Arthur Wiknik, Jr. - Nam-Sense: Surviving Vietnam with the 101st Airborne - часть 2

[interest2012war]

Процедуру сборов прервал подъехавший джип, который привёз прицеп, полный гранат, клайморов и прочих боеприпасов. Чтобы избежать давки, командирам отделений полагалось набрать боеприпасов для своих солдат. Но чуть ли не раньше, чем джип остановился, джи-ай нахлынули на прицеп, роясь в грузе. Я не понимал спешки, если только под боеприпасами не было спрятано пиво или местная шлюшка. Солдаты толкались и пихались, пока один джи-ай не отскочил назад, держа в руке кольцо от гранаты. Он закричал "Граната!" и все побежали в разные стороны. Мы стояли ярдах в 10 в стороне, с любопытством наблюдая за прицепом, пока не показался безобидный на вид жёлтый дым от дымовой шашки.
- Это просто дымовая шашка, - закричал кто-то, - Иди, вытащи её!
- Нет, - закричал другой, - Она слишком горячая, ты обожжёшься!
- Вы сборище слабаков! - загремел лейтенант Пиццуто, проталкиваясь сквозь толпу, - Я её вытащу.

Едва Пиццуто протянул руку, как раздался громкий хлопок. Он отскочил, подождал секунду, затем снова двинулся вперёд. Раздался новый хлопок. Затем ещё один. Затем целый матерчатый патронташ вспыхнул, объятый пламенем. Не зная, что произойдёт дальше, Пиццуто быстро отступил. Когда взорвалась граната, взметнув раскалённые патроны на 20 футов в воздух, мы все бросились врассыпную в поисках укрытия.
Большинство из нас отбежали на 150 футов и прыгнули в канаву, тогда как другие просто исчезли. Это была опасная ситуация, потому что огонь разрастался, а взрывы гремели всё чаще, но это было определённо весело. Во все стороны летели осколки, а прицеп подскакивал и плевался горящим мусором. Мы захохотали, когда осветительные ракеты пролетели над нами, словно салют на Четвёртое июля. Менее чем за минуту взрывы совершенно скрыли из виду прицеп и загорелся джип. В скором времени 2 барака были охвачены огнём и начал гореть хозяйственный склад.

Пожарные машины с воющими сиренами и мигающими огнями помчались к месту событий. Пожарные начали разматывать шланги, но тут поняли, что горящий джип стреляет боевыми. Они запрыгнули обратно в грузовики и поспешили прочь, а шланги волочились за ними по земле. Пожарные припарковались в 500 футах в стороне и беспомощно смотрели, как пламя медленно пожирает расположение нашего батальона. Мы тоже держались на расстоянии, но продолжали смеяться при каждом громком взрыве.
Когда взрывы утихли и пожарные смогли подобраться достаточно близко, чтобы погасить пламя, там вряд ли оставалось, что спасать. Склад и 2 барака превратились в угольные ямы. Другие близлежащие постройки пострадали от пуль и осколков. Даже десятигаллонный кофейник в столовой был изрешечен. Джип был полностью уничтожен, а прицеп испарился. Почти все наши рюкзаки, фляги и разгрузочные жилеты сплавились в комья. Выжили лишь наши винтовки, потому что когда начался пожар, мы, убегая, инстинктивно взяли их с собой.
Единственным поводом для сожаления была потеря моего магазина от М-16, который спас мне жизнь на Гамбургер-Хилл. Для безопасности я оставил его в вещмешке на складе. Так или иначе, поискав в мусоре, я нигде не смог найти своего магазина. Чтобы облегчить своё огорчение, я подал требование о возмещении в 200 долларов за утраченное при пожаре имущество. У меня не было вещей вроде фотоаппарата, радиоприёмника или смокинга, но я их тоже включил на всякий случай. Если бы я знал, что армия так легко платит, то заявил бы ещё и дорогие украшения.
Поскольку наше снаряжение оказалось уничтожено, нам пришлось провести ещё одну ночь в Кэмп-Эвансе. Однако, в это время мы были строго ограничены: выпивка, азартные игры и кино строго запрещались. Поскольку мы находились не в поле, нас это не тревожило. Большинство парней подчинились ограничивающим правилам, но Сайнер, Силиг и я сделали вид, что для нас они не действуют. Мы дождались темноты и направились в ближайший клуб для личного состава попить пива.
Поскольку во всём заведении мы были единственными пехотинцами, мы решили, что лучше всего будет держаться в тени. Мы с Сайнером нашли тихий столик в углу, а Силиг заказал в баре напитки. Едва мы сели, как двое пожарных из числа тех, что приезжали на наш пожар с джипом, начали донимать Силига.
- А ты не из этих ненормальных джи-ай, которые сегодня сожгли половину расположения роты? - громко спросил один из них.
- Нам этот пожар добыл ещё одну ночь в тылу, - рассмеялся Силиг, думая, что пожарный шутит.
- В самом деле? - сказал тот гнусным тоном, - Нас этим ебучим пожаром чуть не убило! Пули и осколки летят во все стороны, а вы в это время смеётесь! Вы вообще в курсе, насколько это опасно?
- Лучше, чем ты думаешь, - хихикнул Силиг, направляясь к нам с пивом, - Поэтому нам и было весело.

Второй пожарный не видел в этом ничего смешного и ударил Силига сзади. Мы с Сайнером бросились на защиту и завязалась потасовка. Не все к ней присоединились, большинство посетителей отступили, образовав круг и наблюдая за дракой. Бармен кричал что-то о том, что полицейские уже в пути, но это нас не останавливало. Пол моментально покрылся битым стеклом, пивом и попкорном. Всё было похоже на дешёвый вестерн, когда мы втроём пробивали себе путь к выходу. Когда мы вырвались наружу, пожарные не стали за нами гнаться. Вместо этого они встали в дверях, выкрикивая ругательства и приказывая нам больше никогда туда не приходить.
Силиг заткнул им рот, закричав: "Если вы, засранцы, когда-нибудь попадёте в джунгли, то тогда поймёте, что такое по-настоящему опасно! Там парни погибают, а вы сидите на базе, как трусливые нытики. Мне от вас охота блевать!".

Смущённые услышанной правдой, пожарные трусливо заперли дверь. Если не считать нескольких мелких синяков и ссадин, то мы чувствовали себя отлично, защитив честь пехоты кулаком и словом. Как нам это виделось, мы выиграли битву против самодовольства тыловиков.
На следующий день нас снарядили заново смешанным комплектом нового и поношенного снаряжения. Лайферы следили за каждый нашим шагом, чтобы не допустить повторения вчерашнего пожара. Впрочем, там едва ли оставалось что-то, что можно было сжечь. Мы были просто рады тому, что сумели обмануть армию на один день вне джунглей.
Позже в тот же день мы вернулись на равнины близ деревни Фонг Дьен. Я с удивлением узнал, что наш оперативный район - тот же самый, что мы патрулировали, когда я только прибыл во Вьетнам. Задачей нашего взвода, как и ранее, стала защита деревни устройством засад на тропах ВК, ведущих в горы.
Когда мы пробирались мимо хижин деревни, меня охватило зловещее предчувствие. Как будто бы за нами следили, хотя вокруг никого не было. Я чувствовал, что незримые силы говорят нам уходить и оставить равнины в покое. Возможно, это мрачное ощущение было способом той земли сказать нам, что она устала от войны. Вьетнамцы верили в призраков и духов, и я начинал думать, что в их фольклоре есть доля правды. К тому же наша засадная позиция усилила пугающую атмосферу: она находилась на местном кладбище.
На кладбище не было ни ворот, ни ограды, это было просто множество случайно разбросанных круглых могильных холмиков. Вьетнамцы верили, что круглая форма облегчает переход в иной мир. Над некоторыми могилами стояли каменные монументы, но большинство ничем не были отмечены. Там не было свежих могил, что заставило меня задуматься, где же деревенские хоронят своих мертвецов. Первая ночь после возвращения на равнину прошла без происшествий, но мне потребовалось несколько дней, чтобы стряхнуть с себя это загадочное волнение.
В течение следующих трёх недель мы не вылезали из нудной рутины засад, разведок боем и снова засад. Вражеская активность вокруг Фонг Дьен совершенно прекратилась. Мы даже не находили мин-ловушек. Лейтенант Пиццуто, который не мог вынести монотонности, оказал нам всем услугу и перевёлся в роту "Е". Он сказал, что хочет служить там, где бой. Рота "Е" была сборищем ганг-хо вояк, которые пёрлись от выходов в дальние разведки и засады командами по 6 человек. Их патрули исчезали в джунглях порой на 2 недели, почти не передвигались и залегали, поджидая возле троп до тех пор, пока не вступали в контакт с противником, или пока у них не заканчивалась еда. Рота "Е" была морской пехотой нашего батальона, теми, кто обычно десантируется первыми и устанавливает начальные рубежи обороны. Если это так привлекало Пиццуто, то флаг ему в руки. Как только он слез с моей шеи, мне больше не было до него дела.
Нашим новым лейтенантом стал высокий, худощавый парень из Канзаса, по фамилии Петри. В отличие от Пиццуто, Петри охотно спрашивал совета у старослужащих взвода. Он знал, что их долгая служба - результат полевого опыта, который перевешивал любые учебные курсы в Большом Мире. Что ещё лучше, Петри редко прислушивался к Кролу, поскольку мудро рассудил, что методы Крола командовать через запугивание устарели к Вьетнамской войне. Мы наконец-то получили офицера на нашей стороне, и Крола это бесило. Лейтенант Петри должен был отлично справиться.
В течение нескольких следующих дней мы патрулировали равнины на севере, у подножия гор. Мы проходили до трёх миль каждый день, отходя всё дальше от цивилизации и глубже погружаясь в территорию ВК, где огромные кратеры от бомб испещряли местность, а травяные равнины густо поросли большими купами кустов. Наконец, мы наткнулись на дорогу, которая выглядела так, как будто последнее движение на её памяти было ещё во время французской оккупации в 1950-х. Мы расположились на ночь. Поскольку мы не участвовали в стычках уже около месяца, я разленился и поставил свой "клаймор" всего в 10 футах за периметром вместо обычных 50 футов.
Уже почти стемнело, я глазел на проступающие на небе звёзды, погружаясь в мечты о доме. Внезапно что-то зашевелилось в кустах на противоположной стороне периметра. Вьетконговец, думая, что мы его товарищи, подошёл к одной из наших позиций. Он спокойно остановился возле нашего гавайца Нормана Кеоки, который раскатывал своё пончо, стоя спиной, и попытался завести разговор. Поскольку среди нас не было ни одного, кто говорил бы по-вьетнамски, Кеока понял, что то-то не так. Пока ВК продолжал болтать, Кеока прыгнул за своей М-16. В этот момент вражеский солдат понял свою ошибку, толкнул Кеоку и выбежал на дорогу.
Не желая рисковать, стреляя через периметр, Кеока сделал несколько выстрелов в воздух и закричал: "Гук! Гук!"
Я инстинктивно схватился за детонатор "клаймора". Когда ВК промчался мимо, я взорвал мину. Взрыв взметнул в воздух осколки, землю, камни и ветки, засыпав мусором половину взвода. Кто-то сплюнул и заорал: "Какой мудак взорвал клаймор?". Я не ответил, потому что знал, что поставил мину неправильно.
Лазутчик пробежал мимо нашей крайней позиции, где Силиг стоял наготове с пулемётом. Очередь в 4 патрона стала единственными сделанными выстрелами, потому что когда Силиг вскочил, чтобы стрелять с бедра, он дёрнул пулемёт и оборвал патронную ленту. К тому времени, как он привёл оружие в порядок, гука и след простыл.
Наше расслабленное настроение не только стоило нам упущенного убитого врага, но ещё и возникший шум выдал наше расположение. Мы оставались в готовности 50% всю ночь на тот случай, если ВК вернётся со своими друзьями. К счастью, ни один не появился. При первых лучах рассвета мы наскоро провели осмотр местности, но ничего не нашли, мы даже не смогли обнаружить каких-нибудь следов. Тот ВК заслужил прозвище "Супер-гук", потому что благодаря его везению его невозможно было убить.
На следующее утро нас доставили по воздуху в прибрежные песчаные дюны между Кэмп-Эвансом и Южно-Китайским морем, где мы объединились с остальной ротой. Дюны когда-то служили домом для местных рыбаков, но война выгнала их вглубь страны, в относительную безопасность более крупных деревень и поселений. Впоследствии дюны стали убежищем для ВК, там была обнаружена высокая концентрация мин-ловушек. Нас отправляли туда, чтобы выяснить, почему.
Пейзаж в этом районе представлял собой смесь из обширных участков густого кустарника, растущих вдоль насыпанных ветром дюн. Купы высоких деревьев росли там, где почва могла их удерживать. Сеть тропинок была единственным способом быстро пройти сквозь любой из зелёных оазисов. Там не было никаких признаков гражданских жителей, лишь кое-где остатки разрушенных бетонных построек служили подтверждением былой жизни. На некоторых стенах ВК намалевали предупреждения: "СМЕРТЬ АМЕРИКАНЦАМ" и "ВЬЕТНАМ ПОБЕДИТ". Мы отнеслись к угрозам, как к жалким попыткам нас запугать.
Моё отделение шло в голове. Мы прошли менее 200 футов, когда Говард Сайнер нашёл ручную гранату с растяжкой. Мы отошли назад и подорвали её с помощью крюка на верёвке на тот случай, если это двойная ловушка. После этого мы поставили в голове двух человек, один сконцентрировал внимание на земле, другой, следуя за ним по пятам, высматривал ВК. Чем дальше мы шли, тем легче становилось находить мины-ловушки. Мы не знали, приближаемся ли мы к чему-то, или же мины ставились, чтобы скрыть отступление противника.
Отделения из каждого взвода расходились, обследуя мелкие тропы, ведущие в кусты по обеим сторонам главной тропы. По мере того, как мы обследовали местность, мины-ловушки наносились на карту, чтобы можно было понять, нет ли в них какого-то метода. Если он и был, мы его не заметили. Всего лишь за 2 дня наша рота нашла 26 мин-ловушек разных типов и размеров. Нашим единственным выводом стала мысль, что ВК использовали эту местность для обучения постановке мин. Мы ни разу не вступили в контакт с противником и, чудесным образом, никто не пострадал от мин. Капитан Хартвелл мудро рассудил, что там слишком много мин, чтобы мы могли действовать безопасно, и что нам следует оставить ВК дальше развлекаться в дюнах.
Рота собралась для убытия на травянистом пригорке близ одного из разрушенных зданий. Мы разошлись и расслабились, ожидая вертолётов, которые нас должны были забрать. Ленни Персон непринуждённо направился к кустам, чтобы уйти с солнцепёка, когда Сайнер окликнул его.
- Ленни, стой! Посмотри под ноги!

Лишь в нескольких дюймах от его ног из земли торчали три рычажка противопехотной мины. Ленни чуть не побелел, поглядел в небо и отпрыгнул назад так быстро, что мог бы установить рекорд по прыжкам в длину спиной вперёд.
- Что это за херня? - спросил Ленни, дрожа.
- Это "Прыгучая Бетти", - сказал Сайнер со знанием дела, - Мина приводится в действие, если пошевелить один из этих рычажков. Затем небольшой взрыв подбрасывает основной заряд до высоты пояса, и он разбрасывает осколки в зоне поражения, из которой нельзя уйти, даже если броситься на землю. Я просто удивлён, что здесь можно найти мины времён Второй Мировой войны.

После того, как новость о "Прыгучей Бетти" разошлась, нам приказали не выходить за пределы периметра. Если кому-то надо было облегчиться, это надо было делать на месте. К несчастью, не все прислушались к предупреждению.
Словно в замедленном кино я видел, как светловолосый джи-ай вышел за край периметра к разрушенному зданию. Он помешкал секунду, и затем шагнул в дверной проём, приведя в действие мину, сделанную из артиллерийского снаряда. Вся постройка исчезла в огромном взрыве, изрыгнув во все стороны пыль, камни и кровь. Медик бросился вперёд, перескочив через то, что осталось от стен. Он повернулся влево, затем вправо, покрутился несколько раз, и медленно пошёл прочь, повесив голову. Там нечего было спасать, даже ботинки того джи-ай исчезли. Бедняга полностью испарился. Когда мы стряхивали пыль со своей одежды, рядом кто-то блевал, лихорадочно пытаясь сорвать с себя рубашку. Мы не знали, в чём дело, пока не обнаружили, что нас облепили крошечные клочки плоти от разорванного джи-ай. Отвратительно было снимать с себя эти кусочки. В стороне чей-то голос пробормотал: "Мудаки и мины. Некоторые люди ничему не учатся".
Самое печальное в смерти джи-ай было то, что нечего было послать домой на память. Когда мы вернулись на свои позиции, наши глаза бегали туда-сюда, но никто не разговаривал. Все держались угрюмо, но в глубине души у каждого была одна и та же мысль: "Хорошо, что это был не я".
Мы покинули дюны и вернулись на Игл-Бич, только в этот раз не на отдых. Нашей задачей стала охрана американских строительных частей, которые расширяли гавань. В нашу работу входила защита их оборудования и снаряжения от возможных диверсий со стороны симпатизантов ВК. Неделя охранной службы в относительно безопасном районе казалась хорошим заданием и даже, возможно, прямо-таки приятным. Так не оказалось.
В первую ночь нас со Скоггинсом направили на палубу корабля-землечерпалки, стоявшего на якоре в 1000 футах от берега в заливе Да Нанг. Мы были единственными американцами на борту среди дюжины вьетнамских членов экипажа, которые поддерживали работу насосов землечерпалки всю ночь. Если они и собирались устроить диверсию, то мы всё равно не смогли бы этого определить, потому что не имели никакого понятия, как устроена землечерпалка.
- Нам что, полагается присматривать за экипажем? - спросил я шутливо, - Или мы ждем нападения со стороны океана?
- Откуда я знаю? - выругался Скоггинс, - Может, они думают, что ВК могут сюда приплыть с берега. Но если что-то случится, то мы предоставлены сами себе, потому что рации у нас нет.
- Нам лучше отдохнуть, - предложил я, - Там за углом есть деревянный столик для пикника, ты можешь на нём поспать. Я буду караулить первым.

Пока я глазел на океан, тихий гул насоса и мягкое покачивание корабля убаюкали меня и я погрузился в мечты о доме. Я как раз положил свою каску на палубу, когда ни с того ни с сего почувствовал мягкое похлопывание по плечу. Я не слышал чьего-либо приближения, поэтому резко повернулся, случайно сбросив каску за борт. Передо мной стоял вьетнамский рабочий, одетый лишь в кроссовки, шорты и дурацкий тропический шлем. Он улыбнулся и перегнулся через поручень, чтобы посмотреть в воду, которая только что поглотила мой головной убор. Я рассердился и собрался уйти. Едва я тронулся с места, как он придвинулся ко мне и попытался обнять меня за плечи.
- Иди нахуй! - заорал я, оттолкнув его, - И отъебись от меня!

Рабочий убежал, скрывшись за углом. Скоггинс проснулся и прибежал узнать, что случилось.
- Мне кажется, здесь экипаж из педиков, - пробормотал я, - Один из них только что пытался чересчур тесно со мной подружиться.
- Наверно, они слишком долго просидели тут на корабле, и посчитали нас свежим мясцом, - пошутил Скоггинс.
- Уф! Даже не говори про это! Пускай забавляются друг с другом. Я буду придерживаться девушек, если ты не против.

Мы продолжали нести службу вдвоём, прячась в тени. Ночь из-за этого показалась длинной, но мы её пережили без дальнейших происшествий.
Утром мы сошли на берег, чтобы поспать перед следующим ночным дежурством, но вместо этого решили посетить ближайший городок. Гражданская территория вроде как считалась запретной зоной, но в городке был американский военный персонал, и мы тоже решили сходить.
Прибрежная зона была густо населена городскими жителями, жившими так же бедно, как и деревенские в Фонг Дьен. Их дома-лачуги с земляными полами, построенные из старых ящиков, стояли чуть ли не один на другом. Там не было канализации, так что отбросы сливались в открытые канавы вдоль дорог. Это было удручающее зрелище, и вонь стояла ужасная. Когда мы проходили мимо, мальчик, стоящий в двери позвал нас на ломаном английском.
- Эй, джи-ай, иди сюда. У меня есть что ты хочешь.

Мы подошли к хижине.
- Ты хотеть бум-бум номер один? - спросил он, - У нас есть. Моя сестра девственница и хочет заняться любовью с тобой.
- Девственница? - спросил Скоггинс, ухмыляясь.
- Да, - продолжал мальчик, - Мама-сан очень больная, не может содержать семья. Ты заняться любовью с моя сестра. Всего 5 долларов ВПС.
- Пять баксов за двоих? - спросил я с надеждой.
- Что? Ты больной? - ответил он, указывая на нас пальцем, - 5 долларов ты и 5 долларов ты.

Я отвёл Скоггинса в сторонку, - Как ты считаешь, стоит того?
- Давай попробуем. Мне осталось 6 месяцев, и если меня убьют до того, как я потрахаюсь, я себе этого не прощу.
- Окей, только ты иди первый. Я никогда ничего такого раньше не делал.
- Ты никогда не трахался?
- Трахался, конечно, но не с проституткой... со своей девушкой, - окунулся я в воспоминания, - перед тем, как уехать сюда... секс стал моим прощальным подарком.
- Хорошее дело. Думаешь, она тебя будет ждать?
- С чего ты взял, что не будет? - спросил я, задетый его намёком.
- Ты что, прикалываешься? - сказал он недоверчиво, - У девчонок в Большом Мире есть дела получше, чем просто сидеть дома и дожидаться нас. Им тоже одиноко, и нет недостатка в горячих парнях с отсрочкой от призыва, чтобы ими заняться. Моя девушка уже бросила меня ждать, она мне прислала "Дорогого Джона" 2 месяца назад. Давай, всё лучше, чем гонять в кулак.

Мы уплатили взнос и Скоггинс пошёл первым. Я ждал снаружи, воображая сексуальные наслаждения, которые мне вскоре предстояло испытать. Прошло 10 минут и Скоггинс, наконец, вышел.
- Ну, как оно? - спросил я с нетерпением.
- Всё окей, - ответил он, приглаживая пальцами волосы и ухмыляясь, - Но только я думаю, что она не девственница. Она не очень стесняется.
- Ты пользовался резинкой?
- Можешь не сомневаться. Я не собираюсь подцепить Чёрный Триппер.
- Чёрный Триппер - это что? - спросил я, поёжившись.
- Это когда у тебя почернеют яйца, а член отвалится.
- Херня, - усмехнулся я, а Скоггинс рассмеялся.

Мальчик вышел и указал пальцем на меня, - Ты следующий, джи-ай.
Я вошел в дом, где меня приветствовала дородная женщина средних лет, известная просто как Мама-сан. Я предположил, что она была матерью мальчика. Мама-сан ничего не говорила и не выражала эмоций. Она махнула рукой, указывая в сторону соседней комнаты, отделённой висящим в дверном проёме покрывалом. Я вошёл в каморку и был удивлён убогостью интерьера. Стены были просто внутренней стороной ящиков, из который была построена лачуга. Обстановка была скудной: небольшая кровать, складной деревянный стул и плетёный ковёр. Лист матового пластика, служивший окном, хлопал от ветра. В комнате плохо пахло.
Девушка сидела на стуле, скрестив ноги, курила сигарету и рассматривали журнал. Вокруг её тела было небрежно обёрнуто большое банное полотенце. Я бы оценил её возраст лет в 18. Она была стройной, с прямыми чёрными волосами, но не особенно привлекательной.
- Снимай одежду, - скомандовала она, не отрывая глаз от журнала, - Ты хотеть резинку?
- Да... конечно, - ответил я робко.

Она крикнула Маме-сан и из-за висящего покрывала показалась рука, протянувшая ей презерватив. Я молча разделся, а она отложила журнал. Девушка поглядела на меня, задержав взгляд лишь настолько, чтобы понять, что я раздет. Затем она сняла полотенце и заползла на кровать. Не переставая курить, она протянула мне презерватив со словами: "Не сосать, только ебать".
Это взорвало мне мозг. Происходило совершенно не то, что я себе представлял. Её братец-сутенер нас туда зазвал, её мамаша в соседней комнате дала ей резинку, и я её второй заход менее чем за 15 минут. Такая непрофессиональная организация настолько выбила меня из колеи, что я принялся возиться с резинкой, раскатав его, словно это была игрушка. Девушка попрекнула меня саркастическим смехом, увидев, что я сам не знаю, что делаю.
- Тебе не надо резинку, - сказала она, - Я не иметь вензаболеваний.
- Хорошо, сказал я, стянув презерватив так, что он шлёпнул меня по ладони. Она покачала головой и снова засмеялась, по-видимому, понимая, что я новичок. Я влез в кровать и попросил её убрать сигарету.
- Ни за что, джи-ай, - ответила она твёрдо, - Я курить, ты делать любовь.

Я рассудил, что поцелуев тоже не будет. Вот так романтика.
Я удовлетворился, но вряд ли остался доволен. Едва я закончил, как девушка спихнула меня в сторону и вытащила из-под кровати таз с водой. Она присела над тазом и подмылась рукой. Это уже не должно было поразить меня, как нечто необычное после того семейного бизнеса, что я видел. Я быстро оделся и выскочил наружу к Скоггинсу.
Я был слишком смущён, чтобы поглядеть на него. Я чувствовал себя так, как будто обесчестил свою семью. Ещё я боялся, что моя девушка каким-то образом узнает о том, что я совершил. Мне просто хотелось убраться подальше оттуда. Когда мы пошли прочь, Мама-сан и мальчик закричали мне:
- Эй, джи-ай, ты номер десять! - вопили они, - Ты нам должен один доллар за резинку!
- Нахуй! - крикнул я в ответ, - Я ей не пользовался!
- Неважно. Какой джи-ай её теперь взять? Ты платить!
- Я вам ничего платить не буду. Я и на 5 долларов ничего не получил. Эта сучка даже не убрала сигарету и не поцеловала меня и вообще ничего!
- Не поцеловала тебя? - спросил Скоггинс, вытаращив глаза, как будто я сошёл с ума, - Ты что, рехнулся? Нельзя целовать проституток!

Мальчик подобрал несколько камней размером с бейсбольный мяч и сделал вид, как будто он собирается их в нас бросить. Мне не хотелось проблем, так что я бросил доллар ему под ноги. Он подобрал его и убежал в хижину. После этого мы решили держаться подальше от городка и сосредоточиться на нашей караульной службе на землечерпалке. Мы прикидывали, что хуже - нас убьют в джунглях, нас изнасилуют неуравновешенные педерасты-рабочие на корабле или нас забросает камнями несовершеннолетний сутенёр, который только что продал нам свою сестру.
Три ночи подряд военнослужащие нашего взвода распределялись по заливу, охраняя всякую всячину от кондиционеров до изоляции для труб. В конце концов взвод собрался для охраны флотского топливного склада, стоявшего у реки, извивавшейся через Да Нанг. На склад нас повезли по реке на вспомогательном корабле военно-морского флота США.
По обеим сторонам канала над водой нависали домики на деревянных сваях. Когда мы прошли изгиб реки, то заметили вьетнамских детей, купающихся в реке. Увидев наше приближения, дети завопили, предупреждая друг друга и быстро выскочили из воды. Я не понимал, почему они так боялись. Мы плыли не быстро, корабль шёл далеко от берега, и никто им не угрожал. Я предположил, что им мешают купаться поднятые кораблём волны. Я ошибался. Дети боялись по веской причине. Корабельный лоцман и сигнальщик заметили замешкавшегося пловца и кинули в него светошумовую гранату. Светошумовые гранаты применялись, чтобы оглушать вражеских солдат, не убивая их, и особенно эффективны в тесных помещениях, туннелях и под водой.
- Какого чёрта вы творите? - заорал я на лоцмана, не веря своим глазам, - Это же просто дети! За что вы их так?
- Сержант, - спокойно ответил лоцман, - Вы разве не знаете, что эти дети - будущие ВК? Мы просто даём им понять, кто тут главный.
- Вы, парни, просто садисты, - выпалил я в ответ, - Нам положено завоёвывать сердца и умы этого народа, а не настраивать его против нас.

