающий задачи и способы их выполнения другими ротами Полка. Глубинная разведка и рейнджеры были известны оригинальностью и гибкостью своих действий.

Гэри А. Линдерер

ПРОЛОГ

Это было днем 5 июня 1986 года. В этот же день, но 18 лет назад я отправился с Авиабазы Трэвис, что под Сан-Франциско, чтобы провести свой годичный срок в Республике Вьетнам. Я оказался достаточно удачлив, чтобы прослужить тот год в одном из самых лучших подразделений Армии США – роте F 58-го пехотного полка (глубинной разведки), входящей в состав знаменитой 101-й воздушно-десантной дивизии. В середине срока моей службы рота была расформирована и вновь создана под именем роты L 75-го пехотного полка (Рейнджеров). Но это были все те же люди, выполняющие те же самые задачи, в той же самой манере. Ничто не изменилось, только обозначение подразделения. Я был чрезвычайно горд службой в обеих ротах.
А сегодня я был на 24-м интерстейте в нескольких милях к северу от Хопкинсвилля, Кентукки и двигался на юг. Меньше чем через час я должен был вновь встретиться с людьми, с которыми разделил тот невероятный год.
Первая встреча ветеранов LRP, служивших в роте F , ее предшественнице, 1-й временной бригаде LRRP и Рейнджеров, которые позднее пополнили ряды роты L, должна была пройти в гостинице Холидей Инн №1, сразу за границей штата, в Clarksville, Tennessee. LRP и Рейнджеры 101-й воздушно-десантной собирались снова. Мы так долго ждали этого.
За 18 месяцев до этого я получил неожиданный телефонный звонок от Джона Луни. Мы оба весной 68-го года прошли через усиленный курс пехотной подготовки десантных войск и прыжковую школу. Когда мы снова встретились в 90-м центре приема пополнений в Лонг Бинь, во Вьетнаме, это не стало неожиданностью. Мы получили распределение в 101-ю и вместе прошли дивизионный курс программы боевой ориентации. Так уж было угодно судьбе что, стоя в одном строю, мы пошли добровольцами в LRP. Через две недели после нашего возвращения с войны, Джон вместе с двумя другими LRP оказался на моей свадьбе.
За эти годы мы пару раз общались. Ну вы знаете – дружеский телефонный звонок время от времени раз в несколько лет – просто чтобы поддержать отношения.
И вот теперь Джон позвонил мне, чтобы, по его словам, сообщить кое-какие замечательные новости. Дон Линч, в 68-м служивший в штабе роты F, пытался определить местонахождение всех парней, чтобы устроить встречу. Ему помогал Билли Никс, который служил в роте L в 70-м, а теперь работал в Атланте, в ассоциации ветеранов. LRP и Рейнджеры собирались.
Я пришел в восторг. Моя служба в LRP и позже в Рейнджерах оставила меня гордым, но с большим количеством смешанных чувств и эмоций. Я провел 17 трудных лет, пытаясь уладить их. Недостающим элементом, по-видимому, была потеря моих товарищей по оружию. Как можно было провести год, живя и сражаясь рядом с людьми, готовыми умереть друг за друга, а затем внезапно вернуться к удовлетворенному, мирскому существованию, где господствуют уравниловка и мелкие приятельские отношения? Это было жестоко. Я скучал по своим товарищам намного больше, чем мог себе представить. Однако, по той же идиотской причине, что ни один из них не пытался восстановить нашу дружбу, я также избегал какого-либо рода контактов, кроме случайного телефонного звонка или запоздалой открытки к Рождеству. Полагаю, ни один из нас не желал снова разбередить раны, оставленные нашей службой во Вьетнаме. Тогда мы были слишком глупы, чтобы понять, что процесс исцеления не сможет начаться, пока мы не разожжем вновь ту старую дружбу.
Джон дал мне телефон Дона Линча в Миннеаполисе и попросил ему позвонить. Целых 2 дня я поднимал трубку и снова бросал ее, прежде чем набрался храбрости, набрать номер. Все эти годы… Я настроил свой разум на то, что Вьетнам больше не будет меня беспокоить. Я рассказывал о войне тем, кто мог слушать, и скрывал ее от тех, кому это было неинтересно. Я слышал слишком много историй о ветеранах Нама, которые вообще ни с кем не говорили об этом. Все думали, что они, должно быть, скрывали что-то постыдное для них. Но они не могли сказать это обо мне! Я не стыдился своей службы, или того, что я делал. Я 17 лет обманывал себя, считая, что разрушил систему.
Случайные кошмары, от которых я просыпался, колотясь в холодном поту, считал реакцией на сиюминутный стресс. Я убеждал свою жену, что это все ерунда, просто дурные сны. Через 14 лет я понял, что это, в общем-то, не так уж сиюминутно. Я, наконец, был вынужден поделиться этим с ней, и она помогла мне преодолеть это. Но я знал, что исцеление все еще не было полным.
Когда я, наконец, позвонил Дону, он отнесся ко мне как давно потерянный брат. Он дал мне телефоны и адреса нескольких членов моей группы и друзей по роте. Оставшуюся часть дня я потратил на звонки им. Исцеление началось.
Я сидел за столом в цокольном этаже своего дома, просматривая копии старых приказов, которые почему-то хранил все эти годы. Я искал имена и личные номера, чтобы сообщить Дону и, таким образом, дать возможность разыскать всех наших LRP и Рейнджеров. Внезапно, зазвонил телефон. Голос на другом конце сказал: "Гэри, ты знаешь, кто это?" Голос казался знакомым, но я не мог его четко опознать. Я прокрутил в уме несколько имен, прежде чем ответить отказом.
Голос сказал: "Это Франк, Гэри. Франк Суза". Я неповерил этому. Франк был мертв. Я видел, как он умер. Я видел его там, лежащего с ранами на груди и шее. Я видел огромную дыру в его спине, куски ребер в его искромсанном легком. Я был весь в его крови, пытаясь остановить кровотечение, которое, я знал, невозможно было остановить. Нет, кто бы ни был на том, это не мог быть Франк Суза!
Я слегка опешил, и сказал: "Черт возьми, кто это? Франк Суза мертв. Я видел, как он умер".
Голос ответил: "Гэри, это я, действительно я! Я 2 года провалялся по армейским госпиталям и ветеранским лечебницам, но я все еще жив".

Я сидел, там, пытаясь отыскать в памяти какой-нибудь способ проверить, что это был Франк.
Тогда голос сказал: "Помнишь, возле бункера, когда Райдер попал в меня той стрелкой!?"
Это был Франк! Он был жив! Слезы текли по моему лицу, когда я слушал, как он тараторит о том, что с ним случилось после того дня в далеком ноябре 1968. Я думал, что потерял в тот день двух своих лучших друзей. Теперь один из них воскрес из мертвых.
Мы проговорили больше часа. Он жил в Джуно, на Аляске, но в августе должен был приехать на семинар в университет Парди. Он спросил, не могли бы мы как-нибудь встретиться с ним там, или где-нибудь в Иллинойсе. Я сказал, что никоим образом не пропущу этого. Он сказал, что позвонит через несколько недель, чтобы договориться окончательно. Потом мы попрощались, обещая поддерживать отношения в будущем. Исцеление продолжалось.
Я позвонил, Линчу, поблагодарить за то, что он нашел мне Франка. Я почти мог видеть его улыбающееся лицо, когда он слушал мою сбивчивую речь. Я обещал ему, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему определить местонахождение наших парней и снова собрать их вместе.
Я чуть не сошел с ума, разыскивая наших пропавших LRP и Рейнджеров, доведя телефонные счета до 300 - 400 долларов в месяц. Через 6 месяцев я нашел еще 26 человек и связал их с Доном.
В июле 1985 Дон сообщил, что пришло время планировать встречу. Подходящим местом был Форт Кэмпбэл, Кентукки, родной дом и пункт дислокации 101-й дивизии. А наиболее подходящим временем было бы пятое – восьмое июня.
В августе 1985, я ездил в Шампейн, Иллинойс, и провел выходные с Франком Сузой. За исключением ужасных шрамов, он ничуть не изменился, все так же крепок, и похож на двадцатилетнего. Годы, проведенные на излечении в госпиталях, привели к расколу, который стоил ему жены и детей. Но неунывающий следопыт и разведчик, он оставил это все позади. Он нашел новую жену и начал новую жизнь.
Мы провели все выходные за рассказами о былом, вновь переживая задания и воскрешая воспоминания. Мы смеялись, вспоминая хорошие времена, и лили слезы по погибшим товарищам. По мере того, как близился вечер воскресенья, мы, по меньшей мере, раз пять сказали друг другу до свидания перед тем, как обняться на прощание, обещая увидеться снова на встрече в 1986 году. Половину четырехчасовой дороги домой я рыдал от горя и радости.
Через неделю я получил сообщение от Дона Линча, просившего вспомнить LRP по имени Роберт Ролингс из Редвуд Эстейт, California. Он написал Дону и сказал, что отчаянно хотел бы связаться со мной, Джоном Луни, Джимом Бэконом, и Джоном Мезэросом. Я позвонил Дону и спросил, кто такой Роберт Ролингс. Я не мог вспомнить никого с таким именем. Дон засмеялся и спросил меня, помню ли я Макбрайда, того, кто взял меня в роту. Когда я ответил: "Ну разумеется!" Он сказал, что Ролингс, это и есть Макбрайд. Он поменял имя после Нама. В течение многих лет он пытался узнать, что случилось с теми четырьмя, кого он взял в LRP. Он чувствовал себя ответственным за нас и задавался вопросом, пережили ли мы войну.
Я позвонил ему и успокоил. Мы все выжили. Он был в восторге. Мы поговорили еще какое-то время, а потом пообещали увидеться на встрече в следующем году.
В течение следующих 10 месяцев я переговорил более чем с 60 людьми, с которыми провел самый незабываемый год своей жизни. Все части вставали на место.
За месяц до встречи я был весь на нервах. Моя жена сказала, чтобы я взял письма, которые написал ей Вьетнама. Она сохранила каждое из них. Она сказала, что, если я их перечитаю, это поможет вспомнить людей, места, и события моей службы. Кроме того, это могло бы переломить мою нервозность. Я внял ее совету и обнаружил, что эти 238 писем читаются как дневник. Так было посеяно зерно для написания этой книги.
Сердце заколотилось, когда я заезжал на стоянку у Холидей Инн. Этого не может быть! Таких же бабочек в животе я ощущал в апреле 67-го, поднявшись на борт C-119, чтобы совершить свой первый прыжок с парашютом. Смогу ли я узнать кого-нибудь? А они меня узнают?
Я вошел в холл, чтобы зарегистрироваться, оставив багаж в машине. Девушка за стойкой сказала, что большинство зарегистрировавшихся LRP и Рейнджеров собрались в зале или снаружи, у бассейна. Она выглядела немного испуганно. Окей! Мы все еще могли произвести впечатление на людей.
Я вошел в зал и добрался до бара, заметив в задней части два больших стола, занятых группой мужчин примерно моего возраста. Я не был уверен, что был готов. Я заказал скотч с содовой, и сделал большой-пребольшой глоток перед тем, как повернуться и предстать перед собравшимися LRP и Рейнджерами.
Я немедленно признал Тони Терсеро, Тима Коулмана, Боба (Макбрайда) Ролингса, Дона Линча, "Маму" Ракера, и некоторых других.
Дейв Бидрон завопил: "Эй, мужики, это же Линдерер!" Я присоединился к группе, и после множества объятий, рукопожатий, и хлопков по спине, мы обосновались в ожидании прибытия оставшейся части наших товарищей.
Через 2 часа нас было больше сотни, и народ все прибывал. Это было удивительно. Сборище начало разбиваться на небольшие группы по времени службы в роте: 1-ая Бригада LRRP в одной стороне, рота F LRP отправилась наружу, к бассейну, те, кто были в роте F и L – в зале, а Рейнджеры, служившие в роте L позже, в задней части зала.
Продолжали прибывать все новые люди. Было похоже, что мы расстались всего несколько недель назад. 17 лет превратились в ничто. Рота была переформирована, и мы снова были готовы выполнять задачи.
Немногие из нас могли попрощаться, когда увольнялись и отправлялись домой. Парни были в поле, в краткосрочных отпусках, или отсутствовали по другим причинам. Кто-то был в госпитале или реабилитационном центре, когда другие уезжали. Так что мы толком и не прощались. Теперь, когда мы встретились вновь, никто не чувствовал, что когда-либо оставлял нас. Так что мы просто снова были вместе – обычное дело!
Большинство LRP и Рейнджеров собралось к восьми пополудни. С некоторыми приехали жены, но большинство парней решило приехать по-холостяцки. Это было, прежде всего, для нас, а не для жен.
Тот вечер мы провели, восстанавливая старую дружбу. Начали рассказывать военные истории, сперва понемногу, затем, по мере одобрения, все более красочно и описательно. Много времени прошло с той поры, так как мы были среди тех, кто понимал и верил.
Некоторые из "Старых Грязных Пижонов" из 1-ой Бригады LRRPs и кое-кто из "стариков" роты F LRP отправились в пару номеров, чтобы разжечь былое товарищество и пропустить косяк-другой. Оказавшись среди кровных братьев, сложно отказаться от старых, проверенных привычек. Те из нас, кто не баловался травкой, понимали их. Это помогало им вернуться в прошлое и освобождало души. Процесс исцеления набирал ход.
На следующее утро нас всех пригласили в гарнизон на церемонию. В эти же выходные проходил ежегодный сбор ассоциации ветеранов 101-й дивизии, и подразделение устраивало показуху для "Кричащих Орлов" прошлого. Командир дивизии, генерал Патрик, пригласил LRP и Рейнджеров времен Вьетнама присутствовать в качестве почетных гостей и возглавить подразделение на торжественном прохождении.
Мы были немного толстоваты и шли не в ногу, но мы были гордой группой разведчиков, возглавивших парад под нескончаемые аплодисменты зрителей на трибуне. Потом мы отправились на площадку десантирования, где 101-я десантно-штурмовая устраивала демонстрацию, включавшую в себя штурмовое десантирование с вертолетов, парашютные прыжки и высадку с помощью веревок. Мы освистали их, поскольку они потратили целых 7 секунд на то, чтобы свалить из вертушки. Мы обычно делали это за 3. И все-таки, в целом, мы были впечатлены молодыми Кричащими Орлами. Они выглядели так же хорошо, если не лучше, как и мы за 18 лет до этого.
Генерал Патрик вышел и произнес замечательную речь, расхваливая работу, проделанную LRP и Рейнджерами во время Вьетнамской войны. Он привел примеры из своего личного опыта о том, как наши действия помогали успешному ведению войны. Он закончил, вознеся литанию жертвам, доблести, и достижениям, от которой у всех присутствующих на глаза навернулись слезы. Он объявил, что мы можем пройти в расположение части, а затем отдал нам честь и уехал на встречу с начальником штаба Армии США. Генерал Патрик поручил старшим офицерам приветствовать нас по прибытии в Форт Кэмпбэл.
Церемонию возглавил полковник Охл, командир LRSU (нынешнее наименование подразделения глубинной разведки), которые участвовали в показе. В 1969-70 годах он командовал взводом в роте L (Рейнджеров) и самой ротой. Он представил Комманд-Сержант-майора Боба Гильберта, который был Первым сержантом роты L, когда в июне 69-го я уходил на дембель. "Главный" вручил Дону Линчу и Билли Никсу памятные знаки в награду за их усилия в воссоединении подразделения и организации встречи.
Затем мы продолжили в местном охотничье-рыболовном клубе, проведя вечер, полный еды, напитков и еще одного раунда военных историй. Когда мы поздним вечером вернулись в гостиницу, Боб Гильберт организовал собрание, призванное официально основать ассоциацию LRP и Рейнджеров. Мы проголосовали за то, чтобы пойти на шаг дальше и пригласить присоединиться к нашей организации всех ветеранов Вьетнама, служивших в подразделениях LRRP и LRP, а также позже, в ротах Рейнджеров.
Следующий день, в целом, прошел так же. Мы были просто счастливы быть друг с другом, пытаясь восполнить все те проведенные обособленно годы. Мы обнаружили бальзам, успокаивавший те раны, что не смогло исцелить время. Те, кто был потерян, нашлись. Те, с кем мы расстались, обнаружились. Исцеление было повсюду вокруг нас, и это было замечательно.
Тони Терсеро привез с собой из Финикса профессиональную съемочную группу, чтобы сделать запись нашего воссоединения. Вечером третьей ночи они начали записывать фрагменты интервью с оставшимися в живых после опасных заданий, которые выполняло подразделение в ходе своей семилетней Вьетнамской одиссеи. Мне была предоставлена сомнительная честь поучаствовать в одном из интервью. Даже у съемочной группы были слезы на глазах, когда они слушали, как выжившие рассказывали свои версии случившегося в те далекие годы.
Последний день был самым тяжелым. По мере того, как мы разъезжались по домам, снова и снова повторялись эмоциональные сцены между давно потерянными друзьями, воссоединившимися спустя почти два десятка лет – и только для того, чтобы вновь оказаться разделенными. Каждый клялся поддерживать контакты и участвовать в будущих встречах. Все мы возвращались к нашим семьям, изменившись за несколько прошедших дней. Мы никогда не будем такими, как прежде.
Вьетнам взял что-то у каждого из нас, отнял нашу юность. Наше поколение было оболгано, сбито с толку, а потом брошено страной, ради которой мы стольким пожертвовали. В результате мы чувствовали себя обманутыми и недооцененными. Мы пошли на войну, полагая себя патриотами, и вернулись через год и позже гражданами второго сорта. Нас считали психически неуравновешенными, нетрудоспособными, и асоциальными. Ни у кого не было ни времени, ни желания выслушать нас или помочь приспособиться к нормальному образу жизни. В мгновение ока мы превратились в изгоев. И неудивительно, что у столь многих из нас были трудности в возвращении к течению жизни общества, которое мы оставили. Мы страдали поодиночке. Счастливчики выживали. Они засунули кошмары и ужасные воспоминания в самые глубины своего сознания, поклявшись никогда не воскрешать их. Другие вели свою безнадежную битву, проигрывая алкоголю, наркотикам, преступлениям, и самоубийствам.
Многие искали помощи извне. Жены, духовенство, адвокаты, психологи, психоаналитики, и психиатры – все они пытались. Некоторые даже достигали определенной степени успеха. Но в итоге ветеран Вьетнама был вынужден сам нести свое собственное бремя. Его раны были перевязаны, зашиты, и прижжены, но они не зажили. Некоторые из них оставались в покое. Другие медленно гноились. Некоторые прорывались, извергая яд на всех вокруг. Но никто не нашел настоящего лекарства, реального исцеления.
Воссоединение LRP и Рейнджеров в начале июня 1986 было чудесным исцелением для многих из посетивших его ветеранов, включая автора этих строк. Я обнаружил раны, о существовании которых даже не подозревал. Я принял первые целебные дозы сострадания и братства, понимая, что вскоре начнется процесс излечения от владевших мною боли и мучений, которые мешали быть таким мужем и отцом, каким я должен был быть. Годами я подвергал своих любимых горечи и отторжению, даже не зная почему.
Теперь я знал, что это осталось позади. Я понял, как исцелиться. Ни один из нас, много лет назад сражавшихся на той азиатской войне, не мог стать единым целым до тех пор, пока мы не воссоединились с нашими братьями, и не разделили боль и горе открыто, чтобы с ними можно было иметь дело. Мы могли помочь друг другу, точно так же, как и прежде. У нас в LRP было кредо: "LRP не оставляют LRP. Все, кто идет, возвращаются, или не возвращается никто". То кредо помогало нам выжить тогда, и сделало свое волшебное дело снова.

