![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
interest2012war2 марта 1961 г.
Сегодня вечером был в городе в составе патруля, и у меня произошла любопытная встреча. Я сидел в грузовике возле борделя, ожидая начальника патруля, зашедшего в заведение опрокинуть стаканчик-другой. В это время на улицу вышел один из легионеров и сказал, что в баре сидит англичанин, штатский. Такого здесь испокон веков не случалось.
Я послал его обратно, чтобы он попросил англичанина выйти ко мне. Тот вышел, и так я познакомился с Мартином Фишером.
Фишер принял мое предложение взять нам выпивку в баре, вынес пару литров красного, и мы расположились в кузове нашего грузовика. Оказалось, что он служит радистом на греческом пароходе, который зашел в Филипвиль на пару дней. Я спросил, почему он устроился на греческий пароход, и Фишер объяснил, что в торговом флоте моряки на международных линиях часто работают на иностранных судах – все зависит от спроса на людей твоей специальности и от оплаты. Я сказал, что тоже работал в торговом флоте и плавал на грузовом пароходе в Южную Америку. Фишер поинтересовался, какая это была линия, и, когда я ответил, что «Южноамериканская сейнтлайн», воскликнул:
– Только не говори, что это был «Сент-Арванс»!
– Ну да, «Сент-Арванс», а как ты догадался? – удивился я.
– Дело в том, что я тоже ходил на «Сент-Арвансе» и тоже работал на камбузе. Это было мое первое судно.
Выяснилось, что он служил на «Сент-Арвансе» еще до меня.
Бывают же совпадения! Чтобы два бывших юнги с задрипанного суденышка встретились перед задрипанным борделем в далеком африканском городишке, где вокруг на много миль больше не было ни одного англичанина! Если уж это не подтверждает, что Земля круглая, то не знаю, какие еще нужны доказательства.
9 дней спустя
Завтра отправляемся в Батну – машины уже загружены и стоят наготове. В казармах пусто, не считая стальных кроватей с соломенными матрасами. Похоже на последний день школьного триместра, только без каникул впереди. Покидать Филипвиль всегда грустно. Конечно, это не бог весть что, но все же намек на цивилизацию: гражданское население, магазины, кирпичные дома вместо палаток, автомобили вместо мулов. Море делает город еще более пригодным для жизни. А пляжи просто чудо – мили и мили белого песка. В нормальной обстановке здесь можно было бы отлично отдохнуть – хотя бы один день за 20 лет.
16 марта 1961 г.
Вчера весь день ехали на юг и раскинули лагерь сразу за Бискрой. Вершины гор все еще покрыты снегом. Солнце село, и возникла знакомая картина: горящие во тьме костры и сгрудившиеся вокруг них фигуры с кружками горячего супа в руках. Все глаза прикованы к консервным банкам с бобами, подогревающимся в огне, желудки одобрительно урчат.
Сегодня на рассвете тронулись дальше и через 4 часа достигли провинции Руфи. Это поистине мертвая земля – голые, покрытые пылью красновато-коричневые скалы с разбросанными кое-где клочками кустов. Деревья здесь не приживаются, так как почва представляет собой сплошную глыбу из глины и камня. Дикая, высохшая до предела местность, при одном взгляде на которую хочется напиться. Рано утром эти ощущения притупляются из-за ледяного ветра, но, когда поднимается солнце, они возрождаются с новой силой.
Машины наконец остановились, и мы, высадившись, оказались прямо над величественным ущельем, точнее, даже трещиной в скалах – как будто кто-то прорезал их по дуге гигантским ножом. Это ущелье Руфи – настоящее природное чудо. По дну его течет река, описывая вместе со всем ущельем дугу; стены совершенно отвесные, и, когда глядишь с одной из них на закругляющуюся противоположную, создается впечатление, что находишься в развалинах Колизея.
По стене ущелья тянется выступ шириной три фута, на котором проложена тропа. Мы спустились по этой тропе к реке. Вдали на берегу реки виднеются крохотные арабские жилища квадратной формы, прижавшиеся к скале. В скале выбиты пещеры, в которых устроены стойла для мулов. Есть хижины и выше, их двери выходят прямо на тропу, и можно с порога, перепрыгнув тропу, нырнуть в реку с высоты сотни футов, если возникнет желание покончить с собой. В дверях хижин сидят пропыленные арабы и провожают нас лишенным всякого выражения взглядом. Их жены, сбившиеся в стороне кучками или рассевшиеся рядами, как они всегда делают при нашем появлении, напоминают в своих черных лохмотьях ворон, взгромоздившихся на ветку дерева.
Спустившись на дно ущелья, мы пересекли реку и поднялись по противоположной стене. Перед нами высился горный хребет – сплошные скалы и песок, – и мы начали взбираться на него.
Мы шагали и шагали час за часом; солнце нещадно жгло наши головы и спины и, отражаясь от твердого грунта, било в лицо. Многие из нас совершенно выбились из сил; оглянувшись, я увидел еле плетущегося далеко позади Колье. Л'Оспиталье между тем топал впереди как заведенный, не снижая скорости. Стоило нам добраться до вершины хребта, как перед нами, откуда ни возьмись, возникал следующий. Позади до самого горизонта расстилался холмистый океан, а ущелье Руфи выглядело сверху как тоненькая ниточка, протянувшаяся на плоскогорье.
Примерно в половине пятого 2-я рота, которая находилась в двух милях западнее нас, подверглась нападению феллахов, засевших в пещерах на одной из миллиона вершин. 4-я рота и наша 3-я, примыкавшие ко 2-й с флангов, стали приближаться к этой вершине, охватывая ее, как клещами, и открыли по пещерам огонь. Основную работу выполняли легкие пулеметы и минометы; вольтижёры с их пистолетами-автоматами ждали команды на сближение. Первой приблизилась к противнику 2-я рота, а мы прикрывали ее огнем. В итоге 15 арабов были убиты, 5 сдались в плен; мы захватили целый арсенал оружия: автоматические пистолеты, ручные пулеметы «брен» и даже парочку «томпсонов». Арабы, похоже, не имеют недостатка в оружии британского производства. Полагают, что оно осталось после Суэцкого кризиса пятилетней давности, когда французские и британские войска сделали попытку захватить канал, но Иден, увы, слишком быстро отозвал англичан. 4-я рота потеряла трех легионеров, 2-я – 2 рядовых и 2 сержантов, а также несколько человек ранеными. Нам же повезло: ни у кого ни одной царапины. К семи вечера все было закончено.
Утром, ввиду того что нам предстоял нелегкий подъем в гору, а к вечеру мы собирались вернуться вниз, мы оставили там свои вещмешки с пайками и спальными мешками, выставив охрану. Однако уже начинало темнеть и спускаться было поздно – не только из-за того, что в темноте можно запросто сломать шею, но и потому, что феллахи могли устроить засаду. Ничего не оставалось, как готовиться к ночевке наверху. У большинства из нас кончилась вода, мы умирали от жажды, испытывали голод и к тому же начинали замерзать. Но вот над нами закружились вертолеты, и мы обрадовались, что они доставили наши вещмешки. Не тут-то было. Вещмешки-то они доставили, но только не нам, а другой роте.
Темнота спустилась быстро, и нам предстояло коченеть на вершине без воды и пищи. Снег, прятавшийся от солнца кое-где в расщелинах скал, отчасти решил проблему с питьем, но в остальном помощи от него было мало. Часов в 11 к нам на выручку пришла 2-я рота, которая была измучена даже больше нас, если такое возможно. Они разделили с нами свой скудный рацион, а спали мы по двое, укрывшись одним туаль де тант (полотнищем палатки) – ничтожная защита от холода. Спать в эту ночь почти не пришлось. Сбившись в кучу, мы пытались согреть друг друга своими телами, но все равно дрожали, так как ветер продувал нас насквозь. Впрочем, дрожь как раз играла положительную роль, помогая разгонять кровь по сосудам. Редкий случай, когда все ждали, чтобы поскорее наступило утро.
Наконец появились первые лучи солнца. Мы поднялись с осунувшимися лицами и ввалившимися глазами и начали спускаться с вершины, обыскивая по пути каждый куст и каждую пещеру. В связи с этим спуск был довольно напряженным и занял у нас 7 часов. В конце пути ноги у всех были разбиты в кровь, лица потрескались от ветра – вид был несчастный. Внизу нас ждал наш склад с одеждой, обувью и пайками, но других наград мы за свои подвиги не получили. Тем не менее все были рады добраться до своих вещмешков и до еды, которую должны были съесть еще накануне.
Заночевали мы на плато с видом на ущелье Руфи. В полночь я заступаю на 2 часа в караул.
24 марта 1961 г.
Весь следующий день стояли ан алерт на том же самом месте, и солнце выпарило из нас последние остатки влаги. Тени вокруг никакой – ни веточки, ни листика. Все предельно устали, все подхватили инфекцию того или иного вида, в основном фурункулы. Это результат, во-первых, плохого питания – слишком долго мы не ели ничего, кроме консервированных сардин и сыра – а во-вторых, того, что долго не снимали ни днем ни ночью грязную, пропотевшую одежду и толком не умывались, так что грязь и пот за все эти недели въелись в наши тела. К вечеру тебя охватывает жар, пот льет ручьями, а ночью опять дрожишь от холода.
Наутро мы вернулись в наш базовый лагерь около Батны. К нашему приезду палатки уже были расставлены, но не успели мы распаковать свои мешки, как был дан приказ снимать палатки. План операции был в корне изменен, и завтра с первыми лучами солнца мы уже должны прибыть в Филипвиль.
Мы прибыли – и все ради того, чтобы участвовать в параде в честь генеральского визита. Он опоздал на три часа, и мы три часа кряду стояли на плацу, а несчастный оркестрик регулярных войск снова и снова играл марш, чтобы взбодрить нас и не уснуть самому. Не успел генерал уехать, как мы стали собираться в обратный путь, на юг. В 3 часа, во мраке ночи и в еще более мрачном настроении, мы двинулись в нашу треклятую Батну. Не доезжая до деревушки Мак-Магон, остановились на ночлег и до полуночи обустраивали лагерь под проливным дождем. Он поливал огромные брезентовые палатки, металлические шесты, тысячи колышков и растяжек и наши чертовы шеи и затопил в конце концов всё и вся.
На следующий день [25 марта] мне исполнился 21 год. Я отметил это событие тем, что вырыл в разыгравшемся снежном буране несколько ям для туалетов и несколько дренажных канав. Вечером открылось небольшое фойе в палатке, но посетителей было мало, все слишком устали. Хиршфельд, однако, нашел несколько франков и настоял на том, чтобы угостить меня пивом в честь моего дня рождения. А тут еще совершенно неожиданно мне пришла телеграмма. Каким-то образом ей удалось пробиться сквозь многочисленные барьеры сложной коммуникационной системы легиона. Телеграмму прислали мои приятели, «Охотники на оленей» – так назывался клуб, который я организовал еще в школе. В него входили 9 закадычных друзей. Мы договорились, что раз в год будем устраивать торжественную встречу. Но в этом году я на встречу никак не мог попасть. И вот, пожалуйста, в эту глушь прилетает их телеграмма с другого конца света. Просто фантастика! Они не забыли. Фантастические парни! Почувствовать в этом забытом Богом углу, что друзья тебя помнят, значит очень много.
На рассвете мы явились в арабский дуар. Набросились на селение, как акулы на добычу. Согнали всех жителей, обыскали их и допросили. Тех, у кого не было удостоверения личности, взяли с собой для ее выяснения. Прошлись по всем мехтам, залезая ножом в каждую щель в поисках тайников. Арабы часто устраивают их в стенах и прячут там оружие. Но при обыске надо соблюдать осторожность, потому что нередко тайники бывают заминированы.
В этом селении мы не нашли ничего интересного, и вертолеты перебросили нас в другое место, где 4-я рота обнаружила пещеры. Исследовать их предложили добровольцам. Я, как опытный спелеолог, вызвался, но оказалось, что трое уже отправились на разведку, так что меня оставили в резерве. Однако в пещерах никого не оказалось – много шума из ничего.
В данном районе находился генерал регулярной армии. Он тут же прилетел к нам на вертолете. Поздравив трех добровольцев, он не сходя с места представил их к награждению крестом «За военные заслуги». Жаль, что я чуть опоздал и что этого генерала не было тогда, когда я лазил в пещеру в одиночку.
Вечером вернулись в лагерь и с удовольствием легли в спальные мешки. Тот, кто ночевал морозной ночью в горах Орес, никогда этого не забудет. Стоит солнцу скрыться за горой, и температура падает, как пущенный с высоты камень, а ты начинаешь трястись от холода.
31 марта 1961 г.
К нам приехал священник, в одной из палаток была устроена служба. Это случается крайне редко, и я решил пойти. Служба была очень хорошая, прекрасный священник молился с глубокой проникновенностью. Когда святой отец читает проповедь шестерым прихожанам так, будто их несколько сотен, это доходит до глубины души.
2 апреля 1961 г.
Это было не пасхальное воскресенье, а нечто невообразимое. Началось оно по той же осточертевшей нам схеме, что и все остальные дни. В 4.00 подъем – и в горы. К обеду прошли 15 миль. Предполагалось, что на этом все закончится, и в ожидании машин мы допили имевшуюся у нас воду. Но машины не пришли. Вместо этого вдруг прозвучала тревожная команда приготовиться к элипортажу (переброске на вертолетах). Нас разделили на группы, и мы стали ждать вертолетов. Прошел слух, что рота «красных беретов», то есть парашютистов регулярных войск, попала в засаду в одном из ущельев. Через несколько минут в небе зажужжали вертолеты, и нас быстренько перекинули к эпицентру событий. Сначала нас держали в резерве у входа в ущелье, где происходило сражение. Где-то в другом конце ущелья работали пулеметы, их грохот и здесь был оглушительным.
Нам предложили прикончить имевшиеся у нас съестные запасы, поскольку другого момента для этого в ближайшее время не предвиделось. Мы с легионером Греко из 4-го отделения сидели на пригорке с банкой сардин и наблюдали за отчаянными попытками нашей 2-й роты вытащить убитых и раненых солдат регулярной армии из ловушки, в которую они угодили. С одной стороны ущелья возвышалась отвесная стена с разломами и пещерами, в которых засели феллахи, поливая смертоносным перекрестным огнем как 2-ю роту, окопавшуюся на противоположной стороне, так и парней, застрявших на дне ущелья.
Неожиданно какой-то пулеметчик угостил очередью и нас с Греко – вокруг засвистели пули, вздымая облачка пыли. Мы в панике бросились на землю, стараясь зарыться в нее, спрятаться хоть за какой-нибудь стебелек травы. Ни одна из пуль не попала в нас, и, когда обстрел на секунду прекратился, мы кубарем скатились с пригорка и спрятались за скалой. Это был запоминающийся момент – еще бы чуть-чуть… Черчилль как-то сказал: «Ничто так не взбадривает, как пуля, пролетевшая мимо тебя». Но прятались в укрытии мы недолго – спустя несколько минут нас подняли, и мы, теперь уже с осторожностью, стали развертываться цепью на гребне холма, с которого было хорошо видно все происходящее. Перед этим нам встретились измотанные и потрепанные раненые солдаты регулярных войск, радовавшиеся тому, что им удалось выбраться из этой мясорубки. Нас мучила жажда, и мы попросили у них воды, но они отказали нам. Вот людская благодарность!
Выйдя на позицию, мы взяли под прицел занятую арабами сторону ущелья и палили по ней, пока пальцы не заболели. Из-за дыма трудно было разглядеть, где именно арабы прячутся, так что стреляли мы больше наугад. Стоило нам открыть стрельбу, как на нас обрушился ответный пулеметный огонь. От него сразу же пострадал 4-й взвод, перебегавший по открытому участку местности. В считаные секунды они потеряли 7 человек. Шум вокруг стоял невообразимый: непрерывное стрекотание пулеметов, крики командиров, вопли и стоны раненых, к которым тут же кидались санитары с морфием и перевязочными средствами.
Перестрелка продолжалась весь день. Стволы винтовок готовы были расплавиться, пулеметы «стен» шипели. Нам в помощь подбросили два пикирующих бомбардировщика. Они осыпали позиции арабов ракетами и полили напалмом, но без толку: те сражались по-прежнему. Вертолеты непрерывно обстреливали их из пулеметов, но тоже без особого успеха. Вся арабская сторона ущелья превратилась в пылающий ад, и трудно было представить, как там можно уцелеть. Но арабам это каким-то образом удавалось, и в ответ на сыпавшиеся на них бомбы они лишь усиливали пулеметный огонь.
Наступила ночь, а сражение не прекращалось. Над нами кружили самолеты «норд-норатлас», сбрасывая осветительные ракеты. Мы смертельно устали после проделанного накануне марша, умирали от жажды и, кажется, готовы были есть траву, но и арабы должны были испытывать то же самое.
Наши войска полностью окружили ущелье; около полуночи вертолеты доставили нам новые боеприпасы, но, конечно, ни грамма еды. Стрельба прекратилась лишь в 3 часа ночи, вскоре после того, как один из вертолетов упал в пылающее ущелье. То ли арабы подстрелили пилота, то ли в поднимающемся к небу столбе жаркого воздуха образовалась какая-то воронка. Однако самолеты продолжали освещать ущелье ракетами всю ночь, а мы по-прежнему сидели в своих укрытиях и наблюдали. У феллахов был однозначный выбор: либо попытаться улизнуть ночью, либо ждать неминуемой смерти с наступлением дня. Поэтому мы, напрягая зрение, старались уловить признаки какого-либо движения на их стороне.
Начало светать, но происходило это мучительно медленно. Мы с Колье по очереди спали. Подозреваю, что он переводил свои часы вперед, чтобы приблизить конец своей смены (у меня часов не было).