Они покачали головами, как будто я был ненормальным. С таким отношением, как у них, мы сами заслужили ненависть, и мне было стыдно в этом участвовать.
Через несколько минут корабль высадил нас на складе. Крошечная база снабжения имела размеры примерно с два футбольных поля. Тридцатифутовый сетчатый забор огораживал её с трёх сторон. Причальная сторона территории вообще не имела ограждения, просто река. В сотне футов за забором теснились вьетнамские домики. Они выглядели, как поселение среднего класса, потому что домики были капитальными бетонными постройками, а не самострой из ящиков. По вечерам некоторые жители собирались за забором под большим прожектором до комендантского часа в 22:00.
Склад был безопасным местом, которое не видело ни ВК, ни диверсий в течение примерно года. Территорию по очереди, сменяясь каждую неделю, охраняли пехотные взводы, которые нуждались в отдыхе, но не отпуске. Наши сторожевые посты и спальные помещения находились в восьми огромных бункерах, стратегически расставленных по всей территории. Каждый бункер имел 2 стрелковые позиции и условия для размещения десяти человек.
Сам склад состоял из трёх 50000-галлоновых топливных баков и четырёх принадлежавших флоту зданий: казармы, командного центра, вещевого склада и столовой. Каждый вечер около восьми часов столовая превращалась в бар со спиртным.
В первый наш вечер там проходила прощальная вечеринка в честь убывающего домой моряка. Нас пригласили на бесплатное угощение и выпивку, но прежде нам пришлось бы выдержать нудные речи в честь парня, которого мы не знали. Мало кто из наших заинтересовался предложением, но я, чтобы выглядеть компанейски, задержался выпить пару банок пива.
В 9 часов вечеринка утихла, и я вышел наружу проверить часовых. С удивлением я увидел, что большинство бункеров пустуют. Вместо этого несколько человек ждали в очереди перед входом в угловой бункер.
- Что там такое? - спросил я у крайнего в очереди.
- Бум-бум, - ответил он, указывая пальцем в начало очереди, - там внутри шлюха, обслуживает всех по пять долларов за раз.
- Что? - переспросил я, шокированный такой безалаберностью, - Как она попала на территорию?
- Там в заборе есть дыра, так что местные дарования могут пролезть, они меняются каждый вечер.

Дыра в заборе? Я просто не мог в это поверить. У моряков были собственные регулярные поставки местных потаскушек? Я подумал, не присоединиться ли мне, потому я уже имел опыт с вьетнамскими проститутками. К сожалению, я был на мели. Когда я повернулся, чтобы уйти, оказалось, что за мной уже выстроилась очередь. Мне не хотелось выглядеть струсившим новичком, так что я остался. Я решил, что может быть забавно поглядеть, что мои последние два доллара могут дать мне от пятидолларовой шлюхи.
Спустя полчаса подошла моя очередь. Я пролез внутрь, и чуть на закачался от запаха пота и прокисшего пива - и даже хуже. Бункер тускло освещали покрытые благовониями свечи, которые тоже не улучшали запаха. Девке было лет 20, её угрюмый взгляд придавал ей такой вид, как будто сегодняшнее пролезание через забор оказалось лишним. У неё были синяки на руках и ногах, а шея покрыта мелкими шрамами. Она стояла посередине бункера, накинув на плечи полотенце.
- Пять доллар, - потребовала она, протянув руку, - Ты платить сейчас.
- Не так быстро, - отрезал я, - Разве я не должен увидеть, за что я плачу?
- Окей, умник, - она сбросила полотенце и встала в позу, - Теперь ты платить!
- Уф... повернись-ка.

Она повернулась, но не совсем до конца.
- Теперь повернись в другую сторону.

Она повернулась, но начиная злиться.
Когда я сказал "А теперь нагнись", она потянулась за бейсбольной битой, припасённой для личностей вроде меня. Едва заметив биту, я выскочил за дверь. Она гналась за мной, выкрикивая целую серию ругательств. Она была по-прежнему голой и остановилась лишь за дверью. Солдаты в очереди встретили её улюлюканьем, и меня тоже. Они опасались, что я разозлил проститутку так, что им не удастся потрахаться. Но она успокоилась и вернулась к работе. Поскольку бесплатное представление ничего мне не стоило, я определённо окупил свои затраты, но я не понимал, почему все настолько готовы платить неряшливым 16- или 17-летним девкам. Должно быть, эти парни слишком долго пробыли в поле. По крайней мере, мы со Скоггинсом поимели свою проститутку, единственное, что я был не первым - а он пользовался презервативом.
Наш взвод остался на складе на целую неделю секса в бункере и выпивки, а потом вернулся на равнину у Фонг Дьен.

Глава 6. Душевные муки

Очередной оперативный район для нашей роты находился примерно в 10 милях к северо-западу от Кэмп-Эванса. Там мы наткнулись на огромную рощу старых бамбуковых деревьев, которые тянулись вверх на пятьдесят футов и доходили до трёх дюймов в диаметре. В роще было мрачно, потому что густые кроны не пропускали солнечного света к земле. Даже в разгар дня роща была тенистым сумеречным миром. По ночам там было так темно, что даже ночные животные туда не заходили. Деревья росли достаточно далеко одно от другого, чтобы можно было легко передвигаться, но землю покрывали сухие листья бамбука, которые хрустели, когда мы по ним шли. Чтобы соблюдать требования тишины, мы разгребали листья в стороны, прокладывая бесшумные дорожки к каждой позиции на периметре.
- Что-то здесь как-то страшно, - прошептал Говард Сайнер, с опаской оглядываясь вокруг,- Мне это напоминает солнечное затмение.
- Мне это напоминает заколдованный лес из фильма "Волшебник из страны Оз", - ответил я, - Не хватает только летающих обезьян.
- Бамбук толщиной с канализационную трубу, - добавил Деннис Силиг, - Я надеюсь, что ВК боятся таких мест, потому что мне оно точно не нравится.
- Какого чёрта вы переживаете? - упрекнул нас Стэн Элкон, - Я ничего не имею против этого бамбука, потому что мы любого идущего услышим за тысячу футов. Кроме того, как бы плохо тут ни было, всё лучше, чем торчать в долине А Шау.

Мы кивнули в знак согласия.
Каждое утро две команды по 6 человек выходили в дневную засаду на перекрёстке двух троп на границе рощи. Никто не показался. На закате взвод возвращался в бамбуковую рощу, чтобы поймать в засаду любого ВК, который попытается пройти в темноте. Тут тоже никто так и не показался.
На нашу третью ночь лихорадочный вызов по рации из штаба батальона приказал нам двигаться к ближайшей зоне посадки и подготовиться к немедленному убытию. Вся рота перегруппировывалась для перехвата взвода ВК, замеченного на окраине одного посёлка.
Самый короткий путь к естественной зоне посадки пролегал прямо сквозь рощу и находился с другой её стороны в полумиле от нас. Самым серьёзным препятствием для нас стала чернильная тьма бамбукового леса. Чтобы нам пройти и никого не потерять, каждый держался за разгрузку впереди идущего, так получилась человеческая цепь. Сцепленная процессия нарушала все требования тишины, так что каждые 50 футов мы останавливались и прислушивались к любым звукам, кроме наших собственных. Их не было.
Мы продвигались слишком медленно, чтобы это устроило Крола, так что он выпустил вверх осветительную ракету, чтобы осветить путь. Ракета пробила кроны деревьев и больше мы её не видели. Тогда Крол выпустил параллельно земле вторую ракету, которая на миг осветила зону видимости, но светящийся след внезапно прервался, когда ракета врезалась в дерево. От удара ракета взорвалась и подожгла сухие листья, которые дали достаточно света, чтобы видеть вокруг. Проблема заключалась в том, что если поблизости были ВК, то теперь они знали наше местонахождение, и, по мере того, как огонь быстро распространялся, дым поднялся лишь немного, поскольку он почти не мог пройти сквозь плотные кроны. Чтобы не задохнуться в дыму, мы поспешили убраться. Всего в нескольких сотнях футов за пределами рощи нашлась обширная естественная поляна, которую мы могли использовать в качестве зоны посадки.
После недолгого ожидания ручные посадочные огни навели 5 вертолётов на нашу позицию. Пилоты не спешили садиться, потому что с воздуха они не могли понять, как им расценивать огонь, горящий в бамбуковой роще. После того, как мы убедили пилотов, что ситуация под контролем, все 5 вертолётов снизились разом. Когда машины приблизились к земле, зажглись мощные посадочные прожектора, отключив наше ночное зрение. Как только вертолёты коснулись земли, мы вскарабкались на борт.
Это был наш первый ночной полёт и мы не видели ничего до тех пор, пока наши глаза не привыкли к темноте. Я задумался, как пилоты видят, куда они летят. Я даже не мог различить очертания вертолётов, летящих рядом с нами; я видел лишь зелёный огонёк спереди и красный сзади. Внутри нашего вертолёта светящаяся приборная панель отбрасывала бледный отсвет на наши молчаливые лица, пока мы обменивались обеспокоенными взглядами насчёт того, что нас ждёт впереди.
Когда наши 5 вертолётов встретились с вертолётами, везущими остальную часть роты, невидимый самолёт "Дуглас АС-47" ВВС США сбросил огромные осветительные ракеты на парашютах, чтобы осветить синхронную высадку. Самолёт ВВС, прозванный "Спуки" или "Волшебный дракон Пафф" был тихоходным транспортным самолётом, вооруженным тремя многоствольными пулемётами калибра 7.62 с электроприводами, каждый из них был способен выпускать 6000 пуль в минуту. Поскольку каждый пятый патрон был трассером, то когда "Спуки" вёл огонь, то казалось, что самолёт приделан к оранжевому огненному столбу.
Наше снижение было быстрым и высадка прошла без происшествий. Мы обнаружили себя на травянистой равнине, покрытой участками вперемешку с неровными перелесками. Мы без промедления построились в стрелковую цепь около полумили длиной, с интервалом от десяти до двадцати футов между нами. До десяти осветительных ракет висело в небе одновременно, освещая ночное небо и окружающую местность ярким янтарным светом. Ракеты медленно спускались к земле, отчего вокруг плясали тени. От этого трудно было определить, не притаились ли перед нами вражеские солдаты.
"Спуки" освещал путь, а наша стрелковая цепь двигалась в ту сторону, где последний раз видели ВК. Мы продвигались вперёд быстрым шагом, подгоняемые размахом операции и огневой мощью, ожидающей команды к действию. Если бы наша тактика оказалась удачной, то мы выгнали бы ВК на открытое место, где их разнесли бы пулемёты "Спуки".
В течение первого часа нервные новички время от времени стреляли по теням, хотя враг так и не показался. К тому времени, как истёк второй час, стало ясно, что операция провалилась. Мы, наконец, сдались. Должно быть, вертолёты и осветительные ракеты распугали гуков в разные стороны и их стало невозможно найти.
Пока догорали последние ракеты, рота разделилась на взводы, каждый взвод занял свой пригорок на остаток ночи. Мы пытались поддерживать 50% готовность, но из-за предшествующего возбуждения мы все были вымотаны и едва ли кто-то не спал. Кроме того, поскольку любой ВК на 10 миль вокруг знал, что мы там, не приходилось особенно беспокоиться, что кто-то из них окажется настолько тупым, что попытается проскользнуть мимо наших позиций. Как следствие, большинство парней проспали всю ночь, которая пошла без происшествий.
Когда я проснулся с первыми лучами рассвета, то обнаружил, что из всего взвода кроме меня не спят лишь ещё двое. Вместо того, чтобы ходить и всех будить, я решил произвести достаточно шума, чтобы все поднялись сами. Роясь в своём рюкзаке, я заметил движение за кустами примерно в сотне футов от себя. Я всмотрелся в это место и заметил вьетнамца, идущего к нашей позиции. Меня сбило с толку его наглое приближение, так что я подполз и разбудил Крола.
- Сержант Крол, - прошептал я, - Там гук, прямо за периметром, и он идёт в нашу сторону.
- Это, наверное, фермер, - сказал Крол, потирая заспанное лицо, - Иди спроси, чего ему надо.
- Но ещё слишком рано, чтобы здесь ходили фермеры. Солнце ещё не встало и мы не настолько близко к деревне.
- Просто пойди и спроси, чего ему надо.

Мне это показалось дуростью, так что я вернулся на свою позицию и похлопал по плечам двух спящих солдат.
- Гук, - сказал я с тихой настойчивостью, - Просыпайтесь.

Держа свою винтовку наготове, я наблюдал, как человек материализовался из-за кустов менее, чем в пятидесяти футах от нас. Увидев висящий у него на груди АК-47, я осознал, что это вьетконговец. В момент озарения я замер, не понимая, почему он так уверенно держится. Он небрежно глянул в мою сторону, затем сказал что-то по-вьетнамски.
- Chieu hoi! - закричал я ему. [Программа Chieu Hoi была инициативой южновьетнамцев с целью поощрения перехода Вьетконга и их сторонников на сторону правительства во время войны во Вьетнаме.]

Он засмеялся и продолжал шагать к нам, по-видимому, думая, что я один из его товарищей и решил пошутить. Позади меня быстро собрались несколько джи-ай, так что я подумал, что он, наверное, идёт сдаваться. Когда Фредди Шоу завопил: "У него автомат!", ВК остановился.
На долю секунды я и вражеский солдат встретились взглядами, и оба поняли, что ошиблись. Выражение его лица моментально сменилось с недоумённого на испуганное, но вместо того, чтобы сдаться в плен, ВК бросился наутёк. Я не мог позволить ему сбежать и тут же выпустил дюжину пуль, и пятеро солдат позади меня одновременно открыли огонь. Ещё до того, как ВК упал на землю, автоматные и пулемётные очереди разодрали его на клочья. Когда его ноги оторвались от земли, он сумел выпустить по нам очередь из 6 патронов. Наша остервенелая стрельба продолжалась до тех пор, пока кто-то не бросил ручную гранату, которая похоронила ВК под взметнувшейся пылью и мусором. Когда стрельба прекратилась, Деннис Силиг пошутил: "Как вы думаете, мы его достали?".
Мы огляделись по сторонам, чтобы убедиться, что никого из нас не задело. Все были в порядке. Тут мы заметили Крола, скорчившегося за своим рюкзаком.
- Сержант Крол, - обратился к нему я, видя, что он спрятался во время боя, - Что вы делаете за своим рюкзаком?
- Он по мне стрелял!
- Он по вам стрелял? - переспросил я, поражённый мыслью Крола о том, что он подвергся большей опасности, чем мы, - Он стрелял по всем нам. Вас ранило?
- Меня не ранило, но их там могло оказаться много!
- Он был один... вы можете вылезать.

Мы были ошеломлены. Этот случай окончательно продемонстрировал, что сержант Крол струсил, или всегда был трусом. Никто не обсуждал его поведение. Вместо этого мы бросились обследовать нашего убитого. Мы окружили изрешеченное тело и молча смотрели на рефлекторные подёргивания и судорожный последний вздох. ВК был мёртв.
- Это уже третий раз за 2 месяца, когда вражеский солдат выходит на нашу позицию, - отметил Сайнер.
- Наверно, у ВК снизились требования для призывников, - пошутил Силиг, - Они либо глупые, либо им нужны очки, либо и то и другое.
- ВК не глупые, - ответил я со знанием дела, - Нам просто повезло, что никого из нас не задело. Давайте по-быстрому осмотрим местность, надо убедиться, что его друзья не шастают вокруг.

Ничего не найдя, мы вернулись к периметру, где Крол и Петри обыскивали тело. Они нашли сумку с документами и картами и бумажник с 800 пиастрами, которые Крол прикарманил.
- А как насчёт нас? - запротестовал Силиг, - Эти деньги надо разделить между теми, кто стрелял.
- Ответ отрицательный, - ответил Крол, покачивая головой, - Звание имеет свои привилегии. Это одна из них.

Больше никто ничего не сказал, но теперь явственно проступила вся натура Крола. Он был бессовестным трусом, и те, кто это понимал, уже не испытывали к нему ни доверия, ни уважения. Когда волнение утихло, мы вернулись на свои позиции для утреннего приёма пищи.
Мёртвый ВК лежал примерно футах в 30 от моей позиции. Я глядел на безжизненное тело, задаваясь вопросом, почему его вид меня не отталкивает. Я вспомнил, как 2 дня не мог есть после того, как мы убили девушку ВК в начале моей службы. И вот теперь я ем, глядя на труп, который ещё даже не окоченел. Моё отношение менялось столь постепенно, что я его не заметил. Жестокости войны, уже не шокирующие, превратили меня в закалённого ветерана.
Мы оставили ВК гнить и прошагали 2 мили на позицию для дневной засады. В это время деревенские пожаловались на нас, что тело нельзя оставлять там, где оно лежит, потому что так их земля будет проклята. Позже в тот же день нам приказали вернуться, чтобы похоронить ВК. Поскольку его убило моё отделение, нас выбрали для похорон.
К тому времени, как мы вернулись, тело вздулось, пролежав на солнце целый день. Десятки жужжащий и ползающих насекомых делали его вид ещё отвратительнее. Нам не хотелось задерживаться там дольше необходимого, так что мы быстро вырыли неглубокую могилу, которая в итоге оказалась лишком маленькой. Когда мы свалили ВК в яму, его ноги торчали наружу. Мы знали, что могила должна была быть глубже и длиннее, но никому не хотелось дотрагиваться до трупа лишний раз. Мы закончили работу, похоронив всё, кроме ног. На следующее утро мы приняли по рации рассерженный вызов из штаба батальона насчёт нашего небрежного захоронения того ВК. Теперь деревенские жаловались, что его ноги, торчащие из земли не только напугали до усрачки местных ребятишек, но и сделались оскорблением для их земли.
Мы ещё раз вернулись к могиле. На этот раз мы выкопал труп, который вонял так, что я чуть не блеванул. Мы запихали гука в пластиковый мешок. После того, как я провозился с этим гуком второй раз, мне стало казаться, что смерть въелась мне в руки. Было трудно стряхнуть с себя это ощущение. Чуть позже прибыл пикап, чтобы отвести тело в более подходящее место, по-видимому, в общую могилу. Весь этот эпизод сбил меня с толку. Я думал, что наша работа - убивать врагов, а не оказывать им похоронные услуги.
Нашим следующим заданием стало одним из лучших, что можно представить. Нас отправили охранять стройку, которую "Морские пчёлы" вели на берегу реки Бо между городом Хюэ и Кэмп-Эвансом. "Морские пчёлы" восстанавливали двухсотфутовый отрезок моста, который был разрушен сапёрами ВК за шесть месяцев до того. Это был тот вид сторожевой службы, о котором мечтают все пехотинцы: каждый день горячая еда, купайся когда захочется и полно свободного времени, чтобы нагнать упущенный сон. Остальное время своей службы мы проводили, разглядывая местных рыбаков или просто лодки на реке. Если лодок не было, мы переключали своё внимание на постоянный поток деревенских жителей на натоптанной тропе, соединяющей две ближайшие деревни.
Расположение "Морских пчёл" по размерам не превосходило пригородный земельный участок, отчего его нетрудно было оборонять. Там имелись привычные бункеры и проволочные заграждения, но ещё там стояла сорокафутовая водонапорная башня. Башня обеспечивала столь превосходный обзор на местность, что команда из двух человек, сидящая на ней была единственной обороной, что была необходима в дневное время. Единственным недостатком стало то, что нам приходилось каждый день проводить разведку боем, чтобы все окрестные ВК знали, что мы активно патрулируем территорию.
На одной такой разведке мы шли по оврагу 4 футов глубиной, когда снайпер выстрелил по нам из ближайших кустов. Пули просвистели у нас над головами. Мы рассудили, что либо у снайпера это было первое задание, либо он был полным тупицей, потому что он прижал нас к земле в таком месте, которое обеспечивало и укрытие и свободу манёвра. Лейтенант Петри доложил обстановку по рации, пока мы перестраивались для атаки. Когда мы уже были готовы открыть огонь, Петри сказал не стрелять. Оказалось, что отделение АРВН по ошибке приняло нас за группу вражеских солдат, которые, как они подумали, готовились устроить дерзкое дневное нападение на деревню. Вот мудаки! Мы и представить себе не могли, как АРВНовцы сумели перепутать нас с ВК. После этого мы вернулись в расположение "Морских пчёл" и больше уже не выходили на разведки боем.
Спустя несколько дней мы с Сайнером стояли часовыми на водонапорной башне. С башни открывался живописный вид на далёкие рощи и перелески, но смотреть на это целый день было скучно. Чтобы поразвлечься, мы следили за сержантом Кролом, который большую часть дня проводил, отдыхая в гамаке в тени дерева.
- Ты только посмотри на этого ленивого пидора, - сказал я Сайнеру, - Вылезает из гамака только когда ему надо отлить или взять что-нибудь почитать.
- Я два раза видел, как он ходил к воротам, - заметил Сайнер, - Оба раза он говорил с пареньком из деревни. Я вот думаю, что он замышляет?
- Наверное, покупает наркоту, - пошутил я, - Или так, или он симпатизирует ВК и продает противнику наши тайны.
- Не, он наверное, пытается купить пива.

Спустя примерно час Крол обеспокоенно вышел за ворота, взяв с собой лишь винтовку и патронташ с патронами. Он подошёл к деревенской тропе и стал ждать в тени дерева в нескольких сотнях футов от нас. Мы вслух высказывали мнения, что это могло означать.
Полагая, что Крол затеял что-то нехорошее, я связался по рации с лейтенантом Петри и попросил его прийти и посмотреть лично. Как раз когда Петри присоединился к нам, мотороллер, везущий хорошо одетого вьетнамца и молодую женщину, остановился рядом с Кролом. Они кратко переговорили, женщина сняла со скутера свернутое покрывало и повела Крола в кусты. Мужчина остался на месте и закурил сигарету. Мы рассмеялись, потому что поняли, что Крол устроил конспиративную встречу с сутенёром и проституткой.
- Парни, а вы знаете, что невежливо подсматривать, как кто-то занимается сексом? - спросил Петри.
- Но, лейтенант, - застонал я, - Крол такой мудила, что не заслуживает уединения.
- И не только в этом дело, - добавил Сайнер, - Крол - просто-напросто лицемер. Он вечно нам читает наставления, чтобы мы избегали полевых шлюх, потому что они могут работать на ВК или распространять венерические болезни. А теперь он собирается потрахаться с одной из них.
- Забудь про Крола, - сказал я взволнованно, - Меня не интересует его волосатая задница. Я хочу глянуть на девушку.
После того, как женщина расстелила покрывало, они с Кролом разделись. Мы трое сражались за бинокль, чтобы посмотреть на женщину, но Крол быстро на неё влез, заслонив весь обзор. Менее чем через минуту он откатился в сторону.
- Шустрый парнишка, - со смехом прокомментировал Петри, - Сбросил груз быстрее, чем Б-52.

Мы засмеялись и снова принялись бороться за бинокль, но женщина оделась в одну секунду. Она была настоящей профессионалкой. Крол посмотрел, как она уходит и тоже стал одеваться. Когда он встал, чтобы оглядеться, его взгляд упал на башню - и на наш блестящий бинокль. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что произошло. У него отвисла челюсть, когда мы заорали и замахали ему руками. Крол бросился обратно в расположение, где лейтенант Петри немедленно устроил ему разнос. Мы с Сайнером усугубили унижение Крола тем, что рассказали всем о том, что видели, вызвав хихиканье, указывания пальцем и дальнейшее снижение его и без того ослабшего авторитета.
Проделка Крола дала нам приятную передышку от войны, но самым лучшим способом отвлечься всегда были письма из дома. Джи-ай зависели от почты, потому это была наша единственная связь с внешним миром. Письмо из дома на время отвлекало нас от наших невзгод. Но иногда новости бывали скверными, доносящими проблемы, которые невозможно было решить через огромное расстояние и военную бюрократию. Проблемы, от которых я чувствовал себя защищённым до тех пор, пока моя почта не превратилась в кошмар.
Всё началось вполне невинно. Моя сестра Дайана родила девочку, в первый раз сделав меня дядей. Но едва я успел стать дядей сам, как лишился другого дяди. Моему дяде Джеку было всего 57 лет, когда он умер во сне. Чувствуя себя неудобно из-за того, что я не могу сказать "привет" своей племяннице и "прощай" своему дяде, я получил письмо ещё хуже. Джимми Мэннинг, мой одноклассник из моего родного города, который тоже служил во Вьетнаме, погиб под вражеским обстрелом. Подобные события вкупе с творившимся вокруг меня безумием приводили к эмоциональному отупению. Однако, это было только начало.
Один мой друг из моего города, антивоенный активист писал мне примерно дважды в месяц. Почти все его письма было интересно почитать, но в них не было ничего такого, из-за чего стоило бы волноваться. Однако, посетив музыкальный фестиваль в Вудстоке, восхвалявшем мир, любовь и галлюциногенные наркотики, он написал мне в последний раз. Его письмо включало в себя гнетущую строфу из протестной песни, исполненной на Вудстоке, насчёт отправки ребят во Вьетнам, так что "ваш мальчик может вернуться домой в ящике". Песню он завершил рисунком черепа и скрещённых костей. Затем он разбрызгал по бумаге красные чернила, чтобы это выглядело, как пятна крови. Его письмо заканчивалось словами: "Кровь на этой бумаге символизирует убийства, совершаемые американской военной машиной, на которую ты работаешь. Каждый, кто добровольно участвует в незаконной войне, где убивают женщин и детей, тоже умрёт".
Вот так друг. Похоже было, что его увлекло протестное движение и он решил возложить целую тонну вины на меня в надежде каким-то образом быстрее закончить войну, как будто это могло сработать. Я просто не мог понять его отношения, потому что часто писал ему о том, насколько сильно я презирал войну. Мне хотелось бы, чтобы он направил свой гнев на американское правительство, а не на меня. Я больше никогда ему не писал.
Примерно в это же время обычные 2 - 3 письма от моей девушки Мэри перестали приходить. Я знал, что это не проблема с почтовой службой, потому что я по-прежнему получал письма от своей семьи. Что-то ещё было не в порядке. Не получая писем от своей любимой, я сделался вялым и унылым.
После нескольких мучительных недель без почты, письмо, наконец, пришло. Я помедлил, прежде, чем открыть его, опасаясь "дорогого Джона". Всё было ещё хуже. Мэри прислала мне шокирующий отчёт о своих экспериментах с наркотиками - стимуляторами, чтобы улететь и транквилизаторами, чтобы вернуться на землю. Она не объясняла причин своих поступков, но вместо этого объявила, что наркотики создали у неё такое чувство вины, что она хочет со всем этим покончить передозировкой.
Я был рассержен и растерян. Как это могло произойти? Насколько суровой должна была быть жизнь в Большом Мире, чтобы склонить здоровую, привлекательную девушку употреблять наркотики? Мэри знала, что я её люблю и что мне нужна её поддержка, чтобы выжить. Я задумался, что я такого мог сделать, чтобы заслужить подобное обращение. Даже после того, как меня забрали в армию, мы с Мэри бывали разделены по несколько месяцев подряд, но сумели сохранить наши романтические отношения. Теперь я находился на середине года службы во Вьетнаме, и долгая разлука, по-видимому, взяла над ней верх. Я не знал, как справиться с такой ситуацией и сделал запрос, чтобы наш батальонный капеллан приехал поговорить со мной.
Благочестивого вида человек с густыми тёмными бровями и тёплой улыбкой, майор Барнс производил впечатление отзывчивого пастыря. Однако, после того, как я рассказал ему свою историю, он повёл себя скорее как недоверчивый директор школы.
- У вашей девушки есть чувство юмора? - спросил он настойчиво, - Может ли это быть попыткой розыгрыша?
- Розыгрыша? - переспросил я, не веря ушам, - Это моё первое письмо от неё более чем за 3 недели. До того я всё время получал письма. Это не розыгрыш.
- Дайте мне взглянуть на её предыдущие письма. Возможно, там был тревожный знак, на который вы не обратили внимания.
- Мы не храним свои письма. После того, как мы прочитаем письмо, мы его сжигаем, чтобы гуки не узнали наши домашние адреса.
- Вы их сжигаете? - переспросил он недоверчиво, - А вы не боитесь выдать позицию своего взвода, разводя огонь в джунглях?

Я просто не мог поверить, что он и в самом деле это спросил, и начинал сомневаться, что майор Барнс - настоящий капеллан.
- Майор, прошу вас, - взмолился я, - Помогите мне найти способ узнать, что там происходит с Мэри, чтобы я сумел помочь ей перестать принимать эти таблетки.
- Не хочу вас разочаровывать, - сказал он, глядя мне в глаза, - Но такого рода схема не поможет вам вернуться домой раньше срока. Кто вам помог её состряпать?
- Схема? - запротестовал я, не понимая, что на самом деле он меня проверяет, - Вы что, думаете, это всё подстроено? Может быть, что Мэри сейчас уже мертва. Почему вы не хотите мне помочь?
- Успокойтесь, мы этот вопрос решим. Дайте адрес и телефон Мэри и я скажу, чтобы с ней связались.
- И это все? Это ваш план? Как вы думаете, она ответит, когда какой-то посторонний позвонит ей и спросил, не глотает ли она таблетки и не замышляет ли самоубийство?
- На самом деле всё несколько тоньше, - ответил он, меняя тон на более сочувственный, - Армия не настолько бессердечна, как вам кажется. У нас есть обученные люди, чтобы всё проверить. Вам просто надо довериться нам.