6 июня 1968

Я думал, что знаю, что такое высокая температура и влажность, проведя первые 20 лет моей жизни в Missouri, каждое лето страдая от жары и духоты. Но спускаясь по трапу Boeing 727 компании Pan Am на авиабазе Бинь Хоа, Республика Вьетнам, мне потребовалось совсем немного времени, чтобы понять: жара – в ее азиатском проявлении – это нечто гораздо худшее. Было всего 11.15 утра, а я весь взмок от пота прежде, чем пересек асфальтированный перрон. С каждым вдохом я втягивал в себя еще больше тяжелого, напитанного влажностью воздуха, пока не почувствовал , что потяжелел на добрую сотню фунтов. Когда я оглянулся, глядя на ряды стоящих за ВПП военных самолетов, казалось, что они застыли в слое дрожащего, прозрачного желатина. Жара в Наме была видимой!
Сержант прогнал нас через летное поле к большому зданию терминала, построенному из металлических гофрированных листов, дававшему некоторую защиту от солнечных лучей, но мало спасавшему от жары. Большой, круглый термометр, висящий на внутренней стене здания, показывал 112 градусов по Фаренгейту.
Внутри нас сверили с бортовым списком, а затем скомандовали разобрать вещмешки и грузиться в один из четырех коричневых, тупорылых автобусов Исудзу, выстроившихся в ряд перед зданием.
Я сел во второй автобус, заняв место позади водителя – гражданского служащего. Это был первый вьетнамец, которого я видел, и меня несколько удивили его малый рост и худощавое телосложение. Вряд ли в нем было больше 5 футов росту и ста фунтов веса. Он посмотрел в зеркало заднего вида, и обнаружил, что я изучаю его. Когда он адресовал мне широкую, полнозубую улыбку, я быстро отвел взгляд, смущенный тем, что меня заметили. Но мое любопытство вскоре пересилило. Я надел темные очки и возобновил быстрое исследование моего предмета, на сей раз наблюдая за ним краем глаза. У него были густые, блестящие, темные зачесанные назад волосы. Высокие скулы и близко посаженные глаза придавали ему несколько зловещий вид. Постоянная улыбка казалась почти искусственной, прикрытием, маскирующим его подлинные чувства относительно громкоголосых, здоровенных американских солдат, которых ему предстоит везти. Так вот как выглядит мой враг! Бог ты мой, мы собирались сражаться с гномами!
Низенький, толстый штаб-сержант вскарабкался в автобус и объявил, что нас отвезут в 90-й центр пополнений в Лонг Бинь для оформления. Его заготовленная, стандартная речь и безразличное отношение характеризовали человека, который был во Вьетнаме слишком долго и находил свою работу утомительной и не вызывающей удовлетворения. Чертовски уверен, это не слишком-то повысило наш энтузиазм.
Автобус, покачиваясь, выкатился с авиабазы и следуя в плотном потоке двинулся по хорошему двухполосному асфальтированному шоссе. Светофоры, осевые линии и дорожные знаки были всюду. Было сложно представить, что я был в другой стране. Обстановка вокруг, казалось, копировала происходящее где-нибудь в Штатах. Приходилось сосредоточиться, чтобы обнаружить различия.
Большая часть движения была гражданской: смесью мотороллеров, велорикш, мопедов, велосипедов, старых Ситроенов и Пежо, и случайного старинного грузовика Додж 40-х годов. Каждые несколько минут проезжали военные машины, иногда по одной, иногда колонной.
Сельская местность Южного Вьетнама была равнинной, слегка холмистой. Пейзаж разнообразили случайные рисовые поля и узкие ряды пальм. Тут и там были рощи каучуковых деревьев, стройными рядами тянувшихся прочь от шоссе, как солдаты на построении.
Мы миновали несколько маленьких деревушек, вытянувшихся по обе стороны шоссе. Начали появляться различия. Убогие лачуги, жмущиеся друг к другу в каком-то планировочном кошмаре. Повсюду магазинчики с открывающимися на улицу витринами и отдельные киоски. Большинство построено из старых досок, картона, пластиковых листов, гофрированной жести, и распрямленных банок из-под американского пива.
Местное население суетилось, занимаясь своими делами, совершенно игнорируя нас, проезжающих мимо. Среди них, казалось, превалировала детвора и девочки-подростки, одетые в традиционные аозай (Аозай – традиционный вьетнамский женский костюм).
Повсюду были солдаты Армии Южного Вьетнама (ARVN). Большинство из них, казалось, предавалось безделью, закусывало, заигрывало с девочками, или торговалось с владельцами магазинчиков. Казалось, их совершенно не волнует, что идет война. Многие были не вооружены, но у некоторых на плече висели карабины М-1. Я понял, почему возвращавшиеся в Америку ветераны называли их ковбоями. Большинство из них носило на шеях яркие красные или синие платки, большие американские темные очки, и наручные часы, которые тоже были слишком велики для их тощих запястий. Их сидящая в обтяжку форма выглядела так, как будто была нарисована. Они напомнили мне кучку пытающихся выглядеть клево бойскаутов.
Я задавался вопросом, почему открытые окна автобуса были затянуты проволочной сеткой. Я подумал, что их еще могли бы использовать для перевозки заключенных. Когда я наклонился вперед и спросил водителя, зачем эта проволока, тот на мгновение запнулся, а потом ответил на ломаном английском, "Ви-Си нумма десять. Кидать гранаты в автобус. Кокадай (убивай) многих Джи-Ай." Я поперхнулся и откинулся на сиденье. Остаток пути я провел, высматривая на обочинах вьетконговских диверсантов.
Мы прибыли в обширное расположение 90-го центра пополнений примерно в 12.30. Выбравшись из автобусов, мы построились в центре огромного пыльного плаца. Пухлый, довольного вида второй лейтенант прошагал через грязное поле и поднялся на возвышающуюся перед нами деревянную трибуну. Он представился как лейтенант Сэйлор и в течение следующих 10 минут официально приветствовал нас во Вьетнаме. Его речь была не запоминающейся, но он, казалось, был искренним. Должно быть, он был почти столь же зелен, как и все мы.
Он сказал, что наше пребывание в центре пополнений продлится 5-7 дней. Столь много времени занимает процесс оформления нас в системе и распределения по подразделениям. Во время пребывания здесь мы должны будем соблюдать несколько правил. Обязательным является присутствие на четырех ежедневных построениях. В ходе них будут вручаться назначения в подразделения и перевозочные требования. Если мы будем отсутствовать, когда назовут наши имена, на нас обрушится гнев господень в исполнении Армии США. Он сказал также, что ежедневно на доске объявлений на краю плаца будут вывешиваться списки назначений. Во время пребывания в центре мы можем быть назначены в наряд по кухне и на другие работы. Игнорирование этих назначений приведет к наказаниям, слишком ужасным, чтобы о них рассказывать. Время от времени к нам будут обращаться военнослужащие постоянного состава, случайным образом отбирая людей для выполнения всяких дополнительных работ "интересного" свойства. За отказ выполнять их запросы грозит что-то наподобие высшей меры наказания.
Виднеющийся вдалеке большой плавательный бассейн запрещен для посещения всеми военнослужащими переменного состава. Нам будет разрешено ходить на почту; каждый вечер смотреть кино в открытом кинозале; покупать закуски в фургонах-киосках; посещать религиозные службы; а также гадить, мыться и бриться (Shit, Shower and Shave). Все остальное было официально запрещено. Он сообщил, что данная программа разработана для обеспечения безопасной и быстрой акклиматизацию нас к жизни в Республике Вьетнам, и ни в коем случае не является какой-либо формой издевательства. В общем, нам надлежит жить по правилам и не искать проблем на наши юные, нежные задницы, пока не прибудем к местам назначений. Аминь!
Окружающие нас казармы представляли собой большие постройки из фанеры, крытые рифленой жестью. В каждой было по 2 ряда из 12 двухъярусных коек, вмещающих 48 человек. Проводивший построение офицер проинструктировал нас, что в случае ракетного или минометного обстрела человек, занимающий нижнюю койку, должен будет вылезать из нее на правую сторону, в то время как солдат с верхнего места прыгает налево. Это должно предотвратить втыкание пяток обитателя верхней койки в спину его товарища снизу, могущее причинить тому неисчислимые моральные и физические страдания. В тот момент это казалось толковым, но, как выяснилось позже, когда наш сон был разнесен на куски рвущимися в сотне метров 122 мм РС-ами, об этих инструкциях никто и не вспомнил. Звук чьего-то сыгравшего очка действовал на процесс дедуктивного рассуждения и интеллектуального мышления подобно вырубленному предохранителю. Другими словами, когда дерьмо попадает на вентилятор, твоя задница движется к ближайшему бункеру по кратчайшему расстоянию, снося любого, оказавшегося достаточно глупым, чтобы встать на пути.
Лейтенант сказал, что, покинув койки, мы должны быстро и организованно проследовать в заглубленные, обложенные мешками с песком бункера, удобно расположенные между казармами. Это тоже работало только в теории. В наших мозгах неизгладимо отпечаталось "Быстро". "Организованно" там как-то вообще не задержалось.
Мы побросали вещи и отправились в столовую на наш первый во Вьетнаме прием пищи. Длинная очередь и скудное меню из теплых бутербродов с вареной колбасой, холодного, жирного картофеля-фри, и несвежего крошащегося пирога заставили меня уверенно поставить на фургончики с закусками в части дальнейших приемов пищи. Мой желудок еще не перестроился с домашней еды на именуемый Армией США пищей обезвоженный, выжатый, стерилизованный, консервированный, спрессованный и упакованный в фольгу набор сырья для производящей говно машины.
После еды все вновь прибывшие отправились на склад, получать базовый комплект обмундирования, обуви, и другого уставного снаряжения. После возвращения в казармы, нам поручили охранять нашу территорию до вечернего построения.
Позже, сожрав парочку целлофанового вкуса хот-догов из "еды на колесах" (по крайней мере, они были горячие!), я развалился на своей койке и попытался оглянуться на прожитую жизнь. На протяжении последних 8 месяцев мои мысли и действия управлялись и направлялись, военной машиной, которая взвалила на себя ответственность за превращение меня из гражданского в солдата. Я добровольно вручил бразды своей судьбы другим, чьи методы и побуждения оставляли желать много лучшего.
Обстоятельства, приведшие к тому, что я оказался во Вьетнаме, не были уникальными. Менее 32 часов назад я отбыл с авиабазы Трэвис около Сан-Франциско, направляясь в Юго-Восточную Азию. Когда мы садились в самолет компании Pan American, температура была чуть выше 50 градусов по Фаренгейту. Спустя час пилот обратился к нам, объявив, что только что в Лос-Анджелесе убийцей был застрелен Роберт Кеннеди. Новость потрясла нас, и на мгновение весь салон погрузился в тишину, прерванную одним из черных солдат, язвительно заметившим: "Эй, мужики, это, конечно, удар. Но такое дерьмо случается. Там, куда мы направляемся, нам лучше всего волноваться о наших собственных юных задницах". Возможно, ему стоило бы выбрать для этого другое время, но в его словах содержалось мудрое пророчество. Если бы мы учли его, у нас все было бы хорошо.
Мы совершили краткую остановку в Гонолулу, чтобы размяться и заправиться, затем взлетели в направлении Гуама. Через несколько часов, ранним утром, я заметил, как стюардесса остановилась поправить подушку одному из парней, сидевших через проход от меня. Она должна была перегнуться через высокого черного Private First Class (рядовой 1 класса), чтобы дотянуться до него. Когда она начала взбивать подушку, PFC приподнялся и слегка укусил ее за грудь, заставив подскочить, как ужаленную. Она на секунду замерла там с выражением шока и непонимания на ее симпатичном лице, затем повернулась и побежала по проходу в переднюю часть самолета. Черный солдат высунулся и закричал ей вслед: "Леди, если ваше сердце столь же мягкое как ваша грудь, вы простите то, что я сделал!" Всех нас, увидевших случившееся, разобрал смех. Не было причинено никакого реального вреда, и этот небольшой эпизод снял часть беспокойства и напряженности, которые росли, после нашего отбытия из Трэвиса. Кроме того, что они могли нам сделать? Послать во Вьетнам!?
Позже тем же утром мы пересекли линию перемены дат и приземлились на Гуаме. Из динамиков послышался голос пилота, попросившего нас оставаться на местах после остановки самолета. Он добавил, что следует воздержаться от фотографирования B-52 и других военных самолетов, стоящих вдоль взлетной полосы, в противном случае мы рискуем тем, что наши камеры будут конфискованы. О да, и как это враг не знал, что у нас были B-52 на Гуаме!
Несколько минут спустя, в самолет поднялось 3 военных полицейских, и прошли по проходу туда, где сидел черный PFC. Мы в недоумении наблюдали, как они попросили его проследовать за ними из самолета. Я глянул в левый иллюминатор, и увидел, что они провели его к ожидающему военному седану и уехали. Только после этого нам разрешили покинуть самолет на 45 минут, в течение которых его заправляли.
Когда мы отбыли, PFC не вернулся на борт. Ни один из Non Commissioned Officer (унтер-офицерский состав, сержанты), казалось, не знал и не интересовался случившимся с ним. Кое-кто отпускал комментарии о том, с чего бы эта дерьмовая армия лишает солдата его шанса быть убитым в бою из-за такой тривиальной мелочи. Тогда кто-то из хвоста самолета закричал, "Черт, еще не слишком поздно. Давайте все пойдем и покусаем пилота!"
На то, чтобы забыть о происшествии, не потребовалось много времени. До Вьетнама нам оставалось всего несколько коротких часов, так что волнение и ожидание нашего надвигающегося приключения были намного важнее, чем пропавший товарищ.
Я оглядывал окружающие меня лица, ища какой-либо знак, некое предзнаменование, которое отметило бы тех, кто не переживет следующий год. Ничего не было. Единственной очевидной общей особенностью была невинная юность. Они были всего лишь мальчишками, собравшимися играть во взрослые игры, и я был одним из них! Меня пронизал животный страх. Это была игра, в которую я играл в лесу за домом моего детства. Воображаемое оружие, позже замененное игрушечным. Потом, с пневматическим оружием, это едва не вышло из-под контроля, но риск добавил реализма. А теперь мы собирались играть взаправду. Надо мной витали мрачные предчувствия. Я с нетерпением ждал этого. Я этому учился, и даже вызвался добровольно. Однако теперь, на самом пороге финального испытания, я испытывал серьезные сомнения относительно своего выбора.

Я был старшим из 8 детей в рабочей семье, жившей в маленькой, консервативной общине к югу от Сент-Луиса, Missouri. Мои родители вскормили меня на диете из сильных моральных ценностей, церкви, яблочного пирога, и американского образа жизни. Мой отец, пилот бомбардировщика и ветеран Второй Мировой войны, учил меня, что обязанность патриота – когда позовет страна, откликнуться на колокол. Права она или нет, но это моя страна.
Я наслаждался юностью, проходящей среди предгорий Озарк, вдоль реки Mississippi. Каждую свободную минуту я проводил, охотясь и ловя рыбу среди холмов, вдоль ручьев и топей в окрестностях моего родного города. Я любил природу и считал себя опытнее остальных в навыках лесного жителя.
Я средней школе я пользовался популярностью, исполняя обязанности классного старосты и участвуя в совете учащихся. Я играл на трубе в школьном оркестре и входил в редколлегию ежегодника. Делая успехи в футболе и бейсболе, я получил несколько грамот за спортивные соревнования.
На втором курсе я начал встречаться с высокой, привлекательной девушкой из моего родного города, Барб Сиракьюз. Она оставалась верна мне во время бурных, затихающих и вновь возобновляемых отношений, которые длились 7 лет, приведя к нашему обручению в Рождество, когда я прибыл домой на побывку после начальной подготовки.
Я получал хорошие оценки при минимальных усилиях, и в 1965 году ожидал назначения в Академию ВВС США. Я был отобран моим конгрессменом в качестве первого запасного кандидата. Основной кандидат передо мной решил взять назначение в Военно-Морскую Академию, таким образом, в порядке отсева, мое назначение в Академию ВВС в Колорадо-Спрингс казалось верным делом.
Сотрясение, полученное на футбольном матче в выпускном году, привело к тому, что мое назначение было отсрочено на 12 месяцев, для гарантии полного излечения и отсутствия осложнений. Это убило все шансы попасть в набор 1965 года. Я был убит горем, но еще не готов разочароваться в желании быть летчиком-истребителем. Я знал, что не могу позволить себе пропустить год из-за призыва в армию, так что в последнюю минуту зарегистрировался в университете Missouri. Казалось бессмысленным ходить в колледж в течение года, а в следующем году начать все сначала в Академии ВВС, так что я решил забросить мечты о назначении в академию, и записался на четырехлетнюю программу подготовки офицеров запаса ВВС (Reserve Officer's Training Course). Я все еще мог достичь своей цели, но другим путем.
Однако, у судьбы в отношении меня были другие планы. К концу второго курса у меня кончились деньги, и в тот же год в призывной лотерее мне выпало двузначное число (Призывная лотерея – Существовавшая на период войны во Вьетнаме система призыва). Зная, что не смогу пропустить год и работать, я решил записаться на Officer Candidate School (краткосрочные (от 10 до 17 недель) курсы для унтер-офицерского состава Вооруженных Сил и выпускников гражданских учебных заведений, желающих получить офицерское звание) и в летную школу. Я попытал счастья в ВВС, флоте и морской пехоте, но всюду получал один и тот же ответ: "Только по окончании колледжа".
Армия казалась моей последней надеждой. Несколько встреч с армейским вербовщиком оставили меня убежденным, что, хотя реактивная авиация отпадает, я, по крайней мере, смогу попасть в программу OCS и получить офицерское звание.
Никогда не верьте проклятому вербовщику! Я записался в армию в начале сентября 1967 по программе отложенного зачисления (Delayed Enlistment Program: поступающий подписывает контракт и определенное время (до года) числится в резерве. После чего отправляется на первоначальное обучение). Я был весь как на иголках, так что поступил на службу через месяц. В первый же день моей службы офицер призывного пункта в Форт Леонард Вуд, Missouri, рассмеялся, когда я сказал ему, что отправляюсь в OCS. Он сообщил, что эта программа была закрыта, и уж подавно закрыта для любых претендентов, не закончивших колледж. Меня поимели просто по-царски! Он дал мне луч надежды, добавив что, по мере того, как война во Вьетнаме "разогревается", есть хороший шанс, что Армия снова откроет эту программу. Он предложил мне подготовился, пойдя добровольцем в школу пехотных специалистов, воздушно-десантную школу, или даже на курсы Рейнджеров. Да, теперь я знаю! Никуда не вызывайся добровольцем. О, эта сладкая, сладкая невинность юности!
Я записался в двухнедельную школу младших командиров, которая должна была послужить толчком к следующему учебному циклу – чему угодно, лишь бы придти к OCS. Потом меня назначили командиром отделения роты "Дельта", 5-го батальона, 2-ой учебной бригады начальной подготовки. Мой взводный сержант, ветеран Нама, служивший в 25-й пехотной дивизии, проявил ко мне симпатию и назначил правофланговым 2-го взвода и своим заместителем с разрядом сержанта. Потом он сказал мне, что наш батальон собирался закончить обучение по сокращенному шестинедельному циклу вместо обычных 8 недель. Во Вьетнаме началось наращивание сил.
Спустя 2 недели учебы наш 26-летний взводный сержант попал в госпиталь с сердечным приступом средней тяжести, оставив нас посреди курса обучения. В те времена NCO категории E-5 и выше были столь же редки, как честные вербовщики. Мы закончили цикл без взводного сержанта. С помощью моего командира взвода, второго лейтенанта Джеффа Керца, я до конца курса исполнял обязанности взводного сержанта. Работа была очень тяжела, но меня минули все издевательства и преследования со стороны военнослужащих постоянного состава, через которые должна была пройти остальная часть новобранцев. Я не бывал в пожарной команде и нарядах на кухню. Кроме того у меня была собственная комната в кирпичной казарме кубричного типа, специально построенной для программы первоначального обучения. Не понимаю как, но мои командиры отделений и я провели взвод через цикл и сумели закончить его как почетный взвод почетной роты в своем учебном курсе.
Мои командиры взвода и роты поощряли меня обратиться с рапортом об участии в OCS даже при том, что не окончившие колледж все еще не могли участвовать в программе. Они написали рекомендательные письма, прося об исключении для моего случая. В исключении было отказано, и я убыл в школу специалистов Форт Гордон, Джорджия, для прохождения воздушно-десантной подготовки после тридцатидневного Рождественского отпуска.
Форт Гордон, оказался полезным опытом – в военном смысле слова. Это, должно быть, был один из худших среди существующих армейских гарнизонов. Однако на условия размещения не стоило жаловаться, поскольку в помещениях мы провели очень мало времени. Именно в Форте Гордон я учился быть солдатом. Много времени уделялось физподготовке, доходившей до ежедневного пятимильного кросса, после которого следовал час физических упражнений. Погода все 10 недель была исключительно дерьмовой. После всего этого холода и дождя нас должны были отправить в Корею.
Вместо этого после окончания нас немедленно отправили на автобусах в Форт Беннинг, Джорджия, для прохождения дополнительного трехнедельного курса воздушно-десантной подготовки. Я не получил назначения в OCS, но по крайней мере попал в правильный гарнизон.
И я считал жесткими условия в школе специалистов! Истинное значение бега я узнал в воздушно-десантной школе. Мы бежали всюду. Нас заставляли бежать на месте даже в столовой, в очереди у раздаточной. Отжимания, которые то и дело "прописывали" нам инструктора, воспринимались как облегчение. Они давали нам передышку от бега. Но обучение было захватывающим, и я преуспевал в нем. После совершения 5 учебных прыжков мы завершили обучение, разрываемые по швам десантным духом. Я был в самой лучшей физической форме за всю мою жизнь.
Пятеро моих самых лучших приятелей по школе специалистов и воздушно-десантной школе записались добровольцами в Академию NCO и на курсы Рейнджеров, и предлагали мне сделать то же самое. Я много думал об этом, но решил отправить еще один рапорт об OCS. Я хотел сделать армейскую карьеру, но не как NCO. Однако вместо курсов подготовки офицеров я получил приказ сразу по окончании следующего тридцатидневного отпуска отправиться на службу в Республику Вьетнам. Меня по-царски поимели во второй раз. Я становился очень опытен в этом деле.
Я позвонил своей невесте и родителям, чтобы сообщить им "хорошие новости". Разумеется, они были расстроены. Мы с невестой планировали устроить "большую военную свадьбу" после моего окончания OCS, а затем провести год вместе, прежде чем я должен буду отправиться на службу за границу. Теперь, в складывающейся таким образом ситуации, она хотела взять отпуск на своей работе медсестры и во время моего отпуска выйти за меня замуж. Она пыталась убедить меня, что большая свадьба не так уж важна, но мы так долго ее планировали, что что-либо меньшее было бы второразрядным. Кроме того, идея оставить после себя молодую вдову в случае, если моя "полоса удач" будет продолжаться в той же манере, оставляла во рту довольно дерьмовый привкус.
30 дней спустя, моя юная задница оказалась на полпути через весь мир, задаваясь вопросом, во что, черт возьми, я себя втянул…

Не знаю, был ли это рев сирены снаружи, или суматошные вопли солдат внутри, но я очнулся от глубокого сна, обнаружив, что вся казарма в смятении.
Обстрел! Обстрел! Вот дерьмо! Что, черт возьми, мне нужно делать? Что говорил лейтенант? "Нижняя койка, катитесь направо..."
Да, это я! Валю прочь, хлопнувшись животом на прохладный бетонированный пол. Хвала богам, я заснул одетым! "...быстро, но организованно проследовать, в заглубленные, обложенные мешками с песком бункера, расположенные..."
Ебать! Едва я начал отрываться от пола, как огромная тяжесть обрушилась на спину, швырнув меня назад на бетон. Я разевал рот в безуспешной попытке вздохнуть. Мое тело не повиновалось, когда я приказал ему подняться и катиться к черту отсюда. Ебаный Христос! Моя первый день во Вьетнаме, и в меня попала проклятая ракета. Предполагалось, что быть мертвецом – это не больно, но мне было весьма и весьма больно! Внезапно в голову пришло, что я не слышал взрыва. Прилетая, ракеты производят много шума. По крайней мере, предположительно должно быть так. Если это была не ракета, поимевшая меня, то что же это, черт возьми, было? Мои перепутанные мозги, наконец, решили вернуться в положение "Вкл." Это не могла быть ракета – я был бы мертв! Мое сознание заметалось туда-сюда в поисках ответа. Сукин сын, это был мой проклятый сосед, мистер Парашютист!
Я отчаянно боролся со своими ногами, одновременно пытаясь сделать первый полный вдох с момента удара. Я видел, как последние обитатели казармы выскочили за дверь – в том числе и мой старый добрый сосед. Нетвердыми ногами я отправился за ними, достигнув бункера как раз вовремя, чтобы увидеть, как 4 парня пытаются пройти в проем, рассчитанный на одного. Они сделали это…
Творился полнейший бардак. По всему убежищу парни кричали и вопили, пытаясь натянуть одежду, которую несли в руках, пока бежали в бункера, к безопасности.
Я оказался внутри как раз когда ракеты начали падать примерно в четверти мили от нас. Звуки разрывов 122-х были ужасны. Я мог только предполагать, какой ущерб они наносили. Через несколько секунд все кончилось. 4 ракеты с интервалом в несколько секунд – достаточно, чтобы вытряхнуть из нас сон. Сержант сказал нам, что неточные 122-миллиметровки редко попадают во что-нибудь или наносят какой-либо ущерб, но когда они это делают, то оказываются разрушительными.
В наступившей темноте мы на ощупь двинулись назад к нашим койкам, гадая, не нанесет ли враг еще один удар. У меня было ощущение, что через спину прорастает дерево. Я сгреб своего соседа, карабкающегося обратно в койку, и сказал ему, что если он еще раз спрыгнет направо, то пожалеет, что в него не попала ракета. Он рассыпался в извинениях. В тот момент он даже не осознавал, что делал.