Затем мы стали медленно и осторожно перебираться на противоположную сторону ущелья. Никто в нас не стрелял. Среди скал мы обнаружили тела семерых феллахов и 4 винтовки. У одного из арабов от лица ничего не осталось – очевидно, его сожгло напалмом, – и голова его превратилась в сплошную черную массу: ее облепили мухи, питавшиеся обнаженной плотью. Кроме 7 трупов, не было никого. По всей вероятности, арабы улизнули по узкому карнизу в отвесной скале, который был незаметен с противоположной стороны. Наши потери составили 17 человек убитыми и 46 ранеными. Большинство из них получили ранения в тот момент, когда помогали выбраться из ущелья парашютистам регулярных войск – тем самым, которые отказались поделиться с нами водой и сигаретами. В общем, можно сказать, что феллахи выиграли сражение, а для нас прошедшие сутки были незабываемы. К полудню прилетели вертолеты, на этот раз груженные едой, в том числе даже крашеными яйцами! Насытившись до отвала, мы весь день патрулировали окрестности, высматривая следы беглецов, но не высмотрели ничего.
Вечером мы совершили долгий марш к тому месту, где вчера все началось и где нас должны были подобрать грузовики. Колье по пути свалился без сил, за что получил наряд вне очереди плюс дежурство в ночном карауле в течение двух недель. Я вроде бы наконец освоил искусство маршей на длинные дистанции – сегодняшний, как мне показалось, был гораздо легче или, по крайней мере, не тяжелее всех предыдущих.
В Мак-Магоне нас ждал горячий суп, который все радостно приветствовали. А меня вдобавок ждало письмо от Алистера и веселая открытка от Кристи.
У меня вдруг появилась сыпь угрожающего вида на животе и ногах – тысячи маленьких волдырей. Старри это очень не нравится, но он, похоже, не понимает, что бы это значило. Придется завтра обратиться к консюльтану, то бишь специалисту.
4 апреля 1961 г.
Пошел в санчасть, где меня осмотрел ее начальник (медсен-шеф), молодой капитан. Он поставил диагноз: зона анормаль – и направил меня в изолятор. Там мне вкололи пенициллин и прочие антибиотики, заставили съесть целую горсть разноцветных пилюль и покрасили мои волдыри горечавкой фиолетовой. К обеду температура у меня подскочила до 39,4, сыпь стала отчаянно чесаться. Получил еще порцию таблеток и уколов.
На соседней кровати лежит парень с малярией. Когда ему становится холодно, он прячется под грудой одеял, трясется под ней и издает жалобные стоны. Бедняга.
10 дней спустя
Провалялся в санчасти 10 дней. Глотал в огромных количествах таблетки ауреомицина и дважды в день кололся эметином и стрихнином. Дни тянулись медленно и скучно, пока я не стал чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы получать удовольствие от чтения. Ански прислала мне целую библиотеку, и я набросился на Хемингуэя, Стейнбека, Ивлина Во, Лоренса Даррелла, Джона Мастерса и других. Никогда не читал столько книг подряд – правда, не помню, чтобы когда-нибудь проводил столько времени в постели.
Позавчера вернулся в роту. Чувствую, что ужасно ослабел – прямо ветошь какая-то. При малейшем усилии начинаю вовсю потеть. Боюсь, я еще далеко не в норме.
Сегодня снова подключился к боевым операциям. Всю ночь мы ехали на машинах, а утром остановились и разбили лагерь южнее Филипвиля. Не успели мы поставить палатки, как нас опять посадили на грузовики и повезли в горы. К концу поездки мне стало так плохо, что я даже не мог поднять свой вещмешок с пола. Когда начался марш, сержанту Папке пришлось тащить меня на первый же холм. Весь день чувствовал себя отвратительно. Ноги были как ватные, и в придачу меня со страшной силой трясло.
Папке был бесподобен. Он безропотно таскал меня по горам час за часом и ругал лишь медиков, которые выпустили меня из санчасти слишком рано и к тому же в гораздо худшем состоянии, чем приняли. День тянулся ужасно медленно, и в какой-то момент все вокруг меня вдруг стало кружиться быстрее и быстрее, а потом совсем исчезло. Очнувшись, я увидел, что лежу на спине, а Бодуэн, наш ротный фельдшер, втыкает мне в руку какую-то иглу. Л'Оспиталье был в ярости и сказал, что, после того как в санчасти меня до предела напичкали антибиотиками, я не должен участвовать в маршах по крайней мере неделю.
Мое состояние называется фатиг женераль (общий упадок сил), и единственное средство улучшить его – отдохнуть несколько дней на природе где-нибудь в районе Филипвиля. Папке намекнул на возможность краткосрочного отпуска, так что, несмотря на нынешнее скверное самочувствие и подавленность, во мне теплится искорка надежды, что из всего этого в итоге может выйти что-нибудь хорошее. Краткосрочный отпуск мне точно не помешал бы. А пока мы сидим на вершине горы, завтра операция продолжится и меня ждут такие же мучения, какие я перенес сегодня.
ЧАСТЬ 6
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
22 апреля 1961 г.
6 дней провели в горах. Чувствую я себя чуть лучше. Дела шли заведенным порядком, а сегодня внезапно все круто изменилось и воцарилась полная неразбериха.
Утро началось как обычно. Мы вернулись в Филипвиль и разгрузили машины. Затем вдруг приказ: грузить все обратно и приготовиться к отъезду. Затем приказ отменили. Приказы меняли взад и вперед, и к полудню стало ясно, что происходит нечто экстраординарное. Просочились слухи о заговоре против де Голля, некоторые даже утверждали, что он убит. Вечером поступило сообщение, что 1-й парашютно-десантный полк легиона захватил власть в Алжире, заняв все ключевые государственные учреждения и центральную радиостанцию. По радио транслируют лозунг «Algerie française!» (Алжир – французский) и утверждают, что дислоцированные в Северной Африке войска пресекут попытку де Голля предоставить стране независимость.
Как говорят, путч устроила группа генералов во главе с Морисом Шаллем (командующим французскими войсками в Алжире); в нее входят также Поль Гарди (бывший генеральный инспектор Иностранного легиона), Андре Зеллер и Эдмон Жуо; большую роль в подготовке путча сыграл начальник штаба Рауль Салан. Ударной силой путча стал 1-й парашютно-десантный полк легиона, которым в данный момент командует майор Сен-Марк, пока командир полка полковник Жиро проводит отпуск во Франции. Привлечены также несколько парашютно-десантных полков регулярной армии, 1-й и 2-й бронетанковые полки легиона. Наша позиция пока не определилась: командир нашего полка Дамюзе, по-видимому, выжидает и хочет принять решение в зависимости от того, в какую сторону подует ветер.
Французское радио между тем громогласно клеймит эти военные действия как предательские и противозаконные.
К ночи атмосфера еще больше накалилась, но мы по-прежнему выжидали. Перспектива принять участие в государственном перевороте не могла не заинтриговать нас: такое случается не каждый день. Не исключено, что нас высадят десантом во Франции. Все страшно возбуждены, представляя себе, как спускаются на парашютах прямо на Париж. Но пока неясно, чью сторону займет Дамюзе. Его в легионе терпеть не могут – ни рядовые, ни офицеры – в отличие от его заместителя Габиро, которого обожают. Намерение де Голля предоставить Алжиру независимость вызвало недовольство у многих. Они рассматривают это как предательство, удар в спину и французским военным, которые служат в Северной Африке, и «черным», как называют местных французов, поскольку ранее президент поддерживал их борьбу с арабским сопротивлением.
И вот до чего все докатилось. Де Голль по французскому радио приказывает армии выполнять свой долг перед родиной, а мы занимаем выжидательную позицию, не имея приказа своего командования. Завтра воскресенье. Занятный будет уик-энд.
На следующий день
Среди ночи нас подняли, велели собрать все снаряжение и грузиться на машины. Весь полк длинной колонной отправился в трехсотмильный путь до Алжира. Командует полком Габиро, а Дамюзе, по-видимому, все еще на отдыхе. По пути никто из нас не мог уснуть, все сидели, закутавшись в шинели и фуляры (шарфы), погрузившись в мысли о Париже и «Максиме» и воображая высадку на парашютах прямо на Триумфальную арку, а то и на Эйфелеву башню (что вряд ли было бы удачно). Я думал также о том, как воспринимают все это в Англии. Мои друзья наверняка гадают, где я нахожусь и что делаю в этом хаосе. Им, конечно, трудно представить себе, что я чувствую, прячась от ветра в кузове грузовика среди ночи.
Медленно прорезался рассвет, холодный и сине-серый, а затем вдруг сразу вылезло солнце и все преобразилось. Тысячи и тысячи европейцев выстроились вдоль дороги, восторженно приветствуя нас. Водители отвечали им тремя короткими и двумя долгими гудками. Целое море возбужденных, смеющихся и вопящих лиц, сплошная масса притиснутых друг к другу размахивающих руками тел. Наши машины медленно плыли, словно баржи, по этому колышущемуся морю. Они нас любили, они восторгались нами. Раньше таких горячих чувств по отношению к нам не проявлялось, и я думаю, они неглубоки, просто в данный момент мы представляемся им спасителями, защитой от злой воли ужасного всесильного монстра, де Голля. И в каждом городе, большом и маленьком, все европейское население в полном составе выходило нам навстречу. Вряд ли Париж встречал союзников в конце прошлой войны с большей помпой.
Но, как это ни удивительно, вопрос о том, на чьей мы стороне, до сих пор не решен.
Уже поздно вечером наши грузовики пробрались по окраинам Алжира к казармам французских регулярных войск, которые временно исчезли в неизвестном направлении. И поразительно: по-прежнему никто из офицеров не попытался поговорить с нами, объяснить ситуацию. По-видимому, они не держат нас за мыслящих людей, с которыми надо считаться – мы для них винтики, готовые выполнить любой приказ. Приходится довольствоваться слухами и обрывками информации, уловленной транзисторами. Никто не удосужился сказать нам, поддерживаем мы де Голля или нет и существует ли путч вообще. Тут наши офицеры оказались не на высоте, и очень жаль, что это так.
На следующий день
С самого утра нас бросили в аэропорт, где наша роль стала наконец ясна. Мы должны были вытурить из аэропорта занимавших его французских морских пехотинцев. Нам выдали тяжелые деревянные дубинки, и, выстроившись шеренгой, мы стали выпихивать дубинками морских пехотинцев с поля, как стадо упрямых баранов. Они кидались на нас, пытаясь оказать сопротивление, и зачастую получали очень чувствительные удары, так что все это вылилось в довольно грязную потасовку. Их офицерам тоже досталось от наших; они орали друг на друга и обвиняли друг друга в нарушении воинского долга и предательстве. Л'Оспиталье собственноручно огрел одного из морских пехотинцев дубинкой. Постепенно мы все же выдавили их с территории аэропорта, и база, с которой нам, по-видимому, предстояло совершить бросок на Париж, была теперь под нашим контролем.
Наступил вечер. Ситуация застыла на мертвой точке. Де Голль привел в боеготовность танковые войска и пригрозил расстрелять в воздухе каждого парашютиста, если мятежники попытаются высадить десант. Это несколько расстроило вчерашние планы устроить танцы в Париже и отодвинуло обед у «Максима» на неопределенный срок.
Армия расколота надвое, и против нас, похоже, подавляющее большинство. Несмотря на это, Шаллю с восьмью полками удается пока каким-то образом держать под своим контролем весь Алжир. По-видимому, многие еще не решили, чью сторону принять. Вопрос в том, что будет дальше. Вооруженные силы в Алжире насчитывают что-то около 150 000 человек, из них 30 000 служат в Иностранном легионе. Удивительно также, что в событиях, судя по всему, участвует пока лишь незначительная часть легиона. Непонятно: те, кто не с нами – против нас или их просто держат в резерве? В самой Франции войск вроде бы не так уж много, и находящиеся в Северной Африке силы, объединившись, сумеют, по идее, без труда одержать верх. Если Шалль хочет сместить де Голля и похоронить его начинания, то следующим его шагом должна быть высадка во Франции. Иначе создается патовое положение и Шалль сможет сохранить свое влияние только при условии, что все остальные 120 000 военнослужащих решатся связать свою судьбу с ним. В противном случае вряд ли эта история продлится долго. Вполне вероятно, что нам придется обороняться.
Спустилась ночь. Мы разместились в ангарах и без конца обсуждаем ситуацию, но никаких сведений о том, что происходит, не имеем. Возможно, Шалль или Салан, прилетевший из Испании, ведут переговоры с занимающими нейтральную позицию военачальниками, уговаривая их присоединиться к ним. Интересно, что случится с нами, если путч будет подавлен? Может быть, нас распустят по домам? С этой приятной мыслью я уснул.
25 апреля 1961 г.
Импульс, двигавший путчистами, похоже, затух. Если не делать никаких шагов вперед, неизбежно возникают препятствия и противодействие. Чтобы добиться успеха, путч должен быть молниеносным. Между тем командование молчит, и создается впечатление, что оно в растерянности. Сегодня на наш аэродром пытались приземлиться самолеты, но наши танки помешали им сделать это. Но где же самолеты, которые должны ввести в бой нас? Военно-воздушные силы в Африке под командованием Жуо наверняка должны быть ключевым элементом в планах Шалля – иначе зачем задействовать десантников? Но никакими африканскими военно-воздушными силами что-то не пахнет.
Весь день бесконечным потоком поступали сообщения, противоречащие друг другу. Би-би-си объявила, что мы у ворот Парижа! Согласно другому сообщению, командование военно-воздушных сил не хочет участвовать в путче, если есть вероятность, что им будет оказано противодействие во Франции: изначально предполагалось, что это будет бескровный путч.
26 апреля 1961 г.
Шалль и Салан сбежали. Игра проиграна. Кое-кто из наших офицеров тоже исчез. Мы медленно тронулись в обратный путь, в Филипвиль.
1-й парашютно-десантный полк легиона распущен. Легионеры взорвали свои казармы в Зеральде. Это был самый мощный опорный пункт французской армии, возведенный в традициях легиона – своими руками на голом месте кирпичик за кирпичиком. После этого весь гарнизон дезертировал.
Наши машины шли весь день на восток тем же путем, каким мы прибыли в Алжир. На этот раз не было никаких экзальтированных толп, радостных лиц, размахивающих рук и триумфальных фанфар и рожков, гремящих, как военный оркестр, приветствующий победоносную армию. На улицах – угрюмая тишина и гнетущая атмосфера, лишь арабы время от времени проскальзывают по тротуару. На их лицах не видно улыбок, но внутренне они улыбаются. Европейцы сидят за запертыми дверями и считают часы, оставшиеся до их изгнания – теперь уже, видимо, неизбежного. Как быстро крутится колесо Фортуны!
27 апреля 1961 г.
Прибыв в Филипвиль, мы обнаружили, что ворота нашей собственной куартье закрыты для нас. Вероятно, боятся, что мы тоже взорвем базу ко всем чертям. Нам предложили расположиться где-нибудь на окрестных холмах, и мы разбили лагерь в лесу милях в двух от города.
Выдача жалованья задерживается, что, естественно, никого не радует. Из тех обрывков информации, которые доходят до нас по радио или с газетами, можно понять, что Иностранный легион считают корнем зла. Иначе говоря, мы козлы отпущения. Дамюзе, своевременно почувствовавший, куда ветер дует, убыл во Францию докладывать о поведении офицеров легиона и участвовать в решении их судьбы.
28 апреля 1961 г.
Нам дали 3 дня на то, чтобы забрать все свое имущество из лагеря Пео. Наши грузовики конфискованы, каждой роте оставлено лишь по одному джипу и одному «доджу». Капитан Бранка, успевший покомандовать ротой всего несколько месяцев, исчез в неизвестном направлении вместе с несколькими другими офицерами и старшими сержантами. Неясно, то ли они дезертировали, то ли поехали на разборки во Францию. Говорят, что в других подразделениях легиона много дезертиров и из них якобы формируется нелегальная армия. 14-й и 18-й парашютно-десантные полки регулярной армии вычеркнуты из списка воинских частей. Все происходит очень быстро. Слухов много, и они противоречат друг другу.
Мотаясь в лагерь за своим имуществом, мы проезжаем мимо одной из куартье регулярных войск, и военнослужащие громко приветствуют нас и кидают нам бутылки пива. Все-таки мы не всех друзей растеряли. Дамюзе вернулся и был назначен командиром 25-й дивизии, что для него большая честь. Дивиденды за лояльность.
29 апреля 1961 г.
Тревожная атмосфера окутала лагерь как липкая летняя жара. У офицеров пришибленный вид. Интересно бы знать, что происходит сейчас в голове у Л'Оспиталье. Он командует ротой вместо Бранки, который уехал – то ли ненадолго, то ли надолго, то ли навсегда. Но Л'Оспиталье вряд ли имеет основания считать себя абсолютно непричастным к путчу, так что маятник может в любой момент качнуться в другую сторону. Он наверняка понимает, что соответствующие органы во Франции сейчас, по всей вероятности, поспешно собирают информацию, и ему, возможно, представляются Марк Антоний и Октавиан Август, перебирающие имена перед решающим сражением: «Вот эти должны умереть».
Я ему не завидую. А что будет с нами? Все еще остается возможность, что легион полностью расформируют и разгонят всех по углам, «откуда взялись». Многие будут этому только рады, и я в том числе. Надо бы отдохнуть от всего этого.
30 апреля 1961 г.
Сегодня День Камерона. Наверняка ни разу с 1863 года никто из легионеров не был в этот день так трезв, как мы, запертые в лесном лагере с видом на родную базу в Филипвиле. Увольнительных не давали, так что мы на своей горе уплетали дополнительные пайки и запивали их пивом – нас снабдили всем этим, чтобы мы совсем уж не пали духом. Жалованья мы до сих пор так и не получили. Вызванное этим огорчение перерастает в отвращение к начальству, в сердцах зреет недовольство, которое может выплеснуться наружу, если положение в ближайшее время не исправится.