Я знал, что никогда не доверюсь армии в таком вопросе, особенно если делом будет руководить кто-то вроде Барнса. На всякий случай я написал письмо своей матери, которая была старшей медсестрой в психиатрической больнице, попросив её разобраться в проблеме. С ней работали несколько психологов, занимавшимся наркотическими зависимостями, которые могли бы что-то посоветовать или даже поговорить с Мэри.
В течение нескольких последующих недель я был одинок и несчастен. Я никогда не осознавал, насколько мне были необходимы письма от Мэри и насколько важно иметь кого-то, кто меня ждёт. Дни тянулись, и, не получая ни слова объяснения, я начал задумываться, обо всём ли происходящем дома мне сообщают. Теперь я мог понять, почему некоторым джи-ай становится трудно сосредоточиться на выживании, когда они чувствуют, что о них забыли.
В конце концов Мэри в чём-то полегчало, потому что её письма возобновился , почти в той же частотой, что и раньше. Только теперь он звучали по-другому. Слова звучали механически, как будто они просто занимали место. Она ускользала от меня и моё отсутствие лишь добавляло беспомощности к этой удручающей ситуации.
Как же мне хотелось вернуться домой!

Глава 7. Бездельничаю в тылу

Пехотинцы были готовы на что угодно, лишь бы выбраться из поля. Неделя или даже день в относительной безопасности в тылу соответственно приближали джи-ай к увольнению без необходимости сносить опасности и невзгоды службы на линии фронта. Проблема была в том, что армия всегда находила способ удерживать нас там. Если у джи-ай имелись личные проблемы, то приглашали капеллана, чтобы он ими занялся. Если у кого-то вырабатывалось неверное отношение к службе, то ему давали носить пулемёт в наказание. Если джи-ай подцепил гонорею, то у медика был при себе пенициллин для лечения. Если у кого-то началась диарея, то у медика имелись пилюли, обладающие достаточной запирающей силой, чтобы запечатать задницу пехотинца на неделю. Выхода не было. Мне нужна была передышка, но чтобы получить внеплановый отпуск, надо было выдумать что-то новое. Решение моей дилеммы лежало в сырых болотах и залитых водой рисовых полях равнин.
Нам часто требовалось время на просушку наших ботинок и носков, что избежать "траншейной стопы" - грибкового заболевания, вызванного постоянным нахождением наших ног в стоячей воде. Я умышленно забросил гигиену ног, надеясь получить заразу, требующую медицинского вмешательства в тылу. Не более чем за неделю у меня на ноге началось воспаление, которое усиливалось с каждым днём. Когда зуд сделался невыносимым, я снял ботинок и обнаружил, что носок задубел от грязи и сырости и вонял, словно протухшая еда. Ступня под носком оказалась сморщенной от воды, с сочащейся язвой между пальцев. Она не мешала ходить, но, чтобы не рисковать получить увечье, я решил, что настало время показаться доку Миэну. Однако, такая возможность мне так и не представилась. Когда я завязывал ботинки, рядом остановился лейтенант Петри.
- Сержант Викник, - сказал он, улыбаясь, - Что вы скажете насчёт того, чтобы съездить в Вунг Тау на пару дней?
- Вунг Тау? - пробормотал я, - Отпуск без выезда из страны?
- Он самый.
- А почему я? У нас есть парни, которые прослужили в поле больше меня.
- Если бы не вы, мы бы не засчитали себе того гука на прошлой неделе. А количество убитых в последнее время растёт с большим трудом.
- Я не буду с вами спорить, - выпрямился я, - Когда я еду?
- Сегодня днём привезут горячий обед. Когда грузовик поедет обратно в Кэмп-Эванс, садитесь на него.

Это была сбывшаяся мечта. С законным правом на свободу от джунглей мне уже не нужна была моя болячка на ноге. В душевном волнении я тут же забыл о своих пальцах. Но они продолжали гнить, хоть я и не обращал на них внимания.
В свой первый раз в Кэмп-Эвансе без остального взвода я чувствовал себя странно, даже одиноко. Одиночные пехотинцы в базовом лагере были редкостью, наша загрубевшая от грязи и пота форма обычно привлекала взгляды тыловых служащих, но я не мне не было до них дела. Я выбрался из поля!
Я доложился ротному клерку, специалисту Симмонсу, который держался куда более приветливо, чем тот клерк, который зачислил меня в роту "А", когда я прибыл в первый раз. Симмонс был невысоким и плотным, с редеющим пробором и искренней теплотой в голосе, усиленной его характерным выговором уроженца Миссисипи.
- Привет, сержант Викник, - улыбнулся он, - сгружайте своё снаряжение и можете принять душ и переодеться в чистую форму. Мы не можем отправить вас в отпуск в таком виде, как будто вы только что вылезли из канализации.
- Спасибо, - кивнул я, от его слов чувствуя себя долгожданным гостем, - Где я буду спать?
- Для транзитных джи-ай отведён барак номер 4. Просто занимайте ту койку, которая понравится. Если вы проголодались, то столовая открыта до 18-00. Когда стемнеет, будет показ научно-фантастического фильма о женщинах с Марса, которые планируют захватить Землю. Я его уже видел, но собираюсь посмотреть ещё раз, потому что это единственный случай увидеть круглоглазых женщин в Кэмп-Эвансе.
- Лучше бы были какие-нибудь женщины там, куда я еду, - сострил я.
- На этот счёт не беспокойтесь, - сказал он, подняв брови, - Я слышал, что в Вунг Тау полно женщин на любой вкус. Теперь приводите себя в порядок, и потом я к вам подойду.

После того, как я расположился, Симмонс вернулся расспросить меня о личном составе. Он хотел узнать, достаточно ли у них писчей бумаги, сигарет, чистых носков, в хорошем ли состоянии их одежда и снаряжение, и регулярно ли доставляется почта. Симмонс искренне беспокоился о наших личных потребностях, которые так много для нас значили в поле. Если нам чего-то недоставало, он обещал это раздобыть. Я хотел бы, чтобы вокруг нас было больше таких людей, как Симмонс.
В тот вечер я не спал, сосредоточившись на неотвеченных письмах и чтении журналов. Было так приятно чувствовать безопасность и иметь крышу над головой, что я проспал утреннюю перекличку. У Симмонса, должно быть, просыпали и другие солдаты, потому что после переклички он разбудил меня с понимающей улыбкой, помахав пачкой отпускных листов перед моим лицом. Я пропустил завтрак и потащился сразу на вертолётную площадку, где поймал "Чинук", доставлявший джи-ай на посадочную зону "Салли", в пятнадцати милях к югу от Кэмп-Эванса.
Посадочная зона "Салли", расположенная на шоссе Куок-Ло 1 была крошечным пунктом снабжения и пересадки для транзита американских военнослужащих. Кольцевая дорога перед воротами служила для въезда машин, а вертолётная площадка с обратной стороны обслуживала вертолёты. База состояла из шести построек, расставленных полукругом. Главный барак служил канцелярией для оформления бумаг, ещё три были спальными помещениями для транзитных джи-ай, ещё один - склад и последний был крошечным клубом для личного состава, где подавали холодное пиво, газировку и разогретые пайки на закуску.
Оформив документы, я ждал пересадки в клубе для личного состава. Когда я вошёл в двери, все взгляды направились на меня, очевидно, потому, что большинство унтеров избегали клубов для личного состава. Поначалу я почувствовал себя не в своей тарелке, но спустя несколько секунд все вернулись к своим делам. Трое джи-ай молча потягивали колу, ещё двое рассматривали журнал, а ещё один стоял возле музыкального автомата, играющего свежую музыку из Большого Мира.
Из всех антивоенных песен, популярных в то время, одна особенно точно уловила атмосферу войны со своим бодрым ритмом - это "Bad Moon Rising" группы Creedence Clearwater Revival. Помимо своего привязчивого мотива, она ещё была и очень тоскливой - если как следует слушаться в слова. Я держал "своё барахло" в порядке, это точно, но я не был, как требовала песня "вполне готов умереть". И я знал, насколько опасны ночи, как это упоминалось в песне. Кто бы ни написал эту песню, он наверняка знал, как задеть за живое. Песня была привязчивой, мрачной и угнетающей. Прослушав её, я решил выйти наружу.
Наконец, грузовик с брезентовым верхом отвёз меня и ещё 4 отпускников на 5 миль по Куок-Ло 1 в аэропорт Хюэ - Фу Бай. Однако, прежде, чем вступить в терминал аэропорта, джи-ай надо было пробраться мимо нескольких вьетнамских детей - чистильщиков обуви, которые разводили их на чистку ботинок за доллар. Если солдат встречался взглядом с одним из мальчиков, то это воспринималось, как команда "вперёд". Прежде, чем джи-ай успевал понять, что происходит, по его ботинкам размазывалась вакса и вот он уже задолжал доллар. Если солдат не хотел чистить ботинки, он должен был стряхнуть с себя мальчика или физически оттолкнуть его в сторону. Получившие отказ предприниматели отвечали уже знакомым "Пошёл нахуй, джи-ай". Помещения терминала были для них запретной зоной, так что как только джи-ай оказывался вне досягаемости, мальчики возвращались на место и ждали прибытие следующего ничего не подозревающего солдата.
Сам по себе терминал был всего лишь большим навесом на деревянном каркасе, разделённом на две секции. Американский военный персонал пользовался одной секцией, а вьетнамский верхний класс - другой. Причиной разделения были как культурные различия, так и способ передвижения. Вьетнамцы летали внутренними авиалиниями, тогда как джи-ай ограничивались транспортной авиацией. Военные авиаперевозки были бесплатными для джи-ай, но требовалось подтверждение права на перелёт, например, отпускной лист. Джи-ай без путевых документов всё равно мог полететь в любое место внутри страны, но рисковал, что его ссадят в последнюю минуту, потому что мест не осталось.
После недолгого ожидания транспортный самолёт С-130 Военно-воздушных сил США подрулил к терминалу. При работающих двигателях военный бортпроводник открыл боковую дверь и махнул нам забираться на борт. В самолёте 25 джи-ай сидели на полу рядом с 4 большими грузовыми паллетами. Когда все уселись, проводник закрыл дверь и ознакомил нас порядком действий при вынужденной посадке. Я не знаю, зачем он так старался всё объяснить, потому что ни у кого из нас не было привязных ремней, так что если бы самолёт совершил вынужденную посадку, нас расплющило бы грузом.
Нашим пунктом назначения была гигантская авиабаза в Бьен Хоа, где я впервые вступил в 101-ю в качестве желторотого новичка. Когда самолёт загремел по взлётной полосе и оторвался от земли, я внезапно почувствовал, что мне надо помочиться. Я знал, что не сумею сдерживаться все 2 часа полёта, так что когда самолёт набрал высоту, я пробрался между солдатами, чтобы спросить проводника, где там туалет, не зная, что туалета там нет. Он небрежно указал мне на воронку рядом с аварийным выходом. Сквозь неё я увидел землю далеко внизу. Чтобы быть уверенным, что я правильно понял проводника, я вопросительно поглядел на него.
- Давай! - закричал он достаточно громко, чтобы все слышали, - Ссы туда и обоссышь весь Вьетнам!

Некоторые солдаты обернулись, чтобы посмотреть, что я буду делать. Мне правда было надо, так что я полил Вьетнам своей собственной порцией "Агента Оранж", точнее сказать, "Агента "Жёлтый". Скорость самолёта создавала сифонный эффект, так что я не пролил ни капли. Когда мы приземлились, я осмотрел борт и нашёл пятна мочи, тянущиеся от отверстия воронки до самого хвоста. Было очевидно, что множество джи-ай пользовались воронкой задолго до меня.
Моё прибытие в Бьен Хоа пробудило смутные воспоминания. Прошло всего 5 месяцев с тех пор, как я побывал там в предыдущий раз, но казалось, что прошло 5 лет. Аэропорт Бьен Хоа должен был бы выглядеть знакомым, но не выглядел. Я подумал, что, наверное, война состарила мой разум быстрее, чем календарь. После короткой задержки те из нас, кто следовал в отпуск, погрузились на другой С-130, летящий в Вунг Тау. Менее, чем через 30 минут мы приземлились на крошечном аэродроме с одной взлётной полосой и диспетчерской вышкой, терминала не было. Когда самолёт остановился, мы вышли, а наши места заняла группа джи-ай, покидавших Вунг Тау. Через несколько минут прибыл автобус, чтобы отвезти нас в рекреационный центр.
Вунг Тау - прибрежный город в 50 милях к юго-востоку от Сайгона, стоящий на узком полуострове, отделяющем Южно-Китайское море от дельты реки Сайгон. Старинный город в невоюющем районе Южного Вьетнама, Вунг Тау хорошо сохранился и оказался гораздо чище, чем я ожидал. Главную улицу обрамляли сувенирные лавки, магазины одежды, двух- и трёхэтажные жилые здания и вездесущие вьетнамские уличные торговцы. Воздух наполняли знакомые запахи выхлопных газов и горящего сандалового дерева.
Улицы Вунг Тау кишели мотороллерами, велосипедами и трёхколёсными мототакси "Ламбретта". Их безумные водители плевали на все мыслимые правила дорожного движения, виляя среди пешеходов с отчаянной бесшабашностью. Вьетнамская дорожная полиция, носившая прозвище "Белые мыши" за свои белые печатки и шлемы, мало что делала, чтобы контролировать обстановку. Пока движение шло в одном направлении, они просто наблюдали. Наш автобус был одним из самых длинных и крупных транспортных средств на улицах Вунг Тау, так что нам повсюду уступали дорогу.
Рекреационный центр располагался в двухэтажном отеле, которые превратился в изящную казарму. Администрация рекреационного центра занимала верхний этаж, тогда как мы разместились на первом. Спальное расположение вмещало до пятидесяти джи-ай в четырёхместных комнатках общежитийного типа. В каждой комнатке стояли 2 двухъярусные кровати, 4 шкафчика и ещё несколько простых предметов мебели. Душ и туалет были типично армейскими: одно большое помещение, которым пользовались все. Экономный джи-ай мог оставаться в рекреационном центре, не потратив ни цента, потому что армия предоставляла нам двухразовое питание, уборку в комнате и услуги прачечной, горячий душ, вечернее кино и кое-то ещё. Нам также приятно было узнать, что ни офицеры, ни старшие унтеры не будут делить с нами отдых. Вунг Тау предназначался только для рядового состава, отдыхающего после тягот и лишений или несущего службу в чрезвычайно опасных условиях. Я не считал, что отвечаю этим требованиям, но не собирался жаловаться.
Всех прибывающие в отпуск пере выходом в город были обязаны прослушать лекцию о поведении. Несмотря на то, что Вунг Тау был открытым городом, оружие, наркотики, пьянство и драки в барах не допускались. Наши передвижения ограничивались пределами города и все обязаны были вернуться в отель к 22 вечера для пересчёта и отбоя. Представитель рекреационного центра пообещали не следить за нами слишком строго, но предупредили, что при первых признаках неприятностей нарушители будут немедленно возвращены в свои подразделения.
Нас также предупредили насчёт вызывающего поведения в отношении гражданских. К сожалению, некоторые джи-ай считали, что большинство вьетнамцев - попрошайки, воры и шлюхи, и обращались с ними соответственно. С другой стороны, жители Вьетнама, многих из которых война привела к недостойной жизни и работе, тоже видели американцев с худшей стороны.
В Вунг Тау не было заводов или тяжёлой промышленности. Деньги закачивались в местную экономику постоянным потоком транжирящих джи-ай. Самым прибыльным бизнесом были бары и бордели. Процветающий район красных фонарей, полный неоновых огней и орущей музыки, предлагал в своих барах едва одетых вьетнамских девушек, которые украшали собой вход в каждое заведение. Подобно сиренам из древнегреческих мифов, они соблазняли джи-ай купить им выпить. Едва войдя, неподготовленный джи-ай мог легко потратить все свои деньги на этих чертовок. Лишь немногие бары имели скверную репутацию, но нас предупредили держать ухо востро и объединиться с каким-нибудь другим джи-ай, чтобы нас не так легко было одурачить.
Я не знал в Вунг Тау ни одного джи-ай, но заметив усатого сержанта без напарника, я представился ему.
- Привет, - сказал я, пожимая ему руку, - Я Арти Викник. Я ни с кем не в паре. А ты?
- Я ещё тоже нет, - ответил он, глядя на меня долгим и суровым взглядом, - Меня зовут Мортимер Мориарти. Я терпеть не могу своё имя, так что если мы будем держаться вместе, не называй меня иначе, чем просто Морт.
- Я не против, - кивнул я, пытаясь не смеяться и задаваясь вопросом, как его родители могли оказаться такими жестоким, раз дали своему сыну подобное имя.
- И ещё кое-что, я командир отделения, скороспелый унтер. Так что один раз попробуешь меня подколоть и больше меня не увидишь.
- Без проблем, Морт, я и сам "потряси-и-пеки".
- В самом деле? - сказал он, приятно удивлённый, - Тогда я думаю, мы сможем обсудить немало историй о командирах на войне.

Морт признался, что поначалу он встретил такое же неприязненное отношение, как и я, когда впервые прибыл во Вьетнам. Его подчинённые сомневались в ничем не подтверждённых способностях своего нового командира отделения до тех пор, пока в устроенной ВК засаде не ранило их лейтенанта, отчего Морту пришлось взять командование на себя. Под плотным вражеским огнём Морт сохранил спокойствие и точно вызвал артиллерийскую поддержку, сорвав вражескую атаку. Поскольку наш опыт был в чём-то схож, нам легко удалось подружиться и держаться вместе.
Не знаю, с чего начать, мы немного покопались в себе и вскоре пришли к мнению, что наша первая цель - найти женское общество. Не желая тратить время на посещения баров, мы направились в публичный дом. Проблема была в том, что мы сами не знали, чего ищем. Мы понимали, что вряд ли встретим сияющую вывеску, обещающую секс, так что мы прошли пару кварталов, осматривая город, когда кричаще одетый вьетнамец выскочил перед нами из дверей трёхэтажного бетонного здания.
- Эй, джи-ай! - закричал он, размахивая перед нами руками, - Ты хотеть бум-бум номер один? У нас тут есть! Красивые девушки, ты не ждать!
- Давай посмотрим, - прошептал Морт, подталкивая меня и ухмыляясь, - Я как раз в настроении для любви, а ты?

Мы вошли в холл, который выглядел так, как будто был обставлен вещами, купленными на распродаже старья.
- Пожалуйста, садитесь, - улыбнулся тот человек, - Я Фук, хозяин. Пожалуйста, ждите здесь.

Фук быстро вернулся с двумя девушками для осмотра.
- Тебе нравится? - спросил он с энтузиазмом? - Всего 25 доллар за девушку и комнату.
- 25 долларов?! - взвыл я, - Ты с ума сошёл, что ли?
- Я нет с ума сошёл. 25 доллар за весь ночь. Вы делать любовь всё время. Эти девушки очень горячий.

Мы оба прыснули над его необычным предложением, потому что девушки были не особенно привлекательными. Однако, Морт, должно быть, подумал, что другие, которых он приведёт, окажутся не лучше, так что он схватил ту из двух, которая, по его мнению, выглядела лучше другой. Вторая попыталась заигрывать со мной, но она была слишком уж невзрачной, чтобы потратить столько денег и времени. Я вежливо попросил выбрать что-нибудь другое.
Фук вытолкал ту и быстро вернулся с на удивление привлекательной девушкой с мягкими чертами лица и короткими угольно-чёрными волосами. Видимо, простушек предлагали в первую очередь в надежде, что на них клюнет кто-нибудь вроде Морта.
Я взял новую девушку и уплатил взнос. Она молча отвела меня в скромно обставленную комнату на третьем этаже. Комната оказалась на удивление уютной и аккуратной. Она напомнила мне малогабаритную квартиру без кухни.
- Ты хочешь сейчас заниматься любовью? - спросила девушка деловым тоном.
- Через пару минут, - сказал я, смущённый её прямолинейностью, - Раз уж нам предстоит провести вдвоём всю ночь, нам стоило бы по крайней мере, познакомиться. Как тебя зовут?

Она подошла к окну и медленно опустила жалюзи.
- Меня зовут Тина.
- А меня зовут Арти... Арти Викник.
- Ты сержант Викник, - объявила она, указывая на мои нашивки, - Сейчас мы заниматься любовью, затем отдыхать.

Я согласился, но то, чем мы занимались, явно не было любовью. Тина была не сказать, чтобы очень горячей, и, казалось, была уверена, что и мне это не очень нравится. После того, как мы закончили, она откатилась в сторону и приказала мне спать. Её неприязненное поведение заставило меня задуматься, зачем я так легко согласился на это мероприятие. Я предположил, что чем дольше я нахожусь на войне, тем меньше для меня значат моральные и социальные ценности. Кроме того, после тех мук, которые причинила мне моя девушка своим наркотическим письмом, я чувствовал, что заслуживаю один уикэнд бесстыдного поведения. Я выкинул это всё из головы, погружаясь в сон с мыслью о том, насколько комфортнее лежать в тёплой постели рядом с женщиной, чем на холодной земле рядом с другим джи-ай.
Где-то посреди ночи нас разбудили громкий шум и оживление у парадной двери, которые быстро распространились на холл. Военная полиция искала джи-ай, нарушивших комендантский час, 22 вечера. Я был одним из них. Тина выскочила из кровати и помогла мне собрать вещи, чтобы она могла спрятать меня на крыше. Однако, она беспокоилась вовсе не обо мне. Если бы в публичном доме накрыли спящих ночью джи-ай, его, по-видимому, закрыли бы. Я пролез через люк на крышу, где встретился с Мортом, который там уже прятался. Мы оба здорово посмеялись над своим положением. При обыске в сети попался один незадачливый джи-ай. Мы с Мортом решили, что мы уже и так вляпались в неприятности, пропустив перекличку, так что остались на остаток ночи.
Утром мы с Мортом вернулись в рекреационный центр, чтобы предстать перед наказанием. Мы слышали, как другие джи-ай рассказывали о том, как их разбудила военная полиция, так что мы знали, что мы такие не единственные. К нашему удивлению, никто ничего не сказал о пропущенной перекличке. Мы предположили, что ночной шухер был формальностью, чтобы держать вьетнамцев в рамках. Мы быстро съели завтрак и затем вернулись к девушкам. Первое, чего мне хотелось - заняться сексом, но Тина не разделяла моего рвения. Она пожаловалась, что мне совсем нет дела до её чувств и ни разу не спросил, чего хочется ей. Поскольку я платил ей за то, что она проводила время со мной, я считал, что это не имеет значения. Однако, чтобы порадовать Тину, я согласился прогуляться с ней и посмотреть достопримечательности. Это была большая ошибка. Прежде, чем я её осознал, я уже покупал ей все виды еды и безделушек. Я чувствовал себя простофилей.
Когда мы шли по улице, юный мальчик, управлявший запряжённой лошадью коляской, подъехал к нам. Он предложил покатать нас по городу за 2 доллара. Мне не хотелось ехать, потому что у меня заканчивались деньги. Тина предложила, что после поездки по городу мы вернёмся в комнату и займёмся любовью. Мы поехали. Во время поездки Тина держала голову высоко поднятой, как будто поездка в коляске символизировала собой достоинство. Но, в то же время, она выглядела печальной.
- Каким был Вьетнам до войны? - спросил я, пытаясь завязать беседу.
- Я не знаю, - ответила она, несколько озадаченная вопросом, - Сколько я помню, во Вьетнаме всегда была война.
- А твоя семья, она живёт где-то недалеко?
- Я не видела свою семью уже очень давно. Моя работа не считается почётной, так что я должна их избегать.

Мне её было почти жалко, чего она, по-видимому, и добивалась. Но меня, как щедрого покупателя, постепенно садящегося на мель, не слишком занимала её нелёгкая жизнь.
Когда поездка в коляске закончилась, наш несовершеннолетний возница потребовал 4 доллара, объявив, что цена была 2 доллара с человека. Я оказался платить лишнее и разгорелся спор. Когда мальчик пригрозил мне своим кнутом, Тина позвала ближайшего из Белых Мышей, чтобы разрешить вопрос. От этого стало только хуже. Они трое орали друг на друга на своём родном вьетнамском, затем полицейский и мальчик принялись орать на меня. Вокруг начала собираться толпа горожан. Я не мог понять, что происходит, потому что они тоже начали орать. В конце концов я заплатил 4 доллара просто, чтобы все заткнулись. Я так понял, что маленький жулик с самого начала планировал поставить меня в неловкое положение, чтобы я заплатил больше. Это сработало.
Мы с Тиной вернулись в комнату на нашу последнюю интимную встречу. После секса я сказал её, что у меня не хватает денег заплатить ещё за ночь. Это было не то, что она хотела услышать. Едва мы с ней вымылись, Тина отвергла меня, как будто меня никогда и не было. Это было только к лучшему. Проведя с ней время, я начал сомневаться в качествах некоторых встретившихся мне жителей Вьетнама. Конечно, джи-ай вроде меня были не сильно лучше, и наше самодовольное поведение влияло на их жизненный уклад.
По дороге обратно в рекреационный центр мне на глаза попалась религиозная библиотека. Внутри оказался читальный зал, где десяток джи-ай сидели, разговаривали, читали или писали письма. Выглядели они, как святоши на каникулах. Пожилая американская пара пыталась создать альтернативу окружавшему их бесстыдному поведению, содержа библиотеку. Женщина подошла ко мне, чтобы рассказать о плотских пороках, столь распространённом в Вунг Тау.
- Повсюду прелюбодейство, - напирала она, - но господь даст тебе сил противостоять ему, если ты уверуешь в Него.
- Спасибо, - сказал я холодно, - Но я просто зашёл посмотреть.
- Тогда взгляни на солдат, - прошептала она, указывая рукой на комнату, - Они пришли сюда смыть греховную грязь со своих душ. Примешь ли и ты очищающую силу нашего господа?
- Думаю, стоило бы, - ответил я, несколько смущенный, - Я не был образцовым гражданином с тех пор, как приехал в Вунг Тау.
- Вот это другое дело, признание - половина дела.

Она мягко подтолкнула меня рукой, направляя меня через комнату к алтарю. Когда мы проходили мимо читающих джи-ай, они улыбались и кивали, как будто должно произойти что-то необычайное. Я чувствовал себя глупо, но улыбался в ответ.
- Первое, что ты должен сделать, - сказала она властно, - отказаться от инструмента, что позволяет твориться пороку.
- Я должен от чего-то отказаться? От чего?
- Ты разве не знаешь? - улыбнулась она, указывая на пустую тарелку для пожертвований, - Ты принёс в Вунг Тау деньги, чтобы потратить их на алкоголь и распутниц. Лучше потратить эти деньги на помощь в распространении Слова Божьего.

Она была, наверное, права, но сценарий разворачивался слишком быстро, и я почувствовал себя неудобно.
- Я не против сделать пожертвование, но не собираюсь отдавать все свои деньги.
- Это должно быть всё или ничего, в противном случае ты продолжишь грешить.

Она снова была права. Я тоже думаю, что любовь к деньгам - корень любого зла. Пожилая пара поддерживала хорошее начинание, но моя страсть к развлечениям оказалась сильнее моего благонравия.
- Как-нибудь в другой раз, - сказал я, поворачиваясь спиной к её словам. Я покинул библиотеку ещё более смущённым насчёт своего поведения, чем раньше. Несколько часов я бродил по улицам, пытаясь разложить всё по полочкам. Наконец, я это бросил и вернулся в рекреационный центр, где нашёл Морта спящим на его койке.
- Эй, Морт? - обратился я к нему, растолкав, - Что случилось с твоей девушкой?
- У меня не хватало денег ещё на одну ночь, - ответил он ворчливо, - А у тебя что?
- То же самое. Я просадил почти всё, пытаясь доставить ей радость, но оказалось так, что она мной пользовалась больше, чем я ей.
- Нечего тут сидеть, - объявил Морт, - Давай объединим средства и пройдёмся по барам?
- Звучит неплохо. Нам всё равно завтра уезжать, а в джунглях мне деньги не нужны.