7-10 июня 1968

Следующие дни были чередой нарядов на уборку территории, посещений почты и закусочных, уклонения от нарядов, и постоянных построений. Мы научились не шляться группами по четверо. Постоянный состав, казалось, притягивало к праздно стоящим кучкам новобранцев. Это было так же опасно, как оказаться застигнутым днем лежа на койке или укрывшись в бункере. И то и другое являлось табу! Мы нашли, что лучший способ избежать сраных нарядов – проводить как можно больше времени на почте или у мобильных закусочных. По каким-то причинам лайферы (Lifer – Профессиональный военный) почитали эти территории нейтральными. Конечно, спустя день-другой это становилось накладно. Казалось, Армия разработала неплохую систему, чтобы получить обратно наше жалование, и заставить нас напряженно трудиться. Трудно победить систему, которая сама устанавливает все законы.
По армейскому методу случайного отбора моя фамилия 2 дня подряд оказывалась в списках кухонного наряда. Я прикинул, что при эдакой удаче меня убьют где-нибудь на вторую неделю пребывания в стране. Нас подымали в 03.30 и давали полчаса на оправку и мытье, после чего мы отправлялись в столовую. При удаче нам удавалось вернуться в койки около 22.00, потными и грязными, и слишком усталыми, чтобы мыться. Это был мой первый реальный опыт кухонного наряда. Пообщавшись в течение дня с тамошним сержантом и его поварами, я понял, что делает Армия с теми, кто оказался слишком глуп, чтобы учиться на водителя грузовика.

Вечером 9 июня (первая ночь, когда я, похоже, мог бы немного поспать), примерно через час после полуночи вновь завыли сирены. Я подождал, пока не соскочит мой сосед, потом покинул койку, и направился в бункер. 6 ракет ударили спустя секунды после того, как мы оказались в укрытии. И парочка из них – слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно. После того, как все затихло, мы отправились назад к нашим казармам перехватить еще несколько часов сна перед подъемом.

10-го, во время второго построения я получил приказ, согласно которому я назначался в 1-й батальон 502-го пехотного полка, расположенный в Кэмп Игл, около Хюе и Пху Бай в I Корпусе. Я был взволнован. Меня назначили в элитную 101-ю воздушно-десантную дивизию, место, куда мне больше всего хотелось бы попасть. Кричащие Орлы были одним из лучших армейских подразделений во Вьетнаме. Кажется, моя удача, наконец, начала меняться к лучшему!
Ближе к вечеру я покинул Лонг Бинь на автобусе. Нас отправили на тыловую базу 101-й дивизии в Бьен Хоа, на курсы SERTS (Screaming Eagle Replacement Training School: школа подготовки пополнений Кричащих Орлов), где мы должны были пройти семидневную программу ориентации, именуемую "Пи-трейнинг". Я не знал, чего от этого ждать, но все что угодно было лучше того мышиного дерьма, через которое мы прошли.

11 июня 1968

Мы начали "Пи-трейнинг" наутро после прибытия. Как оказалось, это был курс боевой и психологической подготовки, призванный рассказать молодым парашютистам немного больше о войне – во вьетнамском смысле этого слова. Он должен был на ступеньку-другую повысить наши шансы на выживание. Кадровые инструкторы Кричащих Орлов учили нас основным способам патрулирования, обнаружения ловушек, инстинктивной стрельбе навскидку, тактике засад и противозасадных действий, знакомили с оружием, и учили пользоваться минами Клеймор. Это было очень реалистично. Однако, в конечном счете, мы с горечью поняли, насколько неадекватным было все наше предыдущее обучение. Мы были зелеными новичками, выступающими против одних из наиболее подготовленных и мотивированных солдат в мире. Если мы окажемся удачливы и будем слушать ветеранов, то сможем остаться в живых достаточно долго, чтобы передать свои знания следующей партии "вишенок" (Cherry – на армейском сленге новобранец) , пришедшей нам на смену.

12 июня 1968

На вторую ночь в Кэмп Альфа меня поставили в охранение на периметр. Я был взволнован перспективой получить шанс немного повоевать. Нас восьмерых повезли вдоль внутренней стороны окружающего лагерь глиняного вала. Меня и еще 3 парней высадили в точке под названием Бункер 13. Значение этого числа не упустил ни один из нас.
Мы остались стоять там, в облаке красной пыли, в то время как грузовик помчался вдоль вала к следующему бункеру.
"Ну и чего?" подумал я про себя по мере того, как пыль оседала вокруг нас. Никаких инструкций, никаких советов – ничего! Они просто оставили нас тут раздумывать, что, черт возьми, нам нужно делать дальше.
Мы залезли в бункер. Это была большая постройка из мешков с песком площадью около 8 квадратных футов. Стены состояли из двойного слоя набитых песком зеленых нейлоновых мешков с расположенными спереди амбразурами. Крыша была покрыта 6 слоями мешков, уложенных на раму из листовой стали и тяжелых деревянных брусьев. Вдоль задней стенки рядом с входом стояла изношенная раскладушка армейского образца. Сиденьями служили несколько деревянных ящиков от боеприпасов. На стопке мешков с песком в переднем левом углу стоял полевой телефон. Вдоль передней стены были отрыты противогранатые ровики – глубокие отверстия, в которые можно было бы спихнуть прилетевшую гранату, чтобы при ее взрыве не пострадали обитатели бункера.
В дополнение к имеющимся у каждого М-16 нам дали пулемет М-60 с двумя коробами патронов в рассыпных лентах, гранатомет М-79 с двумя бандольерами осколочных выстрелов. У каждого из нас было по две бандольеры 5,56 мм патронов, всего по 14 магазинов на каждую из наших М16. Осколочные гранаты, я полагаю, нам не доверили, потому что мы не получили ни одной.
Мы нашли замыкатели двух Клейморов, расположенных по фронту с той стороны колючки. Оказалось, что я единственный в группе, кто хоть раз видел Клеймор и представлял себе, как откинуть предохранитель и взвести его. Я уверенно продемонстрировал своим товарищам, как правильно пользоваться Клеймором – тайно досадуя, что не уделил больше внимания своим инструкторам тогда, во время спецподготовки.
Полевой телефон поставил перед нами новую проблему. Никто из нас не знал, кому нам полагалось звонить, и что говорить в случае, если мы это сделаем. Мы решили, что озаботимся этим, когда придет время. Уровень моей уверенности потихоньку опускался на дно самого глубокого из гранатных ровиков...
Я поинтересовался, какую подготовку имеют мои собратья по охране бункера. Помимо ремонта дизельных двигателей, неполной разборки пишущей машинки "Ремингтон", и готовки "дерьма на черепице" (Рубленая говядина на тосте. Нарезанная тонкими ломтиками солонина с белым соусом на ломтике обжаренного хлеба) на 400 персон, ни один из них понятия не имел, как обращаться с М-60 или М-79. Я согласился взять на себя М-60 и продемонстрировал писарю-машинисту, как открывать, заряжать, и стрелять из М-79. Я только не стал ему говорить, что сам стрелял из него всего лишь дважды.
Час до темноты мы провели, знакомясь друг с другом и обмениваясь военными историями. Мы работали над тем, чтобы убедить себя, что являемся плохими ублюдками, защищенными всеми этими мешками с песком, и вооруженными всем этим современным оружием. Да уж, старине Виктору Чарли (VC, сокращение от Вьет Конг (Viet Cong)) стоит получше следить за своей задницей, если он захочет нажить себе проблем в Бункере 13, поскольку мы готовы отсыпать ему полной пригоршней.
По мере того, как опускалась ночь, вместе с лучами заходящего солнца загадочным образом начала испаряться и наша уверенность в себе. Центром нашего внимания стали находящиеся перед нами спирали колючей проволоки и "путанка", из-за которых мы, столпившись плечом к плечу возле амбразур, ежесекундно ожидали появления вражеских саперов.
Нежданный звонок полевого телефона чертовски напугал нас. Механик осторожно поднял трубку, и робко ответил: "Хелло?".
Когда караульный сержант закончил пережевывать его задницу за ненадлежащую форму обращения, он потребовал доложить обстановку и сообщил, что мы должны звонить в начале каждого часа, чтобы сержант, отвечающий за охрану периметра, был в курсе происходящего на нашей точке. Мой товарищ пережил второй сеанс жевания задницы, спросив, что нам делать, если что-нибудь случится в середине часа. Разъяренный сержант на другом конце линии решил, наконец, что стоит дать нам хоть какие-то инструкции, приказав сообщать обо всем необычном в любое время, запросить подсветку, если мы заподозрим движение перед нами, и при вызове обозначать себя позывным "Бункер 13".
Мы бодрствовали до полуночи, а затем решили разделиться на трехчасовые смены – по 2 человека каждая. Я не мог заснуть и бодрствовал всю ночь. Я сидел, уставившись на колючую проволоку перед нами. Если VC нападут, они не застанут нас врасплох, это точно. Нет, богом клянусь! Мы будем готовы, когда они появятся. В тайниках души я задавался вопросом, кто из нас первым сломается и побежит. Я чертовски надеялся, что это буду не я.
На протяжении ночи мы несколько раз замечали, что "что-то движется" по ту сторону колючки. Все просыпались, и сидели с оружием, снятым с предохранителя, в течение 10 - 15 минут, пока мы не приходили к мнению, что тревога была ложной. Рыжеволосый повар из Лос-Анджелеса постоянно предлагал запросить подсветку. В конце концов мы заткнули его, пообещав, что, если ее запросит еще какой-нибудь бункер, мы сделаем то же самое.

13 июня 1968

Солнце встало в четыре. Измученные, с покрасневшими глазами, мы пялились в амбразуры Бункера 13. Мы были великолепны. У VC не получилось проникнуть через периметр на нашем участке (или что-то в этом духе). О, мы подозревали, что они доползали до самой проволоки, чтобы проверить нас, но наша готовность, несомненно, заставила их отбросить любое глупое предположение о возможности пробраться через заграждения у Бункера 13.
Грузовик забрал нас в 06.30 и отвез в казармы. Мы сдали оружие и по-быстрому перекусили перед тем, как отправиться в койки, чтобы немного поспать. Через 3 часа какой-то дерьмоголовый сержант поднял меня и отправил на уборку.
На вечернем построении я обнаружил, что моя "удача" продолжается – меня снова поставили на охрану периметра. Я предположил, что Армии понравилось, как мы защищали наш участок предыдущей ночью. С другой стороны, возможно, они собирались заставить нас продолжать до тех пор, пока мы не начнем делать это правильно.

17 июня 1968

Мы закончили "Пи-трейнинг". Этот курс дал нам немного больше навыков, немного больше преимуществ, которые, как мы надеялись, помогут нам пережить следующие 12 месяцев и вернуться "в Мир" одним куском. Кое-кто из нас получил некоторую уверенность. Инструктора проделали отличную работу, выявляя наши недостатки. Мы будем учиться, и набираться опыта каждый день, каждый час, каждую минуту. Те из нас, кто будет учиться быстрее, получат лучшие шансы на выживание. А кто нет – вернутся из этой страны с помощью похоронной команды. Там было более чем достаточно пластиковых мешков для трупов самых глупых.
На утреннем построении мы получили наши назначения. Большинство из нас должно было отправляться по подразделениям 19 или 20 числа. Под конец построения нас попросили задержаться на пару минут. Нескольким специальным подразделениям требовались добровольцы (да-да, снова это слово!).
Поджарый сержант категории Е-6 в форме для джунглей поднялся на трибуну перед строем и представился как штаб-сержант такой-то из взвода службы собак. Следующие 10 минут он расхваливал достоинства службы в качестве проводника служебных собак в его подразделении. Он обещал захватывающую работу, никакой ерунды, активные действия, быстрое продвижение, и все это после нескольких недель дополнительного обучения в прекрасной Малайзии. Несколько парней вызвались. Я серьезно задумался, но, в конце концов, не смог представить, что в течение следующих 12 месяцев стану бродить по джунглям вслед за немецкой овчаркой.
После того, как он закончил и ушел, на трибуну поднялся молодой солдат в камуфляже, похожем на тигровые полосы. На его форме не было знаков различия. На его голове была черная бейсболка с белым перевернутым треугольником и вышитыми поперек цифрами 101. Поверх нашивки были приколоты "крылышки" парашютиста. Аура уверенности в себе окружала его, стоящего на трибуне по стойке "вольно". Солдат подождал всеобщего внимания перед тем, как заговорить: "Мужики, мое имя – Макбрайд. Я – заместитель командира группы в роте F 58-го пехотного полка. Это LRP ((Long Range Patrol – глубинная разведка). Я знаю, что большинство из вас без понятия, что такое LRP и что мы делаем, так что позвольте мне объяснить. Мы действуем глубоко на вражеской территории, группами по 5-6 человек. Обычно наша основная задача – разведка. Мы – глаза и уши Кричащих Орлов. Мы не даем "мистеру Чарли" чувствовать себя в безопасности в своем собственном огороде. Иногда нас просят захватить одного-двух пленных. Частенько нас посылают, чтобы оценить результаты "Арк Лайт" (Arc Light – операции по использованию стратегических бомбардировщиков B-52, производивших ковровые бомбардировки, в роли непосредственной огневой поддержки). Если поисково-спасательная служба ВВС не может добраться до сбитого пилота, они обычно зовут нас. В общем, я пытаюсь сказать, что мы выполняем все те сраные задачи, которые армия не может заставить делать кого-либо другого. Но, джентльмены, вне зависимости от того, насколько грязна или опасна наша работа, мы ее делаем. Время от времени нам даже позволяют убить пару-тройку человек. Наш боевой счет является самым высоким в дивизии".
Он сделал паузу, чтобы его слова дошли до нас. "Все в дивизии полагают, что нас переоценили и, возможно, даже немного избаловали. Когда наши группы работают на "индейской территории", дивизия обеспечивает нам максимальную поддержку. Боевые вертолеты, артиллерия, подразделения быстрого реагирования и тактическая авиация находятся в готовности прибыть на помощь, если нас застигнут со спущенными штанами. Это случается нечасто, но когда так бывает, приятно знать, что для получения помощи достаточно поднять трубку".
"Поскольку мы исключительно хороши в том, что мы делаем, мистер Чарли нас очень не любит. Мы испоганили ему множество вечеринок и прикрыли не одну стройплощадку в джунглях, и я уверен, что больше всего он хотел бы повесить несколько наших скальпов у себя в избушке. Ну что же, пока что он не очень-то преуспел в этом".
Прежде чем продолжить, он подошел к краю трибуны. "Джентльмены, LRP нужно несколько добровольцев для пополнения наших рядов. Оплата хреновая, а кормежка не стоит того, чтобы писать о ней домой. Но если вы хотите получить от жизни немного впечатлений и желаете повысить свои шансы на выживание, то, пожалуй, LRP может оказаться тем, что доктор прописал. Обучение будет жестким и не все пройдут квалификацию. Если решите, что не сможете пройти его, или мы решим, что вы не сможете, вас немедленно и безо всяких вопросов отправят по вашим подразделениям. Я даю вам шанс служить с лучшими из лучших. Ваше решение, парни! Есть тут у меня какие-нибудь добровольцы?"
Я оглядел строй, пытаясь увидеть, есть ли кто-нибудь, достаточно глупый, чтобы купиться на это дерьмо. Поднялось три руки. Все это были парни, с которыми я прошел школу специалистов и прыжковую школу. Внезапно, поднялась четвертая рука. Я был несколько шокирован, обнаружив, что эта рука была моей.
На вечернем построении мы четверо получили новые приказы, назначающие нас в роту F 58-го пехотного (LRP), и были включены в список на отправку на следующее утро. После того, как строй распустили, мы собрались вместе, чтобы познакомиться. Джон Мезэрос, рыжеволосый парнишка из Мичигана, прошел вместе со мной школу специалистов и парашютную школу. Джон был спокоен, и принимал жизнь такой, какая она есть. Джим Бэкон был невысоким солдатом с детским лицом, тоже родом из Мичигана. Я не встречал его прежде, но знал, что он тоже из школы специалистов. Джон Луни, худой темнокожий солдат из Западной Вирджинии, вместе со мной прошел школу специалистов в Форте Гордон и парашютную школу в Форте Беннинг. Я был очень удивлен, обнаружив, что ни один из нас толком не знал, почему, черт возьми, мы вызвались добровольцами на эту службу. Лично я даже толком не знал, что значит LRP…

19 июня 1968

Было позднее утро, когда мы грузились в C-130 на авиабазе Бьен Хоа. Мы вскарабкались по рампе и обошли джип, закрепленный к анкерным кольцам в полу большого транспортного самолета. Ждущие нас свободные места обнаружились вдоль правого борта. Брезентовые сидушки были неудобны, являясь, очевидно, результатом чьей-то неудавшейся попытки спроектировать церковную скамью на базе шезлонга. Мы откинулись на металл самолетного борта, в то время как гидравлика поднимала рампу, пресекая с нашей стороны любые попытки к спасению. Я чувствовал себя подобно кролику в ловушке. Самолет запустил двигатели и вырулил к взлетно-посадочной полосе. Мы простояли там около минуты, пока пилот набирал обороты. Внезапно нас качнуло налево, когда C-130 выкатился на асфальт, набирая скорость. Через считанные секунды мы были в воздухе, набирая высоту и удаляясь от того, что считали "тылом", направляясь на "фронт". Вскоре нам предстояло узнать, что во Вьетнаме понятия "тыл" и "фронт" означают лишь то, какой конец М-16 ты прижимаешь к плечу, а из какого летят пули.
Громкое гудение двигателей свело разговоры к минимуму. Так что я проводил время, составляя в уме следующее письмо своей невесте, Барбаре. Я уже написал 5 или 6 писем ей, и пару моим родителям. Мне было чертовски мало что сказать им. Я решил, что буду держать их в курсе о происходящем со мной во Вьетнаме, особенно об обычных, мирских вещах, которые, как я знал, займут большую часть времени. Но я решил рассказывать им и о задачах, которые буду выполнять. Я собирался несколько преуменьшать опасности, и степень риска. Но они имеют право знать, что происходит в моей жизни. Если я буду скрывать правду, они придумают свои собственные варианты происходящего тут, которые могут причинить больше беспокойства и страданий чем собственно правда.
Нам сказали, чтобы мы потерпели, пока не окажемся в своих подразделениях, прежде чем слать свои адреса нашим любимым. Так что до тех пор, пока мы получим ответы на наши письма, пройдет еще пара-другая недель. Месяц без вестей из дома! Проклятье, я задавался вопросом, как там дела?
Мы ненадолго приземлились в Чу Лай, чтобы высадить нескольких парней. 10 минут спустя мы снова взлетели, направляясь в Пху Бай. Бортмеханик, перекрывая рев двигателей, прокричал, что вскоре мы пролетим над Да-Нангом и должны прибыть к месту нашего назначения меньше чем через час. Я мог едва ждать. От постоянной вибрации в самолете у меня уже занемело все тело от ушей до пяток.
Примерно в 14.30 самолет заскакал по полосе в Пху Бай. У меня чуть не случился интим с сидевшим справа Луни, когда пилот, пожалуй, несколько более азартно, чем необходимо, сбросил газ и дал по тормозам, Никто из нас не привык оттормаживаться со 120 до 20 миль в час на столь короткой дистанции. Я извинился перед Джоном и сказал, чтобы он не волновался – это вовсе не значит, что мы становимся влюбленной парой, или чем-то вроде того.
С-130 зарулил на площадку, находящуюся милях в 10 от здания терминала. Толи пилоту не нравились армейские, толи здание расположили не в том конце ВПП (чему я, вообще-то, ничуть бы не удивился). Рампа опустилась, и мы ступили в ту же самую жаркую парилку, что приветствовала нас по прибытии в Нам. В той части света было вообще несколько жарковато, но господь, кажется, решил обратить самое пристальное внимание на авиабазы. Полагаю, так Он мстил летунам, занимавшим Его небеса.
Мы двигались по асфальту к металлическому зданию терминала. Летное поле было настолько раскалено, что мы шли как по "липучке" от мух: на каждом шагу подошвы прилипали к поверхности.
Внутри здания было чуть прохладнее. Кто-то кое-как воткнул в один из дверных проемов огромный вентилятор, и он более-менее успешно обеспечивал циркуляцию теплого воздуха внутри здания.
Мы доложились стоящему за деревянной стойкой специалисту 4-го класса. Он проверил нас по списку, а затем сказал, чтобы мы нашли себе место и подождали, пока он дозвонится до нашего подразделения и они пришлют кого-нибудь за нами.
Через два часа потения возле терминала завизжали тормоза останавливающегося джипа, из которого выпрыгнул солдат в камуфляже для джунглей, и подошел к стойке приема. Мы обратили внимание, что у него была такая же черная бейсболка с нашивкой подразделения, что носил Макбрайд в лагере Альфа. Он что-то сказал специалисту 4-го класса за стойкой, тот не глядя махнул рукой в нашу сторону. LRP кивнул и отправился туда, где сидели мы.
"Звать Тонини. Вы новички, назначенные в роту F 58-го?".
Мы пробормотали, что да. "Ну, тогда пошли. Ваш транспорт ждет!".

Мы схватили снаряжение и последовали за ним наружу к заведенному джипу. Мы разместились, свалив барахло по центру, в то время как Тонини врубил передачу и двинул из аэропорта. Он проехал около четверти мили по узкой асфальтированной дороге, а затем вывернул вправо, на широкое шоссе с твердым покрытием.
"Это – Шоссе №1," - сказал он, - "идет прямо до самого Сайгона"

Мы проехали около 3 миль на север по двухполосному хайвэю, после чего свернули на гравийную дорогу, ведущую на запад, к виднеющимся вдали горам. Спустя короткое время мы проехали через восточный КПП лагеря Игл, "дома" 101-й дивизии. Тонини проскочил мимо троих военных полицейских, стоявших на воротах, и на развилке свернул направо. Он ударил по тормозам, юзом остановившись на дороге, вниз от которой располагалось множество пыльных палаток и несколько ветхих бункеров. На входе в расположение красовался фанерный щит размером 4 на 4 фута, гласящий: "Рота F 58-го пехотного (LRP) - Глаза Орла".
"Люси, м-мы дома-а-а.".