Вернулся Бранка. Он все-таки странный человек. Держится холодно и отчужденно, никогда не улыбается и по большей части молчит. Возможно, голова его занята чем-то другим. Говорят, что он всей душой за пье нуар, так как и сам родился в Северной Африке. Они с Габиро – закадычные друзья, и Бранка был его правой рукой, когда нас кинули в Алжир.
3 мая 1961 г.
Война продолжается, нас опять отправили в горы Орес охотиться за партизанами. В Эвиане начались переговоры с арабами. Де Голль, как и прежде, предлагает независимость с тем условием, что французы сохраняют свои нрава на нефть и военно-морскую базу в Мерс-эль-Кебире. Арабы же настаивают на полной независимости без всяких условий. В результате обе стороны наращивают силы в горных районах, надеясь, что противник в конце концов сдастся. Длинная рука де Голля дотянулась сегодня до этих пустынных гор и выдернула Бранку и Габиро из наших рядов. Мы занимались поисками в кустарнике, когда над нами пролетел вертолет, перевозивший их в аэропорт для доставки во Францию. Он кружил и кружил над нами, а мы стояли по стойке «смирно», взяв на караул в знак прощания. Жаль расставаться с ними – они были старыми офицерами легиона, а легион всегда по праву гордился своими офицерами.
Согласно традиции, на службу в Иностранный легион направляют только шестерых выпускников военной академии Сен-Сир, окончивших ее с наилучшими результатами. Нам достаются сливки офицерского корпуса. Хотя они сохраняют дистанцию и не демонстрируют отеческую заботу о нас, я верю, что они нас любят. А теперь их одного за другим отбирают у нас, чтобы предать трибуналу, подвергнуть бесчестью после того, как они много лет служили своей стране верой и правдой.
2 дня спустя
Вчера нам неожиданно приказали вернуться в лагерь Пео. Означает ли это, что мы прощены? Думаю, нет, но нам, по крайней мере, наконец заплатили. Я получил письмо от Энтони, в конверт были вложены вырезки из английских газет со статьями, посвященными путчу. Они освещают события очень подробно.
Вчера же состоялся торжественный строевой смотр, во время которого Дамюзе передал свои полномочия новому командиру полка, полковнику Ченнелу. Все рады избавиться от Дамюзе, но Ченнел тоже вызывает подозрения, поскольку он сторонник де Голля и, логически рассуждая, наш противник. Однако он с честью прослужил в легионе много лет и, по слухам, хорошо проявил себя при Дьенбьенфу в 1954 году. [Военный конфликт во Вьетнаме, в ходе Индокитайской войны]
Я видел его однажды в Маскаре. Он руководил тогда всей военной подготовкой в легионе. У Ченнела мощная фигура, он похож на большого добродушного медведя; если ему вздумается ласково потрепать тебя по плечу, есть опасность, что он сломает тебе шею. Сегодня он бродил по лагерю с небрежным видом, демонстрируя манеру «давайте познакомимся», и болтал со всеми подряд. На первый взгляд Ченнел вполне дружелюбен и безобиден, но он крепкий орешек, и глаза его холодны как сталь.
ЧАСТЬ 7
ГЛОТОК СВОБОДЫ
18 мая 1961 г.
Вот уже 2 недели рыщем в горах. И вдруг сегодня вечером Папке объявляет, что мне даются 10 дней отпуска для поправки здоровья в реабилитационном центре в Филипвиле и завтра я должен отправляться туда с нашим транспортом. Фантастическая новость! Отдых мне позарез необходим – я весь покрыт болячками.
На следующий день
Транспорт покинул лагерь в тот момент, когда все собирались на утреннее построение. Л'Оспиталье перекинулся со мной парой слов, пожал руку и пожелал хорошего отдыха.
Кроме меня, отпуск предоставлен еще двум легионерам. Всю дорогу до Филипвиля мы радостно отмечали это событие в кузове грузовика «СИМКА», промывая пересохшее горло пивом и сочувствуя нашим товарищам, топавшим в это время по горам до полной потери пульса. В Филипвиль приехали уже к вечеру.
20 мая 1961 г.
Захватив свои пожитки, мы направились в принадлежащий легиону центр «Манжен», где базируются все отпускники. «Манжен» расположен в трехэтажном здании с высокими потолками; в нем очень чисто, койки одноярусные, а главное удобство – здание находится в самом центре города. Мы можем уходить и приходить, когда нам вздумается, у нас постоянный пасс де нюи (ночной пропуск). Единственное требование – отмечаться в центре каждый день. Впервые за долгое время я чувствую себя свободным. Иметь возможность распоряжаться собой по своему усмотрению – великое дело.
Днем Филипвиль имеет вполне цивилизованный вид. Люди ходят по своим делам, женщины закупают продукты в магазинах. Все это кажется столь непривычно нормальным. Мои карманы практически пусты, и я ожидаю денег с большим нетерпением. Пока что мои развлечения ограничиваются посещением кинотеатра и салон дю те, куда влечет не непреодолимое желание попить чая, а стремление увидеться с официанткой Шанталь, с которой я познакомился во время предыдущих выходов в город.
Сегодня мне удалось поболтать с ней и получить от нее несколько кокетливых взглядов и улыбок. И хотя, лавируя между столиками, она улыбалась каждому и перебрасывалась с ними парой слов, мне кажется, что улыбки, адресованные мне, были чуточку теплее. Однако тут возникает проблема. Она вроде бы замужем за офицером регулярных войск, который служит где-то на юге. И может оказаться, что результатом всех моих попыток завязать знакомство будут одни лишь улыбки, не считая ежедневной цистерны чая.
24 мая 1961 г.
Так-так-так! Письмо от Дженнифер. Давненько их не было.
Посылка с часами дошла-таки до нее – я не зря доверился владельцу магазина в Марнии. Он переслал посылку – правда, везли ее, по-видимому, на мулах. Дженнифер ошеломлена; похоже, ею владеют противоречивые чувства и она пребывает в некоторой растерянности. Это обнадеживает. К тому же день свадьбы еще не назначен. Это обнадеживает еще больше.
29 мая 1961 г.
Дела принимают интересный оборот. Я разговорился на пляже с молодым парнем, штатским по имени Ален Моро, и он познакомил меня с двумя девушками: Жозе (не помню фамилии) и Николь Барболози. Николь – это нечто сногсшибательное. На вид ей лет 20, а на самом деле, наверное, меньше – это всегда так бывает. Ее густые черные волосы мягкой волной ниспадают на плечи. У нее бронзовая от загара кожа, и потрясающая фигура. Мы поболтали о том о сем на берегу, затем они обе ушли домой, но вечером мы встретились снова и гуляли по набережной.
Николь в восторге оттого – что я англичанин. Она учится в лицее и надеется, что я помогу ей подготовиться к экзамену по английскому. Я поспешил укрепить в ней эту надежду и договорился встретиться с ней в самое ближайшее время, чтобы приступить к занятиям.
После прогулки я зашел в салон дю те, где с большим воодушевлением разговаривал с Шанталь. Она выглядела великолепно, а когда я, больше для поддержания разговора, обронил, что неплохо было бы встретиться завтра на пляже, она неожиданно согласилась. Вот это фокус! И почему все всегда случается одновременно? Теперь придется действовать очень осторожно, чтобы не потерять сразу обеих.
В «Манжене» новости: какой-то араб зарезал солдата регулярных войск. Нам советуют гулять парами, особенно по ночам. Если арабы начинают так себя вести, ничего хорошего не жди.
На следующий день
Утром я поспешил на пляж в Сторе, довольно долго прождал там и уже начал отчаиваться, но тут появилась она, Шанталь. Внешне она почти полная противоположность Николь – блондинка с длинными волосами и голубыми глазами. Ей 26 лет, и, в отличие от Николь, она зрелая женщина, типичная француженка: маленькая, проворная и грациозная. От ее улыбки невольно таешь, а от прикосновения ее руки температура подскакивает выше крыши.
Обстановка была как на рекламном щите: жаркий день, синяя прохладная вода, белый песок и прекрасная девушка. Мы со смехом бросались в воду, плескались, ныряли, касались друг друга, передавая друг другу электрические импульсы, затем мокрыми падали на разостланные на песке полотенца, наши пальцы встречались, а глаза говорили, что мы оба хотим одного и того же. После пляжа я сводил ее пообедать в маленький французский ресторан под названием «Казино». Кроме нас, в ресторане никого не было, и патрон сразу понял, что нам надо: столик на террасе, где море плескалось о берег в 10 футах от нас, клетчатая скатерть, мягкая музыка. Никогда не забуду этот вечер. Мы рассказали друг другу о себе. Она сказала, что у нее проблемы с мужем и дело идет к разводу. Я поверил ей. Может быть, я был чересчур наивен, но мне было ровным счетом наплевать, правда это или нет. Мы медленно возвращались в Филипвиль по берегу, останавливаясь каждые три минуты, чтобы посмотреть на лунную дорожку, бегущую по воде прямо к нам, и друг на друга. Если не обязательно оценивать любовь по ее интенсивности, то это был самый прекрасный момент любви. У нас ушло три часа на то, чтобы дойти до Филипвиля, и уже далеко за полночь я проводил ее до дверей ее дома, но не дальше. С самого начала подразумевалось, что сегодня этим все ограничится, но если мы будем встречаться еще, то будет и продолжение.
31 мая 1961 г.
Весь день провел на пляже с Николь и Жозе. Кажется, я начинаю запутываться. Взял с собой бельгийца Рауля из 4-й роты – он здесь тоже в отпуске. Николь познакомила меня со своим другом Кристианом Сервом, и он пригласил меня завтра к себе домой на ленч.
1 июня 1961 г.
Я впервые побывал во французском колониальном доме. Супруги Серв приняли меня очень гостеприимно. Они даже не сознают, какое это удовольствие, когда тебя воспринимают как обычного штатского человека, а не легионера. И родители у Кристиана замечательные. Хорошо, если бы они настроили мать Николь на правильный лад в отношении меня. Как я понял, ее хватил бы удар, если бы она узнала, что ее дочь водится с легионером. К вечеру я проводил Николь до ее дома. Мы шли, держась за руки, улыбаясь друг другу и обмениваясь застенчивыми взглядами – совсем как парочка школьников. Но мне это ужасно нравится.
2 июня 1961 г.
Эти восхитительные дни продлятся недолго, но останутся в моей памяти – и не из-за самих Николь и Шанталь, а потому, что в тот суровый, засушливый период моей жизни они были освежающей паузой, наполненной счастьем. Я выпал на несколько дней из суровой реальности.
Весь день провел сегодня на пляже с Николь, а вечером мы гуляли по холмам, возвышающимся над городом. Она рассказала мне о своей семье. Судя по ее рассказам, отец ее – личность малоприятная, да и мать не лучше. Они грызутся как кошка с собакой. Николь говорила с матерью обо мне, представив меня как друга Кристиана, и выслушала назидательную лекцию. Мы простились, как всегда, рано – ее мать запрещает ей долго гулять по вечерам, – и после этого я как-то неожиданно для себя самого оказался в салон дю те.
Шанталь уже собиралась уходить – у нее был свободный вечер. Мы пошли в кино, где обнимались и целовались, а потом я проводил ее до дому. Я окончательно запутался в любовных делах, и мне это очень нравится.
3 июня 1961 г.
Рауль решил, что я веду слишком цивилизованный образ жизни и есть опасность, что я совсем оторвусь от суровых будней нашего существования, так что нам надо срочно сходить в бордель. Сегодня вечером мы зашли в один из них, но какой-то араб не хотел нас туда пускать. Мы все вышли на улицу выяснить отношения, и араб тут же выхватил нож довольно устрашающего вида.
Мы с Раулем были абсолютно спокойны – может быть, даже чересчур – после того как заправились успокоительным в баре. Мы кружили вокруг араба, выжидая удобный момент. Это происходило прямо перед борделем, и вскоре собралась толпа любопытных. Когда араб оказался между нами, я бросил в него кепи и одновременно хотел ногой выбить у него нож, но промахнулся. Однако это отвлекло его внимание от Рауля, и тот с размаху пнул араба в зад. Араб, вскрикнув, сделал несколько нетвердых шагов и выронил нож. Рауль бросился на него, как борзая на добычу, и нанес ему сзади рубящий удар ладонью по шее. Араб рухнул в придорожную канаву. Не прошло и 10 секунд, как явился военный патруль – парашютисты в красных беретах из регулярной армии. Мы объяснили, кто мы такие, и больше вопросов к нам не было. И тут я, остолбенев, увидел, как сержант, возглавлявший патруль, выругался и изо всей силы ударил корчившегося в канаве араба ногой прямо в зубы. Голова араба резко мотнулась назад, чуть не оторвавшись, а затем упала на грудь. Он был недвижен, как мертвая селедка, изо рта ручьем текла кровь. Мы с Раулем вернулись в бордель.
Так что мы опять погрузились в наши суровые будни.
7 июня 1961 г.
В городе произошло еще несколько столкновений между арабами и военными. Похоже, наша стычка с арабом дала толчок целой серии подобных инцидентов и они становятся заурядным ночным явлением.
Капитан Феррер собрал нас всех и предупредил, что, если схватки с арабами немедленно не прекратятся, нам будет запрещен выход в город. Это несправедливо, так как чаще всего не мы являемся зачинщиками.
Теперь нам разрешается заходить в арабский квартал или в бордели только вдвоем или втроем.
Слухи о том, что де Голль не оставит наш путч без последствий, не стихают. Согласно одному из них, Иностранный легион теперь рассматривается как угроза национальной безопасности и потому его численность будет сокращена с тридцати до двадцати тысяч. 10 000 легионеров будут отпущены домой! Это звучит так здорово, что даже не верится.
Я договорился встретиться вечером с Николь около железнодорожного вокзала. За вокзалом начинается тропинка, которая уходит в холмы, откуда открывается вид на весь город. Мы прошлись по тропинке и сели на склоне одного из холмов. Морской бриз овевал нас вечерней прохладой. Мы смотрели на городские крыши, на синее море и друг на друга. Мне кажется, что мы оба влюблены, – у меня такое ощущение. Мне 21 год, и я влюблен – будет ли у меня в жизни что-нибудь лучше этого?
На следующий день
С первыми петухами я побежал на пляж. Впереди был день любви, день синего моря и солнца, мы с Николь вдвоем, все остальные – лишь неопределенные, расплывчатые очертания где-то вдали. Я испытываю восхитительное чувство: меня любят не меньше, чем люблю я.
Вечером она, как всегда, ушла, растворившись в толпе. Но ее дух остался, и, хотя ее оторвали от меня, я ощущал ее присутствие, ее тепло. Вернувшись в «Манжен», я лег спать. Никогда я не чувствовал себя таким бодрым и здоровым. Физическое самочувствие зависит от того, в каком состоянии у тебя голова.
11 июня 1961 г.
Мы с супругами Серв и их друзьями устроили пикник на пляже в районе Жанны д'Арк. Николь не было с нами, и я сам присутствовал лишь наполовину. Может быть, ее семья не ладит с Сервами? Я чувствую: что-то не так, но что именно – не понимаю. Лишь с наступлением вечера мне стало легче, и, переодевшись в «Манжене», я пошел на ла плас. Не знаю, что бы я стал делать, если бы она не пришла. Но она пришла, такая же потрясающая, как всегда. Мы опять пошли на холмы по нашей обычной тропинке. В таких случаях не хочется никаких новшеств.
На следующий день
Валялись все утро на берегу, вертели пятками в песке. Солнце жарило наши тела, мы глядели друг на друга, наши руки и губы то и дело встречались, и лучше, кажется, ничего не могло быть. В 11 часов ей надо было в город по делу, а я остался. Не прошло и 10 минут, как откуда ни возьмись появляется Шанталь. Этот город с каждым днем становится все теснее. Есть два человека, с которыми мне никак не хотелось бы встретиться в тот момент, когда я вместе с Николь – ее мать и Шанталь. Боюсь, когда-нибудь это все-таки случится и воздушный шарик лопнет с оглушительным треском.
13 июня 1961 г.
Никогда не забуду пляж в Сторе, где мы загорали с обворожительной Николь. Вечером, когда она ушла, я случайно встретился с Шанталь – она увидела меня на улице и окликнула. И при этом я ничего не почувствовал. Наверное, человек все-таки не может любить двоих одновременно.
Со мной был Мараскал, и на него произвел большое впечатление тот факт, что мы с Шанталь дружим. Она, похоже, любимица всего легиона и половины французской армии, если судить по количеству военных, которые набиваются в ее маленькую чайную – и не из-за пристрастия к чаю.
14 июня 1961 г.
Катались сегодня по побережью на автомобиле с Кристианом, его подружкой Элен и Николь, а вечером нарвались на неприятность. Мы с Николь шли к ее дому по запруженной народом улице, взявшись за руки и болтая. Вдруг как из-под земли перед нами выросла ее мамаша. Николь застыла на месте, едва дыша, а я получил незабываемую отповедь, произнесенную таким звенящим от возмущения голосом, что вся улица встала как вкопанная, включая автомобили. Если бы я был в чем мать родила и насиловал в этот момент Николь, и то вряд ли ее возмущение могло бы быть больше.
«Monsieur», – завопила она, – «je vous en prie, vous à un côté de la route et ma fille à ľautre». [«Месье, я прошу вас, у вас своя дорога, а моей дочери с вами не по пути»]
Я приподнял кепи и начал было сбивчиво и взволнованно объясняться, но она уже тащила испуганную Николь прочь от меня.