Мы зашли в несколько баров, оставаясь там лишь столько, сколько надо, чтобы выпить одно пиво. Мы попробовали знаменитое вьетнамское пиво "Ба Муой Ба", но нам оно показалось слишком резким, так что мы придерживались американских сортов. При этом мы всегда выбирали баночное пиво, потому что ходили слухи, что недобросовестные бармены открывали бутылки с пивом и разбавляли его водой. Это разбодяженное пиво потом подавали пьяным джи-ай, которые вряд ли могли разобрать разницу.
Молодые и привлекательные шлюхи были непременным атрибутом любого бара, и едва мы входили, они бросались к нам, чтобы уговорить нас купить им выпить. Мы покупали только себе, за что они называли нас "дешёвые Чарли". Поскольку мы собирались потратить свои деньги на себя, нам не было дела того, что они говорили. Кроме того, раз мы не покупали им напитки, нам все равно было забавно посмотреть, как они приставали к другим джи-ай, и очень успешно. Каждый раз, когда девушка приносила продажу, бармен давал ей фишку для покера, которую они обменивали на зарплату в конце смены.
Мы наблюдали одну и ту же процедуру снова и снова, до тех пор, пока не пришли в бар "Ангел". Там девушки не донимали нас, едва мы вошли в двери. Вместо этого нам позволили сесть и заказать выпивку. После того, как пиво было подано, прекрасная евро-азиатская девушка подошла к нашему столику и спросила разрешения присоединиться. Её французско-вьетнамские черты делали её самой очаровательной женщиной, что я видел за много месяцев. Я чувствовал возбуждение от одного лишь пребывания в её присутствии, пусть даже из-за всего выпитого мной пива она казалась ещё привлекательнее, чем была. Я жестом позволил её сесть и она грациозно заняла место рядом со мной. Когда она протянула руку и положила ладонь мне на бедро, я вздрогнул от восторга.
- Меня зовут Ким, - промурлыкала она, - Ты купить мне "сайгонский чай"?
- Конечно, - растаял я, - А что такое "сайгонский чай"?
- Напиток номер один в баре, я от него сходить сума.

Как я мог отказать? Я кивнул бармену и он принёс на наш столик маленький стаканчик с тёмным напитком. Я дал ему доллар, а он дал Ким фишку для покера. Она медленно отхлебнула напиток, лаская мою ногу. Я был так возбуждён, что думал, что намочу штаны. Морт понял, что я был пленён Ким, и отошёл к музыкальному автомату, чтобы предоставить нам немного уединения.
Мы с Ким болтали, а она продолжала поглаживать мою ногу. Через несколько минут бармен принёс ей ещё один "сайгонский чай". Я не помнил, чтобы я заказывал напиток, но, не думая, вручил бармену очередной доллар. Спустя 10 минут он вернулся с третьим "сайгонским чаем". Вот тогда я понял, что меня разводят.
- Кто заказывал этот напиток?! - потребовал я объяснения у бармена.
- Её стакан был пуст, - ответил он, небрежно пожимая плечами.
- Что с вами такое творится? Что, деньги настолько важны, что вы даже не можете подождать заказа?
- Нет проблем, джи-ай, - сказал он, поднимая руки, - Я его заберу.
- Меня зовут не "джи-ай"! - закричал я, поднимаясь, - Я просто устал от людей, которые меня разводят, меня от вас тошнит!

Ким потянула меня за руку, чтобы усадить на место.
- Мне жаль, что тебе так показалось, - сказала он мягко.
- Мне тоже, - ответил. Оглядевшись, я понял, что все уставились на нас. Даже Морт смотрел на меня, как на ненормального. Я поставил нас обоих в неудобное положение, так что мы поняли, что настало время уходить. Мне не хотелось уходить от Ким, хоть она, по-видимому, и участвовала в разводе с напитками.
- Мы можем увидеться, когда ты сменишься?
- Для чего? - тепло улыбнулась она, - Ты хочешь заняться со мной любовью?
- Ну... да, - ответил я, удивлённый её прямотой, - Но это не обязательно, если ты не из таких девушек.
- Девушкам всегда нужны деньги, чтобы покупать красивые вещи. Встретимся напротив в 9 часов. Я хотеть 10 долларов за короткую встречу.
- А сколько за длинную? - спросил я, зная, что у меня нет и на короткую.
- Я девушка только на короткие встречи. Если мы делать бум-бум всю ночь, я заболею.

Я согласился на её условия, хотя 10 долларов было вдвое больше средней цены на короткий визит к проститутке. У меня осталось всего 4 доллара, но я подумал, что Морт мог бы предоставить мне остаток.
- Не смотри на меня, - пожал плечами Морт, когда мы вышли, - Если мои деньги и будут потрачены на то, что кто-то потрахается, то это буду я.
- Я тебя не упрекаю, - пожаловался я, - Но Ким ближе всего к круглоглазой женщине из всех, что я тут вижу. Мне надо как-то раздобыть больше денег.
- Попробуй стрельнуть денег у парней в рекреационном центре, - пошутил он, - Просто скажи им правду: тебе нужны деньги на секс.

Как ни безумно звучала идея Морта, но милостыня стала моей последней надеждой. Я выскочил на улицу и принялся приставать к джи-ай. Морт не захотел участвовать в моём попрошайничестве, так что он наблюдал со стороны. Каждому джи-ай я рассказывал одну и ту же историю об ужасном финансовом тупике, в котором я оказался, и что если я не раздобуду денег как можно скорее, то кое-кто выбьет из меня дерьмо. К удивлению, я набрал 3 доллара, хоть и лишился достоинства в процессе. Несколько джи-ай просто сказали мне отвалить, тогда как остальные обозвали меня халявщиком. Мне всё ещё не хватало 3 долларов, когда Морт, устав на это смотреть, в конце концов предложил мне возместить недостачу.
Мы пришли к бару "Ангел" в назначенное время и ждали напротив. Когда заведение закрылось, Ким так и не показалась. Я был вне себя из-за того, что девушка из бара выставила меня дураком. Но это была не совсем полный провал, потому что я приобрёл несколько долларов.
Когда мы шли обратно в рекреационный центр, улицы были пустыми и тихими. Где-то вдали мягко звучала вьетнамская музыка. Мы проходили городскую площадь, когда перед нами предстала глухонемая женщина. Она выглядела, как больная нищенка. Драная одежда висела на её костлявом теле, а её недуг исказил лицо пугающей гримасой. Мы попытались обойти её, но она преградила нам дорогу, мыча и указывая Морту на ширинку. Затем она сунула палец в рот и пососала его, предлагая оральный секс. Предложение было омерзительным. Эта жалкая женщина была такой нищей, что уличные минеты стали её источником дохода.
- Нет! Номер десять! - заорал Морт, отодвигая её в сторону, - Иди вон!
- Номер один, - сказала она глухим стоном, - Уггрх! Номер один!

Когда мы собрались уходить, женщина упала на землю и вцепилась Морту в ногу, словно клянчащий у родителей ребенок. Морт попытался освободиться, но в результате лишь протащил её по земле.
- Один доллар, - стонала она, - Один доллар. Уггрх! Номер один!

Я не знал, что делать. Это было самое жалостное зрелище, что я когда-либо видел.
- Вот, - сказал я, засовывая руку в карман, - Если тебе так сильно нужны деньги, то держи. Мне они больше ни к чему.

Когда я протянул ей деньги, она, должно быть, подумала, что мне нужны её услуги. Она оттолкнула меня к дереву и потянулась к ширинке моих штанов. Я завопил, чтобы Морт мне помог, но он так хохотал, что не мог двинуться с места. Я быстро вырвался на свободу, и убедил её, что деньги - это подарок без обязательств. Морт испытывал жалость, как и я, и тоже отдал свои деньги. Женщина была в восторге. Мы сделали своё доброе дело на тот день, и почувствовали себя лучше, чем если бы мы получили то, за что заплатили, особенно от той женщины!
Утром наше пребывание в рекреационном центре закончилось, и мы расстались, чтобы вернуться на войну. Больше я никогда не видел Морта. Наша краткая дружба была типичной для армейской жизни, с которой нам пришлось познакомиться. Солдаты с общими интересами и взаимным доверием становятся друзьями лишь для того, чтобы армия разлучила их навсегда. Я знал, что буду скучать по Морту.
Я покинул Вунг Тау, горя желанием показаться в медпункте Кэмп-Эванса. Находясь в отпуске, я запустил свою воспалённую ногу, позволив ей загнить до такой степени, что я начал хромать от боли. Я добрался к северу до посадочной зоны "Салли", чтобы тут же узнать, что "Чинук" полетит лишь на следующий день. Самым быстрым способом добраться до Кэмп-Эванса был автостоп. Поскольку шоссе Куок-Ло 1 проходило прямо за воротами зоны "Салли", я терпеливо ждал попутки, выставив большой палец.
Автостоп во Вьетнаме был приключением. Хотя официально он не приветствовался, голосование на дорогах было допустимым способом передвижения. Трудно было поймать попутку. Вьетнамцы не останавливались ради американца, если только не помахать им деньгами, и любой джи-ай на дороге считался законной добычей для ковбоев из АРВН, чтобы резко вильнуть на него грузовиком. В итоге, только джи-ай подвозили джи-ай.
В конце концов я поймал грузовик, направляющийся на север в Куанг Три. Когда грузовик подъехал к воротам Кэмп-Эванса, я попросил водителя отвезти меня ещё на полмили к батальонному медпункту, но он отказался. В конечном итоге, я проковылял это расстояние сам.
В медпункте медики, осмотрев мою ногу, не могли поверить своим глазам. Большой палец сделался бледно-жёлтого цвета, и сбоку на нём была сочащаяся гноем дыра в четверть дюйма. "Это один из самых запущенных случаев траншейной стопы, что мы когда-либо видели", - сурово отметил один из медиков.
- Пожалуй, нам стоит доложить о тебе за то, что ты всё настолько запустил, - заметил другой, - Это похоже на умышленное членовредительство.
- Я не следил за ногой, когда вернулся из поля, потому что боялся, что меня не отпустят в Вунг Тау, - сказал я, пытаясь вызвать у них сочувствие.
- Что за чушь? - обругал меня первый медик, - Как только мы начнём лечение, мы сразу свяжемся с вашим командиром взвода, и узнаем, что вы за солдат на самом деле.

К моей удаче, Док Миэн находился в лагере на повторном курсе первой помощи. Когда я объяснил Доку ситуацию, он снял меня с крючка, рассказав медикам, что я настоящая Крыса Джунглей, никогда не жаловался и всегда хорошо соблюдал личную гигиену. Спасибо, Док!
Я провёл следующие 2 недели в Кэмп-Эвансе как бы на лечении. Каждое утро я в течение часа вымачивал ногу в гадком растворе, который выедал заразу и лечил повреждённые ткани кожи. Пальцам нужен был свежий воздух, так что мне не разрешалось носить ботинки, что освобождало меня от трудовых заданий.
Процедура лечения ноги включала в себя ходьбу пешком минимум две мили в день в пределах Кэмп-Эванса. Я с лёгкостью превосходил это требование, стараясь никому не попадаться на глаза в расположении батальона и не подавать никому идеи привлечь меня к работам. По вечерам я смотрел кино, играл в карты или пил пиво в клубе для личного состава. Проводить время таким образом было мечтой любого солдата в поле.
У солдат было название для военнослужащих в моём положении: "мёртвые души". "Мёртвая душа" - это солдат, которому удалось найти способ выбраться в тыл, хотя ему полагалось находиться в поле. Проведённое в тылу время, тем не менее, считалось нахождением в строю, и, таким образом, засчитывалось в год командировки. Мне нравилось находиться вдали от полевой службы, так что в ближайшие месяцы я планировал сделать пребывание в "мёртвых душах" своей визитной карточкой.
Во время восстанавливающих прогулок я избегал грязи и пыли, срезая путь между палатками и зданиями. Во время этого я часто узнавал скрытые подробности о Кэмп-Эвансе. В двухстах ярдах за 18-м полевым хирургическим госпиталем мне встретилась вывеска "Похоронная служба. Вход воспрещён". Похоронной службой называлось армейское подразделение, которое занималось приёмом и бальзамированием погибших американских солдат. Маленькое сооружение было задвинуто подальше по веской причине: вид мёртвых товарищей был бы катастрофой для войскового духа. Однако, моё любопытство потянуло меня внутрь, взглянуть поближе. Лучше бы этого не случилось.
Двери вели в обширное охлаждаемое помещение, где мешки с мертвыми джи-ай в них лежали на каталках. Их держали в холоде, чтобы замедлить процесс разложения, прежде чем их подготовят для последней поездки домой. Грустно было видеть столько бессловесных мешков с телами в месте с надписью "Мясохранилище", небрежно намалёванном на дверях. Я глазел по сторонам, пока из-за угла не вышел армейский похоронщик.
- Эй, приятель! - закричал он, - Иди отсюда! Сюда вход воспрещён!

Повинуясь его указанию, я повернулся, чтобы уйти.
- Не сюда! - снова закричал он, пытаясь остановить меня.

Было слишком поздно. У моих ног лежал мёртвый джи-ай. Я полагаю, он был жив всего за несколько часов до того. Заляпанное кровью полотенце прикрывало его лицо, но ужаснее всего была гигантская рана на груди, полностью исковеркавшая тело. Оголённая грудная клетка была расщеплена, так что каждое ребро нелепо торчало вверх. Лишь позвоночник скреплял верхнюю и нижнюю половины тела этого солдата. Похоронщик, сочувствуя моему потрясению, сказал мне, что джи-ай получил гранату из РПГ в середину туловища.
Вид мертвого гука меня не смущал, но этот бедняга был так искалечен, я чуть не блеванул. Я думаю, его родители ещё не знали, что их сын мёртв. Я подумал о своих собственных родителях и тихо сказал: "Хорошо, что это не я". Похоронщик ничего не ответил. Он лишь указал мне уходить. Больше я никогда не заходил в это место.
Во время моего пребывания в Кэмп-Эвансе никто из солдат не возвращался из поля, так что мне редко удавалось с кем-нибудь поговорить, кроме как с тыловыми военнослужащими. Но солдаты, служившие на базе сильно отличались на Крыс Джунглей. Пехотинцы называли их Rear Entry Mother Fucker. Тыловики занимали вспомогательные должности - повара, водители, механики, клерки - которые позволяли им ни разу не вступить в джунгли. Они также имели доступ к холодному пиву и газировке, горячей пище, душу, прачечной, транспорту, свободному времени, радио и многому другому. Тыловая служба была несложной в сравнении со службой пехотинца, однако тыловики часто жаловались на то, сколь трудно и опасно находиться во Вьетнаме, и доходили даже до того, что пересказывали подслушанные где-то военные истории, чтобы поднять уровень собственной значимости в глазах окружающих. Насколько я мог судить, единственными опасностями, подстерегающими тыловика были возможность подцепить триппер или попасть под грузовик с пьяным водителем. А самой большой бедой, что им приходилось столкнуться, был сломанный генератор, отчего у них нагревалось пиво и вечером не показывали кино. По моему мнению, тыловики встречались лишь с теми опасностями, о которых читали в газетах.
Тыловики всегда избегали Крыс Джунглей. Некоторые делали это из уважения, потому что они знали, что мы порой выносим больше испытаний за один-единственный день, чем они за целый год. Другие поступали так из страха, считая нас вооружёнными безумцами. Пехотинцы, в свою очередь, избегали тыловиков, потому что мы считали их нытиками, изображающими героев и не имеющими понятия о том, что нам приходится преодолевать в джунглях. В итоге, тыловики и пехотинцы оказались совершенно несовместимы.
Моё невысокое мнение о тыловиках получило подтверждение в один из дней, когда я вымачивал свою ногу на вертолётной площадке медпункта. "Чинук" привёз грузовую сеть с телами 20 убитых вьетконговцев. Когда "Чинук" поддал газу, чтобы улететь, поток воздуха от винтов окатил меня тошнотворным смрадом смерти. Мёртвые ВК были по большей части голыми и лежали отвратительной кучей, с торчащим сквозь сетку ногами и руками. Некоторые тела были разодраны осколками. Других убило пулемётным и винтовочным огнём. У некоторых были дырки от пуль в голове, что, по-видимому, означало, что в тот день пленных не брали. Ручейки жидкости, сочащейся из кучи, усиливали мерзость этой картины. Через несколько минут трое тыловиков выбежали на вертолётную площадку с фотоаппаратом. Я, не веря себе, смотрел, как они по очереди забирались на вершину этой немыслимой кучи, чтобы попозировать для съёмки. Это была гнусная сцена. Эти трое, видимо, не думали, сколько джи-ай отдали свои жизни, чтобы добыть такое количество убитых. Пока они насмехались над мертвецами своим отвратительным поведением, я задавался вопросом, как наши ценности могли пасть так низко.
Чем дольше я оставался в тылу, тем больше меня тревожила неустойчивая ситуация, начинавшая разъедать армию. Это было растущее недовольство среди чернокожих американских солдат, которые не желали сражаться за то, что они называли "войной для белых". Чернокожие считали, что непропорционально большое количество цветных призывают в армию и отправляют во Вьетнам. Они также были уверены, что даже если они переживут Вьетнам, то им придётся столкнуться с непрекращающимися антивоенными и расовыми волнениями после возвращения домой. Поначалу военные не обращали внимания на их обиды и переживания, расценивая их как жалобы вечно недовольных. Так было до тех пор, пока не случился бунт в тюрьме Лонг Бинь, предназначенной для американских военных преступников. Во время мятежа чернокожие захватили часть тюрьмы. Результатом стала смерть нескольких джи-ай. Ещё был инцидент на побережье в Да Нанг, который чуть не вылился в перестрелку между чёрными и белыми. Эти события привели к немедленному пересмотру политики в американской армии. В итоге были запрещены афро-причёски, все атрибуты "Власти чёрным" и музыка соул. На некоторых базах даже вели просветительную работу для чернокожих, но и этого не всегда было достаточно.
Напряжение росло по мере того, как чернокожих пехотинцев присылали из поля, чтобы подвергнуть дисциплинарному взысканию за отказ воевать или выполнять приказы. В знак солидарности, чернокожие собрались и сформировали "Чёрную коалицию Кэмп-Эванса". Коалиция объявляла, что она не против войны, а для участия в ней. Я был особенно разочарован, узнав, что пока я находился в отпуске, мой друг Ленни Персон присоединился к ним. Я должен был спросить у него, зачем.
- Что ты делаешь вместе с этими парнями? Ты не из их числа, ты же боевой пехотинец, ты один из нас.
- Теперь уже нет, - демонстративно объявил он, - Я отказался ставить свою жизнь на кон, вставая пойнтмэном и отказался носить дополнительные патроны к пулемёту. Я не собираюсь помогать белой военной верхушке выиграть войну ценой моей крови. За это армия пообещала отправить меня под трибунал.
- Ну так, а чего ты ждал? - спросил я, не веря ушам, - Все по очереди ходят пойнтмэном, даже я. И мы все носим патроны к М-60 для большей огневой мощи. В поле мы все должны быть одной командой.
- Да, командой белых, - презрительно усмехнулся он, - Ты, наверное, забыл, что я чёрный.
- Дружище, твой цвет кожи для меня ничего не значит. Просто посмотри, сколько всего мы прошли, Гамбургер-Хилл и долину А Шау. Мы всё делали вместе и помогали друг другу остаться в живых. Но теперь я тебя не узнаю. Ты позволил промыть себе мозги.
- Проблема крупнее, чем ты и я. Если армия хочет отправлять нас под трибунал за то, что мы встали против многолетнего угнетения со стороны белых, пусть будет так. Но с каждым днём всё больше чёрных восстанет, и они не смогут пересажать всех.
- Ленни, возможно, я не чувствую того же, что и ты, но так неправильно. Армия собирается посадить тебя за неподчинение приказу, а не за твои политический убеждения и не за цвет кожи.

Ленни не сдавался. Вместо этого он попробовал подойти по-другому.
- Почему бы тебе не встретиться с моими новыми друзьями? Они не такие плохие, как ты можешь подумать.

Он отвел меня к принадлежавшему коалиции бараку "только для чёрных". Войдя в дверь, я лишился речи. В ультрафиолетовом свете на стенах и потолке сияли покрывающие плакаты. Одни гласили "Власть чёрным" и "Чёрный - это прекрасно", тогда как на других стояло: "Насилие, если нужно - Мир, если возможно". Некоторые плакаты изображали Мартина Лютера Кинга, Малькольма Икса и членов "Чёрных пантер". На койке двое чернокожих джи-ай отрабатывали особое рукопожатие, включающее в себя сложную последовательность хлопков ладонями, сцепления пальцами и сталкивания кулаками. Многие чёрные заявляли, что особое рукопожатие - знак признания и единства , а не вызывающий жест. Но когда я вошёл в барак, рукопожатия внезапно прервались, и один из чернокожих поднял сжатый кулак.
- Власть народу! - крикнул он. Остальные тут же пробормотали: "Верно, брат!". Тут я понял, что пора уходить. Я вышел наружу, оставив их в добровольной изоляции. Я мало сочувствовал их позиции, особенно зная, что в нашей роте больше чернокожих служило в тылу, чем в поле. В итоге я испытал ещё больше уважения к чернокожим, подобным Фредди Шоу, которые оставались в джунглях и отказывались упрекать белых за проблемы общества. Эти солдаты должны были особенно гордиться своей военной службой.
Когда моя траншейная стопа, наконец, исцелилась, я вернулся в поле. Стало почти облегчением снова оказаться среди друзей и подальше от бессмыслицы тыла. Когда я вышел из вертолёта снабжения, Сайнер возвестил о моём возвращении:
- Эй, глядите, кто вернулся! - заорал он с широкой ухмылкой, - Это же сержант Викник, единственный солдат, который умеет растягивать трёхдневный отпуск на 3 недели!
- Ладно, ладно, - сказал я, защищаясь от его озорных подколок, - Если ты хочешь знать, то Армия держала меня в тылу, чтобы проверить, может ли боевой пехотинец стать тыловиком. Я провалился.
- Ты бы стал отличным тыловиком, - добавил Силиг, - Если бы мог выпить больше, чем 2 пива за один присест. Так почему ты вернулся, устал смотреть одни и те же фильмы?
- Очень смешно. Я вернулся, потому что соскучился по острым ощущениям, когда по мне стреляют.
- Не хотелось бы тебя разочаровывать, - вступил Стэн Элкон, - Но тут всё было совершенно тихо, пока тебя не было. Никаких контактов с противником и совсем немного мин-ловушек. Единственное, что мы делали - сидели в засадах на тропинках, и никто ни разу не показался!
- Отставить приветственные речи! - гавкнул сержант Крол, - Выходим через 5 минут!

Все разговоры разом прекратились, и солдаты уныло переглянулись. Ясно было, что Крол не расслаблялся в моё отсутствие. Мы собрали снаряжение и вышли в путь, следуя по тропе, пока она неожиданно не пересеклась с другой тропой. Крол и лейтенант Петри решили, что это будет отличное место для засады, потому что окружающая густая растительность направила бы любые перемещения ВК в зону поражения без выхода.
Одна тропа вела на север мимо заброшенного французского укрепления, где Крол разместил свою засаду за естественной насыпью. Вторая тропа пересекала мелкий, медленно текущий ручей, где разместилась вторая засадная группа. Третья группа отошла на 200 футов назад той дорогой. которой мы пришли, на тот случай, если за нами следили. Крол поместил мою группу так, где тропа пересекала ручей, сделав нашу позицию смычкой для двух других. Выбор места казался странным, потому что единственным способом, которым ВК могли дойти мимо нас было пройти или пробить себе дорогу мимо одной из двух других групп. Кроме того, мы находились в опасном положении, если бы одна из засад кого-нибудь накрыла, потому что огонь мог вестись в нашем направлении. Мне не нравилось расположение, но, поскольку вражеской активности не наблюдалось уже несколько недель, я не стал задавать вопросы.
Первой линией обороны в любой засаде были мины "Клаймор", но в тот раз плотные заросли ограничивали размещение мин. Как итог, моя группа поставила всего две. Один "Клаймор" был направлен на пересечение троп, а другой стоял на тропе за ручьём. Обе мины стояли менее, чем в половине обычных 50 футов от нашей позиции.
В 3:00 настала моя очередь нести вахту. Я не думал, что мне потребуется моя М-16 в этой нелепой засаде, так что я прислонил её к кусту на расстоянии вытянутой руки. Я проверил детонаторы "клайморов" и провода, чтобы убедиться, что они не перепутаны. Проверив всё, я неподвижно отсиживал свою двухчасовую смену. Мои глаза устали от напряженного вглядывания в пасмурную ночь, так что я проводил время, фантазируя, что я дома и провожу время со своей девушкой.
Мой транс внезапно прервался, когда всего в 20 футах я заметил движение. Из туманного силуэта постепенно материализовался человек, осторожно идущий в мою сторону. Когда я разглядел очертания фуражки, я понял, что ВК, должно быть, заметил в темноте отблеск света от моих глаз. Он подошёл ближе, не более, чем на 15 футов, глядя долго и упорно. За ним подошёл ещё один ВК. Оба они стояли беззвучно, держа винтовки наготове. Я не осмеливался потянуться за своей винтовкой, потому что если они могли разглядеть моё лицо, то наверняка заметили бы движение моих рук и открыли бы огонь. Не зная, что делать, я сидел, окаменев, пытаясь даже не дышать. В то же время я проклинал себя за то, что оказался таким тупым, что прислонил винтовку к кусту.
После того, что показалось вечностью, первый ВК начал медленно отступать. Наверное, он не был уверен, кого или что он разглядывает. Или он это знал, но не желал проверять наши силы. По той или иной причине, он указал своему напарнику, что они уходят. Я решил, что когда они отойдут на 25 футов, я смогу безопасно дотянуться до своей винтовки и открыть огонь. Но прежде, чем это произошло, один из моих солдат заворочался и загремел снаряжением. Первый ВК услышал шум и сломя голову бросился в сторону ручья. Я схватил детонаторы "клайморов", и, как только ВК шлёпнулся в воду, я взорвал "клаймор". Оглушительный взрыв нарушил мрачную тишину, а второй ВК побежал в противоположном направлении. Я оценил время, за которое он мог добежать до второго "клаймора" и взорвал его тоже. Оба взрыва прогремели в течение нескольких секунд, отчего лишняя порция грязи и мусора дождём осыпалась на нашу позицию.
- Два гука! - завопил я, - Они побежали в разные стороны!

Ещё до того, как слова покинули мой рот, солдаты начали поливать огнём тропу в обе стороны. Мы закончили двухминутный обстрел несколькими ручными гранатами. Тишина. Мы ждали, ждали и ждали. И ждали. Мы пытались уловить звуки: треск ветки, стон, что угодно. Ничего не было. Я начал задумываться, действительно ли я видел ВК? Это была моя первая ночь после возвращения в поле, и я начинал думать, что это могло быть моё воображение. Если бы оказалось, что я выдал нашу позицию, словно тупоголовый новичок, испугавшись птицы или ночного животного, я бы выставил себя посмешищем. Наконец, к моему большому облегчению, команда Силига открыла огонь и вела его в течение минуты. Засчитали мы себе убитого или нет, по крайней мере, гук был настоящим. Ночь снова стала тихой, но все наши засадные позиции поддерживали 100% готовность, чтобы понять с насколько крупными вражескими силами мы вступили в контакт и не вернутся ли гуки. Беспокойные часы до рассвета медленно тянулись. Когда , наконец, стало достаточно светло, чтобы видеть, засадная группа с другой стороны ручья осторожно подошла к нам.
- Парни, какого чёрта вы стреляли ночью? - спросил Стэн Элкон, зная, что любой ВК возле моей позиции должен был каким-то образом миновать его.
- Гуки, что ещё? - ответил я, - Двое подошли прямо ко мне. Вы там не нашли тело?
- Там ничего нет. Как вы тут начали палить, нам пришлось заняться любовью с землёй. Вокруг нас все кусты порубило. Мимо нас кто угодно мог пробежать.
- Ну ладно, всё в порядке, - сказал я уверенно, - Позиция Силиги открыла огонь после нас. Они наверняка кого-нибудь убили.