То, как Тонини изобразил Рики Рикардо, заставило нас всех засмеяться, а затем мы закашлялись из-за настигшего нас облака красной пыли.
Мы последовали за ним вниз по пролетам деревянной лестницы к фанерному зданию, окруженному четырехфутовой стеной из мешков с песком.
"Это – Tactical Operations Center, TOC или дежурка для любого из вас, парни, кому случится оказаться в прямоногих ("Прямоногие" - "Legs" – презрительное прозвище обычной пехоты со стороны парашютистов-десантников (или любых военнослужащих, прошедших воздушно-десантную подготовку)), заявил Тонини, когда мы свалили наши вещи в кучу у двери.
"Заходите и доложитесь первому сержанту. Но не заводите его, и не тупите – потребуется несколько недель, чтобы вернуть его в хорошее расположение духа".

Мы захватили пожитки и сунулись в оперативный центр. Спустя 20 секунд мы снова были снаружи, проверяя, осталось ли на наших задницах хоть какое-то мясо. "Нубам" ни в коем случае не стоит соваться со своим барахлом в TOC к первому сержанту, в особенности не постучавшись для начала. Мезэрос сказал: "Думаю, мы его завели!".
Мы поспешно побросали вещмешки в кучу и построились, чтобы совершить попытку номер два, на сей раз не забыв постучаться. Громовой голос объявил: "Пиздуйте сюда!". Прежде чем первый сержант закончил команду, мы четверо уже выстроились перед его столом. Увидев ужас на наших лицах, он расплылся в широкой улыбке.
"Надеюсь, я не слишком напугал вас, бойцы?!", - сказал он, поднимаясь и протягивая руку в приветствии. "Я делаю это со всеми новичками, чтобы повеселить Тонини. Рад видеть вас всех на борту".

Просматривая наши документы, он немного рассказал нам об истории роты F и ее задачах. Подразделение было довольно новым, прибывшим в составе дивизии семь месяцев назад. В состав роты F были включены опытные люди из состава LRRP 1-й Бригады, и взаимоотношения между личным составом этих двух подразделений были довольно сложными. Всё ещё только начало утрясаться.
Закончив, он распределил нас по группам. Мне предстояло оказаться в группе №17, которой командовал взводный сержант Брубэкер. Он встал, снова пожал нам руки, а затем распорядился нам разобрать снаряжение, а Тонини показать палатки, занятые группами, в которые мы были назначены.
Оказавшись снаружи, мы взвалили вещмешки на плечи, в то время как улыбающийся Тонини показывал палатки отделений Мезэросу, Бекону, и Луни. Мне было сказано подождать – он сам собрался отвести меня в палатку 17-й группы, в которой был Assistant Team Leader (заместитель командира группы).
Мы шли через расположение LRP, а Тонини выполнял обязанности гида. Он показал 3 отдельные круглые палатки офицеров и большую брезентовую палатку на отделение, где обитал старший сержантский состав, включая первого сержанта. Еще 8 таких же палаток было случайным образом разбросано с задней стороны пыльного расположения, их местоположение определялось скорее ландшафтом, нежели присущим вооруженным силам прусским стандартам аккуратности.
Мы миновали расположенную по центру расположения палатку-склад. Позади и по бокам от нее стояло несколько больших, стальных контейнеров. Тонини махнул в сторону уборной на четыре очка: "Это место, где можно сбросить физическое напряжение. А если случайный визит в заведение Мисси Ли не удовлетворит ваших сексуальных потребностей, то ночное посещение крайнего очка для однорукой игры в Пятипалого Джека обычно помогает должным образом. Вот тот висящий на треноге мешок предназначен исключительно для питьевой воды. Еще есть пятисотгаллонный "буйвол", стоящий позади душевой кабинки – там вода для мытья". Это был единственный источник воды в подразделении. Тонини сказал мне, что по идее их должны наполнять каждый день, но с моей стороны будет разумно всегда держать свои фляги полными.
Я заметил несколько обложенных мешками с песком бункеров, расположенных вдоль юго-восточной стороны расположения, обращенной к внешнему периметру. Это были маленькие надземные сооружения, очевидно используемые для обороны периметра. По расположению было разбросано несколько укрытий большего размера. Тонини сказал, что оружейка и склад боеприпасов находится за холмом позади палатки лайферов, возле "Пиявочного Пруда" и вертолетной площадки.
Подойдя к палаткам, мы вошли в первую из них. Вдоль прохода четырехфутовой ширины стояло 2 ряда по 5 раскладных коек. В промежутках между ними у стен размещались деревянные солдатские сундучки. Прочая мебель состояла из сделанных из пустых ящиков от боеприпасов сидушек, столов и полок. Пол представляла собой плотно утоптанная красная глина. Боковины палатки были закатаны, позволяя легкому ветерку проникнуть внутрь. Все, казалось, было покрыто тонким слоем охристой пыли.
Я не мог не заметить, что палатки офицеров и NCO, равно как и помещение TOC были сильно укреплены мешками с песком. Палатки же срочнослужащих были совершенно незащищены. Я спросил Тонини, была ли это оплошность, или так выражается наша ценность. Он ответил, что рота только передислоцировалась на это место, и что мешками с песком будет укреплено все, но в порядке важности. Окей, полагаю, мы знали, где оказались!
3 или 4 парня лежали на своих койках и читали. Когда мы вошли, они нам кивнули. Тонини подвел меня к четырем LRP, играющим в карты, усевшись вокруг сундучка. Он представил меня сержанту Брубэкеру - Team Leader №17 и взводному сержанту 1-го взвода. На вид Брубэкеру было около 30, он производил впечатление жесткого NCO, вдоволь хлебнувшего боев. Позже Тонини сказал мне, что это был его третий срок в Наме, первый он провел в составе 1-й кавалерийской, а второй – в Спецназе. Брубэкер поздравил меня с прибытием в группу, сказав занимать крайнюю койку и отправляться на склад за постельными принадлежностями и сундучком.
Я бросил вещмешок на пустую раскладушку и потопал обратно, к складской палатке. Писарь на складе поздравил меня с прибытием в роту и дал расписаться в ведомости.
После того, как я вернулся и распаковал свои вещи, Тонини, Уитмор (пойнтмен (point man – головной дозорный в группе) 17-й группы), и я отправились в расположенную в отдельной палатке столовую на ужин. Еда оказалась неплоха. Возможно, немного жирновата, но я понял, что вполне смогу прожить на ней год.
Тем вечером Брубэкер сказал, что на следующий день мы начнем тренировки. Он был единственным опытным членом группы. Тонини, Марти Мартинес, и Уитмор уже побывали на нескольких заданиях, но все еще нуждались в небольшой доводке, чтобы стать первосортными LRP. Так что перед тем, как стать боеготовой, вся группа должна будет пройти неделю интенсивного обучения. Он указал также, что боеготовыми мы станем ненадолго, потому что ему скоро отправляться в отпуск, Тонини собираются назначить замом командира в группу сержанта Шугеэра, а Уитмор должен через 3 недели возвращаться в Штаты.

20-25 июня 1968

Тренировка началась в 09.00. Брубэкер наставлял нас о важности соблюдения звуковой дисциплины, использовании условных сигналов, технике патрулирования и E&E (Escape and Evasion – дословно "побег и ускользание"). Специалист 4-го класса Лэйнг, старший радиооператор из 10-й группы, и один из лучших радистов роты, провел с нами занятия по организации радиосвязи и показал, как правильно вызвать огневую поддержку и запросить медэвак.
Мы постоянно отрабатывали навыки немедленных действий, то есть, мгновенного реагирования на внезапно возникающие опасные ситуации. Самым сложным было выработать рефлекс немедленно атаковать засаду в случае, если мы в нее попадали. Стоит заметить, что это не является естественной реакцией организма на подобного рода ситуацию. Нам сказали, что, если мы хотим пережить свой год в этой стране, то всегда должны действовать нестандартно. Враг знал американских солдат лучше нас самих. В случае засады естественным стремлением будет уткнуться в землю. В NVA (North Vietnam Army – Армия Северного Вьетнама) обычно пристреливали РПД так, чтобы спустя секунды "промести" тропу на высоте фута от земли. По бокам от тропы они часто ставили мины и "палочки панджи" (Палочки панджи (punji stakes) – воткнутые в землю заточенные бамбуковые колья, часто вымазанные грязью или экскрементами, чтобы вызвать заражение раны). Так что если вы попадали в засаду и решали нырнуть в сторону от тропы, то избавили бы их от необходимости стрелять в вас. Попытка прорваться вперед или отступить вдоль тропы вела отходящую группу к катастрофе, поскольку NVA часто оборудовали несколько засад. Так что мы раз за разом тренировались отвечать на засаду атакой. Противопоставить эффекту внезапности неожиданные действия было лучшим способом минимизации потерь в той ситуации.
После обеда мы учились оказывать первую медицинскую помощь при шоке, пневмотораксе, перегреве организма и солнечном ударе. Мы узнали, как удалять пиявок. Нас проинструктировали о важности медикаментозной профилактики малярии: желтая таблетка каждый день и розовая раз в неделю. Мы узнали, как вколоть морфий для обезболивания, и поставить капельницу с сывороткой альбумина, чтобы заместить кровопотерю.
Мы практиковались в нанесении и использовании камуфляжа. Тонини показал, как пользоваться двухцветным маскировочным гримом для покрытия открытых участков тела. Он объяснил, как перед применением смешивать с маскировочным гримом стандартный жидкий репеллент. Это облегчало нанесение краски и помогало ей держаться дольше, а вдобавок позволяло держать на расстоянии москитов и пиявок. Нам объясняли, что в зарослях нельзя смотреть прямо. Глаза могли выдать нас, даже если все остальное было скрыто. Мы узнали, как маскировать оружие и снаряжение. В сущности, мы учились сливаться с природой и становиться частью окружающей среды.
Мы учились укладывать снаряжение так, чтобы его было удобно нести, не производя шума при движении. Полностью загруженный рюкзак весил где-то от 70 до 100 фунтов, без учета основной выкладки, размещавшейся на поясе.
Нас учили, как размещаться в вертолете перед выводом и во время эвакуации, и, что еще более важно как свалить из него во время высадки. Время, проведенное на LZ (Landing Zone – точка высадки), было критически важно для группы. Именно во время высадки и эвакуации разведгруппа была наиболее уязвима.
Так много нужно изучить, и так мало времени на обучение... Брубэкер сказал, чтобы я глядел на стариков, ветеранов, и не делал ничего, что не делают они. Для "вишенки" проявление инициативы не было достоинством.

Вечером 21-го, Луни, Джим Шварц, Бекон, и я сидели на крыше одного из находящихся в центре расположения больших бункеров, обсуждая наши перспективы на выживание в течение грядущих 12 месяцев. Нас очень волновало выполнение нашей первой задачи. Мы походили на новичков-футболистов, получивших шанс начать играть за университетскую команду. Мы надеялись, что будем способны делать дело, оказавшись в игре. Все же, нам хватало реализма, чтобы понять, что старшие игроки должны будут направлять и прикрывать нас, пока мы не наберемся опыта для равноправного участия в достижении победы. В то же время, ошибка на футбольном поле стоила бы всего лишь проигранного мяча. Ошибка на выходе может стоить 6 жизней. От понимания этого сводило кишки.
Сержант Рей Мартинес, один из "Старых Грязных Пижонов", прослуживший в Наме 2 продленных срока и бывший членом LRRP 1-ой бригады до того, как они влились в Роту F, присоединился к нам, когда мы сидели на бункере, смоля сигарету за сигаретой. Он позволил нам завладеть его вниманием и высосать побольше информации о том, чего можно ожидать в джунглях. На долю этого старого LRP выпало более чем достаточно экшена. Он выжил, стал первосортным командиром группы, и добился уважения не только среди новичков подразделения, но и всех ветеранов. На тот месяц, что ему остался в Наме, его перевели в кадровый состав SERTS. Даже будучи совсем близко к окончанию срока пребывания на войне, он все равно находил время и желание передать нам столько своего опыта, сколько сможет.
Он сказал нам, что быть LRP – это нечто особенное, привилегия, недоступная большинству. Мы отличались от обычных Line doggies (прозвище военнослужащих из "линейных" пехотных подразделений). LRP были "выживальщиками", экспертами в своем роде деятельности. Каждый член группы должен быть способен выполнять обязанности любого другого. Группа должна была функционировать как подразделение, даже если бы в ней остался лишь один человек. Если этого не делалось, выживание становилось вопросом везения, а не способностей и подготовки.
У LRP был кодекс, неписанный, однако это было кредо, согласно которому они жили и умирали. "LRP не бросают LRP! Все, кто идет, возвращаются, или не возвращается никто".
Этот человек стал легендой среди LRP. Когда LRP собирались, чтобы поговорить о старых заданиях и порассказать свои истории, его имя всплывало всегда.

Несколько вечеров назад Тони Терсеро рассказал нам, группе "вишенок" о последнем выходе, на котором сержант Мартинес был командиром группы. Это было всего неделю назад – группа Мартинеса под номером 10 получила предварительное распоряжение на проведение разведки в северных пределах долины Ашау. Они должны были выйти в район ответственности 1-ой Кавалерийской дивизии, где окажутся за пределами артиллерийской поддержки. Связь должна была идти через ретранслятор "кавалеристов" на Сигнальном Холме. Их задачей был контроль места пересечения трех троп, расположенного на краю района разведки. Кроме того, они должны были вести поиск предполагаемого местонахождения базового лагеря батальона из состава полка 325C Армии Северного Вьетнама. Их район разведки находился всего в семи-восьми километрах на юго-юго-восток от базы огневой поддержки "Вики", которая в то время пустовала. Предполагалось, что выполнение задачи займет 5 дней и 6 ночей. В течение первых одного-двух дней они должны были искать базовый лагерь, а остальную часть времени потратить, наблюдая за перекрестком.
Группа состояла из сержанта Мартинеса в качестве командира; его заместителя, специалиста 4-го класса Барри "Голди" Голдена, шедшего в голове; специалиста 4-го класса Билла "Райдера" Лэйнга, старшего связиста; специалиста 4-го класса Тони "Ти-Ти" Терсеро – ведомого; сержанта Эрика "Сахарного Медведя" Шугеэра – младшего связиста; и специалиста 4-го класса Джима Венэйбла в тыловом охранении.
Предварительный облет показал, что район разведки гористый, с полноводным ручьем, протекающим посередине главной долины. Мартинес выбрал основную LZ за пределами своей зоны ответственности. Чтобы выйти в район разведки, им нужно было перевалить через хребет, но при этом у них будет больше шансов на то, что вывод группы останется незамеченным.
Группа отправилась из Кэмп Игл 10 июня на закате. 5 минут спустя пилот снизился до земли и вошел на бреющем, держась чуть выше верхушек деревьев. Мартинес все время пытался сказать ему, чтобы тот не направлялся прямо к основной LZ, но он продолжал действовать, как будто не понимая, о чем говорит командир группы. Пилот выглядел нервным, и неожиданно направил борт к доминирующей вершине, возвышающейся над районом разведки группы. У LRP не было иного выбора, кроме как высадиться.
Пилот усугубил свою ошибку, на пути обратно пролетев прямо над юго-восточной частью района разведки. Теперь каждый из находящихся там северовьетнамских солдат должен быть начеку.
Мартинес был взбешен. Пилот рекомендовал именно эту LZ во время предварительного облета, но командир группы категорически отказался. Это была настолько очевидная LZ, и настолько близко к долине, где, подозревал Мартинес, находился базовый лагерь, что он был уверен – гуки наблюдают за ней. А теперь они оказались прямо в ее центре.
После того, как группа выпрыгнула из зависшего вертолета, они отбежали на 10 - 15 метров в кусты, заняв оборону на северо-западном краю LZ. Терсеро доложил, что видел двоих северовьетнамских солдат непосредственно перед тем, как добежал до остальных членов группы. Он выскочил из вертушки и бежал прямо на них, направляясь к оборонительной позиции группы. Не успел он выстрелить, как удивленные вражеские солдаты бросились вниз по крутой северо-западной стороне LZ.
Райдер проверил связь и дал вертолету команду находиться в ожидании; вероятно, группа была замечена.
Спустя несколько минут они услышали минометы, ведущие огонь снизу, из долины к западу от них. Через несколько секунд в 30 метрах на северо-запад рванула мина. Райдер связался с группой ретрансляции на Сигнальном Холме и доложил, что группа находится под минометным обстрелом.
Еще одна мина взорвалась в 20 метрах к северу; потом еще три легли чуть восточнее их позиции. Пока рвались мины, группа слышала, как в разных местах в долине под ними вопят гуки. Потом все стихло.
С Сигнального Холма связались с группой и сообщили Райдеру, что это был огонь своей артиллерии. Мартинес был изумлен. Они были вне досягаемости артиллерии – это никак не могли быть американские снаряды. Но на споры не было времени.
Мартинес подумал о вызове ганшипов (Gunship – боевой вертолет, обычно вариант "Хьюи", вооруженный НУР-ами и пулеметами), но он не видел, где находятся минометные позиции. Все, что у него было – это азимут, определенный по звуку.
Потом они снова услышали голоса, разговор был громкий, но расслабленный. Очевидно, NVA не знали наверняка, где находится группа, иначе они бы так не разговаривали.
Мартинес решил продолжить выполнение задачи вышел на связь, отпуская вертушки. Теперь они были сами по себе.
Он приказал группе развернуться в патрульный порядок и двигаться вниз по западной стороне хребта. Они прошли всего 25 метров, когда Голди и Ти-Ти просигналили Мартинесу выдвинуться вперед. Они обнаружили недавно потревоженный муравейник. Его обитатели все еще возбужденно бегали вокруг, а на рыхлой, пыльной почве вокруг виднелись следы. Это подтверждало, что Терсеро при высадке видел NVA, наблюдавших за LZ. Мартинес не сомневался относительно него, но минометный обстрел прервал доклад Ти-Ти, и убавил его весомость. Поскольку NVA видели высадку группы и обстреляли район LZ, Мартинесу стало окончательно ясно, что их действительно заметили. Враг знал, где они были, и в каком количестве.
Во время последнего сеанса связи Райдер получил распоряжение переместиться на 300 метров вниз по хребту. К тому времени стало довольно темно, и на склоне не было никаких подходящих для приземления площадок. Там не было ничего, кроме врага. Инстинкты Мартинеса подсказывали ему держаться повыше.
Он расположил группу в оборонительных порядках, и, взяв Ти-Ти и Голди, отправился доразведать тыловой сектор небольшого холмика, на котором они разместились. Они обнаружили место, полное свежепостроенных бункеров и стрелковых ячеек в 45 метрах к юго-западу от их LZ. Один из бункеров как нельзя лучше подошел бы в качестве Night Defensive Position (ночная оборонительная позиция). Они вернулись к группе, и с наступлением темноты двинулись к системе бункеров, чтобы устроиться на Night Defensive Position, установив "Клейморы" и оставаясь в 100-процентной готовности.
Мартинес испытывал мало веры в инструкции от кого-либо, находящегося вдалеке от места событий, так что он сообщил группе, что собирается дать Райдеру команду сообщить, что они находятся в 300 метрах вниз по склону хребта. Он понимал, что нарушает правила, сообщая ложную информацию. Командование требовало от них спуститься с хребта, невзирая на то, что они раскрыты. Однако оставить хребет и окрестности LZ было бы самоубийством.
Он сказал Райдеру радировать их ложное местоположение и, кроме того, дать координаты комплекса бункеров. Кроме того, он попросил передать командованию, чтобы держали ганшипы наготове.
Примерно в 22.00 они услышали ищущих их NVA, тихо осматривающих хребет. По крайней мере, 10 или 15 вражеских солдат обыскивали местность. Густая растительность и сложный рельеф не дали противнику подойти к позиции группы ближе, чем на 10 метров.
Мартинес чувствовал, что вражеские солдаты знали, где группа была все это время. Они, казалось, сознательно держались в стороне от бункеров, где скрывались LRP. Он не мог понять, почему по ним до сих пор не ударили. Потом ему пришло в голову, что гуки, возможно, собирались лишь отслеживать их. Там была долина – и они не хотели, чтобы LRP спустились в нее. Они контролировали расположение группы, но оставили их в покое. Но стоило им спуститься с хребта, как гуки порвали бы их в клочья.
Они провели бессонную ночь. С первыми признаками рассвета Мартинес дотронулся до каждого из своих людей, чтобы удостовериться, что они не спят. Они не слышали северовьетнамцев с половины пятого. Он чувствовал, что гуки или ударят по ним на рассвете, или буду ждать их внизу, в долине.
Примерно через 20 минут Мартинес послал Голди и Тони проверить местность вокруг периметра. Прошло меньше 15 минут с их ухода, как они примчались обратно на Night Defensive Position. Голди заметил троих северовьетнамцев прямо возле LZ и, не будучи уверенным, для чего они там находятся, не стал открывать огонь. Он сказал командиру группы, что не думает, что гуки их заметили.
Мартинес решил, что пытаться продолжать выполнять задачу бессмысленно – противник наблюдал за каждым их движением. Он сказал Райдеру вызывать эвакуацию. Чуть позже тем же днем они могли попробовать высадиться на изначально запланированной площадке и, таким образом, попытаться спасти задание.
От командования в ответ пришел запрос, дают ли они подтверждение того, что их заметили. Райдер ответил, что это так. Мартинес заметил, что радист выглядит довольно беспокойно. Он осмотрел его и обнаружил, что у того лихорадка. Райдер тихо боролся с очередным приступом малярии.
Командир группы забрал у него рацию. Ему не нравилось так поступать со своими радистами; он полагал, что кто тащит рацию, тот и должен вести переговоры. Но Райдер был сейчас совершенно не в той форме, чтобы заниматься этим.
Контроль снова вышел в эфир, подтверждаю эвакуацию, сообщив однако, что вертолет сможет вылететь за ними только через час.
Сидя в ожидании, они слышали все больше голосов гуков внизу в долине, примерно в 150 метрах к северу от них.
Около 09.00 они получили сообщение, что 2 "слика"(slick – дословно "гладкий", транспортный вертолет, не несущий подвесного вооружения и вооруженный только парой пулеметов в дверных проемах, управляемых бортстрелками) и пара ганшипов вылетают через "один-пять майков" (Через 15 минут. Стандартное военное обозначение цифр (один-пять – 15) и времени ("майк" (mike) – минута)). Они сняли Клейморы и осторожно переместились на западную сторону LZ, где заняли оборонительную позицию.
Через несколько минут их вызвал ведущий "слик" и сообщил, что находится в 10 минутах.
Еще спустя несколько минут Венэйбл прошептал: "Эй, поглядите на это". В долине, метрах в 300 или 400 на северо-запад, они увидели шесть 122-мм ракет, стартовавших из джунглей в направлении LZ Гудман и Сигнального Холма.
Мартинес связался с ганшипами и сообщил, что у группы есть для них задача. Те ответили, что находятся в 5 минутах.
Мартинес определил координаты цели и передал их на приближающиеся вертушки.
Еще 2 ракеты вылетели из джунглей и отправились в том же направлении, что и предыдущие. Ганшипы прибыли на место сразу после того, как стартовала еще одна ракета.
Ведущий ганшипов сообщил Мартинесу, что наблюдает цель и сейчас "подогреет" ее.
Пилот начал заход чуть к северу от места нахождения группы, направляясь прямо в долину. Едва он успел дать залп НУР-ов в район пусков ракет противника, как весь склон ниже группы LRP, и район к северу от них буквально взорвались огнем. Работало как минимум 2 крупнокалиберных пулемета. Мартинес услышал, что пилот ведущего ганшипа радировал ведомому: "Я съебываю отсюда!"
Второй ганшип начал вести по хребту огонь на подавление и сообщил, что получает попадания.
Капитан Фиттс, кружась высоко вверху в вертолете командования и управления C&C (Command and Control), увидев все это, вызвал Fast-movers (реактивные истребители-бомбардировщики непосредственной огневой поддержки). Звено F-4 морской пехоты прибыло на место спустя считанные минуты. Их срочно перенаправили с другой цели.
Первое звено прошло низко, сбросив свой груз вдоль долины. И снова хребет разразился зенитным огнем. Ведомый F-4 выходил из захода, волоча за собой дымный след.
Подошли еще 3 звена по 2 самолета каждое, нанесших удар по склону и долине под ним. В то время как северовьетнамцы были заняты авиаударами, подкравшийся слик подобрал группу LRP. То, что казалось обманчиво мирной долиной, превратилось в гнездо разъяренных шершней.
По пути назад, в Кэмп Игл, LRP поняли, что готовность Мартинеса противопоставить свои инстинкты приказам "больших шишек" спасла им жизнь. Группа просто пропала бы, и никто бы никогда не узнал, как.
В ходе разбора задачи группе сообщили, что взвод "голубых" (Air Rifle Platoon (ARP) - имели позывной блю или как их иногда называли "блюз") из 2 батальона 17-го кавалерийского попытался с боем высадиться на хребет спустя короткое время после того, как оттуда эвакуировали LRP. Бой начался прежде, чем те смогли высадиться.
Сержант Мартинес проявил здравый смысл и командирские способности, отказавшись выполнять прямой приказ и действуя таким образом, какой он счел наилучшим для своей группы. Вне всякого сомнения, что, если бы той ночью спустились в долину, ни один из них не дожил бы до рассвета. Командир группы, находящийся на месте событий, всегда будет понимать ситуацию точнее, чем у любой штабной офицер в тылу. Это был урок, который нам всем предстояло выучить в ближайшие месяцы. Терсеро считал, что Мартинес спас жизнь ему и его товарищам по группе. Он сказал нам, что сержант Рей Мартинес – один из лучших.
Мы сидели вчетвером, тихо переваривая рассказанное нам Терсеро. Я, со своей стороны, был впечатлен его знаниями. Вот то, что делало LRP уникальными! Впервые с момента прибытия во Вьетнам, я почувствовал уверенность, что смогу пережить этот год, и сделаю это. Теперь я видел, что выживание в течение следующих 12 месяцев было обусловлено моей способностью действовать как часть команды. Выживание было не делом одиночки, а результатом командной работы. Мне нужно было тренироваться, чтобы досконально изучить все как можно быстрее.
После того, как 25-го числа наши тренировки были закончены, Брубэкер сказал, завтра мы выйдем "за проволоку" на учебное патрулирование. Задачей будет разведка лесистой области на северо-западной стороне периметра Кэмп Игл. Мы должны устроить ночную засаду, а следующим утром вернуться обратно. Он отметил, что это всего лишь учебная задача, но нам следует быть готовыми ко всему. Раньше в ходе подобных патрулирований "за периметром" случались стычки с противником. Так или иначе, это давало ему возможность оценить наши способности как индивидуально, так и в группе, прежде чем мы выйдем на выполнение реальной задачи.