О господи, что же мне делать? С этой мамашей договориться невозможно. Какова же должна быть репутация легионеров, чтобы вызывать у людей такую реакцию? Но мамаша все-таки жуткая стерва.
Я обедал сегодня у Сервов и утопил печали в шампанском.
16 июня 1961 г.
Пляж превратился в пустыню. Она не пришла. Я ждал весь день, понимая, что не дождусь ее, а вечером пошел в бар и методично напился до бесчувствия.
17 июня 1961 г.
Я пошел на пляж с Кристианом и его друзьями – он сказал, что убедит мать Николь отпустить ее с ними, но это ему не удалось. Вместо того он принес письмо от Николь, в котором она написала, что будет вечером на набережной, – и она действительно была, но вместе со своей треклятой матушкой. Та напоминает мне старую, изуродованную жизнью индианку, но, может быть, это только мое субъективное впечатление. Она торчала между нами, как стальной непробиваемый щит. А завтра мне надо возвращаться в лагерь Пео: отпуск заканчивается. Все это было лишь несбыточной мечтой, как я и думал с самого начала. Нечего было обольщаться. В мрачном настроении я совершил обход баров, пытаясь утопить разочарование в вине.
18 июня 1961 г.
Сегодня воскресенье. В 4 часа меня разбудили, я залез в кузов грузовика, который доставил меня в наш лагерь. Меня сразу же отправили на сутки в караул, так что в 6.30 я должен был предстать перед старшиной Берггруэном на осмотре наряда и иметь безупречный вид. Мое кепи должно быть белее белого, складки на рубашке и брюках прямее прямого.
Я нес караульную службу на вершине холма с видом на море. Весь день я видел плещущуюся в синих волнах Николь и испытывал отвращение к легиону.
Начальником караула был сержант Шаффер, который так ревностно следил за порядком, что не разрешал нам присесть ни разу за весь день, чтобы складки на брюках не помялись. Стоило войти в ворота части кому-либо из старших офицеров, как мы должны были выбегать ему навстречу и брать на караул. Шафферу хотелось, чтобы на нас не было ни пылинки, – как будто офицерам было не все равно – а между тем завтра, как мне сказали, он увольняется из легиона. Он прослужил в нем 15 лет, причем в другом полку, а у нас оказался лишь временно перед увольнением. Так, спрашивается, какого же черта он выпендривается? Вот уж точно зомби!
В результате я очень устал за этот день, а вечером меня ждал приятный сюрприз: из Сиди-бель-Аббеса вернулся Робин Уайт. Он притащил целый бидон вина, который мы распили в честь его возвращения.
Лучше бы я этого не делал. Вино не пошло мне на пользу, я был слишком измотан. В 22.00 я заступил на пост, который находится в небольшой будке на вершине холма, а у стенки будки стоит ящик. Я, как полагается, стоял в темноте, лицо мне обвевал морской бриз, и постепенно меня все больше клонило в сон. В конце концов я не выдержал и сел на ящик. Очнулся я оттого, что почувствовал у своего виска дуло пистолета. Вряд ли существует более эффективное средство мгновенно и полностью вернуть вас глубокой ночью к действительности, чем холодный металл огнестрельного оружия, прижатый к вашей коже.
Сержант Шаффер, делая проверочный обход, тихо подкрался ко мне и поймал на месте преступления. Сейчас уже полночь, моя смена закончилась, но утром он доложит обо мне начальству, и меня ждет веселая жизнь. Даже не хочется думать об этом. Сон как рукой сняло. Замечательное завершение отпуска!
1 июля 1961 г.
Прошло 12 дней – 12 долгих дней на «губе». Как они начались, я помню смутно. Утром после ночи в карауле я покинул караульное помещение последним. Я скатал постельные принадлежности, чувствуя, что возмездие приближается. Начальника караула нигде не было видно, но вряд ли это означало, что меня простили. И действительно, не означало. Снаружи меня ждал Берггруэн. Он перегородил мне дорогу, расставив ноги и возвышаясь как скала. Берггруэн окликнул меня, я отдал ему честь и встал, как положено, по стойке «смирно». С ним были два легионера со «стенами».
Под градом ударов по лицу и животу я уже через 2 секунды оказался на земле, но крик «Debout!» «Встать!» заставил меня подняться и опять принять положенную стойку. Кулаки Берггруэна заработали снова. Так повторилось 3 раза, после чего меня можно было выбрасывать на помойку.
Берггруэн носит на пальцах кольца, которые рассекли мою щеку почти до кости.
Затем последовал визит о куаффёр (к парикмахеру), буль а зеро, переодевание в арестантскую форму (хэбэ без пуговиц, подвязанное веревкой, и ботинки без шнурков) и пелот в течение двух часов. Металлический шлем без подкладки на бритую голову, на спине рюкзак с проволочными лямками, набитый камнями, и в таком виде бегаешь по кругу, как цирковая лошадь, а сержант стоит в центре круга и свистит в свисток: один свисток – кувырок вперед, два свистка – марш канар (бег на полусогнутых), три свистка – ползком. И так 2 часа подряд. Какой праздник для всех внутренних органов! Желчь так просто рекой разливалась. Не помню, чтобы я когда-нибудь ненавидел кого-нибудь так, как ненавидел в этот момент сержанта со свистком, ублюдка Берггруэна и всех сержантов, вместе взятых, но я держался из последних сил. Я представлял себе, что защищаю честь всех британцев: мы выдержим всё, что только ни придумают в этом паршивом легионе! Я с остервенением кувыркался и наслаждался, чувствуя, как камни прыгают у меня на спине, я был бы рад заниматься этим еще часов 6.
Когда прошло полтора часа, сержант неожиданно крикнул по-английски: «Keep smiling, Jonny». «Продолжай улыбаться, Джонни». Думаю, он искренне хотел меня подбодрить. Ему не нравилось то, чем ему приходилось заниматься в данный момент, и я невольно был благодарен ему за это. Он старался давать свистки как можно реже, так что я по большей части просто трусил рысцой; учащались свистки лишь тогда, когда к нам подходил Берггруэн, чтобы полюбоваться зрелищем.
После этого развлечения я должен был стоять лицом к стене казармы и ждать офицера, который объявит мне, какому наказанию я подвергнусь. Я простоял 2 часа по стойке «смирно» под палящим солнцем, поджаривавшим мой голый череп, а охранник с автоматом следил за тем, чтобы я не нарушал стойки. При этом от моего носа к стене была протянута бумажная лента, которая не должна была упасть. Но она и не падала, так как пот приклеил ее к носу. По истечении двух часов я промаршировал на корточках перед капитаном, обвинившим меня в том, что я нарушил правила поведения на посту, из-за чего был не способен нести караульную службу надлежащим образом, а потому… и так далее. Очень серьезное нарушение в любом армейском подразделении, и уж тем более в легионе. Мне нечего было возразить, и я получил 15 суток ареста.
Кроме меня, на гауптвахте было еще около пятнадцати арестантов. Утром нас всех собирали и под конвоем везли на грузовике в карьер, где мы целый день махали кувалдами, разбивая глыбы мрамора на куски, и грузили их на машины. Работа была нелегкая, особенно под беспощадным июньским солнцем. Когда мы вечером возвращались в лагерь, каждого из нас ожидал пелот в течение часа – для разминки.
Так повторялось изо дня в день, и даже не без пользы: мои ладони огрубели, а мышцы спины значительно окрепли. В конце дня мы участвовали в построении и торжественном марше по поводу спуска флага, а затем нас вели на «губу» – ниссеновский барак, обнесенный колючей проволокой, с бетонным полом и одним одеялом на каждого в качестве постели. Тем не менее я неизменно спал как убитый.
Существует ряд правил, которые арестованный должен запомнить как можно скорее, чтобы не навлечь на себя гнев Берггруэна, готовый в любой момент обрушиться на виновного ударами тяжелого молота. Правила эти следующие:
– арестанты всегда и всюду должны ходить по двое;
– арестанты должны снимать головной убор и вытягиваться по стойке «смирно», когда кто-либо из сержантов проходит мимо;
– арестантам запрещается стоять неподвижно, за исключением тех моментов, когда они облегчаются;
– арестантам запрещается разговаривать, за исключением тех случаев, когда к ним обращается кто-либо из охранников или сержантов;
– арестантам запрещается курить.
За все время отсидки я не переставал думать о Николь. Море и свобода были рукой подать, и это еще больше обостряло мучения узника. Я представлял себе, как она была бы огорчена, увидев меня здесь, и это, в свою очередь, глубоко огорчало меня. Пожалуй, это и называется жалостью к самому себе. Да, наверное, я отчаянно жалел себя. Но физически мы все окрепли, загорели, как негры, и чувствовали себя так хорошо, как только может чувствовать себя здоровый мужчина. Мы были уверены, что можем вынести любое наказание, какое только взбредет им в голову. У нас была хорошая компания. Мы делились друг с другом пивом и сигаретами, когда нашим друзьям удавалось тайком подкинуть их нам.
Со всеми арестованными обращаются одинаково, независимо от того, в чем они провинились. Единственная разница – срок заключения. А провинности были разнообразные: дезертирство, кража, неподчинение приказу и прочее. Среди нас был капрал, которого посадили за то, что он швырнул гранату в бар, где его обсчитали – отличный парень, кстати.
Те, кому приходилось отбывать срок на гражданке, говорят, что гауптвахта в легионе в десять раз хуже, чем любая тюрьма где бы то ни было, но мне задним числом кажется, что в ней было и кое-что хорошее. Меня выпустили через 12 суток.
С первым транспортом я добрался до нашего полка, который расположился лагерем в 50 милях к западу от Филипвиля, на холмах, окружающих маленький приморский городок Колло. Наши парни встретили меня радушно, все были рады видеть меня. Наверное, отсидка на «губе» окончательно сделала меня «своим» в их глазах.
У нас новый командир роты, капитан Жэ, и новый командир взвода, второй лейтенант Бенуа. Бенуа совсем еще молодой человек – наверное, прямо из Сен-Сира. Это, конечно, хорошая рекомендация, но он слишком уж непоседлив и явно в восхищении от самого себя. Поживем – увидим, что он за птица.
ЧАСТЬ 8
СНОВА НА ФРОНТЕ
31 августа 1961 г.
Провели в горах целый месяц и сегодня вернулись в Филипвиль. Долго ехали на грузовиках мимо арабских деревушек с их убогими хижинами, построенными из соломы и прутьев, которые скреплены грязью и навозом. Сточные канавы протекают прямо посреди деревни, в них играют детишки в лохмотьях. Они покрыты струпьями и болячками, вокруг которых вьются мухи; даже лица их изуродованы. У одной маленькой девочки мухи облепили весь рот. Она, казалось, даже не замечала их – должно быть, устала отгонять. Девочка стояла в изодранном платьице, покрытом высохшей грязью; волосы были спутаны, в них въелась пыль. Она глядела большими невинными карими глазами на наши грузовики, в которых мы пожирали консервы, запивая их пивом. Я хотел дать ей сыру, но мне понадобилось несколько минут, чтобы уговорить ее подойти. Наконец она протянула ручонку, схватила сыр и убежала, чтобы показать подношение осчастливленным родителям. Ей, должно быть, года 4. Сейчас-то хорошо, солнце греет, а вот что будет зимой – страшно подумать.
У взрослых задумчиво-философский вид. Мужчины сидят возле хижин, жуют шик и беседуют. Женщины работают, таскают связки хвороста на согнутых спинах. Лица их абсолютно ничего не выражают: ни радости, ни печали, – они изборождены миллионами морщин, которые представляют собой канавки, проделанные слезами в течение многих лет – сухими слезами, ибо в этих рано постаревших лицах нет ни капли влаги. Они похожи на старые финики, упавшие в песок и медленно высыхающие на ветру.
В загонах трупами валяются овцы; полуживые коровы и ослы стоят, бессмысленно уставившись в пространство; ноги у них связаны, не давая им возможности убежать. Время от времени они тыкаются носом в сухую пыльную землю, но в земле уже много лет нет ни травинки. Животные служат транспортным средством, а когда их изнуренные тела не смогут больше таскать собственный скелет, они станут пищей.
Существование этих людей разительно отличается от жизни французских колонистов в их прекрасных особняках, окруженных апельсиновыми садами и виноградниками. Здесь же жизнь затухает, люди, кое-как перебиваясь изо дня в день в этой обезвоженной убогости, теряют человеческий облик. Французы говорят, что самостоятельно арабы не выживут, и даже приводят в доказательство своих слов цитаты из Библии, но, по правде говоря, разве есть у них шанс получить кусок французского пирога? Жаркий сухой сирокко продувает деревню насквозь, обжигает ноздри, режет глаза, закручивает пыль тысячами маленьких вихрей. Он проникает во все мельчайшие складки тела и царапинки; жизнь этих бедняг протекает в коричневом безжизненном мире. Но станет ли она лучше, когда уйдут французы – это вопрос.
3 сентября 1961 г.
В Пео мы провели 2 дня, но выбраться в город за это время не успели из-за караульной службы и бесконечных проверок нашего имущества и снаряжения. Теперь мы стоим лагерем в горах Орес, где-то между Мединой и Руфи. Рота рыщет в горах, а меня оставили в лагере, потому что у меня на спине образовался нарыв величиной с мячик для пинг-понга. В последнее время я таскал радиостанцию командира взвода. Это, конечно, комплимент моему французскому, но радиостанция весит целую тонну и непрерывно трет мне спину, которую я мою раз в месяц (чаще у нас не получается). Отсюда и нарыв.
5 сентября 1961 г.
Длинная рука закона все-таки настигла и младший офицерский состав подразделений, участвовавших в путче. Л'Оспиталье и еще несколько человек вызывают во Францию. Жаль расставаться с ним. Мы протопали вместе черт знает сколько миль. Л'Оспиталье вызывает у меня большое уважение, он отличный офицер. Он, наверное, даже испытал облегчение, получив этот приказ: нет ничего хуже неопределенности, когда ожидаешь, что нечто плохое должно случиться. И лишь узнав, что именно его ждет, человек становится способен мобилизовать внутренние силы и встретить невзгоды лицом к лицу.
Так что теперь полк укомплектован новыми офицерами, и чувствуется, что для них это тоже новое дело. Даже по их виду можно сказать, что у них нет опыта работы в здешних горах и что им не приходилось ощущать близкое дыхание смерти.
7 сентября 1961 г.
От фурункула на спине заражение пошло к нижней части позвоночника и лимфатическим узлам, так что пришлось обратиться к врачу. В палатке, где у нас была санчасть, сидел врач-бельгиец, страдающий анормальным избытком веса и похожий на короля Фарука.
Он носил темные очки, лоснился от пота и производил впечатление мясника, а не медика. Оказалось, что первое впечатление не обманывает. Я снял рубашку и лег ничком на кушетку, он же вытащил два зеркала, чтобы я мог видеть, что делается у меня на спине. А делалось там черт знает что. Нарыв напоминал теперь мячик для тенниса, а не для пинг-понга и был окружен кольцом красного цвета величиной с блюдце.
Фарук велел мне взять в рот берет и как следует закусить его, а затем приступил к работе. Пристроив свои мясистые руки вокруг фурункула, он сдавил его изо всех сил. Мать честная! Было такое ощущение, что он ломает мне позвоночник. Я стонал от боли, он рычал и пыхтел от натуги, и послушать со стороны, так нас, наверное, можно было принять за парочку умирающих слонов. Наконец нарыв с громким чмоканьем прорвался, и вся его сердцевина размером с хороший булыжник взлетела к потолку, оставив у меня в спине кратер, в который вошла бы куча мелких монет на сумму фунтов в 5.
Затем Фарук напихал в кратер меш (тампоны), пропитанные йодом или чем-то другим, по ощущению напоминавшим соляную кислоту, и на этом операция закончилась, не считая инъекции литра пенициллина, которая в обязательном порядке производится после любых процедур.
3 дня спустя
Нарыв почти зажил. Все-таки в применяемых в легионе методах лечения что-то есть. Сейчас уже вечер. Мы разбили лагерь над Мединой на высоте 6000 футов и готовимся отойти ко сну.
Пару часов назад Хаско укусил скорпион, когда он хотел поднять камень, под которым тот прятался. Хаско уже увезли на вертолете. Скорпионам здесь раздолье: почва каменистая, высохшая до предела – лучше условий не придумаешь.
Сегодня ночью мы сидим в засаде. Холод собачий.
На следующий день
Поднялись за 2 часа до восхода солнца и ходили по горам. Прошли за день миль 30, наверное. Попадавшиеся нам по пути небольшие скопления арабских мехт мы прочесывали частым гребнем. Женщины при нашем появлении сбиваются гуртом, как овцы или коровы, мужчины тут же исчезают. Это может означать, что они заодно с феллахами.
Обычная процедура в деревнях, поддерживающих феллахов, заключается в том, что первым делом мы сворачиваем шеи всем курам и распихиваем их по нашим мюзет.
Затем мы разгоняем скот и сжигаем все мехты дотла. Команда сжигать дома неизменно поступала от капитана из Второго отдела, который сопровождал нас. Ему якобы заранее было известно, что в этих селениях живут или находят пристанище феллахи.
В одной из деревушек, куда мы прибыли ранним утром, навстречу нам выскочила маленькая собачонка породы чау-чау, устремившаяся с лаем прямо к Хиршфельду. Хиршфельд поднял свою саперную лопатку высоко над головой и со всей силы ударил собачонку сзади по шее, практически отрубив ей голову. Такое вот жуткое, чтобы не сказать зловещее, начало дня.
Около полудня мы набрели на другую деревушку. На этот раз мужчины не успели убежать. В ответ на вопросы офицера Второго отдела они цедили сквозь зубы, что не имеют ничего общего с феллахами, или вообще отмалчивались. Их поведение изменилось после того, как их загнали в одну из хижин и подожгли ее. Они завопили как резаные, а когда их выпустили, стали давать показания, перебивая друг друга.