Они никого не убили. После того, как я взорвал "клайморы", Силиг поднял свою команду по тревоге. Один из ВК, либо раненый, либо контуженный "клаймором" прохромал по тропе в пределах 50 футов, когда Силиг открыл огонь. С такого расстояния даже в темноте они не могли промахнуться. Но утром там не оказалось ни тела, ни крови, ни следов. Казалось, что нас посетили супергуки.
То, что мы позволили ВК уйти уже было достаточно плохо, но когда началась стрельба, Петри поспешно связался со штабом батальона, чтобы запросить артиллерийскую поддержку, потому что он думал, что мы ввязались в настоящее сражение. Проблема была в том, что наш новый командир батальона, полковник Динамо, услышал запрос и так перевозбудился насчёт потенциального роста убитых врагов, что решил прилететь к нам с первыми лучами солнца, чтобы посмотреть на вражеские останки. Когда полковник прибыл, нам нечего было ему показать. Петри пытался объяснить сценарий засады, но полковник пришёл в ярость.
- Лейтенант Петри! - кричал он, чтобы все слышали, - Какого чёрта вы все тут делали этой ночью? ВК зашёл прямо на ваши засадные позиции, практически просил, чтобы его подстрелили, а ваши люди слили такую возможность!
- Полковник, - нервно заговорил Петри, - Это была пасмурная ночь, отчего было особенно трудно заметить движение, плотный подлесок...
- Я не хочу слышать никаких чёртовых объяснений! - заорал полковник, прервал Петри, - Судя по тому, что я тут увидел, ваши люди не сумели бы подстрелись одноногую старушку в инвалидном кресле! Но если вы так уверены, что кого-то подстрелили ночью, то я хочу, чтобы ваши подчинённые заново обыскали всю местность. Только на этот раз пускай заглядывают под каждый куст, в каждую яму и под каждый камень. И меня не волнует, пусть это займёт хоть весь день.

Мы считали, что полковник перегибает, потому что никто и никогда не подвергался такому подробному допросу из-за неудавшейся засады. Должно быть, подсчёту убитых уделяли больше внимания, чем мы думали. Мы несколько часов обыскивали местность и ничего не нашли. Полковник опросил все засадные группы в мельчайших подробностях, чтобы определить, почему дело пошло не так. Каким-то образом перст некомпетентности указал на меня.
- Сержант Викник, - начал полковник покровительственно, - вы только что вернулись после трёхнедельного периода восстановления в тылу, и в свою первую ночь подняли по тревоге засаду, которая ничего не дала. Я бы сказал, что вы утратили сноровку. Вы не готовы к боевым действиям.
- Сэр, - объяснил я, - когда я увидел гуков, они побежали в разные стороны, так что мне пришлось тщательно выбирать цели. Когда я счёл, что они возле "клайморов", я их подорвал.

- Почему вы не стреляли по ним из М-16?
- Потому что я не знал, сколько их и не хотел выдавать нашу позицию, - робко ответил я, не осмеливаясь сказать, что моя винтовка была прислонена к кусту.
- Ну что же, сержант, - сказал он, указывая на яму в земле, оставленную "клаймором", - Очвидно, что "клаймор" стоял слишком близко к тропе. Когда ВК пробежал мимо вас, он наверняка его опрокинул. Когда вы его подорвали, взрыв просто ушел в землю.
- Возможно, сэр, но другой "клаймор" задел цель, потому что на позиции Силига видели, что ВК хромает.
- Насколько нам известно, у этого хромого ВК врождённый дефект, - презрительно усмехнулся полковник, глядя на Петри и Крола, - Я не знаю, кто планировал эту засаду, но единственный способ, которым ВК подобрались к сержанту Викнику - пройти мимо одной из двух других позиций. Это означает, что вы не были начеку, возможно даже, спали. Кто-то желает признаться?

Никто ничего не признал и не отрицал.
В возмещение за нашу неумелость полковник Динамо решил перетряхнуть взвод и сделать несколько кадровых перестановок. Сержант Крол, которого мы ненавидели и чьему уходу радовались, был переведён в роту "Е", к своему дружку лейтенанту Пиццуто. Сержант Уэйкфилд, подготовленный Пиццуто и Кролом, был повышен до взводного сержанта. Лейтенант Петри, первый офицер, который действительно прислушивался к старослужащим, должен был отправиться в другой взвод, как только появится новый офицер на замену.
Моё сердце упало когда полковник Динамо предложил Говарду Сайнеру должность в тылу, писать статьи для бригадной газеты. Говард не был тупицей и согласился без колебаний.
Сайнер был единственным, по кому я скучал. Кроме того, что он был моим ближайшим единомышленником, он также стал моим лучшим другом, так же как и Силиг. Мы с Силигом знали, что можем без проблем положиться друг на друга, но без холодной головы Сайнера всё наверняка было бы иначе.
Место Сайнера занял рядовой 1-го класса Брайан Томпсон, веснушчатый джи-ай из Индианы. В отличие от большинства новичков, которые приезжали насмерть перепуганными и боялись с кем-нибудь заговорить, Томпсон был весьма представительным, любознательным и быстро осваивался. Я чувствовал, что мне повезло получить в своё отделение пехотинца с таким потенциалом. Через несколько недель к Томпсону начала приходить почта. Когда это случилось, письма были адресованы стафф-сержанту Брайану Томпсону, а не рядовому 1-го класса.
- Эй, Томпсон, тебе письмо, но только оно для стафф-сержанта. Вы, новички, быстро продвигаетесь, - пошутил я, посчитав это ошибкой.
- Э-э... да, - нервно ответил он, - Я сказал нескольким своим друзьям, что я сержант, чтобы они думали, что я весь такой герой. Это просто шутка, хе-хе.
- Ну, я не думаю, что в армии над ней посмеются. У них есть правила почти на любой случай, так что и на это найдётся. Лучше скажи своим друзьям правду, пока не вляпался в неприятности.

Томпсон не ответил. Он лишь кивнул, заметив, что все парни смотрят на него, недоумевая, зачем он сказал своим друзьям с родины, что он не рядовой 1-го класса. Проходили недели, и всё новая почта приходила для стафф-сержанта Томпсона. В один из дней я закричал в шутку: "Почта для сержанта Томпсона!" и он тут же подошёл, как будто вполне свыкся со своим званием.
Лейтенант Петри что-то заподозрил и направил запрос в штаб батальона насчёт "рядового" Томпсона. На следующий день мы получили новость, что Томпсон действительно был стафф-сержантом. Поставленный перед фактом, Томпсон признался в своём притворстве и объяснил своё странное поведение.
- Я окончил школу унтер-офицеров с высоким баллом и получил повышение до стафф-сержанта. Во время второго этапа обучения на продвинутом курсе пехотной подготовке один завистливый ветеран, который заслужил звание унтера в поле, начал мне угрожать. Он пообещал узнать, в какое подразделение во Вьетнаме меня определят, и поклялся, что его друзья меня убьют. Я ему поверил, потому что я слышал, что у скороспелых унтеров малый срок жизни в бою, и иногда они погибают от рук своих же солдат. Я испугался. Так что, чтобы повысить свои шансы на выживание, я выдал себя за рядового 1-го класса, и надеялся приобрести какой-нибудь боевой опыт, прежде, чем меня разоблачат.

Все уставились на Томпсона в потрясении и гневе. Несмотря на то, что его маскарад можно было понять, он поступил неправильно. Его специально готовили, и платили ему, как стафф-сержанту, но он выполнял обязанности рядового и солдаты были возмущены. Даже я выстоял, будучи желторотым унтером, так что у него не было повода не сделать то же самое.
Лейтенант Петри справедливо рассудил, что потребуется много времени, прежде, чем Томпсон сумеет заслужить уважение остального взвода. Он разумно перевёл его в другое подразделение. Больше мы никогда не видели Томпсона, но этот эпизод стал для нас вечным напоминанием о том, сколь значительна задача заслужить признание.
На наше следующее задание нас отправили в горы близ долины А Шау, обеспечивать безопасность огневой базы, которую как раз разбирали армейские сапёры. Вся наша рота должна была заполнить собой окружающие базу джунгли засадными группами по 10 человек, чтобы не дать СВА обстреливать строительные бригады. Хоть это было короткое задание, на неделю или две, никто не хотел иметь каких-либо дел с долиной А Шау, потому что СВА по-прежнему представляли собой опасную силу в том районе.
Пока мы ждали отправки на задание, один джи-ай, который поклялся никогда больше не попадать в долину А Шау, пришёл в такое отчаяние, что решил устроить самострел. Используя М-16 прямой наводкой, он произвёл одиночный выстрел в мышцы голени. Как ни аккуратно был сделал выстрел, пуля оставила зияющую дыру, вырвав большой кусок плоти. Пока солдат корчился от боли, никто кроме медика не поспешил ему на помощь. Когда медик принялся за работу, остальные джи-ай отвернулись от того солдата, потому что нам его было не жаль. Нас тоже пугала долина А Шау, но лишь трус мог пасть так низко. Любой джи-ай не отказался бы убраться из поля и из армии тоже. Но цена была слишком высока. Стигмата от членовредительства преследовала бы его вечно.
Моя засадная команда получила задачу охранять участок построенного американцами шоссе 547, извивающейся грунтовой дороги, соединявшей Кэип-Игл, лагерь нашей дивизии с А Шау [долина во Вьетнаме, в провинции Тхыатхьен-Хюэ. Расположена возле вьетнамо-лаосской границы]. Прилегающая к дороге местность являла собой смесь выровненных бульдозером склонов и густых джунглей на вершинах холмов. Мы проводили большую часть времени, спрятавшись в кустах, играли в карты, писали письма и отсыпались. Но хоть мы и не утруждались, но всё же не хотели чрезмерной расслабленностью давать СВА возможность подкрасться незаметно, так что мы прятались, поддерживая караульную службу 24 часа в сутки и следили за тишиной.
Наша бдительность окупилась, когда Элкон подал знак тревоги из-за какого-то шума в джунглях. Мы инстинктивно побросали всё и попрятались за камнями и брёвнами, готовясь к бою. После десятиминутного ожидания без событий, все расслабились и начали возвращаться на свои исходные места.
- Оставаться на местах! - скомандовал Элкон, - Они по-прежнему идут в нашу сторону.

Никто из остальных не слышал никакого шума, но мы всё равно ждали.
Жизнь в поле в течение длительных периодов в опасных для жизни условиях сделала всех зацикленными на выживании. Некоторые джи-ай, особенно восприимчивые к изменяющимся условиям обитания, развили фантастическую способность чуять опасность, полностью растворяясь в окружающей среде. Элкон обладал таким обостренным чутьём. Вскоре все услышали шум: хруст веток и шорох листьев. По мере того, как шум приближался к нашей позиции, каждый из нас снял оружие с предохранителя и приготовил гранаты. Мы уже видели, как всего в 200 футах от нас качаются кусты и небольшие деревца.
- Ну вот, настал наш черёд сделать СВА сюрприз, - прошептал кто-то, - Они сейчас выйдут прямо на нас.

Внезапно Силиг встал, воздев руки к небу.
- Обезьяны! - простонал он, - Чёртовы обезьяны! Нас наебали!

Мы оказались на пути стаи трёхфутовых горных обезьян, ищущих пропитания в джунглях. Они заметили нас и отступили к высоким деревьям быстрее, чем пришли. Если бы там действительно оказались враги, то только Элкон обратил бы на них внимания. После этого происшествия мы относились к дежурствам более серьёзно.
3 сентября 1969 года после длительного периода ухудшения здоровья, 79-летний северовьетнамский лидер Хо Ши Мин скончался от сердечного приступа. Руководители американской внешней политики надеялись, что коммунистическая военная машина рухнет без него. Но революционный дух и память о Дядюшке Хо, напротив, стали для Северного Вьетнама идеей, вдохновляющей на ещё более решительные усилия к победе в войне.

Глава 8. Бамбуковый блюз

15 октября 1969 года американское антивоенное движение достигло исторического размаха в день, который стал известен, как День Вьетнамского Моратория. В общенациональный протест включились сотни тысяч людей, которые настаивали на полном и немедленном выводе всех американских сил из Индокитая. Это был день колокольного звона и антивоенных речей, за которыми последовал вечер с зажжёнными свечами. Несмотря на это самое широкое выражение общественного неодобрения за всю историю США, оппоненты общественного движения указывали, что участники мероприятий представляли собой лишь малую часть населения Америки, таким образом утверждая, что протестующие были незначительным, хотя и голосистым меньшинством.
Чтобы ни говорили скептики, отношение джи-ай к событиям было смешанным. Некоторые принимали сторону протестующих, поддерживая любые усилия, направленные на прекращение войны, другие считали, что выступления против войны деморализуют. Северовьетнамское правительство в Ханое присоединилось к этим событиям, отправив письмо поддержки, которое было радостно встречено организаторами моратория. Это письмо заставило многих американцев задуматься, на чьей стороне стоят протестующие. Из-за растущего раскола в общенациональном согласии нам всё труднее становилось гордиться своей работой и видеть в ней смысл. Пожалуй, целью организаторов было закончить войну, даже если бы для этого пришлось разрушить Америку изнутри. Так или иначе, к тому дню 39000 американцев приобрели сомнительную честь погибнуть во Вьетнаме. Несмотря на мораторий, война продолжалась.
По окончании Индокитайской войны в 1954 году Женевские соглашения оставили Северный и Южный Вьетнам разделёнными демаркационной линией в 5 миль шириной и 40 миль длиной вдоль 17-й параллели. СВА нарушала соглашения, постоянно пересекая ДМЗ (демилитаризованную зону). Однако, после осады базы американской морской пехоты в Кхесани в 1968 году, длительные американские бомбардировки хорошо развитой "тропы Хо Ши Мина" в соседнем Лаосе оставили ДМЗ почти свободной от организованного присутствия СВА. Таким образом, этот район стал идеальным местом, чтобы начать никсоновскую программу "вьетнамизации" с отвода 3-й дивизии морской пехоты и заменой её южновьетнамской 1-й дивизией АРВН. Чтобы помочь с проведением перестановки, подразделения 101-й дивизии были вызваны для охраны путей возможного проникновения противника и проведения разведывательных патрулирований. Май Лок, одна из самых северных деревень Южного Вьетнама должна была стать временным передовым командным пунктом.
Эту отдалённую гористую местность населяют аборигены, монтаньяры. Этот уникальный народ, который остальные вьетнамцы считали дикарями, вёл примитивный полукочевой образ жизни, охотясь на животных с помощью изготовленного вручную оружия вроде луков. По мере того, как война ширилась, и всё больше советников из числа американских сил специального назначения поддерживало их, способные монтаньяры знакомились во всеми видами ручного оружия и взрывчатки. Пожалуй, это позволяло аборигенам жить так близко к СВА и не оказаться стёртыми с лица земли. Однако, монтаньяры избегали занимать чью-либо сторону в войне и решили не присоединяться к программе вьетнамизации.
Мы прилетели в базовый лагерь Май Лок, набившись на борт самолёта Де Хэвиленд С-7А "Карибу", потому что крошечная посадочная полоса не могла принимать большие транспорты С-130. В Май Лок, ожидая вертолётов, которые должны были отвезти нас в наш новый оперативный район, мы смогли немного понаблюдать за монтаньярами. Женщины носили цветные саронги с обтягивающими блузками и тщательно намотанные платки на головах. Они также украшали себя кучами серебряных и медных браслетов. Мужчины почти не носили браслетов, но из одежды на них не было ничего, кроме набедренных повязок. Солдатам из американского лагеря монтаньяры представлялись честными, верными и дружелюбными, отчего их легко можно было полюбить. Однако, нам так никогда и не представилось возможности проверить, так ли это было на самом деле, потому что прежде, чем мы могли это узнать, десятки вертолётов слетелись, чтобы перевезти нас к следующей точке нашего маршрута.
Полёт на вертолёте предоставил нам хороший обзорный вид на Северный Вьетнам, находившийся всего в десяти милях от нас. Вражеская земля казалась заросшей свежими зелёными джунглями, тогда как территория Южного Вьетнама оставалась грязной, изъязвленной и коричневой, лишь с редкими клочками зелени. Самой примечательной деталью пейзажа в том районе была 700-футовая скала в форме пирамиды, известная под названием Куча Камней. Это неуместное на вид украшение господствовало над плоской и равнинной в остальном местностью в бассейне реки Кам Ло. Когда-то эта территория считалась критически важным объектом военной недвижимости, поскольку содержала целый лабиринт природных пещер, идеальных для укрытия вражеских солдат и припасов. Однако наш оперативный район находился за Кучей Камней в гористой местности между Май Лок и заброшенной базой морской пехоты в Кхесани.
Мы приземлились в местности, за год то того превращённой в пыль бомбардировками Б-52. Остатки некогда буйных джунглей превратились в лоскутное одеяло из израненных деревьев, воронок от бомб и свежевыросшего подлеска. Свежая растительная жизнь наслаждалась сезоном муссонов, который как раз находился в полной силе, с постоянными дождями и редкими солнечными днями. Нас воротило от перспективы быть промокшими в течение долгого времени, но мы охотно променяли наш комфорт на положительную сторону муссонов: отсутствие насекомых.
Наша работа в ДМЗ не отличалась от работы в любом другом месте, где мы побывали: искать и уничтожать противника с помощью дневных патрулей и ночных засад. Как-то раз днём, прорубаясь сквозь слоновую траву, наш головной нашёл скелет солдата СВА. Плоть была дочиста съедена животными и насекомыми, оставившими только кости, каску, ремень и ботинки. Мы решили, что солдат был мёртв уже около 6 месяцев, но всё равно доложили о находке, чтобы останки можно было учесть при подсчёте убитых.
Для многих из нас это был первый раз, когда им довелось увидеть человеческий скелет, так что мы прислонили кости ко пню и по очереди позировали для фото. Когда мы уходили из того места, один из солдат насадил череп на палку и унёс с собой. Поначалу мы считали череп хорошим амулетом, чтобы держать СВА подальше от нас, но когда мы просыпались утром и видели его перед собой, то у нас мороз продирал по коже. Кроме того, мы знали, что нам не захотелось бы, чтобы нашу голову отделили от туловища, вне зависимости от того, сколько времени мы уже были бы мертвы. Мы решили оставить череп. Кто-то поставил его на высокий валун, чтобы у черепа был хороший обзор на заросшую долину.
В течение 5 дней с тех пор, как мы прибыли в ДМЗ, мы не заметили ни единого вражеского солдата. Но это не значит, что у нас не было проблем. Наш рацион сократился, потому что плохая погода препятствовала снабжению. Чтобы нам снова не пришлось выживать на зубной пасте и корешках, как это было в долине А Шау, была внедрена жесткая программа нормирования. Чтобы ещё больше всё усложнить, несколько человек одолевала диарея. Моё состояние включало в себя не только солдатский понос, но и загадочные боли в яичках. В конце концов боль сделалась невыносимой и я решил рассказать от этом Доку Миэну.
- Когда у тебя последний раз была половая близость? - спросил он вполне серьёзно.
- Больше месяца назад, - ответил я честно, задумываясь, какая медицинская проблема у меня была, по его мнению, - Какая в этом вообще разница?
- Это означает, что у тебя не гонорея. Больше похоже на то, что у тебя перенапряжение яичек.

Это звучало нехорошо.
- Что? - задохнулся я.
- Единственное лекарство - это секс, но здесь тебе придётся ограничиться мастурбацией. Займись этим вечером. Ничего особенного, просто сделай дело. Утром ты себя будешь чувствовать лучше, и твои яйца вернутся в норму.

Прикалывается он, что ли?
- Я даже не знаю, Док, - пискнул я, - Всё это как-то странно выглядит.

Я ждал, что он сейчас расхохочется, но это не произошло.
- Не волнуйся, я слышал о таких случаях раньше, - ответил он со всей серьёзностью, - Только ты сам сможешь вернуть себя в строй.

Дискомфорт был таким сильным, что я решил последовать его предписанию для облегчения, но надо было быть внимательным. У пехотинцев был неписаный кодекс поведения относительно мастурбации. Все были в курсе и часто шутили на этот счёт, как будто бы мастурбация была обычным делом. Однако попасться было более чем постыдно, и многие джи-ай на этом опозорились.
Когда вечером настало, как мне казалось, подходящее время, я мысленно приготовил себя к заданию. "Доктор прописал", - думал я, чуть не смеясь. Если мастурбация сумеет разрешить мою проблему, мне это может даже понравиться. Я сделал дело так быстро, как только мог, но с удовольствием что-то не получилось. Наоборот, в момент эякуляции острая боль пронзила мне нижнюю часть живота. В то утро я не обратился к Доку, потому что решил, что неприятные ощущения были нормой для такого способа лечения. Однако, когда я сел для утреннего приёма пищи, в промежности у меня было очень дискомфортно. Не глядя, я почесал там и продолжал есть. Спустя несколько секунд и почесал ещё раз, но когда я поднял руку, пальцы были красными. Я вскочил и обнаружил, что вся промежность у меня промокла от крови, так что я немедленно стащил с себя штаны. Зеваки в ужасе начали отодвигаться подальше при виде крови, ритмично вытекающей из моего члена с каждым ударом сердца. Я упал на колени, будто моля о помощи, но не смог выдавить ни слова. Мой голос ослаб и исказился, а я сам начал отъезжать от потрясения.
Док Миэн вызвал медэвак и принялся за работу, чтобы остановить кровотечение. Поскольку не было никакой раны для бинтования, он начал наматывать бинт мне на член. Я смутно помню, как он просил кого-нибудь "подержать", пока он бинтует, но вместо помощи получил лишь ответы "только не я" и "я до этой штуки не дотронусь".
Док закончил наматывать бинт на ком размеров с лимон. Когда кровотечение, наконец, остановилось, бинт впитал в себя столько крови, что ко мне как будто подвесили свинцовый груз. Док прикрепил к моей рубашке медицинский ярлычок, где было крупно написано: "ОБИЛЬНОЕ КРОВОТЕЧЕНИЕ ИЗ ПЕНИСА".
Если не знать, что за странный недуг меня одолел, ярлычок мог бы с тем же успехом гласить "Осталось жить один час".
Когда прибыл медэвак, я пребывал в таком оцепенении, что двоим бойцам пришлось сопроводить меня к зоне посадки. Некоторые парни похлопывали меня по спине, чтобы сказать то, что могло бы быть последним прощанием, считая, что с учётом моего состояния они могут меня уже не увидеть и не услышать. Мне определённо хотелось выбраться из поля - но не таким образом.
Я влез на борт медэвака и он тут же оторвался от земли. Я сидел, парализованный, чувствуя, что моя жизнь как будто вытекает сквозь пенис. Один из бортстрелков, заинтересовавшись отсутствием у меня видимых ранений, нагнулся прочитать ярлычок, чтобы понять, что со мной не так. Он прочёл ярлычок так, как будто бы там была написана бессмыслица, но затем, заметив пятна крови на моих штанах, понял, что надпись была правдой. Вместо того, чтобы посочувствовать, он связался с пилотами, полагая, что им будет забавно узнать про моё заболевание. Так и вышло, и все здорово посмеялись. Я разозлился. "У меня запущенный случай генитальной проказы", - сказал я со всей серьёзностью, давая понять, что это ужасно заразно. Поверили они мне или нет, я не знаю, но они держались на расстоянии и перестали хихикать.
Через 10 минут мы приземлились у медпункта Май Лок, где команда докторов ждали меня, чтобы мной заняться. Когда я разделся они начали посмеиваться и отпускать шуточки насчёт моего состояния.
- Приятель, у тебя тут какой-то триппер, - сказал первый.

Все засмеялись.
- Что ты пытался сделать? - спросил второй доктор, - Мумифицировать свой член?

Новый взрыв смеха.
- Наверное, это первый мужчина, у которого менструальный цикл, - добавил третий.

Как я думаю сейчас, они просто скидывали напряжение в перерыве после обслуживания постоянного потока боевых ранений, но в ту минуту я не видел в их замечаниях ничего смешного. Не зная, какую медицинскую помощь эти клоуны собираются мне оказать, я нервно лёг на операционный стол.
Один из них аккуратно размотал бинт. Кровотечение прекратилось.

- Я думаю, что это пиявка заползла внутрь пениса и присосалась к уретре, - объявил первый доктор, а остальные кивнули в знак согласия, - Нам понадобится зонд, чтобы вытащить её.
- Там нет никакой пиявки! - закричал я, - Вы в меня ничего не засунете!
- А теперь расслабься, - сказал второй доктор, когда ассистент принёс инструменты, - Зонд - это может быть неприятно, но ты не пострадаешь.
- Чушь! - запротестовал я, - Вы, парни, просто тычете пальцем в небо с этой пиявкой. У меня эта проблема от мастурбации!

Они засмеялись над моим объявлением, дав мне время соскочить со стола и убежать. Двое ассистентов гнались за мной столько, сколько я осмелился пробежать без штанов. Я был схвачен за столовкой и возвращён докторам.

После того, как я объяснил все обстоятельства про мастурбацию, доктора ещё раз обдумали свой диагноз с пиявкой. Придя к выводу, что у меня какая-то другая проблема, они решили отправить меня в ближайший госпиталь. Чтобы предупредить дальнейшее кровотечение, они заново забинтовали мне пенис, но слегка переборщили с ватными шариками и более чем десятью футами марли.
- Мы спасители членов, - напевал один из них. По крайней мере, они не стали накладывать шину.

Меня доставили медэваком в 18-й мобильный хирургический госпиталь в Кванг Три, где меня встретила вывеска со словами: "90% ПАЦИЕНТОВ, ВХОДЯЩИХ СЮДА, ПОСТРАДАЛИ ОТ ОРУЖИЯ. ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАВЬТЕ ОРУЖИЕ ПЕРЕД ЗДАНИЕМ".
Складской сержант запер мою М-16, рюкзак и снаряжение в конекс для ответственного хранения. Оттуда меня направили в амбулаторный пункт, где дюжина тыловиков явились на приём по разным поводам вроде заусенцев или порезов от бумаги. Я считал, что я в худшем состоянии, чем любой из них, так что я попросил клерка за стойкой поставить меня в начало очереди.
- У меня проблема, - сказал я, протягивая ему медицинский ярлычок.
- У всех проблемы, - ответил он, даже не взглянув, - Встаньте в очередь и ждите, пока вас вызовут.
- Но я правде болен, посмотрите на ярлычок.
- Да, - сказал он, прочитав, но не выразив никаких эмоций, - Сейчас кровь идёт?
- Я не знаю, там всё забинтовано.
- Встаньте в очередь, вас примут.

Я был слишком обескуражен, чтобы спорить, так что сел на скамейку с остальными, пришедшими на приём. Через несколько минут парень, сидевший рядом со мной, наклонился, чтобы прочитать мой ярлычок. Затем он посмотрел на мои запачканные кровью штаны и опасливо отодвинулся. Я чувствовал себя так, как будто застрял в бесконечном сериале, где все смеялись, игнорировали меня или держались на расстоянии. Очень хорошо, что я мог самостоятельно передвигаться, иначе я бы реально влип.
Прошло около 15 минут, когда срочный вызов заставил докторов и медсестёр выбежать ко входу в госпиталь. Ввезли покрытого грязью пехотинца, лежащего лицом вниз на каталке. Медперсонал готовил его к операции прямо перед нами. Когда с джи-ай снимали одежду, он издал несколько мучительных стонов. Из-за того, что вокруг него толпились врачи, мне не было видно, что у него за ранение, но тяжёлый запах человеческих отходов жизнедеятельности не оставлял сомнений, что это ранение в живот. После того, как джи-ай подготовили и повезли в операционную, я его увидел. Двухфутовая бамбуковая щепка торчала из его ануса, словно копьё. Незадачливый джи-ай поскользнулся в грязи и упал, загнав палку себе в зад. Щепка вскрыла его внутренности, нарушив работу организма. И я ещё думал, что у меня проблемы.
Тот тыловик на скамейке, который ранее от меня отодвинулся, не испытывал сострадания к раненому пехотинцу и шутливо обратился ещё к одному солдату:
- Чувак, что это за госпиталь? - прошептал он, указав на меня, - Тут кровь из члена, там джи-ай на палке. Я надеюсь, мою воспалённую татушку хотя бы посмотрят.

Они оба засмеялись над нашими несчастьями, и тут я утратил самоконтроль.
- Ёбаные жоподырные мамкоёбыри! - закричал я на них, - Вы тут даже понятие не имеете, каково там в джунглях! Какие трудности вам тут приходится выносить - смотреть одно и то же кино 2 вечера подряд?

Смутившись, они уловили мою мысль и умолкли.
Очередь из пациентов постепенно продвигалась, и наконец, я смог встретиться с врачом. Он не утруждался осмотром и даже не хотел выслушивать мою историю. Вместо этого он вручил мне баночку для анализа мочи. Я собрался наполнить баночку прямо в кабинете, но у него были другие пациенты, так что он меня отправил на улицу.
Я не был готов разматывать десятифутовый бинт перед ссальной трубой, чтобы весь мир смотрел на меня, так что я направился в ближайший сортир. Он был четырёхместный, и в нём сидели двое солдат. Поскольку я искал уединения, я шагал туда-сюда, поглядывая на них, чтобы они ушли. Они быстро закончили дела и вышли, но сперва проворчали что-то про "сортирную принцессу". Когда они ушли, я начал разматывать бинт, переживая, как бы не нассать в баночку кровью. Пока на полу росла куча марли, в сортир вошёл санитар из госпиталя. Напуганный, я быстро собрал бинт и отвернулся.
- Что-то не в порядке? - спросил он с любопытством.
- Д-да, - ответил я, поворачиваясь,- Ты не мог бы мне подсобить?