26 июня 1968

Мы оставили периметр на рассвете, выйдя через восточный КПП лагеря Игл. Построившись в патрульный порядок мы двинулись на север, в густой одноярусный лес, расположенный между лагерем и Шоссе №1. Брубэкер проинструктировал нас об особенностях ландшафта и вероятности контакта с противником или гражданскими в районе.
Наша зона действий представляла собой расположенный в северо-восточном углу лагеря Игл район площадью 4 "квадратных клика" (klick – километр, соответственно "квадратный клик" (square-klick) – квадратный километр). Местность была равнинной, с небольшими холмами. Растительность состояла из одноярусного леса, участков густых бамбуковых зарослей, и встречающихся время от времени плотных живых изгородей. В восточной части локации была маленькая деревушка и несколько отдельных гражданских построек. Вблизи строений находились рисовые поля, садовые участки и загоны для скота. Западная половина локации представляла собой пологие холмы, поросшие короткой травой. Вдоль двух ручьев, бегущих параллельно северной стороне периметра Кэмп Игл, тянулись густые заросли. Повсюду были бетонные, похожие на бункера, вьетнамские могилы.
Задача заключалась в патрулировании восточной части зоны, избегая контактов с гражданскими, и поиске всего необычного. На закате нам нужно было выдвинуться в западную часть зоны и устроить засаду на одной из множества проходящих через район троп.
Разведка докладывала о периодическом появлении VC в деревне. Ночами по проходящим через район тропам часто передвигались их сборщики налогов и группы снабжения.
Мы провели весь день, двигаясь по одноярусному лесу, заметив нескольких гражданских, обрабатывающих рисовые поля и двигающихся туда-сюда по пересекающим зону тропинкам. Нас засекли только однажды, когда старая, морщинистая мама-сан, раскачивающейся походкой двинулась вдоль дамбы, ограждающей одно из рисовых полей. Мы были бамбуковой чаще, вытянувшись цепочкой параллельно бегущей вдоль поля тропинке. Заметив, что она направляется в нашу сторону, мы замерли. Примерно в 30 футах от Уитмора, бывшего в голове, она остановилась, спустила свободные, черные штаны, свесила задницу на другую сторону плотины, и опорожнила кишечник прямо в грязную воду. Она была достаточно близко, чтобы мы могли почувствовать зловоние. Закончив, она подтянула штаны и вернулась той же дорогой вдоль плотины. Мы заулыбались, когда она оглянулась через плечо и одарила нас широкой, чернозубой усмешкой. Все это время она знала, что мы тут.
Мы отошли к западу, примерно к 5 часам достигнув опушки. Заняв круговую оборону, мы вскрыли наши сублимированные сухие пайки, готовясь к единственному за этот день приему пищи. Брубэкер распорядился, чтобы мы ели по трое, в то время как остальные члены группы обеспечивали безопасность. Мне пришлось есть свой паек ножом. Никто не сказал, что в состав пайка LRP, в отличие от стандартного сухого пайка "C-ration", не входит пластмассовая ложка. Я забил это себе в подкорку – к прочим, выученным ранее "делай/не делай".
Закончив еду, мы тщательно закопали весь мусор и вернули этому месту изначальный вид, убедившись, что ни листья, ни ветки, ни прочая растительность не выглядят нарушенными.
В сумерках Брубэкер просигналил нам спуститься к деревьям, тянущимся вдоль северной стороны периметра Кэмп Игл, сразу за грядой холмов, расположенных между ними и заграждениями. Мы свернули в густые заросли и залегли, пока вокруг нас не сгустилась полная темнота.
Приблизительно через полчаса, Тонини похлопал меня по плечу и прошептал в ухо: "Двигаемся до того холмика, через тропинку. Соблюдай тишину".
Пойнтмен и его ведомый выдвинулись из укрытия к краю тропинки, идущей вдоль обратной стороны зарослей. Я наблюдал, как они замерли на несколько секунд, потом переступили через тропинку и двинулись к вершине холма. Несколько секунд спустя Брубэкер привел на их позицию остальную часть группы.
На вершине мы обнаружили большое надгробие. Могила была вырыта в земле и накрыта бетонной плитой. Закругленные стены двухфутовой высоты образовывали над могилой арку, открытую с обоих концов. Для нас, находящихся на открытой вершине, это было превосходное укрытие, способное обеспечить хорошую защиту в случае контакта.
Брубэкер остался на месте, в то время как Тонини, Уитмор, и я двинулись обратно по склону, чтобы установить над тропой Клейморы. Там было мало укрытий, так что мы замаскировали мины, обложив их камнями по бокам и сзади. На востоке начал всходить месяц и Тонини забеспокоился, что мины или идущие от них провода можно будет заметить с тропы. Он прошептал, чтобы я упрятал провода как можно глубже в траву, когда мы будем тянуть их к нашей позиции на холме.
Брубэкер распределил нас в охранение со сменами по полтора часа каждому. Моя смена была с 03.30 до 05.00. Я вытащил из рюкзака подкладку и улегся, собираясь немного вздремнуть перед тем, как заступать в охранение. Отдаленные звуки артиллерийского огня и вспышки осветительных ракет над западной стороной Кэмп Игл не давали мне заснуть. Я обратил внимание, что кроме меня такой проблемы ни у кого не было. Около полуночи, младший радист начал слегка похрапывать во сне. Брубэкер, находящийся в охранении, кинулся на него как кот, зажал рукой рот и слегка встряхнул, чтобы разбудить. Я увидел, как он что-то прошептал тому в ухо. Солдат немедленно повернулся на бок и вновь провалился в сон. Еще один урок: храпеть на выходе – никак нельзя!
Должно быть, я в конце концов задремал, потому что очнулся от того, что меня тряс Тонини. "Теперь ты. Не спи", прошептал он мне в ухо. Дождавшись, пока я продеру глаза, он улегся на одеяло и вскоре уже крепко спал. Я выдвинулся к передней части могилы, откуда можно было наблюдать за находящимся ниже местом засады. Луна клонилась к горам на западе и скоро должна будет скрыться за ними. Я пробежался взглядом вдоль тропинки. Она выглядела как узкая серая ленточка, тянущаяся вдоль деревьев и исчезающая вдали.
Мысли в моей голове мчались с бешенной скоростью. Это происходит на самом деле! И я был тут, прямо посреди всего этого, делая то, о чем потом напишут в учебниках истории. Черт, не может быть!
Я задумался о телах в могилах вокруг нас. Они, казалось, были на вершине каждого холма. Кем они был? Когда умерли? Были ли они из деревни, у которой мы вели разведку днем? Как они умерли? Может быть это были солдаты Вьетконга, или даже Вьетминя, убитые в сражениях с французами, или возможно японцами. А теперь мы тут оскверняем место их последнего отдыха. Сидим тут в засаде, чтобы убить их потомков. Это было кощунство... или идеальная справедливость?
Внезапно я понял, что не знаю, что делать. Единственной инструкцией, полученной от Тонини, было "не спать". И все! Я повернулся и взглянул на остальную группу. Все они спали подобно младенцам. Как, черт возьми, они могут вот так вот спать, оставив на страже какого-то проклятого "вишенку"? И как это они смогли заснуть, вот так вот оставив меня одного? Я же еще не готов ко всему этому дерьму!
Я быстро оглянулся обратно на тропу. Заходящая луна отбрасывала вдоль нее жуткие тени. Длинные тени от мелких кустов выглядели как... как крадущиеся вдоль тропы люди. Я задумался, не были ли мы замечены. Дерьмо, да, конечно были. Та старая леди видела нас. Она, наверное, уже предупредила каждого VC на сто миль вокруг, что группа LRP из 6 человек находится за периметром... с этим чертовым "вишенкой", тянущим стражу... в одиночку!
Я знал, что взвод саперов, а может даже рота, ползет по обратной стороне нашего холма, прямо сейчас! А мы даже не поставили там Клейморы. Я перебрался на обратную сторону могилы и уставился вниз через край. Там все уже было в полной тени. Я нихрена не мог разглядеть. Блядь, и что теперь?
Я вернулся на место. Что мне, черт возьми, делать, если я кого-нибудь увижу на тропе? Я должен взорвать все Клейморы, или надо будить остальную часть группы? Думай, черт возьми!!! Какой там херне меня учили? Так не честно! Никто не говорил мне, что делать. Я должен угадать? А если не угадаю? Что, если я не угадаю, и всех убьют? Вот же дерьмо! "Боже, я знаю, что как-то не особо уделял Тебе время, но если Ты все еще слышишь меня, я был бы рад получить какую-нибудь помощь прямо сейчас".
Остатки моей уверенности исчезли с заходом луны. Я вновь оглядел тропу. Тени исчезли. Там, где были кусты, остались лишь смутные темные очертания. Если там укроется враг, я ни за что не замечу его. Я забеспокоился, а не могут ли они видеть мой силуэт на фоне неба?
Что это было? Вот дерьмо, что-то действительно двигалось там, правее того большого куста. Нет... нет, там ничего не могло быть. Да, вот снова там же. Я не мог ошибиться. Там внизу, на тропе гуки. Они, должно быть, знают, что мы здесь. Сколько их там? Открыть огонь? Нет... я выдам нашу позицию. Так, я взорву Клейморы. Нет... мы лишимся обороны. Я разбужу остальных. Проклятье, а что, если я неправ?
Погоди! Что там говорил нам Мартинес прошедшим вечером? "Ночью никогда не смотри прямо ни на какой объект – будет казаться, что он движется. Посмотри рядом с ним с одной или другой стороны, и тогда разглядишь, что это такое". Окей, окей, Линдерер! Держи себя в руках. Погляди в одну сторону или в другую. Не смотри прямо на кусты. Ничего! Только проклятые кусты. Успокойся, ты, идиот. Ты тут чуть целую бадью не нагадил.
Наступивший рассвет застал меня замершим, вцепившись в свою М-16, и все еще пялящимся на те кусты. Я, сам того не осознавая, проглядел на них всю свою смену и смену Уитмора.
Никто ничего не сказал, когда мы снимали Клейморы, но я знал, о чем они думали. Я чувствовал на себе их взгляды, когда мы отправились к периметру.
Мы сделали короткую остановку, чтобы связаться по радио с бункером, к которому подходили, потом, перед тем, как перевалить через последний холм и оказаться у них на виду, дали желтый дым, обозначив свое положение. Когда мы подходили к проходу в ограждении, я плелся, опустив голову, и думал, как просить первого сержанта о переводе в другое подразделение. Я решил, что совершенно не подхожу для такого рода службы. А потом Уитмор повернулся и сказал: "Эй, Линдерер, ты все отлично сделал. Большинство "вишенок" перебудило бы всю группу, в первый раз оказавшись в одиночку в ночном охранении. Ты делал все как надо. И, кстати, спасибо за то, что отдежурил мою смену. Я был очень усталым".
Теперь я шел, держа голову чуть выше. Они не догадались. У меня будет еще один шанс. Я задумался, а как я отреагирую, когда впервые встречусь лицом к лицу с врагом (мне предстояло узнать об этом через 2 дня).

27 июня 1968

После возвращения с ночного учебного выхода Брубэкер дал нам отдохнуть первую половину дня. "Досыпайте", предупредил он нас: "Мне только что сказали, что нам запланирован выход завтра на рассвете".
Мы вернулись в нашу хижину, сдав в оружейку Клейморы и лишние гранаты. Одногаллонный душ был великолепен, когда я смыл разводы маскировочной краски и грязи, оставшейся после выхода. Упав на койку, я провалился в короткий сон. Я все еще был слишком взволнован. Завтра будет настоящее дело.
Жара разбудила меня примерно в 11.00. Вокруг никого не было. Несколько минут спустя вошел Тонини и вручил мне рукописный список снаряжения и боеприпасов, которые потребуются на завтрашнем выходе. Он сказал, чтобы я как можно скорее получил все недостающее на складе и в оружейке, и он покажет, как все это уложить. Список был весьма обширен:

1 рюкзак с рамой;
1 комплект полевого снаряжения (плечевые лямки и пистолетный ремень с подсумками для боеприпасов и средств первой помощи);
1 батарея для радиостанции;
1 подкладка к пончо;
1 нож выживания;
1 карманная ракетница в 4-мя сигнальными патронами;
1 сигнальный фонарик-стробоскоп;
1 флуоресцентно-оранжевое сигнальное полотнище;
1 сигнальное зеркало;
1 компас;
4 1-квартовых пластиковых фляги;
1 1-галлонная мягкая фляга;
1 тюбик маскировочного грима;
4 бутылки репеллента от насекомых;
1 покрытая пленкой карта и масляный карандаш;
2 средних перевязочных пакета;
1 большой перевязочный пакет;
10 таблеток декседрина;
4 таблетки от малярии;
40 солевых таблеток;
1 зажигалка;
10 таблеток от диареи;
1 пальчиковый фонарик;
1 фонарь с красным стеклом;
1 карабин;
1 20-футовый конец нейлоновой веревки;
1 20-футовый конец паракорда;
1 пара кожаных перчаток;
1 мачете;
4 пакетика туалетной бумаги;
20 штук леденцов или жвачек;
2 сублимированных пайка LRRP;
1 банка кровезамещающей сыворотки с трехфутовой пластиковой трубкой.

Я высказался по поводу размеров списка: "Проклятье, Майк, все это барахло должно весить сотню фунтов!"
Он посмотрел на меня и усмехнулся: "Дерьмо, приятель! Прибавь сюда еще и оружие с боеприпасами. Возьми все вот это в оружейке, и я гарантирую, что тебе точно придется тащить на горбу больше сотни фунтов". Он вручил мне еще один листок со следующими пунктами:

1 винтовка М-16;
6 осколочных гранат;
1 граната CS;
1 граната с белым фосфором;
10 осколочных выстрелов к гранатомету М-79;
1 блок взрывчатки C-4 и 10 футов детонирующего шнура;
1 мина Клеймор с детонатором;
2 дымовых гранаты;
20 магазинов с патронами 5,56 мм.

Во время обучения нам говорили, что LRP ходят налегке. Если это было легко, не хотел бы я увидеть то, что таскала на себе линейная пехота.
После похода на склад и еще одного в оружейку Тонини потратил час, показывая мне, как уложить все в рюкзак так, чтобы это было удобно нести, не создавая шума. У одного парня из другой группы он взял для меня стандартную американскую грузовую раму, обрезанную по длине. Он сказал, что обрезанная рама не будет упираться мне в ягодицы при ходьбе. Все, укладывающееся в рюкзак, или крепящееся снаружи, размещалось в определенном порядке. Вещи, к которым может понадобиться немедленный доступ, размещались в наружных карманах рюкзака. Пайки, дополнительная вода, батарея к радиостанции, и личные вещи укладывались на дно. Гранаты, дополнительные выстрелы к М-79, Клеймор, С-4, и веревка были на самом верху. Он показал мне, как уложить подкладку для пончо вдоль тыльной части рюкзака, чтобы, когда я взвалю его на себя, ничто острое или угловатое не втыкалось в спину.
Все остальное снаряжение и боекомплект размещались на полевом снаряжении или носилось на ремне от фляги, чтобы до него можно было легко добраться.
После полудня Брубэкер собрал группу на постановку задачи. Он сообщил, что нас высадят на рассвете примерно в 10 кликах к западу от базы огневой поддержки Бастонь. Мы отправлялись в район, где за прошедшие 3 недели попали в переделку 3 наших группы.
Группа №11 была высажена 18-го числа прямо в центр заброшенного базового лагеря полка NVA всего в 2 кликах от предполагаемого места нашей высадки. Заброшенным он пробыл не очень долго. Группа была обнаружена отделением наблюдателей лагеря и, проведя на земле всего час, вступила в контакт и была эвакуирована с "горячей" LZ.
Наш выход должен был продлиться 4 дня. Предстояло разведать район в 4 квадратных клика и определить, имеется ли там какая-либо активность северовьетнамских войск. Брубэкер подчеркнул, что задачей является только разведка. У наших групп возникали большие сложности с длительным пребыванием в этом районе, и ему хотелось бы, чтобы мы избегли обнаружения в течение времени, достаточного, чтобы закончить выполнение задачи. Он сообщил, что разведотдел предполагает, что северовьетнамцы постараются провести наращивание сил и накопление предметов снабжения до начала сезона муссонов, ожидаемого в сентябре.
LZ, выбранная Брубэкером и Тонини во время утреннего облета района, представляла собой поросшую травой прогалину у подножия располагающегося на восточной стороне района разведки хребта. Весь район был усеян множеством полян и воронок от бомб. В случае, если нас засекут, быстрая эвакуация не составит больших проблем.
Брубэкер сказал, что в окрестностях будут действовать еще 3 группы. Две будут работать к северу и северо-западу от нас. Еще одна – примерно в 6 кликах на юг. Это должна быть полная разведка всего района. Если там будут NVA, мы их найдем.
Все вернулись в палатку, чтобы закончить приготовления к выходу. Большинство парней без молча разложило снаряжение на койках и начало кропотливую работу по укладке рюкзаков. Мы разобрали оружие и засели за чистку. Одна задержка в ходе перестрелки лишила бы группу одной шестой ее огневой мощи. Для группы из 6 человек это было весьма критично.
Ощущая себя совсем новичком, я избегал задавать ветеранам вопросы, заполнявшие в этот момент мои мозги. Я боялся повторения приступа страха, случившегося на учебном выходе. Я совершенно не беспокоился по поводу своих способностей: мое охотничье прошлое хорошо подготовило меня к патрулированию. Я был столь же тих, как и все остальные, видел и слышал в джунглях не хуже любого другого члена группы. Я был озабочен тем, как поведу себя, если мы вступим в контакт. Смогу я действовать, как учили, или меня застопорит? Это был вопрос, на который я пока не знал ответа.