В конце концов они предоставили слово одному из жителей, который сказал, что отведет нас к тайнику, где спрятано большое количество оружия. Мы прошли вслед за ним по холмам, долинам и ущельям миль 15, после чего он заявил, что не может найти тайник. Пока араб объяснял это капитану, мы расселись на склоне небольшого оврага с высохшим руслом ручья на дне. Араб стоял прямо подо мной и тараторил что-то, удрученно размахивая руками.
Неожиданно офицер выхватил автомат у ближайшего легионера, а когда араб начал протестующе кричать, офицер пнул его ногой в бок, и тот, потеряв равновесие, покатился вниз по склону. Капитан вскинул автомат к плечу и разрядил в него очередь. Докатившись до высохшего русла, он был не живее окружающих камней. Там мы его и оставили. После этого мы очень долго добирались до наших машин, преодолев по пути горный хребет высотой 5000 футов. Никто из нас не вспоминал об этом арабе – было слишком жарко, мы устали.
У нас не осталось никаких чувств, наши души пусты, наша способность испытывать какие-либо эмоции умерла, как тот араб в овраге. Как я дошел до этого?
Неделю спустя
Каждый день одно и то же. Встаем с рассветом и несколько часов шагаем к тому месту, где намечено проводить фуйяж.
Делаем остановку, чтобы выпить кофе и перекусить консервами, и идем дальше. Хотя мы неутомимые машины и можем прошагать очень много миль, в жару наша работоспособность снижается. К тому же даже самым совершенным машинам надо время от времени давать отдых. Тео и тот свалился однажды – вот уж не думал, что придется увидеть такое.
Часто нам не хватает воды, и ничего нет хуже, чем ложиться спать с пересохшим горлом, зная, что утром невозможно будет выпить кофе. Но мы выносливы, как буйволы; наши мускулистые тела не содержат ни грамма жира и сочетают лучшие качества мула и верблюда. Мы можем ходить часами, когда стоит удушающая дневная жара или парализующий ночной холод, а с неба к тому же непрерывно льет дождь. Наши спины больше не болят от тяжести наших вещмешков, наши ноги не чувствуют гноящихся ран. Иногда мы по нескольку дней кряду даже не видим своих ступней, поскольку снимать на ночь ботинки не рекомендуется.
В один из жарких дней у нас состоялась перестрелка с арабами. Им с их дробовиками трудно было тягаться с нашими пулеметами, и мы победили. Но мы просмотрели одного из них, и он всадил две пули в живот Холларду из 4-го взвода. Холлард лежал на спине, и жизнь то загасала, то пробуждалась в нем, как электрическая лампочка, которая вот-вот перегорит. Удивительно, что он не скончался на месте. Медики обсыпали его антисептическим порошком, но половина его желудка вылезла наружу, и они ничего не могли с этим поделать, оставалось только ждать вертолета. Но до госпиталя его не довезли. Типу, который свалил его, удалось скрыться.
А однажды мы убили мула. Это был очень прискорбный случай. Мы бродили весь день под непрекращающимся дождем, и уже начинало темнеть, когда мы спустились в долину и увидели мула. Он стоял там и выглядел как самое одинокое существо на свете. Бенуа немедленно решил прикончить его из пистолета, к нему присоединился и Хиршфельд со своим автоматом. Я находился в 70 ярдах от них и кричал им, что надо выстрелить ему за ухо, но они меня не слышали. Тупые, невежественные ублюдки – они палили и палили по несчастному животному и радостно гоготали при каждом выстреле. Мул, ничего не понимая, метался в агонии, упрямо цепляясь за жизнь, но наконец упал и испустил дух. Шакалам будет чем поживиться этой ночью. Мы продолжили свой путь, но этот инцидент остался у меня в памяти как пример подлого и грязного поступка.
19 сентября 1961 г.
Мы остановились на ночлег на возвышенности с величественным видом на равнину Бискры. Километров сто шириной, безупречно плоская, она тянется в бесконечность, исчезая за горизонтом, и на всем этом пространстве нет ни одного деревца.
На небе звезд не счесть, и караван
Идет под звездным небом в пустоту…
Но куда уходит караван? Я мог бы полюбить эту землю с ее горами, вздымающимися к небу, и ущельями, уходящими к центру земли. Это пустынная, дикая и невероятно красивая страна.
Мы с Хаско, который благополучно пережил укус скорпиона, растворили вечером в одном котелке суп из двух пакетиков, и этот подонок съел его почти весь, пока я стоял свой час в карауле. Он якобы думал, что я поужинал перед тем, как заступить на смену, но на самом деле он отлично знал, что я ничего не ел. Скотина, конечно, однако он делился со мной сигаретами два последних дня, и я не стал лезть в бутылку. Я обнаружил, что подогретый ром с кристалликами лимонадного концентрата – отличный напиток на ночь, особенно когда яйца у тебя отмерзают напрочь и ты их уже не чувствуешь.
26 сентября 1961 г.
Весь день то взбирались на горы, то спускались с них, и в результате у меня в животе что-то жутко разболелось. Наш медик поставил диагноз: rien. [Ничего]
Ничего себе rien! Наверное, приступ аппендицита, но медику наплевать: это мой аппендицит, а не его.
На следующий день
Боль в животе исчезла. Похоже, медик был прав, как ни странно.
2 октября 1961 г.
Письмо от брата Энтони, в котором он сообщает, что Дженнифер разорвала помолвку. Давно уже я не получал таких хороших вестей.
3 октября 1961 г.
Выехали с первыми лучами солнца, и не успели наши грузовики тронуться с места, как из арабских хижин неподалеку выбежало не меньше сотни детишек, которые рассыпались по территории, где стояли наши палатки, и принялись рыться среди травы и камней. Интересно, что они там найдут – может быть, чьи-то часы, мелкие монетки, фотографию или журнал, а то и несколько оброненных патронов.
Мы направились к северо-западу от Батны, затем по главной национальной автомагистрали через Константину и на запад к Миле. По прибытии нас тут же посадили в вертолеты и выкинули в небольшой деревушке, где мы застали врасплох небольшой отряд феллахов.
Пойманные с поличным – оружием, – они даже не пытались оказать сопротивление.
Перед нападением на деревню Пилато попросил у сержанта Папке разрешения «распорядиться» местными женщинами. Папке задал ему такую взбучку, что слушать было приятно. Меня даже немного удивило, что Пилато решил попросить разрешения. Он зловредный, паршивый тип. Его смуглое узкое лицо, угловатое и напряженное, напоминает крысиную морду. Когда он рядом, лучше не выпускать его из поля зрения. А от Папке ничего другого и нельзя было ожидать, он человек прямой и порядочный. Однако таких, я думаю, здесь не много, и Пилато был явно озадачен, когда сержант отшил его. Мне приходилось слышать истории о том, как порой обращаются с женщинами во время этих вылазок на природу, – волосы встают дыбом. Правда, самому мне ничего такого видеть не доводилось, так что, может быть, Пилато – исключение.
Уже к вечеру провидение дважды спасло Хиршфельда от смерти. Тот проходил под деревом и услышал, как у него над головой ударник затвора дважды щелкнул по пустому патроннику. Задрав голову, Хиршфельд увидел на дереве араба с двустволкой, нацеленной на него. Арабу крупно не повезло: оба ствола дали осечку, и это стоило ему жизни. Соскочив с дерева, он стал расшаркиваться и рассыпаться в приветствиях и заверениях в вечной дружбе: «Monsieur, camarade, nous les amis; Vive la Legion! Vive la France! Monsieur!» [Месье, товарищ, я ваш друг. Да здравствует легион! Да здравствует Франция! Месье!]
Но, увы, все это звучало неубедительно, учитывая двустволку. Он лишь чудом только что не отправил Хиршфельда к праотцам, и капралу, естественно, не хотелось давать ему второй попытки. Он выхватил автомат и разрядил в араба половину магазина. Тот повалился на землю, извиваясь, как угорь на конце лески – для него это стало концом.
11 октября 1961 г.
Просто кошмар! В девятом часу вечера мы вернулись в лагерь, поужинали и разошлись по палаткам. Одни читали, другие играли в покер, третьи пили пиво или просто болтали. И тут это произошло. Раздался мощнейший взрыв, как будто рядом упала бомба; нас основательно тряхнуло. Секунд пять все сидели, остолбенев от неожиданности, затем разом выскочили из палатки в темноту. В 15 ярдах от нас виднелись дымящиеся остатки соседней палатки. Кинувшись к ней, мы стали рвать брезент руками и ножами, и, когда откинули его, перед нами предстала жуткая картина.
Со всех сторон подъехали джипы, и при свете фар мы могли разглядеть ее во всех подробностях. 10 минут назад в палатке было 10 человек, вернувшихся с операции. Как удалось установить несколько часов спустя, один из них, снимая снаряжение, зацепил чем-то чеку ручной гранаты и чека выскочила из гнезда. Мы все таскаем гранаты на поясе, и мне не раз приходило в голову, что это опасно, особенно когда продираешься сквозь густые заросли. Это была граната американского производства, взрывающаяся через 2 секунды, и через 2 секунды она взорвалась.
Теперь в палатке был сущий ад, сцена из какого-нибудь кровавого гиньоля. Повсюду валялись тела, некоторые из них еще шевелились и страшно стонали. Кого-то взрыв застиг на койках, где они, возможно, читали, другие были распростерты на полу. Палатка была все-таки закрытым помещением, и это, очевидно, усилило разрушительное действие взрыва. Не уцелел никто. Один легионер лежал ногами на койке, головой на полу, а все его внутренности свисали ему на грудь, у другого вместо ноги было кровавое месиво. Среди пострадавших суетились санитары; остальные, натыкаясь друг на друга, пытались им помочь. Я думаю, в этот момент мы даже жалости к несчастным не чувствовали – ужас, вызванный происшедшим, подавил все остальные эмоции. Из 10 обитателей палатки четверо были убиты на месте, остальным предстоит пока что балансировать на грани жизни и смерти.
Какие неожиданности порой готовит нам судьба! Теперь я, наверное, буду вспоминать сегодняшний вечер, даже когда у меня все будет в порядке.
1 ноября 1961 г.
Мы снова в Филипвиле. Сегодня седьмая годовщина начала народного восстания, и потому в предвидении демонстраций мы находимся в состоянии ан алерт.
Наши патрулировали на грузовиках на центральной площади города, но никаких нарушений порядка не наблюдалось. Вечером поступили сведения о беспорядках в Алжире. Были убиты 67 арабов, взрывали пластиковые бомбы, но кто был ответствен за взрывы – не сообщают. Через 2 дня нас перебрасывают на тунисскую границу. Мне вдруг стало скучно в Филипвиле и хочется поскорее вернуться в горы. Нас не выпускают из лагеря, и он превращается в тюрьму, так что я предпочитаю дикую природу. Телефонов у нас нет, позвонить кому-нибудь за пределы лагеря мы не можем. Удивительно, как подумаешь: я уже 2 года не разговаривал ни с кем по телефону!
4 ноября 1961 г.
Мы выехали на восток навстречу солнцу, миновали Бон и достигли маленького прибрежного городка Ла-Каль. К этому времени погода изменилась, началась гроза, что было очень некстати при постановке палаток и не успокаивало разыгравшиеся нервы. Бенуа заявил, что его взвод (то есть мы) добровольно отправится охранять границу ночью. Он не упускает возможности отличиться.
Полк растянут вдоль границы миль на 50, и каждая рота действует более или менее независимо от других. Сама граница выглядит точь-в-точь как марокканская: сплошная колючая проволока и мины. Вид у нее очень негостеприимный. Посреди ничейной полосы возвышается линия холмов, которые не позволяют видеть, что делается по другую сторону границы. Ширина полосы около полутора миль по прямой. С той стороны холма арабы собрали значительные силы, и их прославленный герой бен Белла тоже находится там, с нетерпением ожидая момента, когда Алжиру предоставят независимость и он сможет с торжеством вернуться на родину. Если придется ждать долго, то не исключено, что арабам это надоест, и это одна из причин, почему нас перевели сюда.
18 ноября 1961 г.
В 3 часа ночи нас выдернули из спальных мешков и в срочном порядке кинули к проволочным заграждениям.
Феллахи прорвали их с помощью «бангалорских торпед». Они сделали это в нескольких местах одновременно и в создавшейся суматохе и темноте добились стопроцентного успеха. Артиллерия и пикирующие бомбардировщики все утро долбили полосу ничейной земли, но что толку, если птичка уже улетела?
21 ноября 1961 г.
До сих пор мы не вылезали на ничейную землю. А арабы между тем, похоже, придвинулись к нашей границе и прячутся непосредственно за холмами посреди нейтральной полосы. А чем ближе к нам они будут располагаться, тем легче им будет прорваться ночью на алжирскую территорию. Хотя мы регулярно ведем заградительный артиллерийский огонь, практика показывает, что это малоэффективно. Поэтому было решено брать ближайший холм приступом сегодня ночью.
24 ноября 1961 г.
В полночь мы тихо покинули лагерь пешком, чтобы не шуметь. Артиллерия весь день утюжила холм, надеясь несколько уменьшить силы, с которыми нам, по всей вероятности, предстояло столкнуться. Столкновение ожидалось крупное, и был задействован не только наш полк целиком, но и несколько подразделений регулярной армии.
На рассвете мы сидели, притаившись у самого гребня холма, готовые по приказу перевалить через вершину. Адреналин гонял кровь по венам с сумасшедшей скоростью, и сырой утренний холод был нам нипочем. Затем в сером небе появились силуэты девяти бомбардировщиков В-26. Их далекое гудение перешло в рев, когда они пролетели над нашими головами в сторону Туниса, а секунду спустя с оглушительным грохотом сбросили свой груз на вершину холма. Земля вокруг нас затряслась. Вслед за этим сзади послышались залпы артиллерийских орудий, и прямо над нами, чуть ли не взбивая наши прически, засвистели снаряды, приземлявшиеся с сокрушительным громом с другой стороны холма.
Бомбардировка продолжалась 2 часа, после чего наступила полная тишина – вот уж точно зловещая! По рядам пробежал тихий приказ приготовиться к атаке. Быстренько откусив от плитки шоколада, мы кинулись вперед. И с разбегу напоролись на встречный удар. Не успели мы пробежать и 10 ярдов, как с небес, как будто кто-то вспорол их, дождем посыпались минометные снаряды. Началось сущее светопреставление. Вокруг даже камней не было, чтобы спрятаться, мы метались на открытом месте, как утки на пруду. Но при этом феллахи раскрыли местонахождение своих позиций, радисты передали их координаты артиллеристам, и те опять принялись за дело. Нам еще повезло, что у арабов не было артиллерии.
Однако они успели нанести нам серьезный урон. Больше всего досталось компани д'аппюи.
Люди вокруг меня звали на помощь, другие лежали неподвижно. Но зацикливаться на этом не было возможности – мы все разом ринулись на вершину холма.
Постепенно мы оттеснили арабов с нейтральной полосы на территорию Туниса и, не обращая внимания на границу, преследовали их далеко вглубь тунисской территории Хабиба Бургибы.
И нам было ровным счетом наплевать, нарушили мы чьи-то суверенные права или нет – мы просто прогоняли противника. Но сделать это до конца, нанести им окончательное поражение нам никогда не удастся, потому что, если никто не заставляет их воевать до последнего солдата, они будут лишь бесконечно уклоняться от наших ударов.
На следующий день
Сегодня мы отдыхали и зализывали раны. Многим они были нанесены минометной шрапнелью. Капитану Жэ понравилось, как мы держались в бою, и в знак одобрения он поставил выпивку всей роте. Чем дальше, тем больше он мне нравится. Он хорошо относится к подчиненным, а ведь именно это имеет решающее значение.
Нам выдали жалованье. Мы с Тео полдня играли в орлянку, и он практически обчистил меня. В день получки Тео бесподобен: к полудню он уже вдребезги пьян и ему трудно сфокусировать взгляд на одной точке.
Несколько дней спустя
В последние дни ходим патрулем вдоль проволочных заграждений, а по ночам устраиваем засады на ничейной земле. Со стороны феллахов особой активности не наблюдается. По-видимому, они тоже зализывают раны. Мы перенесли лагерь на новое место – наступила наша очередь жить по соседству с армейским борделем. Ну прямо не жизнь, а сказка.
Как-то разговорился в фойе с сержантом Бокемье. Он у нас что-то вроде ротного секретаря, держится обычно тихо и принимает таинственный вид, как будто ему одному известна некая важная конфиденциальная информация. Бокемье рассказал мне немного о себе. Во время войны он работал на ферме неподалеку от города Бери в Ланкашире, так что прилично знает наш север. Английская овсянка и кукурузные хлопья тоже хорошо ему известны. Судя по его рассказам, ему неплохо жилось там – во всяком случае, гораздо лучше, чем нашим в Колдице.
По словам Бокемье, у меня самый высокий IQ в роте, и это означает, что у большинства моих коллег дела совсем плохи. Мои преподаватели в Бедфорде прослезились бы, узнав о моих успехах. Еще он сказал, что меня трижды рекомендовали в школу подготовки капралов – Прат-Марка, Глассе и Вильмен – и всякий раз Второй отдел отвергал мою кандидатуру. Причин отказа они не приводили, но, по-видимому, я вызываю у них подозрения: кто я такой и какого рожна мне здесь надо? Меня это не удивляет – я и сам не могу внятно объяснить, что мне здесь надо. С самого первого дня в легионе я считаюсь потенциальным дезертиром, и они, вероятно, все еще ждут, что я рано или поздно совершу этот шаг.
12 декабря 1961 г.