Санитар дёрнулся и отошёл на шаг назад.
- Что тебе нужно сделать? - спросил он, не зная, оставаться ему, или бежать.
- Мне надо сдать анализ мочи, но я боюсь снимать бинты. Ты мне не поможешь?
- Ладно, - сказал он, медленно опускаясь на колени и поглядывая наружу, - Только предупреди меня, если кто-нибудь сюда пойдёт. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что мы тут занимаемся любовью.

Когда он закончил, я почувствовал себя неловко, осознавая, что к тому моменту уже 3 разных мужчины дотрагивались до моего пениса. Меня передёрнуло от мысли, что кому-то из них это могло понравиться.
- Спасибо за помощь, - вздохнул я, - А теперь ты не мог бы оставить меня в одиночестве?
- Ты прикалываешься? Я только что размотал целый фунт марли с пениса, который должен дать мочу для анализа. Теперь я должен на это посмотреть.

Я согласился и позволил ему остаться, подумав, что это может, и неплохо, если он будет стоять рядом на случай, если что-то пойдёт не так. Я держал баночку в одной руке, а свой пенис с другой, затем сделал глубокий вдох и выпустил струйку. Боли не было, а моча оказалась чистой. Я почувствовал такое облегчение, что продолжал наполнять баночку, пока не появились несколько маленьких кровавых комочков. Поскольку кровотечение вроде бы прекратилось, я не стал возиться с повторным бинтованием.
- Думаю, твоё дело сделано, - сказал санитар, кивнув.
- Не совсем, теперь мне надо посрать.
- В смысле, тебе нужен ещё и анализ кала?
- Нет... У меня понос!
- В таком случае, я удаляюсь.

Я отнёс образец мочи обратно к доктору, но он не позволил мне оставаться там, пока шёл анализ. Он разрешил мне снять мой дурацкий ярлычок. Ожидая, я попытался найти чистые штаны, но их нигде не оказалось. Все имеющиеся камуфляжные штаны были изодраны в лоскуты, потому что их срезали с раненых джи-ай. Через несколько минут меня вызвали обратно в кабинет врача.
- Ну что, Док? - спросил я, готовясь к худшему, - Что со мной?
- У тебя кровь в моче, - пожал он плечами, - Я не знаю, чем это вызвано, так что я тебя направляю в 95-й эвакуационный госпиталь в Да Нанг для дальнейшего обследования. Туда скоро полетит С-130. Я скажу клерку, чтобы он оформил тебе место на борту.

Неопределённость моего состояния уже начала меня беспокоить, но он, по крайней мере, не делал поспешных заключений, как врачи в медпункте Май Лок.
Возле госпиталя не было аэропортового терминала, так что я просто вышел с чёрного хода и прошёл по взлётной полосе к ожидающему самолёту. Сквозь открытую дверь я вошёл в самое унылое место, что я когда-либо видел. С-130 был полностью оснащённым летающим госпиталем, загруженным джи-ай на носилках и каталках. У некоторых были ампутированы конечности, у других они были в гипсе или толстых повязках. Многие были подключены к капельницам. Я попытался сесть подальше, стыдясь делить одно и то же место с солдатами, раненными в бою. Я лишь надеялся, что они никогда не узнают про моё ранение от мастурбации.
Мы приземлились на гигантской авиабазе в Да Нанг и больничный автобус доставил нас в 95-й эвакуационный госпиталь на 350 мест. Меня направили к доктору и я рассказал ему всю историю про понос, перенапряжение яичек, предписание дока Миэна о мастурбации и теорию о пиявке.
- Только идиот может дать совет мастурбировать, и только мудак ему последует, - проворчал доктор, глядя на меня, как на придурка, - Ни мастурбация, ни пиявки не могут вызвать кровотечение из пениса. Это больше похоже на опухоль в мочевом пузыре. Мы проведём сцинтиграфию, чтобы определить, где происходит кровотечение.

Сцинтиграфия началась с того, что я лёг на холодный мраморный стол, и радиоактивный раствор был введён мне в бедренную артерию. Когда раствор поступил в кровь, его распространение отслеживалось рентгеновскими лучами и отображалось на экране. Любая аномалия в движении была наиболее вероятным местом кровотечения. Однако, мой тест не выявил ничего, указывающего на нарушения кровотока.
Следующим тестом стало мануальное зондирование нижнего отдела кишечника через задний проход. Я предупредил доктора о своей диарее, так что он натянул на всю руку длинную резиновую перчатку, попытавшись пошутить, что не может воспользоваться своим говноупорным щитом, потому что сдал его в чистку. Я не засмеялся. Когда доктор был готов, я зажмурил глаза, раздвинул ягодицы и нагнулся. Проникновение ощущалось так, как будто он засунул мне в задницу весь кулак. Пока я привыкал к ковырянию и помешиванию в заду, он задел что-то чувствительное. Я взвыл от боли и рванулся вперёд, за пределы его досягаемости.
- Извиняюсь, - посочувствовал он, - Но я нашёл твою проблему.
- Что это? - хрюкнул я, пытаясь стянуть свою задницу до нормального размера.
- У тебя простатит. Это воспаление предстательной железы, обычно встречается у пожилых людей. По-видимому, твоя диарея и постоянные мочеиспускания обезводили организм, осложнив заболевание. Боль, которую ты испытал при мастурбации, связана с внутренним разрывом.

Это могло оказаться хорошей новостью!
- Я еду домой? - спросил я с надеждой.
- Нет, только не с этим, - рассмеялся он, - Но ты не выйдешь в поле ещё пару недель, чтобы вылечить простату и вернуть организм в нормальное состояние. Никакого лекарства нет, но тебе нельзя испытывать физические нагрузки. Тебе также нужно будет пить много жидкостей, вроде молока, сока или воды. Абсолютно никакого чая, кофе, газировки и пива.

Никакого пива. Вот засада.
На следующий день я возвратился в Кэмп-Эванс. Из ДМЗ пришли новости о том, что наша рота захватила огромный вражеский склад продовольствия, не сделав ни единого выстрела. На складе находилось более тонны сушёной рыбы, около двух тонн риса, несколько сотен банок с мясом и овощами. Казалось странным, что СВА оставили такой большой склад продовольствия без охраны. G-2 подозревало, что планировался крупный сбор вражеских войск, но СВА, должно быть, забыли, где они оставили еду или же охрана просто сбежала от страха. Если бы я был там, я бы беспокоился насчёт того, что если это и вправду был сбор войск, то СВА разозлятся из-за потери своих запасов еды и пойдут на что угодно, чтобы его вернуть. Но я заставил себя не переживать слишком сильно из-за проблем в поле. В конце концов, мне стоило подумать о предстоящих двух неделях пребывания в "мёртвых душах".
Я провёл большую часть своего периода выздоровления с Говардом Сайнером, которого перевели в штаб нашего батальона в Кэмп-Эвансе. Каждый вечер мы встречались, чтобы попить пива и пожить жизнью тыловиков. Конечно, проведя несколько месяцев в поле, Сайнер не был тыловиком, но я обратил внимание, что он уже не был прежним, уверенным в себе.
- Я на тебя смотрю уже 2 дня, - начал я, - И всё это время ты держишься как-то странно, как будто чем-то подавлен. Что с тобой такое?
- Сарж, - медленно ответил он, - Ты мне, наверное, не поверишь, но с тех пор, как ты вернулся, я понял, насколько мне не хватает моих друзей.
- Ты что, с ума с-сошёл? - пробормотал я, не веря ушам, - Или ты просто тупой? Чёрт, я на что угодно пошёл бы, лишь бы остаться в тылу.
- Да, я думаю, ты так и сделал бы, - ответил он, поглядывая в сторону гор, - но ненадолго. Через пару недель тебе захочется вернуться в джунгли, чтобы быть вместе с парнями, которые действительно что-то значат, с пехотой.

Поначалу я подумал, что Сайнер лишился рассудка, но потом я начал его понимать, пока он продолжал:
- Большинство тыловиков, с которыми я работаю - точно такие ничтожества, какими мы их представляли. Они смотрят на свою службу во Вьетнаме, как на надоевшую работу с девяти до пяти. Каждый вечер они напиваются, играют в карты, а затем жалуются, насколько несчастная у них жизнь. Они и понятия не имеют, насколько им повезло остаться здесь, в тылу, где безопасно. А когда я рассказывал им о настоящих тяготах в джунглях, они даже не хотели слушать. Пехотинцев связывают опасности и страдания, которые мы переносим. Тыловиков связывает только пиво, которое они вместе пьют.

Наверное, Сайнер попал в неудачную компанию. Так или иначе, его замечания удручали. По мере того, как проходили дни, Сайнер продолжал говорить о том, что бросит свою должность и вернётся в джунгли. Я по-прежнему считал эту идею полоумной, но мне бы очень хотелось снова видеть его рядом с нами.
Чтобы чем-нибудь занять себя, пока Сайнер был на работе, я решил зарегистрировать на себя китайский карабин СКС из того оружейного схрона, что я нашёл в долине А Шау. В течение 4 месяцев винтовки были заперты в конексе, но когда специалист Симмонс, ротный клерк, открыл дверь, я был потрясён, обнаружив, что осталось всего 8 винтовок из 67.
- Что за херня, где все винтовки?! - завопил я.

Симмонсу было очень стыдно ответить мне.
- Пилоты вертолётов, которые перевозили оружие в Кэмп-Эванс, оставили себе половину, а командир батальона давал каждому, убывающему домой, пехотинцу или нет, разрешение взять одну, как сувенир с войны.
- Эти винтовки должны были хранится для солдат из джунглей! - взвыл я, - Как вы могли такое допустить? Вам положено быть тем самым человеком, который защищает здесь наши интересы!
- Я и в самом деле пытался, - простонал Симмонс, - но я один не могу остановить начальство.

Сайнер был прав: тыловые пидоры и в грош не ставили нас, пехоту. Я был не только разозлён, но и сильно задет.
- Я думаю, что если я хочу увезти домой военный трофей, то лучше всего взять одну прямо сейчас, пока её не получил бармен из клуба, - сказал я ему саркастически, выбирая СКС, - А теперь спрячьте все оставшиеся винтовки, и выдавайте их только бойцам из моего взвода. Это мы их нашли.

Симмонс согласился, повесив голову в смущении.
Днём я поймал попутку в Кэмп-Игл, где военные трофеи регистрировались у начальника военной полиции всего района. Прежде, чем я вошёл к начальнику, ко мне подошёл тыловик, водитель грузовика, и спросил насчёт СКС.
- Привет, сержант, я тебе дам 100 долларов за винтовку.
- Нет, спасибо, - усмехнулся я, всё ещё злясь из-за розданных винтовок, - Я её нашёл и собираюсь оставить себе.
- Да ладно, сержант, ты же из пехоты, ты всегда сможешь найти другую. Я через несколько дней еду домой и круто было бы привезти что-нибудь с собой. Я тебе дам 200 долларов.
- Она не продаётся - особенно тем, кто ни разу не выходил в поле, - не отступил я, - Вражеская винтовка - трофей пехотинца. Трофей тыловика - пивная кружка.

Водитель был ошеломлён моим ответом и больше ничего не сказал.
После того, как регистрация закончилась, я почувствовал некоторое облегчение. Теперь единственным способом, каким тыловики могли увезти домой мою винтовку была перебивка номера, что представлялось маловероятным.
На следующий день мы с Сайнером были приятно удивлены, когда из поля вернулся Деннис Силиг. Его порекомендовали к повышению до сержанта, и он должен был появиться на контрольной комиссии. Как один из самых надёжных военнослужащих взвода, Силиг заслужил повышение.
Джи-ай обычно приезжали во Вьетнам рядовыми 1-го класса, и через несколько месяцев получали звание специалиста, что Сайнер и Силиг проделали с лёгкостью. Однако, чтобы продвинуться на командную должность сержанта, потенциальные кандидаты должны были пройти устный экзамен. Мы с Сайнером немедленно взялись за работу, помогая Силигу учиться. Сайнер легко справился с заданием, раздобыв в штабе батальона комплект экзаменационных вопросов. Он сказал недалёкому клерку, что ему нужен экземпляр, чтобы закончить повесть о полевых повышениях, которую он якобы пишет. Контрольные опросы включали в себя основы пехотной тактики, вызов артиллерийской поддержки, поддержание дисциплины среди подчинённых и другое. Это были ровно те самые темы, которые я проходил в школе унтер-офицеров, так несложно было предоставить Силигу ответы. Кроме того, Силиг уже несколько раз исполнял обязанности командира отделения под зорким оком взводного сержанта Уэйкфилда, который готовил Силига к повышению.
Силиг предстал перед комиссией и с блеском выдержал экзамен. Он, наверное, прошёл бы его и без нашей помощи, но наша поддержка добавила ему уверенности, чтобы сделать это с лёгкостью. Конечно, хитрость тоже помогла. Мы не праздновали повышение Силига, потому что единственной положительной стороной в его новом звании было повышение жалованья. Плохо было то, что теперь ему предстояло нести ответственность, ведя солдат в бой вместо того, чтобы следовать вместе с ними.
На следующее утро Силигу приказали вернуться в ДМЗ, так что мы с Сайнером пришли на вертолётную площадку проводить его. Ожидая, мы подшучивали насчёт его нового звания:
- Теперь вы с Викником оба старше меня по званию, - начал Сайнер, - как вы считаете, мне можно появляться вместе с вами в общественных местах?
- Ни в коему случае, - хихикнул Силиг, - Мы, унтеры, должны держаться вместе. Кроме того, я настоящий унтер. Я добыл своё звание упорным трудом, не то что Викник, один из этих скороспелых унтеров.
- Вот как? - вступил я, - Ты думаешь, что добыл звание упорным трудом? К твоему сведению, школа унтеров в Форг-Беннинге - это чистый ад от начала до конца. Куда труднее было не спать там на уроках, чем здесь в карауле.

Дружеская болтовня продолжалась, пока Силиг не взобрался на борт "Чинука". После того, как вертолёт с рёвом оторвался от земли, в глазах Сайнера блеснула грусть. Мы трое стали друзьями, и несмотря на то, что нам пришлось стерпеть пустоту, вызванную отъездом Силига, мы пытались держаться так, как будто это ничего не значило.
На следующий день я снова поехал в 18-й хирургический госпиталь в Кванг Три, чтобы забрать свою винтовку и прочее снаряжение, которые оставил там во время первого визита. Кванг Три находится в двадцати милях к северу от Кэмп-Эванса, и единственной связью между ними служит шоссе Куок-Ло 1. Поскольку не было назначено никаких рейсов на север, мне пришлось ехать автостопом. На всякий случай я одолжил винтовку М-16 и два патронташа. Всё это оказалось просто лишним грузом, потому что я быстро поймал джип с двумя джи-ай, которые ехали прямо в госпиталь.
Тридцатиминутная поездка пролегала через безлюдную ничейную территорию, с которой армия бульдозерами счистила всю растительность, чтобы лишить ВК возможности укрыться. Там не было ферм, деревень, деревьев и холмов. Единственными деталями пейзажа были клочковатые заросли кустов и мелкая река Кхе. Местность выглядела опустошённой, словно поверхность Марса.
В госпитале я забрал своё снаряжение, но поскольку ни одна машина не отправлялась на юг, я вышел к выезду с территории города Кванг Три, чтобы поймать попутку обратно в Кэмп-Эванс. Движение было необычно редким, но в конце концов меня подобрал морской пехотинец на автоцистерне. К сожалению, он ехал лишь до реки Кхе, чтобы наполнить цистерну, а затем вернуться в Кванг Три. Через 10 минут пути машина остановилась на невысоком мосту через реку. Прежде, чем я успел выбраться из кабины, водитель попросил меня задержаться.
- Со мной обычно едет охранник, но сегодня он не пришёл. Ты не мог бы меня прикрыть, пока я наберу воду? Говорят, что тут снайперы стреляют по грузовикам.
- Конечно, - кивнул я, всё ещё надеясь, что он довезёт меня до Кэмп-Эванса, - Если с тобой всё равно никого нет, как насчёт подбросить меня на остаток пути? Никто не узнает.
- Извини, но мне надо привезти воду, чтобы офицеры могли принять душ. Они меня отымеют в жопу, если я опоздаю.
- Типичные тыловые мамкоёбыри, - пробубнил я себе под нос.

Водитель перебросил через перила толстый шланг, который с громким всплеском шлёпнулся в спокойную воду реки и начал набирать воду всасывающим насосом. Поскольку на конце шланга не было никакой сетки, я задумался, может ли он всосать какую-нибудь рыбу? За те 20 минут, что он набирал воду, мимо проехал десяток машин, которые могли бы меня подобрать. Набор воды прошёл без происшествий, так что когда цистерна уехала, я продолжил свой путь в Кэмп-Эванс пешком. Американские машины не обращали на меня внимания, и я не мог понять, почему я не могу никого остановить. Я предположил, что из-за двух моих винтовок и лишних патронташей я выглядел достаточно угрожающе, чтобы проезжающие водители не осмеливались остановиться, хотя многие притормаживали, чтобы посмотреть. Крики "Ёбаные тыловые мамкоёбыри!" проезжающим машинам тоже вряд ли помогали.
Уже становилось поздно, и спускались сумерки, и без того редкое движение полностью прекратилось. Мрачная неподвижность вокруг напомнило мне саспенс-фильм "К северу через северо-запад", где главный герой оказывается непонятно где, чтобы встретиться с человеком, которого не существует. Я стоял на дороге один, надеясь, что это и в самом деле так, и пытался не поддаваться панике.
Было достаточно скверно оказаться в 10 милях от ближайших дружественных позиций, но ещё хуже - никто не знал, что я там. Никто, кроме, пожалуй, ВК. Я представлял собой совершенно открытую и соблазнительную мишень. Я не мог продолжать свой путь, потому что после наступления темноты я мог встретить врагов также, как и американский патруль. Что ещё хуже, армия следила за показаниями нескольких акустических и сейсмических сенсоров на батарейках, чтобы предупредить передвижения противника в этой местности. Оказаться замеченным таким устройством означало вызвать на себя артиллерийский или миномётный огонь.
Можно было что-то видеть едва ли на милю вокруг, когда я послал к горизонту последний долгий взгляд, молящий материализовать грузовик. Ничего. Я начал искать естественные ложбинки, кусты, камни, любое место, где можно было бы спрятаться на ночь. Внезапно свет вдалеке привлёк мой взгляд. Это были фары джипа, мчащегося навстречу мне.
Я выбежал на середину дороги, размахивая руками. Машина остановилась в 300 футах от меня. Сквозь свет фар я мог с трудом разглядеть контуры двух сидящий в джипе человек. Это должны были быть джи-ай, потому что у ВК обычно не на чем ездить, но с такого расстояния меня трудно было опознать, как товарища и американца. По их мнению, я мог оказаться джи-ай в самоволке, ВК или сошедшим с ума АРВНовцем. Когда я направился к машине, они отъехали назад. Когда я остановился, они тоже остановились. Тогда я побежал к ним, а они поехали задом всё быстрее и быстрее. Я закричал, но они не слышали меня из-за шума мотора. Тут я вспомнил про сигнальную ракету у меня в рюкзаке. Когда я запустил её в небо, джип пополз вперёд, пока они не смогли опознать во мне джи-ай. Наконец, они подъехали, чтобы дать мне сесть в машину. Я едва выкрутился. Если бы эти солдаты не проезжали там, мне бы предстояло провести интересную ночь одному посреди неизвестности (предполагая, что я её пережил бы, чтобы потом рассказать о ней).
Несколько дней спустя доктор в медпункте объявил, что моя простата полностью вылечилась и отпустил меня на полевую службу. Я успел так привыкнуть к безопасности в тылу, что пришлось мысленно подготовить себя к отправке в джунгли. Но даже так, всё равно было приятно знать, что я продинамил 21 день, по-видимому, это рекорд для солдата с кровоточащим пенисом.
Рано следующим утром я вышел на вертолётную площадку, чтобы поймать "Чинук", летящий в ДМЗ. Там уже ждал новичок, рядовой 1-го класса Бернсон. Я небрежно кивнул ему, усевшись на штабель пайков. Я чувствовал, что он разглядывает меня, но когда я обернулся и посмотрел в его сторону, он отвернулся и сделал вид, что возится со снаряжением.
- Чёртов желторотик, - прошептал я, покачав головой.

Бернсон выглядел не к месту. Он был слегка полноват, с кудрявыми волосами, носил очки и его новенький камуфляж ещё пах средством от моли. Он больше походил на библиотекаря, чем на пехотинца. Однако глуповатый вид Бернсона напомнил мне о моём собственном прибытии в поле, до усрачки перепуганным и не понимающим, как кто-то может прожить целый год в джунглях. Я снова почувствовал на себе его взгляд.
- Волнуешься? - спросил я, аккуратно подтягивая шнурки на ботинках.
- Не то слово, - ответил он, испытывая облегчение, что я его заметил, не отрицая его существования, - Ты уже давно здесь? Ты уже ветеран... я имею в виду "старичок"?
- Я здесь уже 7 месяцев, - ответил я, рассматривая горизонт, - так что, думаю, это делает меня "старичком".
- И каково там... в джунглях? Я имею в виду... трудно там выживать? Я слышал столько разных историй, что даже не знаю, чему и верить.

Я не знал, что сказать. Никто меня никогда об этом не спрашивал. Я просто полагал, что новички сами разбираются и, если они внимательно смотрят и учатся, то становятся "старичками", как я. Но в голосе Бернсона звучала такое уныние, что я почувствовал себя обязанным рассказать ему то, что я узнал о войне.
- Вот как я это вижу, - неторопливо начал я, - Пехотинец во Вьетнаме ведёт 3 войны. Первая - война против матушки-природы. В сухой сезон днём тут так жарко, что мы едва можем пошевелиться, чтобы не схватить тепловой удар, а по ночам ты тратим силы на вглядывание в темноту, отбиваясь от туч москитов. Во время муссонных дождей холодно, потому что мы все постоянно мокрые, и мы шлёпаем по грязным канавам, рисовым полям и дождевым лесам. Из-за плохой погоды задерживается наше снабжение, и нам не хватает еды и почты.
- А что насчёт врагов? - спросил он, жаждая информации, - В этом смысле всё насколько плохо? Много там боёв?

Я засмеялся про себя, вспоминая, насколько редко мы по-настоящему сталкивались с противником. Я зачерпнул горсть камешков и просыпал их между пальцев, прежде чем снова заговорить.
- Вот вторая война, - сказал я, подбрасывая камешек, - За мои 7 месяцев мы встречались с гуками всего 8 или 9 раз. Это может показаться немного, но само нахождение в поле - уже битва, в первую очередь потому, что мы постоянно в опасности. Тяжело постоянно знать, что рядом есть кто-то, кто намерен тебя убить. И хотя мы обычно берём верх, как в тот раз, когда мы выбили дерьмо из СВА на Гамбургер-Хилл, однако всё равно в том бою мы потеряли больше 50 парней. Но это было полгода назад, и с тех пор гуки больше не вступали с нами в бой лицом к лицу. Вместо этого они изучают наши привычки и наносят удар, когда имеют преимущество, из засады или с помощью ловушек.
- Боже, - простонал Бернсон, закатив глаза, - Как вам удаётся так сделать, чтобы вас не убило и не ранило? Должен быть какой-то секрет для выживания.
- Можно стать "мёртвой душой", как я, - сказал я, ухмыляясь, - Но если серьёзно, ключ к тому, чтобы остаться в живых - здравый смысл и бдительность. Всё очень просто. Ты должен думать о последствиях каждого своего шага. Беда приходит быстро, если делаешь глупость или не уделяешь внимания мелочам. Это означает, что надо смотреть куда ты наступаешь, садишься, где спишь и даже куда срёшь. Расслабляться нельзя - у пехотинца рабочий день 24 часа в сутки в роли охотника и добычи. Стоит нам зазеваться - и вот тут-то гуки скорее всего и нападут.
- Ты сказал, что есть 3 войны, - сказал Бернсон вопросительно, - Что может быть хуже, чем погода и враги?
- Третья война - самая скверная, - проворчал я злобно, - Это война между лайферами и солдатами. Цель солдата - добраться до дома живым. Цель лайфера - выиграть войну, не глядя, кого при этом прихлопнут. Лайферы любят войну за ту власть, которую она им даёт над человеческими жизнями. Я встречал среди них лишь немного хороших людей, а остальные - высокомерные засранцы, которые редко понимают то, что чувствуют бойцы. Конечно, лайферы тоже выходят в джунгли, но они обычно не ходят в разведку и на посты прослушивания, никогда не идут головными и не носят пулемёт, а вся караульная служба для них - радиоконтроль из безопасного места на командном пункте.

По-видимому, я рассказал Бернсону слишком много и слишком быстро. Он выглядел ещё более подавленным, чем раньше. Я лишь хотел подготовить его, а не взорвать ему мозг.
- Всё, что ты мне рассказал, звучит очень скверно, - пожаловался он, - А что-нибудь хорошее тут вообще есть?

Я вытер руки об заднюю часть штанов, прежде чем ответить на его вопрос.
- В пребывании во Вьетнаме есть только одна хорошая вещь. Это тот день, когда ты сядешь на Птицу Свободы, чтобы улететь домой. Но это долгий год, и единственный способ попасть домой - отслужить своё время. Большинство солдат возвращаются домой без единой царапины. Парни, которые вляпались, чаще всего сделали какую-нибудь глупость, например, послушали лайфера. Но не переживай, с тобой всё будет в порядке. У нас полно хороших парней, и все друг друга прикрывают. Чёрт, в самом скором времени ты сам будешь учить новичков выживать.

На площадку приземлился "Чинук" и мы влезли на борт. Часовой полёт в ДМЗ казался роковым, но мне всегда так казалось при возвращении в поле. Мы приземлились в базовом лагере Май Лок и разошлись по двум вертолётам снабжения, отправляющимся к посадочной зоне нашей роты. Слик, на котором летел я, приземлился первым. После того, как выгрузили припасы, мы с Силигом и ещё двое джи-ай аккуратно погрузили мешок с телом мёртвого джи-ай. Я посмотрел на мешок с тяжёлым чувством.
- Кто там в мешке? - спросил я Силига, зная, что на самом деле это не важно.
- Ты его не знаешь, - ответил он спокойно, - Это был новичок, который ночью вышел за периметр посрать, но не потрудился никого предупредить. В темноте он заблудился и начал метаться перед одной из наших позиций. Наши парни решили, что это ВК и подстрелили его.
- Что с тем, кто стрелял?
- Ничего хорошего. Вся рота была в шоке. Дружественный огонь - отстойный способ умереть.

После того, как приземлился второй вертолёт, джи-ай собрались вокруг зоны посадки, чтобы помочь с разгрузкой. Затем стряслось несчастье. Когда вертолёт оторвался от земли, из-за неисправности он наклонился вбок, зацепив дерево. Лопасть винта оторвалась и отлетела в толпу, словно огромный меч, убив на месте шестерых джи-ай. Одним из них был Док Миэн. Его разрубило надвое. Рядом с Миэном лежали несколько других джи-ай, встретивших ту же страшную участь. Среди них был и рядовой 1-го класса Бернсон. Меня охватил мрачный холод. Смерти были ужасны сами по себе, но было просто невообразимо, что мои советы Бернсону относительно выживания должны были включать в себя нелепые происшествия.
Достаточно скверно для джи-ай было погибнуть от рук неприятеля, но когда мы убивали друг друга, особенно по несколько дней подряд, с этим трудно было смириться. По мере того, как распространялась скверная новость, парни стонали и вопили над бессмысленной гибелью. Несколько человек побросали оружие на землю с криками: "Мы уходим! Нахуй войну!" К ним присоединились другие, но бунт быстро перешёл из злобы в уныние, когда несколько джи-ай открыто расплакались. Командиры взводов вышли, чтобы это пресечь, но капитан Хартвелл, пренебрегая официальным армейскими порядками, дал нам время оплакать погибших. Это был первый выплеск наших эмоций, и мы смогли излить многие месяцы подавляемой злобы.
Наш "мятеж" длился не более часа. Мы восстали, а затем постепенно вернулись в свои подразделения. Один из солдат подвёл итог, спокойно проворчав: "Нахуй. Это неважно". Мы знали, что не смогли бы изменить ничего, позволив себе роскошь сострадания. В жестоком мире войны мы больше узнали о смерти, чем о жизни, так что единственное, что нам оставалось - стать ещё бесчувственней и двигаться вперёд.
Когда я вернулся в свой взвод, то обнаружил, что у нас новый командир взвода, 2-й лейтенант Александер Крамер. Но прежде, чем я с ним встретился, Силиг отвёл меня в сторонку, чтобы предупредить об эксцентричном поведении Крамера.
- Не стоит полагаться на нового лейтенанта, - начал Силиг, заметно озабоченный, - Он полудурок, и не переставая болтает насчёт того, чтобы убивать гуков. Первое, что он сделал - поставил пулемёт на пост прослушивания, чтобы "преподнести врагу сюрприз". Ему и дела не было, что на пост прослушивания полагается ставить стрелков для раннего предупреждения, он хотел устроить наступление.
- Какого чёрта, где Уэйкфилд? - спросил я, раздосадованный безрассудством Крамера, - Он должен был пресечь подобное дерьмо.
- Уэйкфилд занят тем, что подлизывается и не гонит волну. Кроме того, Крамер - реальная проблема. Он попытался устроить разведку боем на слишком большом участке местности в густых зарослях. Два человека заблудились и потерялись примерно на час. Они были в изрядном шоке, когда мы их наконец нашли, но Крамер на этот случай просто не обратил внимания.
- Я просто не понимаю, почему у офицеров-новичков такое раздутое эго, - сказал я сердито, покачивая головой, - Они себя преподносят, как военных авторитетов ещё до того, как побывают на войне и не слушают советов тех, кто уже воевал. Никого нельзя подвергать опасности из-за какого-то ганг-хо лайфера. Пришло время прекратить это дерьмо.