28 июня 1968

Следующим, что я осознал, был Тим Лонг – ротный писарь, разбудивший меня, тряся и светя фонарем в лицо. Он сказал: "Время", и двинулся дальше вдоль ряда коек, будить остальную часть группы.
Мы оделись и при свете свечей намазались камуфляжным гримом. Когда я сидел на койке, шнуруя ботинки, Уитмор бросил мне большой рулон зеленой липкой ленты. "Примотай штанины к берцам ботинок. Это не даст пиявкам подобраться к твоим яйцам". Еще одна профессиональная уловка, которую стоит запомнить и использовать. Стану ли я когда-нибудь столь же хорош, как эти испытанные LRP-мэны? Сколько времени понадобиться, чтобы достичь того же, чего добились эти люди? Смогу ли я понять, когда это случится?
К вертолетной площадке я спустился последним и присоединился к группе из двадцати трех LRP, толпившихся на лужайке рядом с посадочной площадкой. В воздухе витало возбуждение. Я попытался выглядеть не таким "вишенкой", каким себя ощущал и увидел еще несколько новичков, пытающихся вести себя, как будто они занимались этим всю жизнь. Их усилия выглядели патетично. Было очевидно, что они пытались скрыть ту же самую нервозность, что превращала мои внутренности в трясущееся желе.
Я был взволнован! Избежать этого чувства не было никакой возможности. Это было еще одно чувство, за контроль над которым я боролся. Я заметил, что кое-кто из стариков пытается ослабить напряженность среди новичков. Они сами уже проходили через это. Это не тот экзамен, к участию в котором можно спокойно подготовиться. И зубрежка в последний момент не поможет его пройти. Войдя в класс, ты оказываешься в деле. Пройдешь, и следующий экзамен будет легче. Завалишь – ну, в общем, следующего раза не будет.
Тонини помог подогнать рюкзак, чтобы он сидел как можно удобнее. Он дал мне попрыгать, чтобы убедиться, что ничего не гремит. Звук был как от катящего по проселку Шевроле 49-го года. За 10 минут, быстро кое-что переложив и изведя полрулона липкой ленты, он добился полной звукоизоляции.
2 Хьюи-слика зашли с запада и приземлились на площадке. Из дежурки вышли командир роты капитан Питер Фиттс и его заместитель, лейтенант Тейлор, и переговорили с командирами групп. Через несколько секунд офицеры сели в вертолеты и улетели. В то время как 2 птички связи и управления набирали высоту, направляясь на запад, приземлилась еще пара сликов. Группа №13 отправилась к первой вертушке, в то время как мы приготовились грузиться во вторую.
Мы рассаживались в порядке, обратном выходу. Я вскарабкался первым и встал на колени на полу, прижавшись спиной к задней стенке десантного отсека. Я должен буду высаживаться вслед за Брубэкером и Уитмором на левую сторону, Тонини и еще двоим предстоит валить направо.
Турбины взвыли, когда пилоты подняли свои машины и стали набирать высоту, направляясь к вертолетам управления, кружащимся за периметром. Когда два наших борта присоединились к строю, я увидел четверку ганшипов, нарезающих круги высоко над нами.
Нас и 13-ю группу должны были высадить в наши зоны одновременно. После этого слики должны выли вернуться в Кэмп Игл и забрать группы №10 и №11. Их высадят примерно через полчаса после нас.
Полет над джунглями впечатлял. Если не считать ознакомительной поездки с закрытыми дверями в Форте Гордон, это был мой первый полет на вертолете. На сей раз двери были открыты. Двое LRP сидели по бокам открытого десантного отсека, свесив ноги наружу, едва не касаясь подошвами посадочных лыж. Когда вертолет сделал несколько резких восходящих виражей, чтобы занять место в строю, я никак не мог понять, что удерживает их на борту. Потом я решил, что, если их анусы напряжены хотя бы вполовину так же, как мой, они смогут реально сильно вцепиться ими в металлический пол кабины.
Мы пролетели около 10 минут в северо-западном направлении. Пологие, пустынные холмы под нами были похожи на местность возле Кэмп Игл. На север вдоль подножия подходящих с запада гор текла полноводная река. Я проводил взглядом ее извилистое русло, пока оно не скрылось под брюхом нашего вертолета. Старший радист пихнул меня локтем и прокричал в ухо: "Река Благовоний! Все, что к западу от нее – индейская территория".
Справа от нас пронеслась база огневой поддержки Бастонь. Она располагалась на вершине невысокого холма чуть восточнее гор и господствовала над двухполосной гравийной дорогой, идущей на запад, где она, казалось, растворялась в густых джунглях. По время постановки задачи нам сообщили, что наша зона операций находится сразу к западу от базы – слишком близко, чтобы "красноногие" (Полевая артиллерия. Прозвище закрепилось еще со времен Гражданской войны в США, когда артиллеристы носили форму с широкими красными лампасами) из Бастони смогли обеспечить нам огневую поддержку. Если мы вляпаемся в дерьмо, артиллерия будет работать с базы Бирмингем.
Солнце едва начало всходить позади нас, когда мы вышли из строя и полетели к подножию большой горы. Вертолет капитана Фиттса последовал за нами, набирая высоту и пристраиваясь выше нас. Ещё выше вертушки управления нарезала круги пара ганшипов.
У меня во рту появился кислый вкус вчерашнего ужина, когда пилот двинул шаг-газ, в считанные секунды сбросив высоту с 1200 до примерно ста футов. Американские горки в старом Хайленд-Парке Сент-Луиса не шли ни в какое сравнение с нашей сегодняшней поездкой.
Мы летели чуть выше деревьев, огибая рельеф местности, направляясь на север, перпендикулярно идущим слева от нас горам. Мы перевалили через несколько пологих гребней, взмывая над грядами и ныряя с высоты в долины. Мой живот боролся из последних сил, и я молился, чтобы этот дикий полет закончился прежде, чем я проблююсь: задувающий в открытую кабину ветер, гарантировал, что обляпаны будут все. Я подумал, что цвет моего лица должен соответствовать светло-зеленому оттенку покрывающего его маскировочного грима.
Внезапно, вертолет воспарил над поляной на склоне среднего хребта. Я приподнялся на корточки, готовясь к быстрому выходу, а затем задняя стенка кабины врезалась мне в спину, когда вертушка снова рванула вперед, к следующему хребту. Зеленая бледность моей кожи под слоем камуфляжа, должно быть, сменилась ярко-красной, когда я попытался изобразить, что ничего не случилось. Я не очень-то преуспел в этом.
Пока вертолет летел в долину вдоль склона, я изо всех сил пытался сохранить присутствие духа. Я забыл, что LRP перед тем, как высадиться, обычно делают несколько ложных посадок, чтобы запутать противника. Ощущая себя совершеннейшим новичком, я поклялся, что вытащу наконец башку из задницы и с этого момента буду избегать подобных ошибок.
Брубэкер завопил, перекрикивая рев вертолета: "Энергичнее. Мы на месте!".
Пилот завис над узким, поросшим травой участком прямо у основания длинного отрога. Я едва не прозевал момент, когда остальные пятеро LRP исчезли в открытых дверях десанта. Двигаясь на корточках, я умудрился с быстротой молнии проскочить 3 фута, отделявших меня от края кабины и вышвырнуть себя в проем. Вьетнам оказался примерно в 8 футах ниже, чем ожидалось. Я приземлился на ноги, наконец утвердив их на старой доброй земной тверди. Верхняя часть тела, все еще направляемая импульсом прыжка, обнаружила моих товарищей-LRP, исчезающих за деревьями на краю прогалины, и решила следовать за ними. Увы, но сигнал не дошел до моих ног, все еще пребывающих в экстазе от совершенного ими успешного приземления на две точки.
Результат был катастрофичен. В следующий момент я уже пахал землю, а мой подбородок служил лезвием. Рюкзак закинуло высоко на плечи, еще сильнее прижав голову к грунту. Я боролся за восстановление контроля, сумев наконец снова подняться на ноги. Оглянувшись в поисках товарищей по группе, я никого не обнаружил. Увидав деревья, в сторону которых они бежали, я направился туда.
Проломившись через укрытие, я нашел группу залегшей по кругу ногами друг к другу и головами наружу. Это был оборонительный порядок "тележное колесо", который мы не раз отрабатывали. Я немедленно узнал его. Еще я понял, что у него не хватает одной из спиц – меня. Я плюхнулся на свое место, не преминув заметить сердитый взгляд командира группы. Мне захотелось заползти в норку и накрыться крышкой. Действуя таким образом, мне явно не сыскать любви со стороны товарищей.
Я не понимал, что со мной не так. Дома я был одной из звезд в наших детских военных играх. Как охотник я не знал себе равных. Я танцевал с лесом. А здесь я оказался подобен спринтеру со связанными шнурками.
Я запрятал эти мысли поглубже. Это можно обдумать позже. Теперь мне нужен был ясный ум, чтобы делать то, чему я учился, становясь LRP.
Мы пролежали там 15 минут, вглядываясь и вслушиваясь в поисках любых признаков присутствия противника. Это был самый критический момент на задании. Мы были предоставлены сами себе на местности, находясь рядом с местом высадки. Вертолеты ушли дальше на север, чтобы сделать еще пару ложных посадок. Эта стратегия была призвана запутать врага относительно точного места высадки группы. Обычно, это срабатывало. Если же нет, группе предстояло столкнуться с большими проблемами.
Наконец, Брубэкер дал радисту сигнал войти в связь и отправить ситреп (sitrep – situation report – доклад о ситуации) нашей группе связи, находящейся на базе Бастонь.
Связь прошла четко и ясно, после чего командир приказал двигаться в западном направлении в сторону возвышающегося перед нами хребта. Уитмор пошел в голове, я был его ведомым, потом шел Брубэкер в сопровождении старшего и младшего радистов, а Тонини обеспечивал тыловое охранение.
Подлесок был густой, и, чтобы избежать шума, нам пришлось двигаться очень медленно. За 30 минут мы прошли всего 50 метров.
Группу №13 высадили одновременно с нами. Через 10 минут в своих районах к северу и северо-западу от нас должны были высадиться группы №10 и 11. Брубэкер хотел, чтобы мы достигли вершины хребта до того, как это произойдет.
Мы, наконец, выбрались из густых зарослей на гребень. Здесь перед нами предстала узкая, плотно утоптанная тропинка красноватого оттенка. Она, похоже, шла по хребту, спускаясь в лежащую ниже долину и имела признаки недавнего использования. Тропа имела ширину плеч взрослого человека, растущая по сторонам высокая трава нависала над ней, почти полностью перекрывая ее сверху.
Мы оттянулись обратно в укрытие, заняв плотную овальную позицию примерно в 20 метрах от тропы. Брубэкер сказал, что мы расположимся в 5 метрах от тропы и будем наблюдать за ней в течение следующей пары часов. Если мы ничего не заметим, то отойдем по хребту к деревьям, где найдем место, на котором сможем провести ночь или две, наблюдая за тропой. Следы были слишком свежими – не может быть, чтобы NVA не пользовались ею.
Мы вытянулись вдоль тропы, Тонини и я залегли ногами к ней, охраняя наш тыл и фланги. Брубэкер не хотел ставить Клейморы, поскольку мы не собирались задерживаться тут надолго.
Прошло 2 часа, на тропе не было никакого движения, хотя это было излюбленное время для перемещений противника. Брубэкер приказал построиться в патрульный порядок и дал Уитмору сигнал выходить на тропу и двигаться вверх по хребту. Обычно LRP не ходят по тропам, но в нашем случае растительность по бокам была слишком густой для маневра.
Я обратил внимание, как осторожно Уитмор подходит к тропе, несколько раз осмотрев ее в обоих направлениях, прежде чем начать движение. Оказавшись на тропе, он пойдет очень медленно, в полуприседе, с оружием, поставленным на "рок-н-ролл" (Режим автоматического огня), обращая особое внимание на все, чего тут, по идее, быть не должно. Я знал, что Тонини будет делать то же самое в хвосте патруля. Северовьетнамцы с одинаковой вероятностью могли появиться как с тыла, так и с фронта.
Мы прошли сто метров, прежде чем Уитмор просигналил остановку. Тропа впереди немного забирала вверх и резко сворачивала налево, вползая в джунгли. Заросли по сторонам от нас были настолько густыми, что мы не могли пройти сквозь них, не оповестив о нашем присутствии всю округу. Командир группы просигналил остановиться и вести круговое наблюдение.
Мы остановились всего на пару минут, когда я взглянул, и увидел северовьетнамского солдата, стоящего на повороте тропы. Минуту назад я смотрел на деревья за тропой, а теперь там уже стоял гук. Я даже не понял, откуда он взялся. Он просто появился как привидение.
Время замерло. Казалось, прошло несколько минут. Я разглядел его форму цвета хаки. Она выглядела свеженакрахмаленной. Вокруг шеи был повязан ярко-красный платок. Он был стройный и высокий, намного выше любого виденного мною до того вьетнамца. В нем было, по меньшей мере, 6 футов роста. Я не мог разглядеть его рюкзак, но висящий у него на правом плече АК был на виду. Я смотрел ему в глаза. Они были широко раскрыты. Он был в изумлении. "Вот дерьмо", было написано на его лице (на моем, наверное, было то же самое). Я удивился, чего это он просто стоит там. А почему я стою просто так? Мы продолжали тупо пялиться друг на друга, как 2 актера, забывших свои роли.
Он вспомнил свою первым. Я беспомощно смотрел, как его левая рука дотянулась до ружейного ремня. Казалось, все движется как в замедленном кино. Я попытался двинуться, но мой мозг все еще стоял на нейтрали. Я знал, что он вот-вот меня подстрелит. Жить мне остались считанные секунды. Почему я не двигался? Я собирался быть зрителем на своем собственном убийстве.
"Двигайся, ты, тупой дебил, двигайся!" - вопило мое сознание, когда я увидел, что вьетнамец потянул свой AK с плеча, изо всех сил пытаясь взять его наизготовку. Мое тело получило сигнал и начало реагировать. Начиная вскидывать свою М-16, я перекинул переводчик на автоматический огонь. Все еще выглядело замедленным. Это было так близко – слишком близко!
Тра-та-та-та-та! Вытаращив глаза, я увидел, что вражеский солдат зашатался как пьяный. Словно по волшебству на его груди появились красные пятна. Он изо всех сил старался остаться на ногах, все еще пытаясь воспользоваться оружием.
Я инстинктивно вскинул М-16 и даванул "рок-н-ролл". Крошечные облачка пыли вылетали из его одежды, когда пули прошивали его грудь. Он еще сильнее качнулся назад, но все никак не падал. Шатнувшись вбок, он исчез за поворотом тропы. Наконец, мы услышали, что он упал, застонав и захрустев кустами.
Мои ноздри наполнил запах сгоревшего пороха. Я задыхался, как будто только что пробежал сотню ярдов верх по склону! Во рту пересохло. Я смутно припомнил, что Уитмор стоял на коленях у края тропы впереди меня. Я стрелял прямо над его головой! Ошеломленный, я видел, как он запихнул новый магазин в свой CAR-15. Я перезаряжал свое оружие, когда сзади подошел Брубэкер.
"Куда он делся?" взволнованно прокричал командир группы, жестом подзывая радиста.
Уитмор указал своим оружием вперед: "Прямо за поворот тропы. Он свалился. Мы слышали, как он покатился в кусты. Мы оба как следует влепили сукину сыну, но он бежал, как будто ничего не почувствовал".
Пойнтмен сделал движение к месту, где исчез северовьетнамец, но Брубэкер остановил его. "Погоди! Не может быть, чтобы он был один".

Мы втроем сгрудились вместе, низко присев, держа глаза открытыми, а оружие наготове. Брубэкер и Уитмор обливались потом, капавшим у них с носов и подбородков, и расплывающимся темными пятнами в красноватой пыли, покрывающей тропу. Я понял, что потею столь же сильно, как и они, и вытер лицо левым предплечьем. Без толку. Рукава моей рубашки и так были мокры.
Я чувствовал, как по моим венам течет адреналин. Я был взволнован и напуган одновременно, но осознавал ситуацию. Мое сознание работало в бешеном темпе, но было исключительно ясным. Я знал, что остальная часть группы была позади, обеспечивая наш тыл, предоставив нам троим разбираться с происходящим с фронта.
Внезапно что-то прошуршало по верхушкам кустов, окаймляющих тропу справа от нас. Первой мыслью было: "Граната!" Прежде, чем мы успели среагировать, на тропу перед нами шлепнулся камень. Затем через кусты в нашу сторону перелетело несколько палок. Северовьетнамец был не один. Там дальше, должно быть, были и другие.
"Давайте съёбывать отсюда!" - прошептал Брубэкер.
Мы развернулись и побежали по тропе обратно, гоня перед собой остальную часть группы. Он крикнул радисту, чтобы тот "дул в дудку" и запрашивал немедленную эвакуацию с нашей изначальной площадки приземления.
Я обернулся посмотреть, на месте ли Уитмор. Он был там, в 10 метрах позади, все еще бегущий, но постоянно оглядывающийся прикрывая наш тыл.
Вскоре мы достигли того места, где вышли на тропу. Тонини резко свернул направо и начал "бороздить кусты", направляясь через джунгли в примерном направлении на LZ. Шумовая дисциплина была полностью забыта, когда мы ломились вниз по склону к подножию хребта. Важнее всего было добраться до PZ (Pick-up Zone – площадка эвакуации) раньше противника.
Брубэкер обогнал старшего радиста и схватил гарнитуру у младшего. Он вызвал огонь артиллерии по пути нашего отхода к подножию хребта. Он сказал, чтобы батарея 105-миллиметровок положила дымовой снаряд по месту, где мы свернули с тропы с тем, чтобы дальше он мог сам корректировать их огонь.
Через несколько секунд мы инстинктивно присели, когда ухнувший над головами артиллерийский снаряд разорвался в воздухе выше и позади нас. Он лег четко в цель. Брубэкер начал давать поправки, укладывая фугасные снаряды выше и ниже по хребту, в то время как мы проломились через последнее препятствие и выскочили на PZ. Снаряд рванул в кустах в 50 метрах за нами, несколько осколков долетело до наших позиций. Когда мы, задыхаясь, сбились в тесный круг посреди поляны, Уитмор крикнул, что он ранен.
Тонини проверил рану Уитмора. Это была всего лишь царапина на ноге. Уитмор усмехнулся и показал большой палец, сообщая, что он в порядке, а потом развернулся лицом к джунглям позади нас.
Радист крикнул, что эвакуационный борт в нескольких секундах лета от нас, и нужно дать дым для обозначения нашей позиции. Уитмор отцепил дымовую гранату от рюкзака Тонини и бросил ее по ветру от нашего периметра.
Несколько секунд спустя мы услышали "хумп-хумп-хумп" Хьюи, идущего на наш дым. Пилот радировал, что наблюдает желтый дым. Радист дал "роджер" (roger - "вас понял", "подтверждаю"), что дым желтый и обернулся, давая всем сигнал приготовиться.
Вертолет прошел выше, затем заложив крутую спираль снизился, готовясь приземлиться в 20 метрах от нашей позиции. Мы поднялись и, полуприсев, ждали в готовности направиться к вертушке, как только она приземлится на PZ.
Мы вскочили и помчались через достигающую высоты пояса траву даже раньше, чем лыжи Хьюи коснулись земли. Мы ввалились внутрь с одной стороны, первые из нас проехались по полу к другому борту, чтобы освободить место остальным. Как только вся группа взобралась на борт, стрелки принялись поливать огнем окружающие джунгли.
Пилот немедленно двинул шаг-газ, отправив вертолет в крутой восходящий вираж, уводя его прочь от прогалины. Перегрузка прижала меня к полу, но я обернулся взглянуть на джунгли, когда мы набирали высоту. Никто не вел по нам ответного огня. Хребет был тих.
Пара Хьюи-ганшипов сделала заход и дала ракетный залп по гребню. Если NVA все еще оставались там, они должны были дорого заплатить за свою настойчивость.
Я облокотился на рюкзак и попытался восстановить подробности произошедшего, чтобы как-то осмыслить это. Я все еще был сбит с толку. Все произошло слишком быстро. Почему тот гук не упал, когда мы в него попали? Кто кидал в нас те камни и ветки? Почему вместо этого они не забросали нас гранатами?
Почему, почему я не отреагировал быстрее? Боже, если бы не Уитмор, тот ублюдок понаделал бы во мне кучу дырок! Да, все это случилось очень быстро! Слишком быстро! Было слишком мало времени, чтобы думать... чтобы реагировать. Хвала небесам, там был Уитмор!
Я оглянулся на остальных LRP в вертолете. Мое сердце все еще бешено колотилось, рот был сух, а кишки, казалось, стянуло в узел. Остальные лежали, откинувшись на рюкзаки, как усталые, потные футболисты, забившие гол перед самым финальным свистком. Смогу ли я когда-нибудь стать похожим на них?
Я ждал, что сейчас кто-нибудь крикнет: "Эй, Линдерер, тупой ты хер, почему ты не выстрелил раньше? Из-за тебя сейчас могли всю группу перебить!".
Но все молчали. Визг вертолетной турбины делал разговор почти невозможным.
Через несколько минут борт доставил нас на площадку в Кэмп Игл. Мы высадились и оказались охвачены облаком крутящейся пыли, когда Хьюи стартовал, направляясь в свое расположение.
Прямо с вертолетки мы пошли к оружейке, находящейся в расположенном неподалеку от складской палатки контейнере. Я ощущал себя утонувшим куском китового дерьма. Ну точно, мои действия снова показали, что я не такой солдат, каким хотел бы стать.

"Эй, парень, погоди минутку!" - Это был Уитмор.
"Ну вот и началось" - подумал я, ожидая, пока пойнтмен подойдет ко мне.
"Ты хорошо прикрыл меня в тот момент! Для "вишенки" ты весьма быстро сработал. Все никак не могу поверить, что этот негодяй не свалился. Это было нечто, правда? Мы, должно быть, пуль 20 влепили в этого хера!".
Он хлопнул меня по спине, когда мы подходили к контейнеру.
"Не, ну реально супергук! Он бы меня поимел, если бы не твоя поддержка. Спасибо, приятель, за мной должок".

Я был в полном изумлении. То, что казалось, длилось минуты, заняло, должно быть, пару секунд. Моя реакция была не настолько медленной, как казалось. На меня нахлынуло облегчение.
Мы сдали М-79 и радиостанции, потом потащились на склад боеприпасов сдавать Клейморы и гранаты. В бункере было темно и прохладно. И только начав отцеплять гранаты, я понял, как сильно трясутся мои руки. Я быстро оглянулся, надеясь, чтобы в темноте бункера никто не разглядел этого.