Поднялись в 3 часа ночи. Уже 8 дней льет дождь, и всюду одна вода: в спальных мешках и палатках, внутри и снаружи. Вся одежда намокла, и, поднимаясь темным мокрым утром, мы дрожим от холода. Настроение из-за этого поганое. Да и без того нечему радоваться.
Было приказано опять идти штурмом на холм и выживать арабов из насиженных гнезд. Все это напоминает игру в «хитрую лису».
Французскую военную тактику порой трудно понять, однако ведь дали же они миру Клемансо и Наполеона.
Все происходило примерно так же, как и во время нашей первой увеселительной прогулки, но на этот раз мы держались увереннее, так как это было нам не внове. Арабы закрепились не очень надежно, и наши бомбардировщики вместе с артиллерией нанесли им более чувствительный урон. Довольно скоро мы заставили их отступить, однако перед этим они успели потрепать наши ряды с помощью двух удачно расположенных пулеметов. Одна из очередей прошлась всего в нескольких дюймах от меня и задела парня в двух ярдах правее. Пуля попала ему в колено, и я никогда не видел, чтобы человек так мучился. Рядом был санитар, мы затащили раненого в какое-то углубление, где санитар вколол ему морфий. Я побежал дальше, гадая, когда же наступит моя очередь. Очень хотелось иметь какие-нибудь наколенники.
Мы превосходили арабов числом и огневой мощью и отогнали их от границы, как и в прошлый раз. Затем мы оставили их в покое и устало поплелись под дождем по грязи домой. Какой во всем этом смысл?
14 декабря 1961 г.
Сегодня получил сразу 2 посылки. Энтони прислал мне фляжку-термос, а Лорис и Лейла – кулинарные изыски от «Фортнума». Они никогда не смогут понять, что это значит для меня, потому что, когда я увижу их и буду рассказывать об этом, обстановка будет настолько иной, что им трудно будет представить, как это было.
Термос – бесценная вещь. Благодаря ему я смогу подкрепиться горячим чаем с коньяком, когда мы будем сидеть в засаде в холоде и сырости. Все деликатесы я отнес Жоржу Пенко из 4-й роты, с которым я в последнее время сблизился, и мы устроили пир. Жорж бегло говорит по-английски. Через месяц он отправляется в капральскую школу и очень рад этому. По его словам, он уже по горло сыт тем, что его с утра до вечера достают капралы, и чувствует, что теперь его очередь. Это, без сомнения, логично.
Мы поболтали, как обычно, о «Ла Кий» и о том, каким образом будем зашибать миллионы, когда вернемся на гражданку. «Ла Кий» – это название корабля, увозившего с Дьявольского острова [бывшая исправительная колония во Французской Гвиане] тех, кто отбыл свой срок.
Здесь выражение «взять билет на Ла Кий» употребляется в значении «демобилизоваться».
18 декабря 1961 г.
Мы по-прежнему охраняем границу, дождь по-прежнему идет, по ночам мы по-прежнему совершаем вылазки на нейтральную территорию, где дрожим от холода в засаде, и по-прежнему безрезультатно. Правда, по мелочам кое-что изменилось.
Во-первых, нам выдали утеплительные пакеты – нечто вроде больших конвертов, наполненных химическими реактивами и прикрепляющихся к рубашке изнутри. Если потянуть за шнурок, в пакете начинается реакция и выделяется тепло. Во время ночных дежурств это очень кстати. Во-вторых, улучшились пайки, которые мы берем с собой, когда уходим на операцию. Нам традиционно выдают два типа индивидуальных пайков: «Е» (европейский) и «М» (мусульманский). Мы можем получить любой из них – какой в данный момент есть в наличии. Паек «Е» содержит банку консервированной свинины, банку сардин, сыр, а также плитку шоколада, маленький пакетик растворимого супа, два пакетика кристаллизованного лимонада, пакетик растворимого кофе, маленькую бутылочку о-де-ви («живой воды» – в данном случае коньяка) и порцию туалетной бумаги. В мусульманском пайке свинина заменена тунцом и отсутствуют коньяк и туалетная бумага. Теперь же нам выдают коллективные пайки с гораздо большим ассортиментом продуктов и без этих жутких сардин.
На следующий день
Весь день ехали на юго-запад к Сетифу сквозь дождь, ветер и снег и вечером разбили лагерь высоко в горах Кабилия. Лица у всех покраснели и распухли от мороза, глаза на ветру застыли в виде ледышек, выглядывающих из покрасневших глазниц. В темноте нам удалось кое-как поставить 2 большие палатки для офицеров, прочие оставили до утра. Неподалеку от нас находится деревушка под названием Бордж-Бу-Арреридж, затерянная в бесконечной пустоте. Пока наши машины разгружались и искали место для ночлега, вся земля в лагере превратилась в грязное месиво, и жизнь стала совсем удручающей.
В такие моменты, когда все вокруг мерзко до невозможности, очень легко сорваться и нужно мобилизовать свои душевные силы, делать дело, несмотря ни на что. В такие моменты у людей закаляется характер, а слабые ломаются.
В темноте, когда тебя не видят, есть возможность увернуться от выполнения обязанностей. Но тут как раз требуются усилия каждого, и тогда всем остальным легче выполнить задачу. Люди, отлынивающие от работы, могут завалить всю операцию.
Наш враг номер один – это холод. Голод и жару можно перенести, но холод убивает в человеке силу воли. Ни с чем не сравнить то отчаяние, которое охватывает тебя, когда ты залезаешь в полной темноте в промокший и грязный спальный мешок на вершине горы, где льет дождь, завывает ветер, люди бродят среди разбросанного как попало имущества, чавкая по грязи в своих гигантских ботинках и наступая на лежащих. И если в придачу ко всему этому тебе говорят, что с 3.00 до 4.00 ты заступаешь в караул, тут-то ты и взрываешься.
22 декабря 1961 г.
Приближается Рождество. В каждой палатке свои ясли и свои украшения. Одна из больших палаток выбрана в качестве саль де фет (банкетного зала) – там в канун Рождества нас будут веселить «артисты». Каждый взвод готовит свои номера, стараясь перещеголять других, изобретая хитроумные световые эффекты и декорации из цветной бумаги. А снаружи льет дождь и ветер завывает в скалах, как голодный волк, – не слишком уютная обстановка для празднования Рождества.
Канун Рождества
С утра мы решили прочесать близлежащие холмы, чтобы убедиться, что рядом с нами не затаился противник, который мог бы испортить нам праздник – и правильно сделали, потому что столкнулись лоб в лоб с отрядом феллахов.
Это случилось сразу после полудня, когда мы уже подумывали о том, что пора бы вернуться в лагерь. Мы находились на краю неглубокого оврага, в 40 ярдах от нас протекал ручей, а за ним возвышался противоположный скалистый берег. Внезапно на нашем правом фланге послышались выстрелы, за которыми прогремела пулеметная очередь. Оказалось, что наши наткнулись на группу феллахов, которые кинулись прочь, как горные козлы, прямо сквозь нашу цепь.
Мы открыли по ним стрельбу, и за отсутствием деревьев спрятаться они могли разве что за кустиками травы и отдельными валунами. Пятеро сразу погибли под шквальным огнем, остальные, прятавшиеся в укрытии, сдались. Они вышли из своей землянки с поднятыми руками, но с несломленным духом.
Нужно быть закаленным и выносливым, чтобы жить, как кролики, в вырытых в земле норах. В их убежище мы нашли радиостанцию, одежду и запасы продуктов, которых хватило бы на воинскую бригаду, а оружия – на полк. Тут были и «стены», и «брены», и бинокли, и компасы. Улов у нас был богатым – прекрасная увертюра к Рождеству. Все вернулись в лагерь окрыленные победой и готовые приступить к празднеству.
Палатки внутри приобрели фантастический вид, стали почти красивыми. Даже трудно поверить, что все это создано грубыми руками легионеров, – а усилия были приложены немалые. Вечером мы собрались в саль де фет. Полковник Ченнел обошел все роты и поздравил их с праздником. Немцы спели свою «Stille Nacht» так, как это умеют только немцы; воцарилась атмосфера всеобщего доброжелательства, резко контрастировавшая со смертельным холодом снаружи и кровавой схваткой, происшедшей несколько часов назад.
Капитан Жэ преподнес подарки всем легионерам роты, каждому пожал руку и пожелал счастья. Среди подарков были радиоприемники, фотоаппараты, часы, электробритвы и прочее. Все это было приобретено на средства, вырученные нашим фойе, так что полковой бюджет не пострадал. После этого взводы разошлись по своим палаткам и приступили к великолепному пиршеству. Полевая кухня и на этот раз потрясла нас своей способностью создавать изобилие на голом месте в буквальном смысле слова: нам были предложены жареные цыплята и свинина, салаты и фасоль, сыры и выпечка – просто невероятно!
Кроме того, наш взвод имел на вооружении 20 бутылок вина, 4 бутылки рома, шесть – коньяка, несколько бутылок мартини и несколько – «Чинзано», не считая 24 ящиков пива. На 24 человека приходилось в общей сложности более трех сотен бутылок. Мы утопили в спиртном и ночной холод, и все мысли о мире за пределами лагеря. Мы пели до хрипоты и пили до посинения. Помню, я заходил в другие палатки, чтобы чокнуться с друзьями. Да и все остальные постоянно курсировали по палаткам, где их радостно встречали и, естественно, наливали им.
Мы с Кохом спели дуэтом «Семь одиноких дней» и «Том Дули», обошли с этим номером все взводы и всюду имели шумный успех. Кох может спеть все что угодно, и, откровенно говоря, это, по-моему, действительно звучало неплохо. Своим пением мы заработали себе дополнительную выпивку – в немалом количестве.
Когда в 5 утра подошла моя очередь заступать в караул, я чувствовал себя замечательно. Я бродил по холму вокруг палаток, и дух мой воспарял вместе с винными парами так высоко, что никакой холод не мог его сломить.
Феллахи вряд ли могли бы найти более подходящий момент для нападения, но полученный ими накануне удар в солнечное сплетение охладил их пыл. В 6 меня сменили, и я неторопливо заполз в свой спальный мешок. Празднование Рождества благополучно завершилось, на носу был Новый год; с этими мыслями я умиротворенно уснул.
25 декабря 1961 г.
Первый день Рождества был, как всегда в легионе, грустным. Праздничное настроение утром улетучивается, тяжелое похмелье превращает жизнь в кошмар и вытесняет всякие мысли о Рождестве и всех праздниках вообще. Это холодный, пустой день, когда ничто тебя не радует. Нас окружают замороженные скалы с лунными кратерами, лишенные всякой привлекательности; нет ни деревьев, ни травы – только камни, лед, снег и смерзшаяся грязь под ногами. Люди бродят с такими же смерзшимися мозгами и головной болью. Всюду холод, холод, холод – вот в чем проблема.
На следующий день
Две роты отправились на операцию и вляпались в такую же историю, что и мы в канун Рождества. Теперь в лагере полным-полно пленных арабов. Их допрашивают, и я сам не видел, но люди говорят, что им развязывают языки старым добрым методом – с применением электрогенератора.
27 декабря 1961 г.
Милях в 10 от нас расквартирован небольшой отряд сторожевого охранения из арки (вспомогательных войск). Офицерами у них французы, а остальной состав формируется из арабов, завербовавшихся во французскую армию. Прошлой ночью эти арки взбунтовались, перебили офицеров и ударились в бега. Прямо восстание сипаев, да и только! Мы весь день рыскали в горах в поисках беглецов. Но они хорошие ходоки, а для нас эти горы – неизведанная местность. Спим сегодня там, где нас застала ночь, а с рассветом продолжим погоню. Ночь черна, сыплет снег, и лишь дрожь спасает от полного замерзания.
На следующий день
Снег превратился в слякоть, и мы бредем по ней, переставляя одну ногу за другой, на протяжении многих миль. Никакими беглыми арабами и не пахнет – они растаяли вместе со снегом, и сегодня уже нет надежды кого-либо настичь, потому что в горах темнеет рано. Вечером в лагере нас ждет разогретый суп, который мы заливаем в опустошенный организм.
Совершенно неожиданно пришла рождественская открытка от Николь. И сразу все мысли – о ней, в печке любви опять вспыхнул огонь, пламя неудовлетворенного желания вновь раздуто. На открытке нет обратного адреса, так что я написал Кристиану Серву и попросил его помочь мне связаться с Николь. Всколыхнулась надежда, я снова чувствую прилив сил. Удивительно, как легко вызывают смену настроения падающий снег или пришедший с почтой клочок бумаги.
30 декабря 1961 г.
Совершили еще один патрульный обход – завтра опять праздник, и мы не хотим, чтобы нас застали врасплох со спущенными штанами.
31 декабря 1961 г.
Снова праздник. Веселье, пение, смех. В тысячу раз лучше, чем в Рождество. Никто не теряет головы, целиком наполнив ее алкоголем. Мы нагрузились прилично, но до белой горячки дело не дошло.
Новый год совсем на носу, старый растворяется в вечернем сумраке. Скатертью дорога! Но я все еще на подъеме в гору и не перевалил через пик. Ликовать еще рано, но время идет вперед, и все-таки это первый проблеск на далеком горизонте. Прошедший год – 21 год моей жизни! – был долгим. Уже больше года я в полку. Столько всего было, что кажется, на тысячу лет хватило бы – а я-то думал, что 5 лет пролетят очень быстро. Но время не летит, оно надвигается, как зимняя ночь, когда ты затерян в океане, а на небе нет звезд.
1 января 1962 г.
Празднование продолжается. Жэ собрал в центральной палатке всю роту, подвел итоги прошедшего года и сказал, что компания у нас подобралась очень хорошая. Мы подняли тост за самих себя, за легион, за Францию и де Голля, а также за другие не менее грандиозные вещи. Много пели хором – «Ле буден», «Белое кепи» и прочее, а потом был брошен клич выступить соло, забравшись на стол.
Неожиданно я в замешательстве услышал крик: «Джонни и Кох!» Все подхватили призыв и стали скандировать его, словно фанаты на футбольном матче. Сам Жэ вызвал нас с Кохом, и пришлось нам запрыгнуть на стол и спеть. Как мы пели – бог его знает, боюсь даже вспоминать, но у Коха и правда фантастические музыкальные способности, так что, наверное, что-то у нас получилось. Когда мы закончили, раздался рев, гром аплодисментов и требования повторить. Удивительно, как алкоголь притупляет слух у людей. Тут же за нас был произнесен тост, и мы снова пили – что-то исключительное, кстати сказать. Все веселились от души и не теряли формы. Штеффен был неподражаем, когда, намазав лицо сапожной ваксой и нацепив темные очки и огромный берет, бродил со свечой, изображая короля Бужи.
Чарли Шовен напился накануне до потери памяти, а утром обнаружил, что раздет догола. Мы сказали ему, что, пока он был в беспамятстве, его лишили невинности. Множество свидетелей утверждали, что в жизни не видели более интересного спектакля, и поздравляли Чарли с прекрасным выступлением. После этого он весь день приставал то к одному, то к другому подозреваемому с вопросом: «C'etait toi qui m'as encoule hier?» [«Это ты вчера меня трахнул?»]
Он так и не нашел обидчика – таковых и не было, – но вопрос у Чарли остался.
2 января 1962 г.
Сегодня развлечения забыты, мы опять приступили к делу. С рассвета и до заката ходили по холмам. Вчера была лишь краткая пауза в длящемся месяцы и годы бесконечном марафоне по этой дикой гористой местности.
В 6 вечера остановились на ночевку. Я расположился со спальным мешком на каменном уступе горы и предвкушаю долгожданный сон. Солнце скрылось за зубчатой линией горизонта, небо на западе полыхает красным цветом, переходящим ближе к востоку в синий, фиолетовый и наконец в угольно-черный. Вокруг и ниже меня мерцает огоньками целое море армейских костров. Уходя вдаль, к темной противоположной стороне долины, они напоминают какое-то факельное шествие. Вокруг костров сгрудились люди; время от времени к огню наклоняется чья-то тень, чтобы поставить банку бобов или кружку кофе, и снова сливается с окружающей темнотой. Ночь опускается быстро, как занавес в конце пьесы; приглушенные голоса постепенно стихают в молчании вечности. Наконец костры затаптываются – еще один день остался позади, пора устраиваться на ночь в спальном мешке. Надо отдохнуть, перед тем как утром снова взваливать на спину ношу. Сколько ещё мне предстоит протопать!
На следующий день
Посылка из Англии с продуктами, которые насыщают организм гораздо лучше, чем какая-либо иная еда, потому что сознаешь, что все это было упаковано руками друзей в уютном английском доме. Настоящее удовольствие получаешь от самых простых вещей, и именно это запоминается навсегда, – очень важное открытие.
На Бодуэна большое впечатление производит качество продуктов в моих посылках; он говорит, что ониде ла класс (высший класс), и именует меня теперь не иначе как милорд Джон.
6 января 1962 г.
Поднялись в 1.45 – можно сказать, и не ложились. Мчались на грузовиках прямо на восток сквозь черную холодную ночь, свернули по Национальной автостраде № 5 к Сетифу, а оттуда прямо на север по автостраде № 9, которая через пять часов вывела нас к ущелью Керата.
По дну ущелья вьется дорога с крутыми поворотами. Она была проложена много лет назад легионерами, о чем свидетельствует огромная мемориальная доска, вмонтированная в скалу у дороги. Само ущелье – еще одно чудо света. По обеим сторонам дороги к небу вздымаются две отвесные стены. Уникальный разлом горной породы. Мы только головами вертели и таращились на этот поразительный каприз природы. И лишь затем появилась пугающая мысль: «Это что, вот здесь мы и будем подниматься?!» И действительно, какой-то горный козел проложил серпантином тропинку, и мы гуськом полезли наверх по его следам. Колени у подбородка, вещмешки за спиной тянут вниз. Мы карабкались к небу, а с него, не переставая, сыпал мелкий дождь. На вершинах скал гуляли облака; в этом тумане ничего не стоит поскользнуться, и – пропасть навсегда.