Силиг кивнул в знак согласия, и я пошёл на встречу с нашим новым командиром взвода.
Лейтенант Крамер жестом указал мне подождать, пока он говорит по рации. На первый взгляд он казался обыкновенным парнем, лет 25, среднего сложения. Наблюдая за ним во время разговора, я обратил внимание на его не вполне обычный вид. Он напомнил мне героя комиксов Пигпена, растрёпанного и грязного с ног до головы. Но Крамер был не просто грязным, как мы все, он был весь заляпан от падений в грязь. Шнурки на обоих ботинках были развязаны и чрезмерно длинный ремень на штанах свободно висел. Паста от протекающей шариковой ручки нашла себе путь с его рук на его щёку. Его неряшливый вид дополняло то, что он постоянно чесал себе голову.
Когда Крамер закончил разговор по рации, он сделал два шага ко мне, зацепился за лиану и упал лицом вниз. Вместо того, чтобы встать там же, где упал, он прополз к небольшому деревцу, чтобы подняться. Он небрежно отряхнулся, как будто его вид и неуклюжесть были обычным делом. Несмотря на то, что я собирался составить своё собственное мнение о лейтенанте Крамере, первое впечатление заставило меня согласиться с предупреждениями Силига о его некомпетентности. Я не понимал, как такой недотёпа вообще окончил школу кандидатов в офицеры.
- Я так понимаю, что вы самый старший унтер-офицер во взводе, - сказал он, пожав мне руку, - Почему в таком случае вы не стали взводным сержантом?
- Мне нравится быть командиром отделения, - ответил я прямо, - Так я всегда знаю, кому могу доверять.
- Это похвально, но единственный путь к тому, чтобы вас выдвинули на повышение - приобретать дополнительные командные навыки в свой послужной список.
- Оставьте это для кого-нибудь ещё, лейтенант. Единственное место, куда я хочу выдвинуться - это Коннектикут.
- А, домой, - вздохнул он с тоской, - Я уверен, что вы слышали о Рино, штат Невада. Это мой родной город. Я хочу, чтобы все называли меня Рино, потому что это мой позывной, к тому же это хорошее прозвище. Я удивлён, почему вы, парни, не даёте друг другу прозвища. Это просто неправильно. Когда я познакомлюсь с вами поближе, я придумаю для некоторых прозвище, подходящие их характеру.
- Лейтенант, - прервал я его, пытаясь прекратить его болтовню.
- Рино, - выпалил он в ответ, - Называйте меня Рино.
- Ни за что, сэр, - ответил я сердито, - Назначать солдатам клички - всё равно что лишать их личности. У некоторых парней есть прозвища, данные им их товарищами, а не выдуманные лейтенантом-новичком.
- Если таким образом вы пытаетесь напомнить мне насчёт того, что я новичок, то можете оставить своё мнение при себе, - недовольно сказал он, тут же сменив предмет разговора, - Я не хочу, чтобы наши отношения начинались "не с той ноги", так что прозвища мы пока оставим. Вместо я этого я хочу, чтобы вы узнали, каким образом я намерен нанести СВА максимальный урон, физический или психологический. Первое, что нам надо сделать - вступить с противником в крупный бой. Не в какую-то там захудалую перестрелку или засаду, а близкий бой врукопашную. Видите ли, я обладаю чёрным поясом по карате, чтобы позволяет мне убить человека голыми руками.
- Лейтенант! - чуть не закричал я, потрясённый его немыслимыми словами, - Вы хоть думаете, что вы говорите? Вы понимаете, насколько безумно это звучит?
- Подождите, дослушайте меня, - продолжал он возбуждённо, - Каждый раз, когда мы убьём несколько гуков, мы засунем им каждому в рот одну из этих визитных карт.

Крамер протянул мне карточную колоду из одних пиковых тузов, с напечатанными словами "Торговцы смертью, рота А, рейдеры Рино. Уничтожение СВА и ВК, круглосуточно".
Этот человек был ёбнутым на голову. Никакого сомнения. Я был слишком ошеломлён, чтобы ответить. Ни один офицер во всей армии не мог быть таким мудаком, как лейтенант Крамер. Я мог надеяться лишь на то, что он просто пытался произвести на меня впечатление. Чёрный пояс по карате? Визитные карточки для убитых? Это была лишь вершина айсберга его немыслимых идей.
- Гуки редко нападают на патрули силами взвода, - продолжал он, - потому что они знают, что им надерут зад. Поэтому мы разделимся на разведгруппы по 6 человек, чтобы распределиться по более обширной местности. Так у нас будет больше шансов поймать в засаду СВА и запросто добыть несколько убитых.

Запросто добыть? Я думал, что уже видел и слышал всё. Крамер должен был быть одним из величайших придурков на свете. Не оставалось возможности дальше сидеть и слушать его бред.
- Лейтенант Крамер, - начал я твёрдо, пытаясь сохранять спокойствие, - есть несколько вещей, которых вы, по-видимому, не понимаете. Первое - мы не можем и не будем менять наши имена, чтобы удовлетворить ваше увлечение прозвищами. Это просто неудобно. Все и так уже знают, кто есть кто, вы единственный, кто этого не знает. Второе - здесь нет такого слова, как "запросто добыть". У гуков есть винтовки и пули, как и у нас, и они не собираются умирать за свою страну без боя. И как только вы в первый раз попытаетесь применить против противника карате, нам придётся отправить вас домой в мешке. Здесь не учебные манёвры и мы не снимаемся в кино. Мы имеем дело с реальной жизнью и смертью. Это не игра!

Закончив, я просто остался стоять, глядя ему в глаза. Крамер вздёрнул голову со смущенным взглядом.
- Мне не нравится ваше отношение к службе, сержант. Должен ли я напомнить вам, что вы обращаетесь к дипломированному офицеру Вооружённых Сил США?
- Неважно, к кому я обращаюсь, - ответил я неприязненно, - Вы, лайферы, все одинаковые. В этот раз мне хотелось бы, чтобы вы, вояки, слушали нас, солдат. Мы и есть те самые, кто добывает для вас драгоценную статистику.

Крамер ничего не сказал. В этом не было нужды. Выражение его лица подсказало мне, что мы испытывали друг к другу одинаковое недоверие. Это единственное, что у нас было общего.
- Прежде, чем вы приметесь за дело, - продолжил я, - избавьтесь от этой дурацкой колоды с тузами. Если мы начнём оставлять их на мёртвых телах, гуки начнут делать что-нибудь ещё похуже с телами джи-ай. В другом районе Вьетнама всё это превратилось в соревнование по истязаниям. Мы отрезали ухо, а они отрезали член. И этому не было конца.

Лейтенант Крамер начинал раздражаться, но мне до этого не было дела. Ему требовалось обучение, и было ясно видно, что никто ещё не выступил вперёд, чтобы это сделать.
- И ещё одно, - сказал я упрямо, - Эти команды по 6 человек - просто отделения смертников. До Северного Вьетнама отсюда меньше 10 миль, а это означает множество гуков, прямо здесь и рядом с нами. Небольшое вражеское подразделение может разнести нашу команду из 6 человек. Вы предлагаете нам проводить то, что делают команды ДРП - дальние разведывательные патрули - но их специально готовят для такого рода задач.
- Довольно, Викник! - наконец закричал Крамер, - Я отдаю приказы! Я определяю тактику! Если вы считаете, что став старослужащим вы получили право командовать взводом, то мой стиль военной дисциплины покажется вам очень суровым. Я не позволю бунтарям подрывать мой авторитет. Я достаточно ясно выражаюсь?
- Как я уже говорил ранее, вы все одинаковые. Вы можете добиться того, что вас убьют, если вам этого хочется, но я не собираюсь допускать, что кого-то из личного состава убьют из-за ваших нелепых идей. Я буду любой ценой добиваться, чтобы мы все уцелели - даже если это означает уехать отсюда рядовым.

Я знал, что мои слова навсегда испортят наши отношения, возможно даже, поставят нас в опасное положение. Но я должен был попытаться пробудить Крамера к реальности войны ради спасения солдат под его началом.
На следующий день я был не удивлён, когда Крамер проигнорировал мои возражения против разделения на команды по 6 человек для засад и разведки. Меня Крамер включил в свою группу. Возможно, он хотел держать меня под присмотром, но я надеялся, что он хотел видеть меня рядом из-за моего опыта.
Мы не разговаривали друг с другом где-то 2 дня, отчего солдаты начали тревожиться. Наконец, Крамер нарушил молчание, когда мы нашли дыру в земле, которая могла оказаться устьем вражеского туннеля.
- Сержант Викник, - заговорил он, глядя на меня с хитрой ухмылкой, - поскольку вы самого маленького роста из всех, я думаю, что вы должны обследовать нору.
- Нет, спасибо, - ответил я холодно, как будто он говорил о чем-то не имеющем значения.
- Это будет нетрудно. Мы привяжем вам к ноге верёвку, так что ваше тело можно будет вытащить, если с вами там что-нибудь случится.
- Я туда не полезу, - настаивал я, - В армии есть специально обученные подразделения для обследования туннелей, и никто из нас такой подготовкой не обладает. Мы даже не знаем, что там искать.
- Вы военнослужащий самой подготовленной армии мира, - выпалил Крамер, разъярённый моим неподчинением на виду у солдат, - Вы должны быть способны выполнить любое назначенное вам задание.

Я не ответил Крамеру. У нас началась игра в гляделки, которая продолжалась до тех пор, пока один новичок, рядовой 1-го класса Дейгл, не прервал её, вызвавшись выполнить задание. Крамер с неохотой согласился.
Мы вооружили Дейгла пистолетом 45-го калибра, фонариком и привязали ему к ноге верёвку. Он заполз в нору и прополз вглубь футов на 20, когда мы услышали приглушённый грохот нескольких пистолетных выстрелов. Прежде, чем мы успели потянуть за верёвку, Дейгл вылетел из норы, словно из пушки. Он стоял, трясясь, как будто увидел привидение. Оказалось, что Дейгл страдал клаустрофобией, но слишком стеснялся в этом признаться. Он вызвался лезть в туннель лишь для того, чтобы прекратить моё противостояние с Крамером.
Туннель оказался бомбоубежищем СВА. Оказавшись внутри, Дейгл столкнулся нос к носу с большой змеёй, которая, должно быть, провалилась туда за несколько дней до того. Когда змея двинулась к Дейглу, он разрядил в неё свой 45-й. Дейгл был так напуган, что даже не помнил, как он развернулся, чтобы выскочить наружу. Поскольку никто больше не хотел лезть в нору, и мы не были уверены, что змея убита, мы бросили внутрь гранату, чтобы поставить в этом деле точку.
Эпизод со змеёй совершенно выбил Дейгла из колеи, превратив его в психическую развалину. Единственное, о чём он после этого случая говорил- о том, как выбраться из пехоты. Несколько дней он доставал Крамера насчёт его перевода в другое место, но Крамер не дал согласия даже назначить ему краткий отдых в тылу. Мы были уверены, что Дейгл лишился рассудка, когда он начал фантазировать о том, чтобы ранить самого себя или нарочно заблудиться, чтобы попытать счастья в плену у СВА. В конце концов Дейгл прекратил свою полоумную болтовню, договорившись с Крамером, который, к нашему удивлению, согласился отослать Дейгла в Кэмп-Эванс. Когда на следующий день прилетел вертолёт снабжения, Дейгл попрощался с нами, как будто уезжал навсегда. Мы и не подозревали, что он уезжает насовсем.
После того, как вертолёт улетел, Крамер громко хихикнул:
- Этот Дейгл такой придурок, - похвалился он, когда мы все собрались вокруг, - Я ему сказал, что единственный способ выбраться из пехоты - записаться ещё на 2 года службы. Так что теперь он встретится с офицером по вопросам сверхсрочной службы, а мне доплатят, если его примут.

Мы были потрясены, не ожидая, что кто-то мог так низко пасть.
- Что мы такого сделали, чтобы заслужить такого командира, как вы? - спросил я, а остальные кивнули в знак согласия, - У Дейгла с головой было не в порядке, а вы им воспользовались.
- Ну и что такого? - спросил Крамер, искренне не понимая, почему мы не разделяем его радости, - От него всё равно толку не было. Этот парень свихнулся.

Солдаты смотрели на Крамера, как на врага. Именно тогда я пришёл к мысли каким-то образом до окончания своей службы найти способ устранить его. Такие мерзавцы, как Крамер, не заслуживали права командовать.
В течение нескольких следующий дней мы старательно следовали по горной тропе в поисках места для засады с путями отступления. Тропа извивалась во все стороны и иногда проходила через небольшие поляны, идеальные для вражеских наблюдателей, чтобы отметить себе наши передвижения. К нашему удивлению, мы нашли несколько предметов американского военного снаряжения, небрежно спрятанных в кустах у тропы. Не зная, были ли они брошены отступающими джи-ай или положены СВА, мы их избегали из страха перед минами-ловушками.
Наконец, мы нашли место, дающее нам хороший обзор на тропу в обе стороны, и, при необходимости, у нас имелся путь к отступлению вниз по склону. Технически, у нас было хорошее место для засады. Проблема заключалась в погоде. Начались дожди и туманы, что заставляло нас быть особенно бдительными из-за постоянного шума дождя, скрывавшего остальные звуки. После наступления темноты с шумом было ещё хуже. Мы не узнали бы от приближении врага, если бы только он сам на нас не наткнулся. Подобные условия стоили нам долгих нервных часов. К счастью, СВА так и не показались.
На третье утро проглянуло солнце, согрев воздух и обсушив нас. Мы как раз закончили утренний приём пищи, когда звуки шуршащих листьев и ломающихся веток привлекли наше внимание. Шум доносился из небольшой ложбинки под нами. Мы быстро заняли боевые позиции и сосредоточили внимание на зарослях, высматривая признаки движения.
- СВА любят такие ложбинки, - прошептал Крамер со знанием дела, - Там, наверное, окапывается целый взвод.
- По-моему, это больше похоже на обезьян, - небрежно заметил я.
- Обезьян? - переспросил Крамер, повертев головой, - Вы с ума сошли? Никакое дикое животное не может производить такой шум.
- Месяц назад стая обезьян рыскала рядом с нашими позициями и звук был точно такой же.
- Не порите чушь, - отрезал Крамер, упорно пытаясь доказать свою осведомлённость, - Этот шум исходит от гуков. Я вызываю авиаудар.

Крамер связался с передовым авианаводчиком, который отказался подтвердить авиаудар из-за шума в деревьях. Вместо этого Крамеру пришлось ограничиться артиллерийским обстрелом. Запрос на огневую поддержку оказался на удивление точным. Батарее потребовалось всего два залпа, чтобы накрыть цель. Когда взорвались первые снаряды, из зоны обстрела послышались душераздирающие вопли и странное завывание. Крамер был вне себя от восторга. Он, должно быть, думал, что разносит целую дивизию СВА, потому что он вопил в рацию: "Огонь на поражение! Огонь на поражение!".
И действительно, пока продолжался обстрел, стайка обезьян выскочила из-за деревьев рядом в нашей позицией. Мы лишь покачали головами. Осознавая свою ошибку, Крамер скомандовал прекратить огонь. Командир артиллеристов запросил причину внезапной остановки, но Крамер побоялся сказать правду. Он сказал, что силы СВА, по-видимому, покинули место после первых залпов. Капитан Хартвелл, который следил за нашими переговорами, приказал нам проверить зону поражения на предмет тел. Мы даже не потрудились.
- Я вам говорил, - сказал я злорадно, - Время от времени отдавайте должное тому, что мы столько прослужили.

Крамер сидел, жалкий и растерянный, и не слушал моих замечаний.
Днём мы вышли на вершину холма, предоставляющую хороший обзор на тропу, зигзагами вьющуюся по долине внизу. У нас появилась возможность задействовать наш собственный способ наблюдения за тропой. Каждый из нас по очереди внимательно осматривал местность в бинокль. Через несколько часов один из солдат заметил одиночного СВА, сидящего вдали возле дерева. Он находился слишком далеко, чтобы достать его из винтовки, так что Крамер запросил ганшип "Кобра". Пилоты вертолётов, по-видимому, любили вызовы типа "Гук в чистом поле", потому что вертолёт появился считанные минуты спустя.

Крамер словами навёл ганшип на то место, где мы в последний раз видели вражеского солдата. Когда СВА выскочил из своего укрытия, пилот разнёс его на куски.
- Теперь ничто не остановит нас, - гордо провозгласил Крамер, - Мы накормим гуков свинцом!
- Накормим свинцом? - прошептал Фредди Шоу, не веря себе, - Это он серьёзно?

Мы по-прежнему задавались вопросом, за что наш взвод был проклят лейтенантом Крамером. Если кто-то из нас верил в злых духов, то события дня стали скверным знамением - это был Хэллоуин.
В первые дни ноября 38-дневная переброска морской пехоты завершилась, и ответственность за ДМЗ перешла к 1-й южновьетнамской дивизии . Соответственно, подразделения 101-й начали операцию по выводу, готовясь к следующему заданию.

Глава 9. Винтовки и бензопилы

Дома, в Соединённых Штатах, противостояние войне набирало силу. 15 ноября 1969 года, через месяц после Дня Вьетнамского Моратория, американская столица стала сценой для крупнейшего к тому времени митинга в защиту мира. По оценкам, 25000 демонстрантов собрались у подножия Монумента Вашингтона для "Марша на Вашингтон". Каким крупным бы ни был этот митинг, четырьмя днями позже внимание нации переключилось с войны на космос, где астронавты с "Аполлона-12" успешно совершили вторую высадку на луну в тот год.
Для среднестатистического пехотинца ни одно из этих событий не служило поводом для радости. Страсти и приоритеты Америки были явно обращены в другую сторону. Мы знали, что ни технологии, ни горячие протесты не вернут нас домой раньше срока. Наши лучшие надежды на возвращение из Вьетнама живыми совпадали с нашей способностью игнорировать внешний мир и продолжать оттачивать своё ремесло.
Покинув ДМЗ, наша рота должна была поехать на Игл-Бич на честно заслуженный трёхдневный отдых. Жестокая тропическая буря отменила эти планы и нас отправили в Кэмп-Эванс, где все рекреационные мероприятия состояли из кинотеатра под открытым небом и крошечного клуба для личного состава. Недостаток организованного отдыха не смущал нас, потому что мы уже были рады оставаться сухими и пьянствовать. Однако, поскольку наше начальство не считало такого рода деятельность ни восстанавливающей, ни продуктивной, нас отправили обратно в поле после всего лишь одной ночи под крышей, несмотря на непрекращающийся дождь.
Буря установила рекорд для этого района, сбросив более пятидесяти дюймов воды за семидневный период. Поскольку мы не осмеливались выходить в затопленную местность, наш дневной оборонительный периметр стал постоянным местом засады. Пока дожди успешно затапливали оперативный район, мы были жалкими, как скот, запертый в грязном загоне.
Командование было убеждено, что семидневный дождь мог позволить противнику переместить свою пехоту и миномёты ближе к Кэмп-Эвансу для подготовки нападения. Чтобы предупредить эту зреющую угрозу и создать буфер между горами и Кэмп-Эвансом, было приказано построить новую артиллерийскую огневую базу. Расположенная на вершине бесплодного холма всего в двух милях от базового лагеря, база огневой поддержки "Джек" должна была стать новым местом службы нашей роты.
Через 2 дня после начала строительства снайпер ВК сделал несколько выстрелов по вертолёту, перевозившему стройматериалы. Этот первый признак вражеской деятельности тут же сменил задачу моего взвода со статической обороны на активные действия. К нашему невезению, невысокий кустарник и пологие холмы позволяли противнику легко избегать наших патрулей. Чтобы преследовать ВК эффективнее, мы выходили в предрассветные часы на возможные пути вражеского перемещения, где терпеливо ждали в дневных засадах. Ни разу не показался ни один.
Невидимость врага и сраная погода перекрывали собой уныние долгих скучных часов лежания в засаде. Когда утихла буря, начались ежедневные дожди, иногда проливные, иногда слабые, с редкими проблесками солнца. Но даже эти просветы в тучах никогда не задерживались достаточно долго, чтобы высушить нашу одежду и снаряжение. После наступления темноты становилось ещё хуже. Мы так мёрзли от сырости, что некоторые парни спали, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. С каждым дождливым днём боевой дух и бдительность опасно снижались, так что мы чаще выходили на патрулирование, просто чтобы что-то делать. Одно отделение выходило утром, другое отделение в полдень, а третье - ближе к концу дня. Все патрули возвращались с одной и той же новостью: никаких заметных признаков вражеской деятельности.
Однако, мы находили множество следов диких свиней. Заросли кустарника и пологие склоны вокруг огневой базы "Джек" были для свиней идеальной средой обитания. Эти быстроногие животные могли весить более двухсот фунтов и обладали свирепым видом со своей густой шерстю и длинными острыми клыками. Хотя эти животные в общем не считались опасными для человека, мне не хотелось проверять это утверждение, оказавшись лицом к лицу с одним из них. Со свиньями обращались так же, как и со вражескими солдатами.
Спустя несколько ночей, стоя часовым, я заметил движение в соседнем овраге. Это была свинья. Поначалу я просто собирался подстрелить её, но вместо я этого смекнул, что это отличная возможность подколоть лейтенанта Крамера. Я разбудил солдат на своей позиции и сказал им, что собираюсь убить свинью, сделав вид, что мы подверглись вражескому нападению.
Приближаясь к нам, животное остановилось, чтобы принюхаться к запаху человека, исходившему от мины "клаймор". В этот миг я нажал на детонатор. БУ-БУХ!
Несмотря на то, что свинью почти наверняка убило взрывом, мы открыли огонь из М-16 и бросили несколько гранат, чтобы изобразить настоящий бой. Посчитав, что мы вступили в перестрелку, позиции слева и справа от нас тоже начали стрелять. После того, как стрельба прекратилась, Крамер подполз к нашей позиции за докладом.
- Что тут такое? - прошептал он взволнованно, - Гуки? Сколько?
- Я не вполне уверен, сэр, - ответил я серьёзно, - Похоже, что гук пытался подобраться к нам.
- Вы его достали?
- Думаю, что да, - сказал я уверенно, - После подрыва "клаймора" мы как бы обстреляли место. Я не видел, что потом что-то двигалось.
- Недурно, - сказал Крамер, похлопав меня по спине, приободрённый перспективой засчитать убитого, - Поскольку мы уже выдали свою позицию, я выпущу осветительную ракету, чтобы посмотреть, не шевелится ли там что-нибудь.

Когда ракета взлетела в небо, в мерцающем свете по забрызганной кровью туше нельзя было понять, свинья это или человек.
- Отлично! - просиял Крамер, - Мёртвый гук! Мы подождём с обыском тела до рассвета, на тот случай, если оно заминировано. А я пока доложу о столкновении.
- Отличная мысль, - подбодрил я его, - Полковнику это придётся по душе.

Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Утром наш командир батальона должен был прилететь к нам, чтобы проверить убитого, а вместо это он увидит, какой на самом деле мудак наш ганг-хо лейтенант.
Как только достаточно рассвело, чтобы можно было нормально видеть, Крамер с одним отделением поспешил вперёд посмотреть на убитого. Приблизившись к свинье, он поглядел на неё так, как будто это была невинная жертва ночной перестрелки и продолжал искать вражеское тело. В конце концов Крамер вернулся к месту взрыва и уставился на тушу. Его мозг заработал, а глаза забегали с одного солдата на другого. Челюсть у Крамера отвисла, а глаза округлились, когда он, наконец, понял, что произошло ночью.
- Свинья! - закричал он на меня, - Ты убил ёбаную свинью!
- Мне показалось, что это гук, - пожал я плечами.
- Показалось, что это гук?! - взревел он, подступая к моей позиции, - Я доложил о свинье, как об убитом гуке!
- Возможно, это была свинья-ВК,- ухмыльнулся я, а некоторые солдаты рассмеялись, - В следующий раз проверяйте, кого вы убили, прежде, чем доложить.
- Ах ты, уебок! Ты с самого начала знал, что это свинья, да? - я лишь снисходительно улыбнулся в ответ.

И тут мы услышали далёкий шум винтов приближающегося вертолёта полковника Динамо. Крамер, пошатываясь, двинулся вперёд, задрав голову к небу.
- Полковник прибывает! - закричал радист.
- Не-е-е-е-ет! - завизжал Крамер, - Дай отбой! Скажи ему, что это ошибка! Скажи, что ВК сбежал!

Было слишком поздно. Зажгли дымовую шашку, указывая место для посадки вертолёта. Весь взвод хихикал, когда Крамер в отчаянии бегал по периметру, пытаясь сообразить, что делать. Но выхода не было. Полковник Динамо выскочил из вертолёта с победоносной улыбкой.
- Доброе утро, джентльмены! - сердечно приветствовал он нас, - Где добыча?

Крамер покрылся испариной, слабым жестом указав в овраг, на изувеченную тушу. Улыбка полковника угасла, когда он долгим и тяжелым взглядом рассматривал свинью. Крамер стоял, не шевелясь, глядя в землю, когда полковник повернулся к нему.
- Прошлой ночью, - медленно зарычал полковник, склонив голову набок, - Мой радист разбудил меня, потому что вы сообщили, что вступили в бой с противником и убили по крайней мере одного. Так что я вылетел сюда, чтобы увидеть убитых и что я обнаружил? Я обнаружил, что вы убили чёртову свинью! Какого чёрта с вами творится, лейтенант? Вы что, не видите разницу между врагом и ёбаной свиньёй?
- Уф... э... я..., - промямлил Крамер, а полковник продолжал его разносить.
- Я не потерплю у себя ни одного офицера, который страдает ночными галлюцинациями. Если вы не знаете, как распознать противника, живого или мёртвого, то вам нужно пройти ускоренные курсы по этой теме. Может быть, отправить вас на тропу Хо Ши Мина, регулировать движение грузовиков СВА?! Вы понимаете, о чём я вам говорю?
- Д-д-д-да, сэр, - проныл Крамер.
- С этого дня вы будете направлять мне ежедневный отчёт о деятельности взвода. Если кто-то из ваших подчинённых стреляет из винтовки, бросает гранату или подрывает "клаймор", я хочу знать, зачем. Я также хочу знать, кто идёт пойнтмэном, кто замыкающим, кто посрал и насколько глубоко он зарыл говно! А теперь собирайте свой никчёмный взвод и соединитесь с капитаном Хартвеллом. Вам определённо нельзя доверять, пока вы тут один!