29 июня 1968

После завтрака мы узнали, что сержант первого класса Брубэкер поедет в отпуск тридцатого. 17-я группа будет "каннибализирована", чтобы довести до штатной численности остальные. Мне казалось, что это несправедливо, но, в общем-то, я еще слишком недолго был там, чтобы стать полноценной частью команды. Возможно, я намного легче адаптируюсь в другой группе, чем те LRP, что уже какое-то время проходили вместе.
Во время разбора нашего вчерашнего выхода майор из разведотдела дивизии сказал, что вражеский солдат, которого пристрелили, возможно, был советником из Коммунистического Китая. Разведка докладывала о признаках присутствия китайских военных советников в долине Ашау в районе границы с Лаосом.
Две других группы, высаженных вчера вместе с нами, еще до наступления сумерек вступили в перестрелку в своих оперативных зонах. Четвертая группа доложила, что наблюдает движение вдоль реки, протекающей ниже их Night Defensive Position, и приняла решение утром переместиться и занять более выгодный наблюдательный пост. Они были замечены, что поставило их задачу под угрозу. Весь район был отмечен как "горячий". Определенно, NVA были там в количестве. Ни одна из наших групп не докладывала, что обнаруженные ими вражеские солдаты нагружены тяжелыми рюкзаками. Это был признак того, что они, по всей видимости, патрулировали окрестности своих базовых лагерей.
Рана Уитмора, оказалась более серьезной, чем казалось на первый взгляд. Когда он проснулся наутро после нашей эвакуации, нога покраснела и опухла. Началась инфекция. На джипе его отвезли в медпункт, а оттуда вертолетом эвакуировали в хирургическое отделение госпиталя в Пху Бай.

30 июня 1968

Утром Брубэкер уехал в отпуск. Тонини и меня переназначили в 10-ю группу. Я успокоился. Майк действительно нравился мне и я восхищался им. У нас было не так уж много времени, чтобы обзавестись знакомыми, не говоря уже о друзьях. Но Майк уже показал себя настоящим другом.
Сержант Эрик "Сахарный Медведь" Шугеэр был командиром 10-й группы. Он недавно стал командиром группы – слишком недавно, чтобы завоевать репутацию. Он был уже "накоротке", его DEROS (Date Eligible for Return from Overseas – дата окончания срока боевой командировки) намечался на начало сентября. Удивительно, но Шугеэр был призывником. В свои 22 он был старше большинства из нас. Неженатый, родом откуда-то с Восточного Побережья, он выглядел начитанным, но не имел формального образования. Одаренный поэт, он любил побренчать на гитаре и попеть фолк. Он, казалось, больше подходил для хипповой системы, чем для LRP, образу хиппаря соответствовал и его вольный, философский подход к жизни в целом. Было трудно вообразить, что он не так давно с отличием закончил Школу Рекондо при Командовании Главного Военного Советника, получив наградной кинжал Гербер. Он сказал мне, что после дембеля собирается отправиться на мотоцикле в путешествие по Европе со своей подружкой-ирландкой.
Ставший его заместителем специалист 4-го класса Майк Тонини тоже служил по призыву. Майк был 23-летним разведенным, хладнокровным калифорнийцем. Он говорил, что после дембеля собирается немного пожить для себя и поступить в университет. Он продлил свое пребывание в Наме до ноября, чтобы потом уволиться пораньше. Тонини имел отличные задатки лидера, остававшиеся однако нереализованными. Ему просто не хотелось нести ответственность, которая возлагалась бы на него в этом случае. В поле он был великолепен.
Специалист 4-го класса Уильям "Райдер" Лэйнг, старший радист, был из Шривпорта, Louisiana. Всего 19 лет от роду, неженатый, он пошел в армию добровольцем и прибыл в Нам в декабре 67-го вместе со всей 101-й воздушно-десантной в составе дивизионного подразделения LRRP. Он носил старомодные очки и проводил свободное время, валяясь возле Пиявочного Пруда. Он тоже собирался заменяться в ноябре. Он сказал мне, что учится на заочном факультете Мэрилендского университета и, вернувшись в Мир, собирается стать биржевым брокером. У него была репутация лучшего связиста подразделения, непоколебимого под огнем.
Специалист 4-го класса Джо Шеррер, младший радист, только что перевелся в роту из 501-го батальона связи. Выходец из семьи добрых католиков из Висконсина, имевшей десятерых детей, неженатый, двадцати одного года от роду, Шеррер служил по призыву. Он вызвался добровольцем в LRP в погоне за впечатлениями. 8 месяцев его службы в 501-м прошли совсем пресно. Он продлил свой срок еще на 3 месяца, чтобы получить девяностодневный отпуск. Выглядящий подобно статуе Адониса, белокурый, с вьющимися волосами, Шеррер, отправившись во Вьетнам, похоже, оставил в Миру немало разбитых сердец.
Специалист 4-го класса Стив "Коротышка" Элсберри, старший разведчик, был 20-летним призывником из Бирмингема, Alabama. Коротышка был неженат, и вместе с еще 3 парнями только что перевелся из линейной роты 101-й дивизии. Они, однако, слишком часто оказывались на грани, и когда кинули клич о наборе добровольцев в LRP, четверо из 5 выживших членов его отделения подняли руки. Будучи всего 5 футов и 5 дюймов росту, он все же оказался достаточно большой мишенью, чтобы получить Пурпурное Сердце. На патрулировании он шел замыкающим, и превосходно умел заметать следы. Его малый рост и курносый нос напомнили мне об оставшемся в Штатах деде. После увольнения Коротышка хотел стать торговым представителем.
В целом, группа №10 выглядела надежно. Шугеэр заявил, что немного потренировавшись, мы станем лучшей группой в роте. Но тренировки должны были подождать. Сразу после обеда 30 июня мы получили предварительное распоряжение на выход, начинающийся на рассвете следующего дня.
Шугеэр сказал, что я пойду ведомым позади Тонини. Он хотел, чтобы я взял гранатомет М-79. Я ответил, что имею чертовски мало опыта с ним. Он спросил, приходилось ли мне когда-нибудь стрелять из дробовика. Я рассмеялся, и ответил, что с дробовиком в руках провел больше времени, чем он за рулем автомобиля.
Он сказал, "Отлично! Будешь прикрывать Тонини, держа картечный выстрел в стволе. Просто стреляй из него как из большого дробовика. У него отличное поражающее действие на короткой дистанции".
Он пригласил меня поучаствовать в предварительном облете, когда он и Тонини проверяли нашу зону операций. Нам предстояло действовать в районе площадью 5 квадратных кликов к северо-западу от горы Нуй Ки. Местность была сильно пересеченной, покрытой густыми джунглями. Большой ручей стекал с холмов на западе и прокладывал свой извилистый путь на север через нашу зону.
Облет показал, что на весь район есть только 2 подходящие площадки. Одна находилась на южном краю, на склоне хребта на двух третях высоты от гребня. Другая была в самом северо-восточном углу зоны на холмике над ручьем. Если нас обнаружат где-нибудь в центре нашего района разведки, чтобы добраться до PZ, придется покрыть большое расстояние, двигаясь через весьма густую растительность.

1-5 июля 1968

В первыми лучами мы высадились, начав выполнение нашей задачи, предварительно рассчитанной на 5 суток. Нынешний район разведки находился к югу от зоны, в которой наши группы работали 4 дня назад.
Выход начинался на плохой ноте. Пилот слика высадил нас не на той площадке. Уйдя с поляны в густые заросли бамбука, Шугеэр взял азимут на вершину находящейся неподалеку горы Нуй Ки, потом еще один, на известный пик к югу от нас. Он сориентировал карту и восковым карандашом прочертил на ее ацетатном покрытии обратные азимуты. Точка пересечения оказалась почти в 1200 метрах к югу от выбранной нами площадки приземления и почти в тысяче метров за пределами нашей зоны. Внешне же LZ была очень похожа на ту, что мы предварительно выбрали, так что при высадке никто заметил ошибки.
Первым делом беспокойство вызывало то, что мы оказались на внешней границе однокликовой буферной зоны, устанавливаемой вокруг районов действия LRP. Возникала реальная опасность, что мы столкнемся со своими подразделениями, будем обстреляны нашими собственными ганшипами, или накрыты своей же артиллерией, ведущей беспокоящий огонь. Нам нужно было как можно быстрее выйти в назначенный район.
Райдер приступил к проверке связи и установил контакт с нашей группой связи на базе огневой поддержки Бирмингем. Он сообщил о нашем местонахождении и попросил передать в дивизию, что мы находимся за пределами своей оперативной зоны. Наша первоначально выбранная LZ лежала за двумя хребтами к северу. Мы решили залечь ещё на 15 минут перед тем, как выдвинуться в направлении нашей зоны.
Внезапно Элсберри щелкнул пальцами, предупреждая группу об опасности. Мы замерли на несколько секунд, развернувшись во все стороны, потом до нас дошло, что опасность была внутри периметра. Наш замыкающий заметил вокруг нас несколько свернувшихся в тугие кольца маленьких, зеленых змеек. Это были смертоносные бамбуковые гадюки. Хвала богам, что они ночные, и мы не потревожили их, углубляясь в чащу. Шугеэр просигналил нам оставаться на месте, избегая перемещений.
Когда мы убедились, что наша высадка не привлекла внимания противника, то выползли из укрытия, с радостью убравшись подальше от пассивных, но смертельно опасных змей.

Мы перевалили через хребет и пересекли заросшую джунглями долину, направляясь к другому горному хребту в 300 метрах от нас. Нам потребовались 8 часов, чтобы преодолеть это расстояние. Одноярусные джунгли заросли густым, спутанным подлеском. У нас не было мачете и часто, чтобы проложить путь, нам приходилось наваливаться на заросли, проминая их своим весом, потом делать несколько шагов, чтобы повторить процесс.
Продвижение было медленным и более шумным, чем нам бы того хотелось, но делать было нечего. А еще мы оставляли след, по которому могла пройти даже любая тыловая крыса.
Около 16.00 часов мы, наконец, проломились к подножию следующего хребта. Проверка связи показала, что с этого места мы не можем связаться с группой радиоретрансляции. Мы должны или до заката подняться на хребет и устроить там ночной наблюдательный пункт, либо провести ночь у его подножья, но без связи. LRP без связи похож на проповедника без библии – он просто-напросто неработоспособен. Мы решили двигаться на возвышенность – по крайней мене на высоту, достаточную, чтобы установить связь.
Хребет был почти вертикальный, покрытый большими папоротниками, плетьми растения "подожди минутку", и протянувшимися во всех направлениях огромными, скрюченными корнями деревьев. До вершины было всего 150 метров к вершине, но у нас в запасе оставалась всего пара часов светлого времени.
Когда мы начали карабкаться вверх, Тонини остановил нас и показал на большую паутину, растянутую впереди между двумя низкими деревьями. Она была почти 15 футов в диаметре, начинаясь в 2 футах от земли и простираясь в высоту почти на 12 футов. Я никогда не видел ничего подобного. В верхнем углу сети расположился огромный черно-желтый паук. Если считать вместе с вытянутыми длинными ногами, он был бы, пожалуй, размером с волейбольный мяч. Я представил, как влезаю туда ночью и заканчиваю свой путь в виде обернутого шелком кокона посреди этой проклятой сети. Судя по выражению лица идущих позади LRP, их посетили те же самые мысли. Мы обошли ее и двинулись дальше по склону хребта. Через два часа, то влезая вверх на два фута, то сползая на один, мы вскарабкались на гребень.
Мы проверили связь с изнервничавшимися X-ray (группа связи и ретрансляции, находившаяся обычно на ближайшей базе огневой поддержки и обеспечивавшей передачу информации от группы LRP командованию и обратно). Наш запланированный ситреп запоздал на 4 часа, и они уже решили было, что мы попали в переделку. Они оповестили командира, и тот привел всю роту в готовность.
Заползя в густые заросли недалеко от гребня хребта, мы устроили там Night Defensive Position. Шугеэр распорядился, чтобы половина группы вскрывала пайки, в то время как трое других LRP будут нести охранение. После того, как все поели и избавились от мусора, мы остались ждать наступления темноты.
Когда стемнело настолько, что стало невозможно разглядеть что-либо на расстоянии больше трех метров, Шугеэр распорядился, тихо перебраться через гребень хребта и устроить Night Defensive Position в островке густой растительности с сотне метров от нашего предыдущего местонахождения. Мы устроились, не устанавливая Клейморы. Позже командир группы рассказал, что это его стандартный способ действий, когда он не знал положения дел в зоне операций или не имел времени на то, чтобы пройтись "клеверным листом" (Способ разведки местности, при котором группа, прибыв на точку, делится на две подгруппы, обходящие район, описывая вокруг нее две взаимно перекрещивающиеся восьмерки), доразведывая район Night Defensive Position. Кроме того, мы наделали слишком много шума, пересекая долину и поднимаясь на хребет. Всегда был шанс, что за нашей высадкой следили, чтобы потом проследовать за нами до Night Defensive Position (этот трюк со сменой позиции после наступления темноты впоследствии спас мою собственную группу).
На рассвете, половина группа завтракала, когда раздавшаяся в деревьях позади нас громкая возня привела группу в полную боевую готовность. По периметру пронесся звук предохранителей, переключаемых в положение "ОГОНЬ". Все затаили дыхание в ожидании. Прошло несколько напряженных минут, когда внезапно в 10 футах от нас из зарослей вышла здоровенная обезьяна – гиббон, или что-то вроде того. Увидев нас, она ломанулась назад через кусты, исчезнув за вершиной хребта.
Когда группа оправилась от паники, мы почти наяву услышали щелчки 6 разжавшихся сфинктеров. Удары внутри грудной клетки заставили меня задуматься, сколько еще раз мое сердце сможет вынести шок такого рода. Ни один из знакомых мне способов тренировки не был способен подготовить к такому.
Первые 3 дня оказались небогаты событиями. К началу третьего дня мы добрались до нашей первоначально запланированной LZ. Мы обошли ее, не обнаружив никаких признаков деятельности противника. Устроив NDP чуть выше по хребту, мы без происшествий провели еще одну ночь.
На четвертый день мы обнаружили пустой взводный базовый лагерь, но им явно не пользовались несколько месяцев. Мы доложили о его местонахождении. Лазанье вверх-вниз по крутым грядам по влажной жаре, зашкаливающей за сотню градусов, имело негативные последствия. У всех нас почти закончилась вода. Мы решили спуститься в следующую долину и попытаться поискать там источник.
У основания гряды мы обнаружили прекрасный ручеек, стекающий с гор на западе. Прозрачная, холодная вода каскадом лилась вниз по большим валунам, образуя маленькие глубокие заводи. Мы быстро заполнили наши фляги. Ни один из нас не воспользовался таблетками, чтобы очистить воду. Возможно, потом мы и поплатились бы за неосмотрительность, но тогда казалось, что ручей был полон самой вкусной воды, какую мы только пробовали в своей жизни. В данном случае риск просраться со свистом того стоил.
Мы оставили ручей позади, вновь двинувшись вверх по хребту. Текущая вода скрывала звуки, а мы не могли позволить себе долго находиться в месте, где наш слух ослаблен. Враг тоже нуждался в воде. Мы решили отойти и сверху контролировать русло ручья. Превосходное место нашлось в 30 ярдах вдоль по хребту оттуда, где мы спускались к воде. Несколько больших валунов, окруженных крупными широколистными растениями, обеспечивали нашему наблюдательному пункту (OP – observation post) укрытие как от наблюдения, так и от огня противника.
Утром следующего дня мы собирались обследовать лежащий выше хребет, а затем вернуться на нашу основную LZ, с которой и эвакуироваться около полудня.
Мы провели остаток дня, следя за ручьем. Двое LRP вели наблюдение с южной стороны периметра, в то время как двое других были в охранении. Оставшиеся двое пытались перехватить немного сна. Каждые 2 часа мы сменяли друг друга.
В сумерках мы снялись с позиции и заняли новую NDP на обратном склоне, откуда могли контролировать следующую долину и подножье хребта.

Той ночью я только что закончил свою смену в охранении и разбудил Коротышку, которому была очередь заступать. Едва я улегся рядом с ним, натянув подкладку пончо до подбородка, как, кажется, увидел что-то, двигающееся в кронах деревьев над нашим периметром. Приглядевшись, я понял, что это какая-то зверушка, лазающая по дереву примерно 15 - 20 футах над нами. Она была небольшая, размером с белку или крысу. Коротышка ткнул меня локтем, давая знать, что тоже заметил ее. Внезапно сучек сломался, и она рухнула вниз сквозь крону дерева, плюхнувшись на грудь Коротышке. Казалось, стремясь сбежать от нас, она помчалась, еще не коснувшись земли. Мы тоже были несказанно рады, что она свалила. Двое LRP, вытаращив глаза, привалились спинами друг к другу, убеждая себя, что остаток ночи пройдет без подобного рода волнений.
Несколько минут спустя, мы начали различать какие-то звуки в 200 - 300 метрах по хребту от нашей NDP. Сначала мы не могли идентифицировать источник, но через некоторое время стало понятно, что это валят деревья. Густые джунгли глушили звуки топоров, которые были похожи на то, как если бы кто-то колотил колбасой по телеграфному столбу. Мы никак не могли понять, что это, пока не услышали звук падающего дерева. Осторожно разбудив остальных членов группы, мы провели остаток ночи в полной готовности.
Рассвет последнего дня нашего выхода наступил подобно настоящему LRP – незаметно подкравшись из темноты. Джунгли вокруг нас были насыщены влажностью, пропитавшей все под трехъярусным пологом.
Группа была настороже, трое из нас достали пайки, в то время как остальные находились в охранении. Звуки, которые мы слышали, прекратились за час до рассвета так же внезапно, как и начались. Мы предполагали, что их источник находился примерно в 150 - 200 метрах по хребту от нашего нынешнего положения. NVA что-то строили, бункеры наверное, прямо возле гребня главного хребта, протянувшегося с севера на юг вдоль западного края нашей оперативной зоны. От нашей основной LZ это было не более чем в 200 метрах по прямой через долину. То, что нас высадили не на той поляне, оказалось счастливым случаем. Если бы мы высадились где предполагалось, то, вполне вероятно, попали бы в засаду между ручьем и следующей грядой.
Это меняло все дело. Об эвакуации с нашей изначально запланированной LZ можно было забыть. Она была слишком близко к расположению противника, чтобы рисковать. Они находились выше LZ, и если бы у них там оказался крупнокалиберный пулемет, в момент отлета мы были бы для них легкой мишенью.
Командир группы решил, что наилучшим вариантом будет спуститься с хребта в находящуюся под нами долину и пересечь ее, двигаясь параллельно ручью, бегущему на север вдоль восточной границы зоны операций. Мы были всего лишь примерно в полутора километрах от нашей запасной LZ. Если нам повезет, мы сможем преодолеть эту дистанцию за 3 - 4 часа и оказаться там вовремя, чтобы быть эвакуированными в 14.00.
Мы спустились с хребта на дно долины и обнаружили узкую, хорошо натоптанную тропу, идущую вдоль подножья хребта к ручью, находящемуся к востоку от нас. Она была не настолько велика, чтобы быть основным маршрутом к Хюе или Пху Бат, но, по всей видимости, использовалось для доставки воды к находящимся на гребне хребта бункерам. Было раннее утро, и шанс наскочить на группу NVA, занятую транспортировкой воды, был более чем возможен.
Мы быстро пересекли тропу и углубились в плотные заросли, покрывающие дно долины. Элсберри и Шеррер задержались, чтобы удостовериться, что мы не оставили следов, проходя через высокую траву, окаймляющую тропу. Мы остановились в кустах через 50 метров и принялись ждать, когда они нас догонят.
Когда они присоединились к нам, Тонини повел нас под углом 45 градусов к направлению на площадку эвакуации. Мы знали, что должны будем перейти ручей вброд перед тем, как достигнем пункта назначения, и хотели, чтобы расстояние между нашей переправой и местом, где тропа NVA пересекает ручей, было максимальным.
Растительность на нашем пути стала еще более плотной, и, наконец, Тонини поднял руку, останавливая группу. Мы больше не могли двигаться вперед, не производя шума и не выдавая нашего местоположения. Шугеэр решил, что все, что мы можем сделать, это вернуться примерно на 25 метров и выдвинуться напрямую к ручью. Это было единственное направление отхода из долины, позволяющее покрыть нужное расстояние за отведенное время, не изображая из себя стадо носорогов, спасающихся паническим бегством.
Мы осознавали возможную опасность в случае, если патруль NVA у ручья услышал бы, как мы движемся через кусты. У них будет достаточно времени, чтобы устроить засаду. Мы должны были рискнуть.
Спустя 20 минут Тонини остановил группу. Мы замерли на месте, в то время как он скрылся в зарослях впереди нас. 5 минут спустя он вернулся и просигналил, что ручей прямо перед нами, в 20 метрах.
Медленно и осторожно мы двинулись цепочкой через высокую траву. Внезапно я услышал прямо перед собой звук текущей воды. Тонини перевалил через край берега и исчез. Я двинулся туда, где видел его в последний раз. Распластавшись на крутом береговом откосе, он вел наблюдение вверх по течению. Он просигналил, чтобы я подозвал остальную часть группы. Я приложил палец к губам, и помахал им, а затем спустился к пойнтмену.
Вскоре остальная часть группы присоединилась к нам в русле ручья. Воды там было лишь по колено, на дне было полно больших валунов. Нам нужно было двигаться быстро, но при этом соблюдать шумовую дисциплину. Мы также не должны были баламутить воду, чтобы грязь и песок не предупредили о нас находящегося ниже по течению противника.
Двигаясь, мы не тратили время впустую. До PZ было ещ` более тысячи метров, а время уже подходило к 11.00.
В течение двух следующих часов мы прошли порядка 600 метров, и было не похоже, что у нас получится достичь PZ, не пожертвовав полностью звуковой дисциплиной. Кроме того, ручей стал шире и глубже. Скалы сменились илом, и окрашенная им вода потекла от нас вниз по течению. Берега ручья становились выше, а растительность с обеих сторон все более высокой и плотной. Даже если нам удастся выбраться из ручья в самой близкой к PZ точке, нужно будет пройти еще 200 метров по совершенно непролазным зарослям, чтобы добраться до поляны.
Шугеэр остановил группу. Мы заняли позиции вдоль западного берега, в то время как он пытался вызвать группу связи. После нескольких попыток он получил сигнал, но X-ray принимали нашу передачу очень плохо. Окруженное с обеих сторон холмами, русло ручья препятствовало прохождению сигнала. Он продолжал пытаться и, наконец, передал им наши координаты. Он также сообщил, что нас надо будет эвакуировать с помощью веревочной лестницы.
Вскоре от группы связи пришло подтверждение запроса и сообщение, что эвакуационный борт вылетел и находится в 10 минутах от нашего местонахождения.
Через несколько минут мы услышали долгожданный звук Хьюи, идущего вдоль долины в нашу сторону. Ротный, летевший выше в вертолете управления, радировал, чтобы мы дали дым, обозначив им наше местоположение.
Тонини закинул фиолетовую дымовую гранату на берег над нашим периметром. Несколько секунд спустя пилот слика сообщил, что наблюдает "гуфи грейп"(Goofy Grape – растворимый концентрат напитка). Райдер подтвердил опознание и сообщил, что мы находимся на "голубой линии", откуда нас и нужно будет забрать.
В считанные секунды Хьюи оказался над нами, разметав потоком от винта нависающие над ручьем ветви деревьев. Мы увидели, как борттехник пинком выбросил из кабины скрученную алюминиевую лесенку, и она, размотавшись, упала к нам. Шугеэр и Райдер выскочили на середину ручья и ухватились за ее конец, удерживая его на месте, в то время как Тонини пихнул нас, чтобы мы шевелились живее. По пояс в воде мы добрались к ожидающей нас лестнице. Шеррер был возле нее первым. Он забросил свою М-16 за спину, и начал подниматься. Элсберри дождался, пока Джо вскарабкается на 6 футов, и последовал за ним. Я был следующим. Повесив М-79 на рюкзак, я ухватился за третью снизу ступеньку. Мне пришлось преодолеть несколько ступенек, подтягиваясь на руках, прежде чем удалось упереться ногами. После 5 дней, проведенных с тяжелым рюкзаком на горбу, казалось, что я пытаюсь волочить за собой Фольксваген. На полпути я взглянул вверх, увидев, что Шеррер, только-только залез в кабину. Элсберри был сразу за ним. Тонини был ниже и орал, чтобы я живее шевелил задницей. Продолжая карабкаться, я почувствовал, как мои руки превращаются в тесто. В тот самый момент, когда я понял, что больше не могу двигаться, сверху протянулась пара рук и, ухватив за плечевые лямки снаряжения, втянула меня в вертолет. Я бессильно свалился рядом с Элсберри и Шеррером, стоящими на коленях, пытаясь отдышаться.
Тонини перелезал через край – казалось, тридцатифутовый подъем по раскачивающейся лестнице был для него обычным делом. Райдер и Шугеэр были прямо за ним.
Пилот, не теряя времени даром, начал уводить свою птичку от ручья и полетел вдоль долины, набирая высоту. Когда мы поднялись над окружающими грядами, я заметил два Хьюи-ганшипа, сопровождающих нас справа и слева.
Через несколько минут мы приземлились на площадке базы Бирмингем. Мы вылезли наружу, в то время как борттехник и стрелок скручивали лестницу и крепили ее к полу кабины, после чего снова погрузились в вертолет и отправились в 8-минутный перелет в Кэмп Игл. Мой второй выход оказался не столь захватывающим, как первый, но, по крайней мере, я получил представление, на что похожи 5 дней в джунглях.