Наконец мы добрались до самого верха, где с удивлением увидели расположившихся лагерем арабов, которые тоже никак не ждали нас в гости. При нашем появлении они мигом сориентировались и растворились в тумане. Искать их было бесполезно. Плауманн тащил с собой пулемет, а я патроны к нему. Пристроив пулемет на скале, Плауманн послал вслед арабам несколько очередей, я при этом заправлял в пулемет ленту. Но погодные условия помогли им благополучно улизнуть. Неподалеку стояла небольшая мехта, служившая феллахам пристанищем. Мы ее сожгли. Их часовой, очевидно, прозевал нас, за что, скорее всего, поплатится жизнью, когда они сделают остановку, чтобы собраться с мыслями. У партизан суровые законы и железная дисциплина – иначе им не выжить.
Мы все-таки пошарили на вершине на всякий случай, но при нулевой видимости это был пустой номер, и к вечеру мы стали спускаться. По пути нам попалась небольшая долина на склоне, а в ней роща апельсиновых деревьев! Мы набросились на них, как саранча. После утомительного лазания по скалам с пересохшим горлом казалось, что в жизни не пробовал таких райских плодов. Набив животы, мы продолжили спуск и закончили его уже в темноте, промокшие до нитки. На дне ущелья мы нашли брошенные казармы с наваленной на полу соломой, где и заночевали.
18 января 1962 г.
Поднявшись на рассвете, под проливным дождем поехали в Филипвиль.
Вечером встретился с Робином Уайтом, мы обменялись новостями за пивом. Робин служит в хозроте, не участвует в операциях – и много теряет. Если бы он осознал это, то я уверен, что он предпочел бы ходить в горы, а не торчать безвылазно в лагере. Я готов в любой момент поменяться с ним местами.
20 января 1962 г.
Арабы опять активизировались. Это повторяется регулярно; начало года обычно отмечено нарастанием напряжения, которое взрывается бунтами и манифестасьон (демонстрациями). Объявлен комендантский час с 23.00. Мы снова вступаем в сезон пластиковых бомб. Чьих рук это дело? Арабов или ОАС? Неизвестно. Да и не все ли равно? Главное, что эти столкновения ничего, кроме страданий, французам не приносят, а арабам – уж и подавно. Я сходил в город – будто морг посетил. В барах и бистро закрыты ставни, висят замки: несколько лишних вырученных франков не окупят гранаты, брошенной в окно. Всюду пусто и мертво, как в городе призраков. Я бродил по обезлюдевшим улицам, возможно надеясь, что произойдет чудо и по прихоти судьбы я встречу Николь, но этого никак не могло случиться, и я уже достаточно прожил, чтобы в глубине души понимать это.
Мы музыку сочиняем,
Мы видим счастливые сны,
Мы камушки в море кидаем
И ждем наступленья весны…
В водосточном желобе валяется пустая банка из-под пива. Я пинком посылаю ее вдоль пустой улицы. Она прыгает и дребезжит, стены пустых домов отзываются эхом. В городе нет никого, кроме меня.
25 января 1962 г.
Сегодня у нас было дефиле (парад) в честь одного из командиров, Феррера, который увольняется, прослужив в полку 32 года. Очень долгий срок для легиона. Раздали целую кучу Медай милитер («Военных медалей»), чтобы поднять наш воинский дух и отвратить нас от присоединения к ОАС – а может быть, просто потому, что война действительно близится к концу, и если не вручить медали сейчас, то другого случая не представится.
ОАС, подпольная армия пье нуар, наращивает свои ряды. Она заявила, что будет противостоять любым попыткам де Голля предоставить Алжиру независимость. Это крепкая организация, состоящая из колонизаторов, отставных военных и дезертиров из легиона и регулярных войск. Добра от этой публики не жди.
30 января 1962 г.
«Rapportez au commandant de companie!» [«Явиться к командиру роты!»]
Никаких объяснений – предстать перед Жэ в 9.00, и все. Жэ просмотрел мой ливре матрикюль (личное дело) и отметил, что я не сразу согласился идти в парашютисты, а это рассматривается как проявление мовез волонте («недоброй» воли). Еще он заметил, что я занимаю позицию постороннего наблюдателя и не предан легиону на все сто процентов – по крайней мере так ему казалось раньше, однако рождественские праздники заставили его изменить свое мнение обо мне. Я знаю, что в легионе относятся к пению очень серьезно, но чтобы уж настолько… Просто смешно! Затем Жэ спросил, нет ли у меня каких-либо желаний, связанных со службой в легионе. Я чуть не ответил ему: «Да, есть – уволиться из него», но вовремя прикусил язык. Как в конце концов выяснилось, этот допрос был вызван тем, что он подумывает, не послать ли меня в будущем в школу подготовки капралов, и хочет знать мое мнение. Я постарался ответить как можно уклончивее: может быть, когда-нибудь в будущем, но в данный момент я не хочу становиться капралом и вообще менять мой нынешний статус.
3 февраля 1962 г.
Получен приказ приостановить все операции на 10 дней, пока идут оживленные переговоры в Эвиане.
Несмотря на это, завтра нас направляют в горный район неподалеку от Филипвиля, где, как полагают, находится партизанский госпиталь, – слишком уж велико искушение!
4 февраля 1962 г.
Вышли из лагеря в 7.00 под проливным дождем и ползли с черепашьей скоростью в почти непроходимом кустарнике. Чтобы продвинуться вперед на несколько дюймов, надо было как следует помахать нашими куп-куп, так что за 6 часов мы прошли всего 2 мили. В конце концов мы нашли то место, где стояли лагерем феллахи, но они его недавно покинули, и, поскольку быстро темнело, бросаться в погоню за ними мы не стали. Лагерь был устроен безупречно: землянки надежно спрятаны в подлеске, крыши сплетены мастерски. Внутри было абсолютно сухо – и это после 5 дней непрерывного дождя! В землянках мы не нашли ничего, кроме масляных ламп, котелков и кастрюль. Мы сожгли лагерь дотла и вернулись к себе уже поздней ночью, в промокшем, замерзшем и жалком виде.
6 февраля 1962 г.
Ле Женераль обратился к нации с длинной и внушительной речью. «Франция должна проявить мудрость и предоставить Алжиру самоуправление, с тем чтобы наши страны сохранили дружеские отношения, арабы были бы независимы, а французы сохранили бы долгосрочные права на торговлю нефтью и газом».
Пье нуар словно обухом по голове огрели. Красноречие президента нисколько их не убедило. Наверное, они сознают, что земля уходит у них из-под ног, но они намерены всеми силами тормозить этот процесс и, прежде чем уйти окончательно, наверняка доставят немало неприятностей.
Алжир охвачен всеобщей стачкой, в которой участвуют и арабы, и французы. Магазины, транспорт, почта и даже бары прекратили работу, поскольку в открытые двери может запросто залететь пластиковая бомба. Не вполне ясно, то ли оасовцы напоминают этими бомбами о себе, то ли арабы подталкивают де Голля к скорейшему предоставлению обещанного, однако взрываются они во все возрастающем количестве.
Ряды ОАС также пополняются с каждым днем, организация превратилась в силу, с которой приходится считаться. В самой Франции они практически не имеют поддержки, но здесь за ними стоят миллионы. Не думаю, что они могут предотвратить неизбежный конец, но могут и хотят оттянуть его, насколько возможно.
22 февраля 1962 г.
2 года позади. Кто сказал, что я не выдержу?
Дезертиров все больше и больше. По всей вероятности, они присоединяются к ОАС. По радио сообщили, что оасовцы используют их в качестве наемных убийц, и привели в пример легионера, которому присудили десятилетний срок за убийство некоего юриста. 10 лет за убийство – это что-то очень уж мягко. Очевидно, юрист был арабом.
2 дня спустя
Капрал Мейер достал сегодня Чарли Шовена, тот потерял контроль над собой и заехал капралу по уху. За это Шовен сегодня ночует в томбо (могиле). Это наказание заключается в том, что человек должен вырыть яму и спать в ней. Летом это равноценно сожжению заживо, зимой – утоплению в проруби. Шовен замерзнет сегодня ночью, а если пойдет дождь, то подхватит и воспаление легких.
Два дня спустя
Вчера я решил прогуляться в арабскую деревушку, находящуюся совсем рядом с нашим лагерем. Арабы отнеслись к моему приходу спокойно – с подозрением, конечно, но без особого недовольства или агрессивности. Мужчин практически нет, не считая маленьких мальчиков и стариков. Остальные ушли в горы и ожидают там наступления великого дня, когда они смогут вернуться домой, не опасаясь неприятностей со стороны солдат или тех же феллахов.
Они уже давно живут между двух огней. То, что я вижу в этих деревушках, неизменно потрясает меня. Нищета здесь абсолютная. Тесно прижавшиеся друг к другу домишки из прутьев, слепленных грязью, кажется, вот-вот рассыплются. Лютый холод зимой и непросыхающий пот в летнюю жару. Дождь ручьями растекается по всей деревне, заливая хижины – никто не обращает на это внимания. Повсюду грязь, люди одеты в лохмотья, которые болтаются на их истощенных телах. В деревне есть одно кирпичное строение – школа, превращенная в хлев. По-видимому, французы руководствовались благими намерениями, когда строили ее. По берегам реки разбросаны участки возделанной земли, на которых жители деревни пытаются выращивать рис, а на склоне горы растут оливы. Но дренажная система, к примеру, отсутствует, и лишь дождь смывает со временем все отходы.
Блага цивилизации им чужды, и никто не удосужился объяснить им их преимущества. Французы пытались, но не слишком настойчиво, а когда они уйдут, и эти попытки сойдут на нет. К тому же арабы пассивны от природы, и французам приходилось чуть ли не силком навязывать им что-либо новое. Женщины трудятся как каторжные, маленькие девочки курсируют с кувшинами на голове к источнику и обратно – так они делали столетиями.
Когда думаешь, что этой стране, такой бедной и пустынной, и этим людям, абсолютно невежественным, в самом скором времени придется нести нелегкий груз независимости, становится даже не по себе. А сегодня ночью мы и арабы будем караулить друг друга в горах с нашими пушками. У них и у нас еще есть какое-то время, чтобы успеть погибнуть за правое дело.
Неделю спустя
В Эвиане продолжаются переговоры, здесь продолжается перестрелка – в горах, в пустыне, на улицах городов. Оасовцы являются камнем преткновения в урегулировании спорных вопросов и именно в этом видят свою задачу.
Вчера в столице было взорвано 200 пластиковых бомб. Одну из них подложили в школу, полную детишек, и хотя в ней учились преимущественно дети французов, арабских тоже хватало. Франция откликнулась криком боли и негодования, со стороны арабов последовал неизбежный акт возмездия. Они не могут больше полагаться на помощь французской жандармерии или армии и решают вопрос самообороны по-своему. Арабский автомобиль с пулеметами, торчавшими из всех четырех окон, промчался сегодня по улицам Алжира, стреляя по всем людям, внешне напоминавшим европейцев. Более 40 человек были убиты и намного больше ранены. Я, естественно, не оправдываю этого, но в какой-то степени понимаю.
Сегодня мы убили медведя и поджарили его на углях. Самое восхитительное мясо на свете, тем более что мы хорошенько вымочили его в терпком маскарском вине.
«Cessez-le-Feu» [«Прекращение огня»]
Сегодня 18 марта 1962 года – день, когда после 7 лет беспощадной войны было наконец объявлено о прекращении огня. Для некоторых надежды стали явью, осуществились мечты; другие потеряли все, ради чего они жили и трудились, для них это конец всей прошлой жизни и необходимость строить новую – как правило, с нуля.
Но независимость Алжиру еще не предоставлена, и для ОАС это может стать сигналом к началу агрессии. Дезертирства продолжаются ежедневно, а это значит, что в армии ОАС идет набор.
Если в горах война закончена, то в городах она может развернуться не на шутку.
Французы толпами уезжают во Францию, взяв с собой то, что можно увезти, но фактически они оставляют здесь все. Французское правительство обещает им частичную компенсацию – но выполнит ли оно обещание?
ЧАСТЬ 9
ПЕРЕДЫШКА
20 апреля 1962 г.
Мы стоим лагерем в ста милях к югу от Хеншелы. Под нами вплоть до пустого горизонта простираются пески, на севере тянутся к небу горы Орес. Вокруг – абсолютная пустота. Вот уже четыре дня с юга дует сухой жаркий ветер. Красная песчаная пыль повсюду: в наших мешках, пище и оружии, – она забивает глаза, уши и ноздри. Мы потеряли аппетит и лишь в конце дня растворяем пакетик супового концентрата в кружке и заставляем себя проглотить его.
Уже девятый день мы несем здесь патрульную службу. Согласно условиям договора о прекращении огня, в некоторых районах феллахи имеют право носить оружие, в других – не имеют. Это как раз такой район, где им запрещается ходить вооруженными, и по этой причине они здесь отсутствуют. Очевидно, есть какой-то смысл в нашем пребывании здесь, но в чем он заключается, понять трудно.
По радио ежедневно зачитывают имена пострадавших от пластиковых бомб, которые оасовцы взрывают в крупных городах. 2 дня назад был залит кровью Алжир. Несколько европейцев проникли в город, где им теперь запрещено появляться. Арабы возмутились и напали на них. Вызвали французские войска, те из страха открыли огонь по толпе. 50 человек были убиты, сто тридцать ранены.
Ясно, что регулярная французская армия не может справиться с оасовцами, однако я не думаю, что де Голль прибегнет к помощи легиона. Вряд ли его доверие к нам настолько восстановилось. Нас держат про запас подальше от городов.
Французская армия распустила все входившие в ее состав арабские подразделения, и те немедленно присоединились к новообразованной армии Алжира. Очевидно, ей в конце концов и придется разбираться с ОАС.
А ОАС между тем продолжает набирать добровольцев, и многие из них поступают из легиона. Ситуация, вместо того чтобы улучшаться, становится все хуже и хуже.
Неделю спустя
Теперь мы в Телергме, милях в 150 к югу от Орана. Здесь наш новый базовый лагерь. Телергма – настоящая дыра, до ближайшего большого города, Константины, 20 миль, и он так или иначе недостижим: запрещено. Во Франции провели еще один референдум. Вопрос был задан предельно просто: давать Алжиру независимость или нет? Ответ был однозначен: да. Так что все решено.
28 апреля 1962 г.
Опять приближается День Камерона. Каждая рота готовит свои сюрпризы. Испанцы где-то раздобыли молодого быка, и легионер Нальда обещал показать нам корриду. Помня, какое фиаско потерпела подобная затея в Маскаре, я думаю, что и на этот раз выйдет не лучше. Тем не менее все только об этом и говорят; наши букмекеры оживились. Бык с незначительным перевесом лидирует.
29 апреля 1962 г.
Сегодня в Алжире арестовали генерала Салана, возглавившего путч вместе с Шаллем. Говорят, что он был сдерживающим началом в ОАС и без него агрессивность организации возрастет.
День Камерона
С утра был проведен торжественный строевой смотр. Прибыла туча высших офицеров, нас инспектировал генерал-полковник. Офицеры регулярной армии приехали со своими женами, которым тоже было любопытно, что мы за звери и как тут живем. Гвоздем программы была коррида, которая началась сразу после ленча при огромном стечении народа. Арену окружили большими тюками соломы, за которыми в четыре ряда теснились зрители. Костюм у Нальды был безупречен; опрокинув несколько рюмок водки, он выбрался на арену. Толпа взревела, бык, как ему и полагалось, кинулся в атаку. Нальда попятился – и я его не осуждаю, так как видел быка. Тут же 20 испанцев выскочили на арену спасать честь нации. Они выставили против быка бутылки, швабры и ручки мотыг. Бык совсем ошалел, прорвал соломенное заграждение и кинулся наутек. В последний раз его видели, когда он скакал что было мочи по главной деревенской улице.
В этот момент мы со Штеффеном решили, воспользовавшись всеобщей суматохой, улизнуть из лагеря и рвануть в Константину. Через несколько минут мы остановили попутную машину и помчались к городу.
Мы, конечно, не продумали все нюансы этой авантюры – иначе, возможно, не решились бы на нее. Если бы нас задержали, то почти наверняка обвинили бы в дезертирстве, полагая, что мы хотели переметнуться к оасовцам. Константина, как известно, их цитадель. Но эти мысли пришли нам в голову значительно позже, а тогда мы, не думая ни о чем, отлично провели время.
Вечером в баре к нам подошел человек в штатском, у которого на лацкане пиджака был бреве (значок) парашютиста. Он представился нам как офицер ОАС и сказал, что у него есть для нас работа. Если мы согласны, то он может не сходя с места оформить все необходимые документы. После 2 лет службы нам гарантирована доставка в любую страну, какую мы назовем. В некоторых отношениях предложение звучало соблазнительно. Мы ответили, что обдумаем его, и, выйдя из бара, постановили, что если не поймаем попутку до Телергмы, то примем предложение. Но мы поймали попутку – правда, только до половины пути. Спускалась ночь, когда мы вышли из машины, чтобы преодолеть последние 10 миль пешком.
Уже перед самой Телергмой нас нагнал автомобиль майора регулярной армии. Он оказался понимающим человеком и помог нам прорваться сквозь патрульные кордоны, выставленные легионом в селении и вокруг него.
Добравшись до селения, мы были ошеломлены, увидев картину полного, невообразимого разорения, – наверное, так выглядела Варшава в 1942 году.
Местных жителей заранее предупредили о приближающемся празднике и попросили не закрывать в этот день бары и бистро слишком рано и верить, что все будет хорошо. Но они не последовали этому мудрому совету, и когда вечером уже прилично набравшийся полк высадился десантом в Телергме, то, к своему крайнему разочарованию, обнаружил, что все заведения заперты.