Полковник вскочил в свой вертолёт и умчался прочь.
Крамер был так ошеломлён этим сокрушительным ударом по своим способностям, со смаком нанесённым перед лицом подчинённых, что почти впал в уныние. Однако и я чувствовал, что перегнул палку. Теперь мне предстояло следить за каждым своим шагом, потому что Крамер наверняка будет искать мести.
В течение нескольких следующих дней Крамер отказывался говорить со мной. Я был даже исключён из регулярных взводных собраний; связь между нами осуществлялась через одного из командиров отделений. Если бойкот был единственным наказанием, которое Крамер мог выдумать, это было бы здорово. Я тоже не хотел с ним разговаривать.
На День Благодарения вся наша рота собралась на традиционный обед с индейкой, который доставили нам вертолётом. Вместе с едой прибыли официанты, чтобы накрыть стол, не слишком большая работа с учётом бумажных тарелок и пластиковых вилок. К удивлению, еда была горячей и вполне приличной, отчего прозвучало несколько шуток о том, что в Кэмп-Эвансе, должно быть, новый повар.
Забавнее всего в тот день было наблюдать за официантами. Подобно всем типичным тыловикам, пугающихся пребывания в поле, они по предела нагрузили себя патронами к М-16 и ручными гранатами, некоторые даже примкнули к винтовкам штыки. После обеда официанты построились мини-периметром спиной к спине, как будто вражеское нападение было неминуемо. Они попали на войну, и, в лучших традициях тыловиков, не желали в ней участвовать. Когда вертолёт возвратился, чтобы забрать официантов обратно в Кэмп-Эванс, Крамер, наконец, нарушил молчание.
- Сержант Викник, - начал он с довольной усмешкой, - вы были выбраны для участия в специальном задании. Собирайте снаряжение и садитесь в вертолёт.

Мой детектор дерьма зашкалило.
- Что за специальное задание? - спросил я с подозрением.
- Я не стану утомлять вас подробностями. После прибытия доложитесь в штабе батальона. Там вам всё расскажут.

Я предположил, что месть Крамера за инцидент с убитой свиньёй будет в том, что он разлучит меня с моими друзьями. Я был обеспокоен, но пытался смотреть на всё с хорошей стороны - это была честная плата за то, что я опозорил его перед полковником.
В Кэмп-Эвансе начальник оперативного отдела батальона рассказал мне о свежесформированной команде по расчистке посадочных площадок, которую мне предстояло возглавить.
- Это первое задание такого рода в нашем батальоне, - говорил он, - Команда будет высаживаться в стратегически важных местах, чтобы расчистить ряд посадочных площадок, которые будут использованы при дальнейших наступательных операциях или высадке войск. Вы выходите с рассветом, расчищаете площадку, и вас забирают до наступления темноты.
- А как насчёт участников команды? - спросил я с любопытством, - Кто они такие и откуда взялись?
- Это 15 специально отобранных солдат, все они знакомы с подрывными работами и умеют работать бензопилой, а также имеют пехотную подготовку. Я думаю, что с вашими командирскими навыками и их опытом это будет отличная команда. А теперь желаю вам приятного ночного отдыха.

Я подумал, что как-то странно не встретиться с подчинёнными сразу же, но задание выглядело достаточно несложным, чтобы не тревожиться. Кроме того, любая более-менее опытная команда должна быть способна с лёгкостью расчистить посадочную площадку за полдня. Я уже предвкушал смену темпа и надеялся, что команда разделяет мой энтузиазм.
На рассвете я вышел на вертолётную площадку, где команда уже собралась и ждала. Представляясь, я начал чувствовать беспокойство, потому что некоторые лица казались мне смутно знакомыми. Затем меня озарило. Эти джи-ай не были участниками какой-либо организованной команды - это были отбросы со всего нашего батальона! За каждым из них тянулся целый хвост проблем начиная от неверного отношения к службе до скверной гигиены и просто полной тупости. Это были бесполезные джи-ай, которые провалили подготовку в Штатах, но всё-таки ухитрились оказаться отправленными во Вьетнам. Я предположил, что это задание стало последним отчаянным усилием армии сделать из них хоть что-нибудь прежде, чем прибегнуть к дисциплинарным взысканиям за негодность. Не хотелось этого признавать, но Крамер мог посмеяться последним, порекомендовав меня в командиры к этим отщепенцам.
Исходя из состава команды, я начал сомневаться, что наша обязанность - действительно расчищать посадочные площадки. Скорее, наша шумная деятельность должна была привлечь противника в расположенную поблизости засаду, или, что ещё хуже, нас хотели использовать, как наживку, чтобы привлечь врагов, потому что армия считала нас расходным материалом. Так или иначе, я влип. Я пытался не паниковать, напоминая себе, что тактически эта команда выглядела неплохой идеей, и что это задание может вдохнуть в солдат новое чувство чести и долга. Ещё до конца того дня я навсегда оставил эти мысли.
Нашим местом высадки стала заросшая джунглями вершина холма милях в пяти к северо-западу от Кэмп-Эванса. Трёхслойный полог деревьев высотой около 200 футов покрывал холмы и скрывал окружающую местность. Единственным способом попасть на землю был спуск по тросу сквозь листву. Пока наши вертолёты кружили над холмом, я ожидал увидеть обычный для таких случаев артобстрел, чтобы отпугнуть всех притаившихся СВА. Его не было. Вместо этого головной вертолёт спустился на уровень деревьев и завис, и белые нейлоновые тросы сбросили из дверей в колеблющийся от ветра океан листвы. Это было прекрасно, но в же время чертовски страшно.
Первым спускался рядовой 1-го класса Мауро. С рацией на спине, Мауро стоял, пригнувшись на полозе вертолёта и готовился к спуску. Другой джи-ай стоял на полозе с противоположной стороны, чтобы выровнять вертолёт. По сигналу пилота Мауро исчез в листве, как будто был ей проглочен. Пока он спускался, трос был туго натянут, но ослабевал всякий раз, когда Мауро натыкался на сук. В скором времени он уже был на земле. Оттуда Мауро указал пилоту сместить вертолёт примерно на 50 футов, между деревьями, где остальная команда могла спуститься с минимальными препятствиями. Я был следующим.
Мысленно готовясь к путешествию вниз, я уже представлял врагов, ожидающих в засаде, чтобы наброситься на нас, как только мы окажемся на земле. По знаку от Мауро, двум резким подёргиваниям за трос, я взялся за дело. Спуск был весёлым, ветки шлёпали меня по лицу и цеплялись за снаряжение. Было странно так резко переместиться из панорамы вида с воздуха в тёмный мир деревьев, теней и ограниченного обзора. Я быстро отцепился от троса и взялся за него, чтобы удерживать на месте, а Мауро обеспечивал прикрытие.
Я подал сигнал, 2 раза дёрнув за трос, и едва я занял правильное положение, как следующий джи-ай обрушился на меня в одну секунду. Вопя, словно он упал со скалы, джи-ай мчался так быстро, что от его кожаных перчаток валил синий дым. Я выпустил трос из рук, чтобы солдат не упал прямо на меня. Джи-ай шлёпнулся об землю спиной и подскочил на целый фут. Когда он замер, его глаза закатились, так что виднелись только белки. Поскольку он не дышал, я решил, что он мёртв.
Я не мог понять, почему он спускался так быстро, потому что трение троса, пропущенного через зажим, должно было ограничивать его снижение. Когда я подошёл, чтобы его отцепить, то обнаружил, что он вообще не пристегнулся, он просто схватил трос и свободно упал с высоты в 200 футов. Мчась к земле, он инстинктивно вцепился в трос, отчего его перчатки выступили в роли смазки и разогрелись так, что задымились.
Незадачливый джи-ай не был мёртв, но от удара ему перебило дыхание. Придя в себя, он начал биться и орать "А-а-а-а! А-а-а-а! Моя спина! А-а-а-а! Мои руки!".
Когда я стащил с него перчатки, они скрутились в странные клешни. Вдобавок к обожжённым рукам джи-ай повредил себе спину и не мог ходить. Прежде, чем остаток команды спустился, этого джи-ай подняли обратно и увезли в медпункт для оказания помощи. Если бы гуки наблюдали за нами и видели, что происходит, они бы и не потрудились нападать, потому у нас было больше шансов убить себя самим, чем погибнуть от их рук.
После того, как все спустились на землю, мы наскоро провели патрулирование прилегающей местности. Не было никаких признаков противника, даже старой тропы. Я поставил 6 человек караульными, а остальных направил на работу. Я напомнил всем, что шум бензопил и взрывы наверняка привлекут внимание, так что чем скорее мы закончим работу и уберёмся оттуда, тем лучше.
Лучшим способом расчистить посадочную площадку было валить деревья ниже вершины холма, сбрасывая деревья вниз по склону и продвигаться к вершине. Деревья менее фута диаметром валили бензопилами. Большие деревья подрывали зарядами С-4, мощной пластичной взрывчатки, с которой было на удивление просто обращаться - даже с такими работниками. В течение дня пилы одна за другой приходили в негодность, потому что их неумелые пользователи тупили цепи, натыкаясь на камни. Одну неудачно оставленную пилу расплющило упавшим на неё деревом. Не имея ни запасных цепей, ни напильника для заточки, мы были вынуждены отложить пилы в сторону и использовать С-4 для повалки всех оставшихся деревьев. С-4 хватило ненадолго, так что я запросил по рации запасные цепи, напильники и ещё взрывчатки.
Когда наше снабжение прибыло, там не оказалось ни цепей, ни напильников, зато нам привезли взрывчатку: 5 ящиков старомодного динамита в брусках, оставшегося с Корейской войны, взрыватели и бикфордов шнур. Это было как раз то, чего нам не хватало - сверхчувствительная взрывчатка в руках у сверхнеуравновешенных людей. К тому времени, как мы вернулись к расчистке, было ясно, что площадка не будет расчищена до конца дня. Вместо того, чтобы привлекать к нашему месту лишнее внимание, я установил ночной оборонительный периметр. Для этого был выбран небольшой пригорок в 300 футах от посадочной площадки.
Был назначен обычный сменный график дежурств, но никто его не соблюдал. Когда утром я проснулся, все спали. Я заорал на солдат, предупреждая их об опасности сна на посту, особенно когда наша позиция была не вполне секретной. Они все показывали пальцами друг на друга, перекладывая вину. Я даже не потрудился разбирать этот случай. Мне просто хотелось закончить работу и вернуться обратно в Кэмп-Эванс.
Посадочная зона была закончена уже утром, так что я вызвал по рации вертолёты, чтобы они нас забрали. Однако мне сказали оставаться на месте, потому что все имеющиеся машины были направлены на крупную наступательную операцию. Так что мы сидели и ждали. Днём прилетел одиночный вертолёт забрать бензопилы, бензин и оставшуюся взрывчатку, и заодно проверить размеры посадочной площадки. Когда трое членов команды погрузили оборудование, пилот подозвал меня к своему окошку.
- Я не повезу динамит обратно! - закричал он сквозь шум мотора, - Он слишком ненадёжен! Подорвите им какие-нибудь пни, а остальное уничтожьте!
- Окей! - согласился я, кивнув, - Когда нас заберут?
- Наверно, завтра утром! - закричал он в ответ, - Там сегодня прямо ад, все птички на привязи!

Это было не то, что хотели услышать трое солдат, грузивших вертолёт. Когда двигатель взревел для взлёта, они заскочили на борт. Я стоял спиной, отвернувшись от потока воздуха от винтов, так что прежде, чем я понял, что произошло, вертолёт был уже в воздухе. Мы, оставшись на земле, просто не верили своим глазам. Словно крысы, бегущие с тонущего корабля, трое трусов воспользовались первой же возможностью сбежать. Я связался с пилотом, чтобы он привёз этих троих обратно, но не получил ответа. У меня осталось всего 11 человек. Я был в ярости, не только из-за того, что те трое сбежали, ещё меня бесило командование батальона со своим экспериментом с такими ослоёбами. Чтобы чем-то заняться, мы разнесли на куски все пни, которые могли помешать взлёту и посадке вертолётов. Когда мы закончили, у нас всё равно оставалось около сотни брусков динамита.
- Я думаю, с этим динамитом лучше всего будет выкопать яму и засыпать его там, - сказал я, надеясь, что все согласятся, - Никто его там не найдёт.
- Давайте его лучше взорвём, - взволнованно предложил Мауро.
- Можно, я это сделаю? - попросил бесшабашный джи-ай, которого остальные называли Ковбой, - От ста брусков динамита будет столько шума, что мы распугаем всех гуков на 10 миль вокруг.

Почему у меня в голове не взвыла тревожная сирена, я не знаю, но она не сработала. Я согласился взорвать динамит. Наш единственный дистанционный детонатор имел провод в 75 футов диной. Это не давало Ковбою достаточного расстояния, чтобы укрыться от взрыва. Но мы нашли безопасное на вид место за лежащим бревном. После того, как мы аккуратно сложили динамит в верхней части посадочной площадки, я вручил Ковбою детонатор. Он залёг за бревном, ухмыляясь, словно озорной мальчишка, собирающийся сорвать рычаг пожарной тревоги, чтобы посмотреть, как промчатся красные машины. Мы и не подозревали, что это будет его последнее веселье на долгое время.
Остальные члены команды убежали на дальний конец холма. Я передал по рации предупреждение о предстоящем взрыве и подал стандартную перед взрывом команду: "Ложись!". По моему сигналу Ковбой сжал детонатор.
Невероятной силы взрыв потряс вершину холма, взметнув землю, камни и щепки так высоко, что они долетели даже до нас. Когда мусор перестал падать, мы обменялись вопросительными взглядами, задаваясь вопросом, сколько земли осыпалось на Ковбоя, и не оказалась ли его близость ко взрыву фатальной.
Мы побежали к посадочной площадке и обнаружили в земле яму достаточно большую, чтобы в ней можно было припарковать автомобиль. Вокруг было столько измельчённой грязи, что казалось, Землю стошнило саму на себя. Взрыв так сильно изменил знакомую нам посадочную площадку, что мы не смогли сразу отыскать Ковбоя. Мы разгребали ветки и комья земли, пока кто-то не услышал стон под ногами. Мы случайно обнаружили Ковбоя, наступив на него. Он был жив.
Ковбой пережил взрыв и временное погребение, но не без побочных эффектов. Грязь забила все впадины на его голове. Глаза у него открывались не шире крошечных щёлочек, и изо рта текла смешанная с грязью слюна. От сотрясения у него пошла носом кровь, и он что-то невнятно бубнил. Что ещё хуже, когда мы попытались поставить его на ноги, он медленно, на дрожащих ногах повалился на землю. Ковбою срочно нужна была медицинская помощь. Я вызвал медэвак, и в течение часа его увезли. Позже я узнал, что у Ковбоя развилось нарушение равновесия, и его отправили в Штаты для окончания службы.
Рано следующим утром прилетели вертолёты забрать нас в Кэмп-Эванс. Мы прибыли без фанфар. Наши глупые потери, поломанные бензопилы и потраченное время не давали командованию повода к торжеству. Никогда больше не формировались никакие подобные команды из отбросов батальона, потому что мы были слишком близки к тому, чтобы кто-нибудь погиб. В дальнейшем все посадочные площадки расчищались обученными подразделениями армейского Инженерного Корпуса.
Поскольку команда по расчистке посадочных площадок была распущена, всех её членов отправили обратно в свои подразделения, что означало, что я снова попадаю под начало лейтенанта Крамера. Однако Крамеру предстояло подождать, потому что в середине декабря я уезжал из Вьетнама в отпуск. И, с некоторое долей везения, я надеялся после возвращения пробыть некоторое время в "мёртвых душах", воспользовавшись ожидавшимся рождественским перемирием.

Глава 10. Отпуск в Hawaii

Во Вьетнаме военнослужащие получали недельный отпуск, прослужив 6 месяцев - если им удавалось столько прожить. Эти 7 дней назывались "отдых и восстановление". Для пехотинца это было важнейшей передышкой. Мы могли выбрать одно из 8 экзотических мест: Бангкок, Гонконг, Гонолулу, Манила, Сингапур, Тайпей, Токио или австралийский Сидней.
Я сразу выбрал Hawaii, потому что я знал тамошнюю валюту и язык. Мне также хотелось понаслаждаться современными американскими удобствами вроде автомобилей, телевидения, общедоступного электричества и песен, не искажённых пиджин-инглишем. А самое главное - мне хотелось вернуться в Большой мир, где со мной могли встретиться моя девушка Мэри и моя сестра Дженис. Мы втроем планировали встречу уже несколько месяцев, надеясь создать союз, которым дорожили бы вечно.
Отпуск на Гавайях был специально задуман для встреч с супругами, любимыми и членами семьи, которые оказались разделены войной. Однако наш ротный клерк, специалист Симмонс, предостерёг меня от поездки на Гавайи.
- Ты совершенно справедливо хочешь туда поехать,- начал он, - но я уже видел очень много пехотинцев, которые возвращаются с Hawaii с совершенно изменившейся личностью.
- Какого черта ты несёшь? - спросил я недоверчиво.
- Всё очень просто. Hawaii - это Большой мир. Шок от того, чтобы вернуться в Америку и затем оказаться выдернутым обратно во Вьетнам, сильно угнетает. Возвращающиеся джи-ай уже не думают о своих друзьях, как до отъезда, И всё, что они делают, вертится вокруг самосохранения. Я думаю, тебе лучше съездить в отпуск в азиатскую страну, где стиль жизни больше похож на то, к чему ты привык.
- Ты свихнулся, что ли? Азия, которую я видел, для меня слишком примитивна. И кроме того, как я могу поменяться, это я, чёрт побери!
- Это просто арифметическая прогрессия, где каждый этап твоей службы имеет своё значение. В зоне боевых действий солдат меняется всё время, потому что приобретает жизненный опыт в десять раз быстрее, чем на гражданке.

Всё это звучало, как бред, особенно из уст клерка. Я выбросил это всё из головы. Впрочем, Симмонс знал, что я не стану менять место отпуска, так что он вручил мне комплект отпускных документов и направил на взлётную полосу Кэмп-Эванса.
Беспересадочный перелёт на транспортном самолёте С-130 доставил меня на гигантскую авиабаз Таншоннят в Сайгоне. Меня сразу поразил контраст между этим современным центром обслуживания отпускников в сравнении с зачаточными состоянием такого центра в Вунг Тау. Таншоннят казался пересаженным кусочком какого-то из центральных штатов США. Территорию украшали стриженые газоны, живые изгороди и клумбы. Вдоль асфальтированных дорог тянулись бетонные тротуары и стояли фонарные столбы. Даже здания напоминали американские военные постройки в Штатах. Трудно было поверить, что я по-прежнему во Вьетнаме. Пропали привычные палатки, мешки с землей и сторожевые посты, и никто не носил оружия. Я доложил о своём прибытии, и мне определили шкафчик и койку на ночь. Подобно большинству выезжающих из Вьетнама отпускников, мне предстояло потратить следующие двадцать четыре часа на покупку гражданской одежды и туалетных принадлежностей, а также избавиться от некоторых антисоциальных привычек, приобретённых в зоне боевых действий.
Одним из первых цивилизованных поступков, что мне хотелось совершить - облегчиться в туалете со смывом. 6 месяцев я срал, сидя на бревне или присев в кустах, под холодным дождём, стекающим по заднице, и заслужил немного человеческого обращения. Я спустил воду два раза, наслаждаясь давно забытым журчащим звуком смывания отходов. Затем я стал развлекаться, включая и выключая свет, пока моющийся в душе джи-ай не заорал мне прекратить.
Сложив своё скудное имущество, я переоделся в гражданскую одежду, так что мог незаметно слиться с окружающими. Я упал на хвост двоим джи-ай, направлявшимся в клуб для личного состава. Когда мы вошли в двери клуба, то сверкающие огни, ревущая музыка и огромный танцпол ошеломили меня. По обеим сторонам сцены стояли одетые в бикини ветнамские девушки, призывно танцующие под заводной ритм. Там творился полный угар, толпа пьяных и буйных джи-ай орала танцовщицам непристойности и швыряла в них кубиками льда. Официанткам приходилось ещё хуже, их щипали и шлёпали, когда они пробирались между столиками.
Дюжина военных полицейских пыталась поддерживать уровень цивилизованности, удаляя самых буйных джи-ай, но это была заведомо проигранная битва. Потеря самоконтроля распространялась словно эпидемия. Я никогда не понимал, почему люди начинают вести себя, как невыносимые мудаки лишь оттого, что оказались вдали от дома. Из-за их поведения все военнослужащие выглядели засранцами. Не смутившись разгульной атмосферы, мы заняли столик по возможности подальше от дебошей.
Я решил, что лучше всего будет отметить мой приближающийся отпуск, подняв за это пару стаканчиков. Весь мой предыдущий алкогольный опыт ограничивался пивом, но я рассудил, что крепкие напитки - это примерно то же самое. Подобно деревенскому простачку, впервые приехавшему в город, я решил попробовать всё, что было в меню. Я искал напиток, который пришёлся бы мне по вкусу, и начал ромом с колой, за ним тут же последовала "отвертка" [Screwdriver - классический слабоалкогольный микс из водки и апельсинового сока, входит в официальный перечень напитков Международной ассоциации барменов]. Затем пошёл джин с тоником, потом "конская шея" [Horse's Neck — коктейль на основе бренди, имбирного эля и биттера «Ангостура». Украшают широкой спиралью из цедры лимона, которая символизирует лошадиную шею. Классифицируется как лонг дринк. Входит в число официальных коктейлей Международной ассоциации барменов (IBA)]. К тому времени, как я добрался до скотча с содовой, шумный клуб уже погрузился в туман. Я был совершенно разгромлен. Поскольку раньше я пил подряд разные сорта пива, то мне и в голову не приходило, что будет, если смешивать крепкие напитки. Думаю, что глупость - единственное, что необходимо, чтобы надраться в говно. Считая всё происходящее забавным, те джи-ай, с которыми я пришёл, ни разу не попытались меня остановить. Отличные парни. Где был Фредди Шоу со своими лекциями о "масле невежества", в тот день, когда он понадобился?
Двое джи-ай помогли мне дотащиться до центра обслуживания отпускников и запихнули меня на верхнюю койку. Я тут же отрубился. Примерно через час я проснулся в безжалостно вращающейся комнате. Я вспомнил, что где-то слышал, что лучший способ остановить головокружение - поставить ногу на пол. Забыв, что я лежу на верхней койке, я перекатился вбок и перекинул ногу через край, ожидая, что она упрётся в пол. Момент вращения потащил меня дальше и я шлёпнулся на пол.
- Эй ты, алкаш ёбаный! - заорал джи-ай на нижней полке, - Я тут пытаюсь поспать! Лезь обратно в койку и хорош тут шастать!
- Да... хорофо..., - промямлил я, забираясь обратно.

Спустя 10 минут комната опять закружилась, на этот раз ещё быстрее. По мере того, как вращение ускорялось, мой желудок взбунтовался. Слишком ослабший, чтобы шевелиться, я лежал неподвижно, пытаясь подавить тошноту. Я проиграл. Не успев и подумать, я перевесился через край койки и блеванул на пол. Джи-ай внизу ещё не спал и разозлился ещё больше, чем в первый раз. Он сдёрнул меня с койки и бросил прямо в рвоту.

- Вот тебе, мудила! - усмехнулся он, перешагнув через меня, - Теперь там и спи.

Кислый запах обжигал моё обоняние и усиливал головокружение. Мне не хотелось опять наблевать в спальном помещении, так что я потащился по коридору в сторону туалета. Проблема была в том, что каждые 30 футов я останавливался, чтобы сбросить свежую порцию груза, и оставлял за собой гнусный след, который надо было обходить.
Жалкий и раскисший, я принял душ и смыл вонь со своей одежды. Я вернулся в спальное помещение и обнаружил, что мой матрас лежит на полу, прикрывая рвоту. Зная, что там мне не рады, я нашёл свободную койку на другом конце комнаты. К несчастью, мне пришлось переходить на новое место каждые пару часов, потому что отпускники приходили и уходили. Казалось, я всё время ложусь на назначенную кому-то койку.
С утра у меня было такое похмелье, что мне хотелось умереть. В голове у меня стучало, словно стреляла целая батарея, а внутренняя поверхность рта как будто обросла мехом. Как я мог оказаться таким безмозглым? В таком состоянии перенести десятичасовой перелёт на Гавайи было бы изрядным подвигом. Тем не менее, подумал я, я всё равно предпочитаю похмелье над Тихим океаном, чем хорошее самочувствие на земле Вьетнама.
В 9:00 мы погрузились на ВС-8, который только что прилетел из Большого Мира. Все были в восторге от прекрасного самолёта, но мне до него и дела не было. В моём состоянии единственной вещью, которая показалась бы мне прекрасной, был унитаз с поднятой крышкой. Я втащился на борт и неуверенно нашёл своё место, где двое джи-ай уже заняли места у прохода, чтобы можно было рассматривать стюардесс, проходящих туда и сюда.
- Вы не дадите мне сесть у прохода? - спросил я, - Мне что-то нехорошо.
- О, нет, не дадим! - выпалил один из них, - Мы будем тут сидеть. У этих стюардесс круглые глаза и юбки в обтяжку.
- Да, - добавил другой, - Ты можешь посмотреть в окно. Мы тебе скажем, если с этой стороны будет что-то стоящее.

Они всё время хихикали и подкалывали друг друга, словно дети.
- Окей, - простонал я, - Но я вас честно предупреждаю. Я прошлой ночью напился и заблевал весь отпускной центр, так что сейчас я просто жду своего утреннего проблёва. Вы мне не одолжите свои пакетики? Я их отдам, если не пригодятся.

Этот номер сработал, и один из парней нехотя уступил мне место, настаивая, чтобы я вернулся к окну, как только мне полегчает.
Самолёт подъехал к концу взлётной полосы, где простоял, казалось, целую вечность. Когда мы, наконец, получили разрешение на взлёт, моторы взвыли, и мы помчались по тармаку. Взлет был мягким, но, уже почти набрав высоту, самолёт попал в нисходящий поток и несколько раз провалился в воздушную яму. В этом мой желудок нуждался менее всего. Табло "ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ " ещё горело, но для меня оно ничего не значило. Я схватил пакетик, помчался в ближайший туалет и проблевался в последний раз. Почувствовав себя лучше, я предложил, что пересяду к окну и проспал весь полёт до острова Гуам, где у нас была посадка для дозаправки и отдыха.
В конце Второй Мировой войны Гуам стал главным американским оборонительным рубежом в западной части Тихого океана. И хотя война давно закончилась, на Гуаме по-прежнему оставались крупные военно-морские, армейские и авиационные сооружения. Нам предстояло провести на земле всего лишь час, но этого было достаточно, чтобы прогуляться вокруг аэродрома. Остров не мог предложить ничего особенного в плане достопримечательностей, потому что вся окружающая местность была относительно плоской, но меня удивил вид такого количества Б-52 в одном месте. На фоне их унылой камуфляжной раскраски наш блестящий серебристый DC-8 действительно выделялся.
После того, как мы снова погрузились в самолёт, моё похмелье уже не терзало меня так сильно, так что я спросил у любителей рассматривать девушек, нельзя ли мне недолго посидеть у прохода. Они мне отказали. После 6 часов в самолёте они по-прежнему хихикали и подкалывали друг друга. Я начинал думать, что они какие-то чудики. Когда мы пересекли линию смены дат, я попытался завести с ними разговор насчёт перелёта из понедельника в воскресенье, но они выглядели скорее раздражёнными, чем заинтересованными. Я не мог определить, в чём с ними проблема, так что остаток пути я занимался кроссвордами в журнале.
Спустя 4 часа после вылета с Гуама наш самолёт приземлился в международном аэропорту Гонолулу. Мне казалось, что я вернулся на Землю. Не было больше военного фона, к которому я так привык. Гавайи были чисто цивилизованным местом с автомобилями, современными удобствами и приветливыми лицами.
Аэродромный автобус отвёз нас в пункт обслуживания отпускников на расположенной неподалёку военной базе Форт Де-Расси. Оформление бумаг заняло считанные минуты, после чего офицер напомнил нам о строжайшем правиле: выезд с Гавайских островов в любом направлении категорически запрещён. Любая попытка это сделать означала немедленное прекращение отпуска и трибунал. Строгое наказание было введено после того, как некоторым скучающим по дому джи-ай удалось добраться до Штатов, где они либо скрылись, либо их поймали за самовольную отлучку. Мне оставалось служить всего 4 месяца, так что я не видел для себя смысла рисковать.
Нас также предупредили о возможных столкновениях с антивоенными активистами. Накал страстей у них достиг своего пика после недавней огласки истории о том, как американские солдаты убили южновьетнамских гражданских в деревне Ми Лай в марте 1968 года. Обвиняемые джи-ай были из одной роты 23-й пехотной дивизии (известной под названием "Америкал"), деморализованой постоянными потерями от снайперского огня и мин-ловушек. Они окружили деревню Ми Лай, ожидая поймать там ВК, но нашли только женщин, стариков и детей. За несколько следующих часов гражданские были убиты, а их дома разрушены. Новость о злодействе и попытке его скрыть сотрясала американскую общественность и военное командование США.