6 июля 1968

Следующим утром мы вместе с тремя другими группами погрузилась на 2,5-тонный грузовик и отправилась на Коко Бич, где нам предстояло провести день отдыха. Время от времени в дивизии решали, что легкая релаксация успокоит диких зверей, сидящих внутри задерганных стрессом LRP, и сделает их чуточку более управляемыми.
Дорога в центр отдыха провела нас через край "Запретного Города" Хюе. Генерал Барсанти, командир Кричащих Орлов, недавно объявил город запрещенным для посещения находящимися под его командой "джи-ай". В бесконечной мудрости своей он решил, что мы нуждаемся в защите от гражданских, наводняющих улицы Имперского Города. Я подумал, почему он не испытывает тех же чувств в отношении маленьких коричневых ублюдков, бегающих по горам к западу от нас? Столь очевидная забота нашего уважаемого лидера о нашем благосостоянии делала большой вклад в отсутствие популярности в войсках.
Так или иначе, но когда мы проезжали предместья Хюе, Дон Линч, наш водитель, свернул на обочину и сообщил, что грузовик перегрелся и нам придется подождать час или два, чтобы дать радиатору остыть. Желающие укрыться от палящего солнца, пожалуй, смогут найти отдохновение у Мисси Ли, дальше по улице. Меня едва не снесло с грузовика, когда большая часть LRP, метнувшись через борта, рванула вдоль по улице, исчезнув в находящейся примерно в 150 футах от нас оштукатуренной каркасной постройке.
10 из нас, включая Линча, остались охранять грузовик.

Пребывая в блаженной невинности, я спросил водителя: "А что это за адская Мисси Ли?"
Он ответил, "Эй, чувак! Ты реально не в курсе?" .
Когда я покачал головой, он продолжил: "Это место, где можно полирнуть сучок. Ну, знаешь, заточить карандаш". Может я и тупил временами, но тут врубился быстро.
Когда он спросил, не желают ли остальные отправиться "почистить ствол", мы отказались. Я жаждал секса так же, как и любой другой, но маленькие, худые вьетнамские женщины меня не заводили. Возможно, я еще просто недостаточно долго пробыл тут. Кроме того, в моем мозгу были еще свежи предупреждения о страшном "черном сифилисе" и прочих экзотических азиатских венерических заболеваниях, услышанные в 90-ом центре пополнений.
Дон Харрис, худощавый LRP с ястребиным профилем, прибывший в роту всего за день до меня, был одним из парней, оставшихся охранять грузовик. Он рассказывал, насколько горы к западу от Кэмп Игл напоминают ему о доме в восточном Tennessee.
Я засмеялся и сказал, "Эй, Дон, не говори мне, что в Tennessee есть высокие горы!".
Он посмотрел на меня как на сумасшедшего и ответил: "Сынок, там, откуда я родом, мы растим кукурузу на таких же горах, как здесь. Они реально высокие, те, на которых мы живем".

Примерно час спустя, появились наши заблудшие товарищи, счастливые, с удовлетворенными улыбками на лицах. Всю дорогу до Коко Бич воздержавшиеся были вынуждены слушать рассказы об их сексуальных подвигах и проявленном при этом исключительном мастерстве. На следующее утро очередь в медпункт явно будет длиннее, чем обычно.
Выехав из Хюе, мы остановились в маленькой рыбацкой деревушке примерно в миле от берега. Ти-Ти Терсеро, Тонини, и Док Рей, один из наших медиков, вылезли и отправились за угол, на местный рыбный рынок. 20 минут спустя они вернулись, неся большую деревянную корзину, наполненную шестидюймовыми океанскими креветками и морскими крабами размером с мяч для софтбола. Крабы были ещё живыми. Рыбак связал им клешни, обмотав их полосками бамбука. В этой стране все, кроме людей и бананов выглядело переростками.
Территория Коко Бич представляла собой не более чем полоску песчаного пляжа, защищенную проволочной спиралью и несколькими вышками с охраной, укомплектованной американскими военными полицейскими. Примерно в сотне метров в сторону стоял одинокий сральник на 2 толчка с писсуарами по бокам. Это были не просто открыто воткнутые в землю трубы, типа тех, какими мы пользовались в расположении роты. Нет, эти крошки предназначались для штабных офицеров и гражданских. Там было по 3 соединенных между собой стенки высотой по грудь, окружающих наклонную металлическую трубу. Кто-то даже озадачился, установив для сохранения приватности дополнительные стенки с открытой стороны. Какая роскошь! Тут можно было облегчиться, не беспокоясь об опасности внезапных порывов ветра.
Инженеры даже установили рядом огороженный душ, питающийся из водонапорного бака, чтобы отдыхающие бойцы могли избавиться от песка и соли, проведя день на пляже.
Мы заметили набор подков, сетку и мяч для волейбола, и футбольный мяч, предоставленные службой снабжения Кэмп Игл. Столовая обеспечила нас бутербродами, картофельным салатом, и печеными бобами. Половина паллеты пива Шлитц и 4 пятидолларовых блока льда (почему-то кофейного цвета) гарантировали день расслабления и удовольствия.
Каким-то образом у нескольких парней оказались настоящие плавки. Другие были в обрезанных штанах или старых добрых армейских "антигравитационных" трусах (известных своей позорной способностью задираться и заползать в жопу вне зависимости от того, какой стороной вперед их надеть). Поскольку никто не носил нижнее белье в Наме, я был рад видеть, что этим ужасным вещам нашлось хорошее применение.
Те, у кого были надувные матрасы, все еще способные удерживать воздух, надули их и вскоре отправились дрейфовать в мутном, коричневом прибое Южно-Китайского моря. Остальные провели следующие час или два, плещась в воде, или расположившись у кромки воды, позволив волнам массировать их утомленные мускулы.
Более энергичные LRP, включая меня, затеяли игру в волейбол, которая продолжалась всю лучшую часть утра. Полагаю, мы пробыли в стране недостаточно долго и еще не успели поизноситься.
Около полудня несколько человек отрыли в песке яму и развели ревущий костер, используя в качестве дров всякую деревянную всячину, которую удалось стащить в расположении роты. Добавив пару упаковок древесного угля, предоставленного снабженцами, мы были готовы к делу.
На горячие угли был брошен слой морских водорослей. Поверх мы навалили креветки и крабов, покрыв их затем еще одним слоем влажных водорослей. Наконец яму засыпали песком, оставив содержимое томиться на пару.
Большинство из нас к этому моменту употребило по паре упаковок из шести банок каждая, и начинало ощущать эффект. Я заметил, что несколько "Старых Грязных Пижонов" (старших ветеранов, служивших еще в LRRP 1-й Бригады 101-й) и кое-кто из парней, прибывших в составе дивизии в конце 67-го, не касались пива. Фактически, их даже не было рядом. Они в это время собрались вокруг надувного матраса, дрейфующего примерно в сотне метров от берега. Я задумался, чем это, требующим такой приватности, они там занимаются, а потом увидел поднимающийся над матрасом дымок. Хорошо зная, что стандартный армейский надувной матрас не имеет двигателя и не склонен к самовоспламенению, было нетрудно догадаться, что наши ротные торчи, собравшись там голова к голове, придумали способ побаловаться своим любимым зельем, не оскорбляя оккупировавших пляж бухарей.
Еда была восхитительна, и мы обожрались. Позже, на обратном пути в Кэмп Игл, большая ее часть осталась валяться по обочинам. Алкаши, похоже, страдали от проблем с животом, с которыми торчкам как-то удалось справиться.
Наевшись, большинство из нас снова отправилось в океан, проверить старую медицинскую теорию о том, что плавание сразу после обеда вызывает серьезные судороги. Очевидно, обильное количество алкоголя, проглоченного перед едой, воспрепятствовало мышечному перенапряжению. Ни один из LRP не утонул.
Один из моих бухих товарищей нашел дрейфующую вдоль берега медузу или что-то вроде португальского кораблика, и плюхнул ее на одного из загорающих на берегу LRP. Он понятия не имел о жалящих способностях столь безобидно выглядящего создания. К счастью, LRP не был поражен ядовитыми щупальцами. Любитель позагорать чуть не обделался, поняв, что на него приземлилось. Будь у нас в руках оружие, в ходе этого инцидента, пожалуй, не обошлось бы без потерь.
Кто-то из нас заметил траулер, стоящий на якоре милях в 6 или 7 от берега. Он пробыл там весь день. Мы спросили Тонини, не принадлежит ли это судно нашему флоту. Он помотал головой и ответил, что это, скорее всего, русский корабль связи. Держась неподалеку от берега, они прослушивают американские радиопередачи. Поскольку они находятся в международных водах, наш флот ничего не может с этим поделать.
В 16.00 завыла установленная на шесте возле периметра сирена, и один из "эм-пи" (Военная полиция (MP – Military Police)) завопил, чтобы мы вылезали из воды. Через 10 минут в волнах у самого берега начали появляться чьи-то маленькие головки. Позже мы узнали, что каждый день в 16.10 морские змеи подходили к берегу после кормежки в Южно-Китайском море. Нам сказали, что если морская змея кого-нибудь укусит, тот может не бояться утонуть. Чтобы умереть от утопления, требуется пара минут. Морская змея сделает то же самое вполовину быстрее.
Дорога обратно в Кэмп Игл заняла намного меньше времени, чем путь из него. Опять же, двигатель не перегревался (хотя кое-кто из LRP предполагал, что должен бы). По пути обратно мы открыли новый способ тренировки, позволяющий проверить координацию и мелкую моторику, и повеселить не принимающих участия. Несколько человек свесилось через борта грузовика, срывая соломенные шляпы с голов вьетнамских крестьян, мимо которых мы проезжали. При случае мы набирали дополнительные очки, прихватывая берет или форменную кепку с ничего не подозревающего южновьетнамского солдата. Игра внезапно подошла к концу, когда я подцепил с головы гражданского велосипедиста шляпу, похожую на те, что носят сержанты в учебке. Ее подбородочный ремень оказался прочнее, чем я ожидал, кроме того, я недостаточно быстро отпустил хватку. Незадачливый вьетнамец так и остался в шляпе, когда я отпустил его – в 10 футах от оставшегося без седока велосипеда.
Мы вернулись в расположение до того, как нас смогли догнать "эм-пи", или "белые мыши" (Прозвище южновьетнамских полицейских). Для одного дня мы проявили достаточно доброжелательности и товарищества в отношении населения Южного Вьетнама.

7 июля 1968

К нашей роте прикрепили взвод рейнджеров ARVN (Армия Южного Вьетнама ARVN – Army of the Republic of Viet Nam). Они прибыли утром седьмого. В сопровождении пары австралийских военных советников. Мы не были предупреждены об их появлении и были неприятно удивлены, когда нам сообщили, что мы будем совместно выходить на задачи. Каждую из наших 10 групп ''усилили" парочкой "лучших из Республики Вьетнам". Мало кто из них хоть немного говорил по-английски, и никто из нас не знал вьетнамского языка. Проблемой было бы не только общение. Группа численностью в 7 - 8 человек считалась абсолютно неприемлемой для LRP. Все мы исповедовали принцип: "лучше меньше да лучше". 8 человек производили вдвое больше шума, чем 6, а для эвакуации под огнем с помощью "седла Макгвайра" потребуется дополнительный вертолет. Большинство из нас сомневалось, что арвины будут рисковать ради нас своими жизнями. Естественно, мы не собирались брать на себя ненужный риск спасать их.
Там наверху возвестили, что будет здорово, если мы станем сражаться бок о бок с нашими союзниками – хорошо для Вьетнама и хорошо для Америки. В конце концов, это была их война, а мы были в их стране гостями. Позже, этому дерьму придумают название – вьетнамизация. И тогда это тоже не сработало.
Наш ротный пообещал, что если эксперимент окажется неудачен, он проследит, чтобы арвинов дипломатично убрали от нас. Хорошо, мы дадим им попытаться. В конце концов, приказы есть приказы!
Двоих арвинов, назначенных в мою группу, звали Пху Транг и Хам Бак. Мы быстро дали им прозвища – Эф-Ти и Хэмбоун. Пху Транг был 20-летним капралом из Сайгона. Он служил в армии с тех пор, как ему исполнилось 17. Хам Бак был рядовым, ему только что исполнилось 17. Он был из маленькой деревушки неподалеку от Дак То. Не похоже было, чтобы кто-нибудь из них горел нетерпением составить нам компанию на следующем выходе – вот такие типично жадные до боя арвины.
Поддавшись настроению, я отправился в гарнизонную лавку, где купил ящик Кока-Колы (в бутылках) и блок Салема. Вернувшись, я вручил им подарки. Заулыбавшись и раскланявшись, они отбыли с добычей в свою палатку. Тем же вечером они подошли ко мне с одним из австралийских советников и, используя его как переводчика, пригласили разделить с ними ужин. Как мог я отказаться! Рука об руку, мы прошагали до их расположения, где они с комфортом устроили меня на краю одной из разбросанных по всему лагерю бетонных могил. В воздухе витал острый аромат гнилой рыбы. Они принесли и поставили передо мной большую плошку риса. Он выглядел не очень привлекательно. Их рис был не белый и рассыпчатый как наш, а имел несколько коричневатый оттенок и консистенцию коровьей лепешки недельной давности. С рисом я, возможно, и справился бы. Но вот соус ныок мам, который они вылили поверх, был уже перебором. Мы ели из одной миски, по очереди, стараясь, чтобы всем досталось поровну. По крайней мере, каждый из нас пользовался собственной ложкой. Я прошел через это испытание – меня не вывернуло. Ни за что бы не подумал, что можно одновременно глотать и дышать ртом, но мне это удалось. На самом деле, аромат был не так уж и плох. Всего-навсего тошнотворный запах гнилой рыбы.
Я вернулся в палатку, вызвав среди товарищей по группе смесь насмешек и восхищения. Насмешки вызвала моя неспособность отказаться от участия в их ужине, а восхищение – способность это пережить.
Час спустя мы, развалившись на койках, слушали, как Сахарный Медведь перебирает струны гитары, играя фолк. Кое-кто подпевал, делая это совсем неплохо. Пришли Хам и Пху, улыбаясь и кланяясь в своей самоуничижительной манере. Никто не обращал внимания на них, стоящих с краешку, держась за руки. Такого дерьма среди LRP не происходило, но поскольку мы были гостями в их стране, то лишь поспешно отворачивались и смотрели в другую сторону. Так было, пока Хам не присел рядом со мной на койку и не взял меня за руку. Я соскочил с раскладушки, как ужаленный. Дома в Missouri я набил бы морду попытавшемуся сделать что-нибудь в таком плане. Я вылетел из палатки, сопровождаемый смехом моих товарищей. В таком смущении я не пребывал с тех пор, как, будучи в первом классе, обгадился в школьном автобусе.

8 июля 1968

На следующее утро, я поговорил с советником-осси (Aussie – прозвище австралийцев), который переводил мне прошлым вечером. Когда я рассказал о событиях прошлой ночи, предупредив, что у него во взводе имеется парочка "страстных педиков", он рассмеялся в ответ: "Приятель, да тут все эти маленькие негодяи держатся за руки. Это их чертов обычай".
Шугеэр и Тонини взяли меня на очередной предварительный облет. Мы получили предварительное распоряжение на выход девятого числа. Район выглядел труднопроходимым, с преобладанием крутых гор и трехъярусных джунглей. Он находился на краю долины Ашау, менее чем в 6 кликах от Лаоса. Мы облетели зону операций, сделав единственный проход на высоте почти 2000 футов, и обнаружив лишь 2 потенциально подходящих LZ, находящихся в противоположных концах района разведки.
Вечером во время постановки задачи капитан Фиттс сказал, что нас высадят на рассвете. Нашей задачей было обнаружение находившихся где-то в районе границы с Лаосом позиций северовьетнамских 130-миллиметровых орудий, которые пару последних недель долбили по двум нашим базам в восточной части долины. Узнав, куда мы направляемся, двое наших приятелей-арвинов выглядели внезапно заболевшими.

9 июля 1968

В 05.30 нашу задачу отменили. Никто не знал почему. Только мы приготовились садиться в вертолет, как прибежал один из NCO и объявил, что выход отменяется. Все начали разочарованно разводить руками – это нужно было сделать, чтобы выглядеть настоящими мачо - но думаю, на этот раз мы все немного нервничали по поводу выхода.
В 09.30 трем нашим группам сообщили, что они будут участвовать в показе для вьетнамских и американских высших чинов, проводимом в 11.00 на вертолетной площадке. У нас совсем не оставалось времени для подготовки.
16 офицеров высшего ранга появились точно в назначенное время. Такого количества бронзы (Бронзой (brass, high brass) традиционно именуются старшие и высшие офицеры) не было даже в оркестре Герба Алперта.
Одна из наших групп спускалась из зависшего вертолета по веревке, в то время как другая продемонстрировала высадку и эвакуацию с помощью лестницы. Третья же группа была, пожалуй, наиболее высоко оценена, безупречно исполнив эвакуацию с помощью седла Макгвайра. Руководство выглядело весьма впечатленным нашими возможностями. Наши LRP знали свое дело, и продемонстрировали это.

10 июля 1968

Я подал рапорт на отпуск в Сиднее, Австралия, выбрав в качестве альтернативного варианта Гавайи. Свой отпуск я запросил на конец апреля, поскольку слышал, что направления в Сидней не получить, не проведя достаточно времени в стране. Все хотели в Сидней, и отбор основывался на времени, проведенном в Наме. Кроме того, по возвращении я буду уже слишком накоротке, чтобы снова отправиться в буш.
Всю вторую половину дня мы тренировались в оказании первой медицинской помощи в полевых условиях. Все изученное нами в ходе начальной подготовки и дальнейшего обучения по специальности в сравнении с этим было сущим детским садом. Мы учились, когда и как вводить морфий (кое-кто из наших торчей предлагал себя в качестве учебного манекена). Мы по очереди брали друг у друга кровь из вены, и нам объяснили, что если мы сможем взять кровь, то сможем начать внутривенное вливание кровезамещающего раствора. Замечательные темно-фиолетовые "тухляки" не сходили с предплечий большинства из нас всю следующую неделю.
Нам показали, как действовать при проникающих ранениях грудной клетки, вводить интубационную трубку, что делать при ранениях в голову. Мы узнали, как бороться с тепловым ударом и случаями теплового истощения. Нас научили, как распознать шок и предотвратить его наступление у раненого (а и иногда и безо всяких ран).
Мы узнали, как помочь при укусах ядовитых змей (правда, в большинстве случаев, по словам инструкторов, это сводилось к облегчению страданий жертвы, которой все равно предстояло умереть). Какой-то клоун спросил, как оказать помощь человеку, пораженному гранатой РПГ. Ответ медика был: "Постарайтесь сохранить его одним куском".
Тем вечером 12 LRP, живших в нашей палатке, на скорую руку сварганили партию "пунша Рекондо". Рецепт был следующий:
2 галлона воды;
6 таблеток халазона;
2/5 скотча Ашерс;
2/5 рома;
2/5 Джим Бима;
12 банок пива Шлитц;
1 большая банка Танга (Tang – напиток с фруктовым вкусом);
10 пакетиков Кул-Эйда (5 со вкусом лимона и 5 с малиной);
1 бутылка стандартного армейского репеллента от насекомых (не внутрь, а чтобы держать москитов на расстоянии).

Он был весьма освежающим, но стал результатом предсказуемого состояния наших желудков, оказавшихся в течение следующих 2 - 3 дней неспособными переваривать пищу. Попробовать наш пунш зашел Дон Харрис и пара парней из группы Бернелла. Харрис сделал глоток и сказал: "Это никогда не заменит "Теннесийский сияющий"!