Это оказало неблагоприятное психологическое воздействие: легионеры смертельно обиделись и не оставили в селении камня на камне.
Магазины были разгромлены, двери баров взломаны, бутылки перебиты. Телергма стала районом бедствия, небезопасным для всех, кроме легионеров. Военная полиция сбилась с ног, пытаясь восстановить порядок, но была не в состоянии справиться со значительно превосходящими их по численности силами.
Когда мы со Штеффеном выбрались из машины майора, то увидели колонну примерно из сотни легионеров в невменяемом состоянии, бредущих в сторону нашего лагеря по главной улице и тащивших на плечах разнообразные трофеи: столы, подставки для шляп, стулья, радиоприемники, бутылки; шестеро пыхтя волочили музыкальный автомат. В сумеречном свете фонарей это было похоже на какое-то таинственное средневековое ритуальное шествие.
Начался проливной дождь, но он не смог затушить пожар, разбушевавшийся в сердцах легионеров. В лагере бесчинства продолжились. Все дружно устремились в палатку, служившую полковым борделем, но туда их не пускали сержанты и капралы, потому что часы приема рядового состава закончились. Бордель стали забрасывать бутылками с бензином; объявившиеся в толпе народные трибуны довели всеобщее возмущение до точки кипения, и с криком «Раз-два, взяли!» все дружно принялись валить палатку. Повалили, опрокинув бар со всеми бутылками и бокалами, которые полетели во все стороны с невероятным грохотом и звоном, напоминавшим извержение вулкана.
Дамы с проклятиями выскочили из разоренного борделя и кинулись прочь, в дождь и темноту; за каждой из них погналось не менее 20 мужчин. Все промокли до нитки и вывалялись в грязи – можно было подумать, что они приняли душ в фонтане нефтяной скважины. В общем, событие получилось яркое, взятие Бастилии по сравнению с этим – просто скучная ерунда.
Но тем дело не ограничилось. Внезапно кто-то бросил в толпу пару наступательных гранат, и завязалась нешуточная схватка. Многие сержанты и капралы получили наконец то, что им давно причиталось. Ситуация стала взрывоопасной и чреватой самыми непредсказуемыми последствиями. Прибыла военная полиция с подкреплением на десяти армейских джипах, непрерывно гудевших во всю мочь. Полицейские пустили в ход дубинки, начался массовый исход. Легионеры разбежались, растаяв в темноте. Праздничная программа была завершена.
На следующий день
Итоги вчерашнего гулянья: исчезли 15 легионеров с 6 автоматами, двумя джипами и «доджем». Среди сбежавших – бельгиец Джо из 4-й роты. Поступило сообщение из Филипвиля: дезертировали 18 военнослужащих хозяйственной роты, прихватив с собой две радиостанции, 9 автоматов и три машины. В легионе отменены все увольнительные.
3 мая 1962 г.
Вчера был проведен форсированный марш с участием всех подразделений полка. Прошли 35 миль, сегодня маршировали обратно. Таким образом из нас пытаются выветрить бунтарский дух. Жара стояла убийственная. Девятерых она довела до коматозного состояния, а в 4-й роте у кого-то не выдержало сердце, и он не то умирает, не то уже умер. Очевидно, из-за прекращения огня мы теряем форму.
5 мая 1962 г.
Вилли Штеффен и Шарли Нуа уплывают завтра на «Ла Кий», отслужив свои 5 лет. Разумеется, Вилли, как и я сам, ни за что не присоединился бы тогда к оасовцам – мы просто трепались.
Мы устроили им отвальную, продолжавшуюся до тех пор, пока они не свалились без чувств. Оба вне себя от радости, что покидают легион, и клянутся, что никакими коврижками их сюда больше не заманишь. Остальные воспринимают их заверения скептически: столько уже было случаев, когда бывшие легионеры, не сумев устроиться на гражданке и проглотив свои амбиции, просились обратно! Найти свое место в большом мире – нелегкое испытание, и не выдержавшие его обычно вербуются не в те подразделения, где служили раньше, а в другие, надеясь, что их старые друзья не узнают об их неудаче. Мы иногда вспоминаем демобилизовавшихся и воображаем, как они гуляют по Елисейским Полям, обнимая каждой рукой по три девушки, а на самом деле они в этот момент, возможно, вкалывают до седьмого пота где-нибудь в Джибути, на Мадагаскаре или других аванпостах легиона.
Как бы то ни было, мы с Вилли говорим друг другу «Adieu». [Прощай]
Очень жаль, мне будет не хватать его юмора. Легион ломает сложившиеся предубеждения и предвзятые представления о людях, и вместо них иногда возникает настоящая дружба. Так было и у нас с Вилли. Однако, отслужив свой срок, каждый идет своим путем и дружба постепенно становится угасающим воспоминанием. Как поется в одной из наших песен: «pour oublier il faut partir», [«Чтобы забыть, надо расстаться»] но совсем забыть Вилли невозможно.
10 дней спустя
Всю последнюю неделю обыскиваем огромную долину, образованную руслом высохшей реки под названием Ген-Ген к югу от Джиджели, в окрестностях Тексаны. Вилли и Шарли Нуа уже нет с нами. Друзья так махали нам на прощание руками, что те едва не отвалились. Что ждет их на гражданке?
Хотя операции проводятся так же, как обычно, мы даже не рассчитываем найти кого-нибудь. Все это фарс чистой воды. Может быть, в этом и есть какой-то смысл, но я не в состоянии его уразуметь. Мы просто бродим по холмам вверх и вниз, как стадо вислоухих мулов.
Сегодня на марше потерял сознание Грубер. Хладный труп в испепеляющую жару. Никто об этом не скорбел, ибо Грубер – это змея в человечьей шкуре.
3 недели спустя
Мы переправили все свое движимое имущество из Филипвиля в Телергму. Вчера я сходил в Филипвиль – может быть, в последний раз. В баре встретил человека, который оказался знакомым супругов Серв и некоторых их друзей. Похоже, он знаком со всем городом. Он подтвердил, что Сервы уехали во Францию. Туда же, насколько мне известно, убыли и все остальные. Город превратился в мертвую пустыню. А сегодня утром мы в последний раз вышли строем из ворот лагеря Пео с гимном 2-го парашютно-десантного полка. Мы спустились по холму на шоссе, где нас ждали грузовики. Впереди нас расстилалось море, позади был лагерь, уже ставший воспоминанием. Мы направились в Телергму. Конец филипвильской главы. Мне довелось пережить здесь несколько хороших моментов, и я запомню их навсегда. Но те солнечные дни на пляже в Сторе были в моей предыдущей жизни, когда «ничто человеческое мне было не чуждо».
Сегодня вечером был в городе в составе патруля, и у меня произошла любопытная встреча. Я сидел в грузовике возле борделя, ожидая начальника патруля, зашедшего в заведение опрокинуть стаканчик-другой. В это время на улицу вышел один из легионеров и сказал, что в баре сидит англичанин, штатский. Такого здесь испокон веков не случалось.
Я послал его обратно, чтобы он попросил англичанина выйти ко мне. Тот вышел, и так я познакомился с Мартином Фишером.
Фишер принял мое предложение взять нам выпивку в баре, вынес пару литров красного, и мы расположились в кузове нашего грузовика. Оказалось, что он служит радистом на греческом пароходе, который зашел в Филипвиль на пару дней. Я спросил, почему он устроился на греческий пароход, и Фишер объяснил, что в торговом флоте моряки на международных линиях часто работают на иностранных судах – все зависит от спроса на людей твоей специальности и от оплаты. Я сказал, что тоже работал в торговом флоте и плавал на грузовом пароходе в Южную Америку. Фишер поинтересовался, какая это была линия, и, когда я ответил, что «Южноамериканская сейнтлайн», воскликнул:
– Только не говори, что это был «Сент-Арванс»!
– Ну да, «Сент-Арванс», а как ты догадался? – удивился я.
– Дело в том, что я тоже ходил на «Сент-Арвансе» и тоже работал на камбузе. Это было мое первое судно.
Выяснилось, что он служил на «Сент-Арвансе» еще до меня.
Бывают же совпадения! Чтобы два бывших юнги с задрипанного суденышка встретились перед задрипанным борделем в далеком африканском городишке, где вокруг на много миль больше не было ни одного англичанина! Если уж это не подтверждает, что Земля круглая, то не знаю, какие еще нужны доказательства.
9 дней спустя
Завтра отправляемся в Батну – машины уже загружены и стоят наготове. В казармах пусто, не считая стальных кроватей с соломенными матрасами. Похоже на последний день школьного триместра, только без каникул впереди. Покидать Филипвиль всегда грустно. Конечно, это не бог весть что, но все же намек на цивилизацию: гражданское население, магазины, кирпичные дома вместо палаток, автомобили вместо мулов. Море делает город еще более пригодным для жизни. А пляжи просто чудо – мили и мили белого песка. В нормальной обстановке здесь можно было бы отлично отдохнуть – хотя бы один день за 20 лет.
16 марта 1961 г.
Вчера весь день ехали на юг и раскинули лагерь сразу за Бискрой. Вершины гор все еще покрыты снегом. Солнце село, и возникла знакомая картина: горящие во тьме костры и сгрудившиеся вокруг них фигуры с кружками горячего супа в руках. Все глаза прикованы к консервным банкам с бобами, подогревающимся в огне, желудки одобрительно урчат.
Сегодня на рассвете тронулись дальше и через 4 часа достигли провинции Руфи. Это поистине мертвая земля – голые, покрытые пылью красновато-коричневые скалы с разбросанными кое-где клочками кустов. Деревья здесь не приживаются, так как почва представляет собой сплошную глыбу из глины и камня. Дикая, высохшая до предела местность, при одном взгляде на которую хочется напиться. Рано утром эти ощущения притупляются из-за ледяного ветра, но, когда поднимается солнце, они возрождаются с новой силой.
Машины наконец остановились, и мы, высадившись, оказались прямо над величественным ущельем, точнее, даже трещиной в скалах – как будто кто-то прорезал их по дуге гигантским ножом. Это ущелье Руфи – настоящее природное чудо. По дну его течет река, описывая вместе со всем ущельем дугу; стены совершенно отвесные, и, когда глядишь с одной из них на закругляющуюся противоположную, создается впечатление, что находишься в развалинах Колизея.
По стене ущелья тянется выступ шириной три фута, на котором проложена тропа. Мы спустились по этой тропе к реке. Вдали на берегу реки виднеются крохотные арабские жилища квадратной формы, прижавшиеся к скале. В скале выбиты пещеры, в которых устроены стойла для мулов. Есть хижины и выше, их двери выходят прямо на тропу, и можно с порога, перепрыгнув тропу, нырнуть в реку с высоты сотни футов, если возникнет желание покончить с собой. В дверях хижин сидят пропыленные арабы и провожают нас лишенным всякого выражения взглядом. Их жены, сбившиеся в стороне кучками или рассевшиеся рядами, как они всегда делают при нашем появлении, напоминают в своих черных лохмотьях ворон, взгромоздившихся на ветку дерева.
Спустившись на дно ущелья, мы пересекли реку и поднялись по противоположной стене. Перед нами высился горный хребет – сплошные скалы и песок, – и мы начали взбираться на него.
Мы шагали и шагали час за часом; солнце нещадно жгло наши головы и спины и, отражаясь от твердого грунта, било в лицо. Многие из нас совершенно выбились из сил; оглянувшись, я увидел еле плетущегося далеко позади Колье. Л'Оспиталье между тем топал впереди как заведенный, не снижая скорости. Стоило нам добраться до вершины хребта, как перед нами, откуда ни возьмись, возникал следующий. Позади до самого горизонта расстилался холмистый океан, а ущелье Руфи выглядело сверху как тоненькая ниточка, протянувшаяся на плоскогорье.
Примерно в половине пятого 2-я рота, которая находилась в двух милях западнее нас, подверглась нападению феллахов, засевших в пещерах на одной из миллиона вершин. 4-я рота и наша 3-я, примыкавшие ко 2-й с флангов, стали приближаться к этой вершине, охватывая ее, как клещами, и открыли по пещерам огонь. Основную работу выполняли легкие пулеметы и минометы; вольтижёры с их пистолетами-автоматами ждали команды на сближение. Первой приблизилась к противнику 2-я рота, а мы прикрывали ее огнем. В итоге 15 арабов были убиты, 5 сдались в плен; мы захватили целый арсенал оружия: автоматические пистолеты, ручные пулеметы «брен» и даже парочку «томпсонов». Арабы, похоже, не имеют недостатка в оружии британского производства. Полагают, что оно осталось после Суэцкого кризиса пятилетней давности, когда французские и британские войска сделали попытку захватить канал, но Иден, увы, слишком быстро отозвал англичан. 4-я рота потеряла трех легионеров, 2-я – 2 рядовых и 2 сержантов, а также несколько человек ранеными. Нам же повезло: ни у кого ни одной царапины. К семи вечера все было закончено.
Утром, ввиду того что нам предстоял нелегкий подъем в гору, а к вечеру мы собирались вернуться вниз, мы оставили там свои вещмешки с пайками и спальными мешками, выставив охрану. Однако уже начинало темнеть и спускаться было поздно – не только из-за того, что в темноте можно запросто сломать шею, но и потому, что феллахи могли устроить засаду. Ничего не оставалось, как готовиться к ночевке наверху. У большинства из нас кончилась вода, мы умирали от жажды, испытывали голод и к тому же начинали замерзать. Но вот над нами закружились вертолеты, и мы обрадовались, что они доставили наши вещмешки. Не тут-то было. Вещмешки-то они доставили, но только не нам, а другой роте.
Темнота спустилась быстро, и нам предстояло коченеть на вершине без воды и пищи. Снег, прятавшийся от солнца кое-где в расщелинах скал, отчасти решил проблему с питьем, но в остальном помощи от него было мало. Часов в 11 к нам на выручку пришла 2-я рота, которая была измучена даже больше нас, если такое возможно. Они разделили с нами свой скудный рацион, а спали мы по двое, укрывшись одним туаль де тант (полотнищем палатки) – ничтожная защита от холода. Спать в эту ночь почти не пришлось. Сбившись в кучу, мы пытались согреть друг друга своими телами, но все равно дрожали, так как ветер продувал нас насквозь. Впрочем, дрожь как раз играла положительную роль, помогая разгонять кровь по сосудам. Редкий случай, когда все ждали, чтобы поскорее наступило утро.
Наконец появились первые лучи солнца. Мы поднялись с осунувшимися лицами и ввалившимися глазами и начали спускаться с вершины, обыскивая по пути каждый куст и каждую пещеру. В связи с этим спуск был довольно напряженным и занял у нас 7 часов. В конце пути ноги у всех были разбиты в кровь, лица потрескались от ветра – вид был несчастный. Внизу нас ждал наш склад с одеждой, обувью и пайками, но других наград мы за свои подвиги не получили. Тем не менее все были рады добраться до своих вещмешков и до еды, которую должны были съесть еще накануне.
Заночевали мы на плато с видом на ущелье Руфи. В полночь я заступаю на 2 часа в караул.
24 марта 1961 г.
Весь следующий день стояли ан алерт на том же самом месте, и солнце выпарило из нас последние остатки влаги. Тени вокруг никакой – ни веточки, ни листика. Все предельно устали, все подхватили инфекцию того или иного вида, в основном фурункулы. Это результат, во-первых, плохого питания – слишком долго мы не ели ничего, кроме консервированных сардин и сыра – а во-вторых, того, что долго не снимали ни днем ни ночью грязную, пропотевшую одежду и толком не умывались, так что грязь и пот за все эти недели въелись в наши тела. К вечеру тебя охватывает жар, пот льет ручьями, а ночью опять дрожишь от холода.
Наутро мы вернулись в наш базовый лагерь около Батны. К нашему приезду палатки уже были расставлены, но не успели мы распаковать свои мешки, как был дан приказ снимать палатки. План операции был в корне изменен, и завтра с первыми лучами солнца мы уже должны прибыть в Филипвиль.
Мы прибыли – и все ради того, чтобы участвовать в параде в честь генеральского визита. Он опоздал на три часа, и мы три часа кряду стояли на плацу, а несчастный оркестрик регулярных войск снова и снова играл марш, чтобы взбодрить нас и не уснуть самому. Не успел генерал уехать, как мы стали собираться в обратный путь, на юг. В 3 часа, во мраке ночи и в еще более мрачном настроении, мы двинулись в нашу треклятую Батну. Не доезжая до деревушки Мак-Магон, остановились на ночлег и до полуночи обустраивали лагерь под проливным дождем. Он поливал огромные брезентовые палатки, металлические шесты, тысячи колышков и растяжек и наши чертовы шеи и затопил в конце концов всё и вся.
На следующий день [25 марта] мне исполнился 21 год. Я отметил это событие тем, что вырыл в разыгравшемся снежном буране несколько ям для туалетов и несколько дренажных канав. Вечером открылось небольшое фойе в палатке, но посетителей было мало, все слишком устали. Хиршфельд, однако, нашел несколько франков и настоял на том, чтобы угостить меня пивом в честь моего дня рождения. А тут еще совершенно неожиданно мне пришла телеграмма. Каким-то образом ей удалось пробиться сквозь многочисленные барьеры сложной коммуникационной системы легиона. Телеграмму прислали мои приятели, «Охотники на оленей» – так назывался клуб, который я организовал еще в школе. В него входили 9 закадычных друзей. Мы договорились, что раз в год будем устраивать торжественную встречу. Но в этом году я на встречу никак не мог попасть. И вот, пожалуйста, в эту глушь прилетает их телеграмма с другого конца света. Просто фантастика! Они не забыли. Фантастические парни! Почувствовать в этом забытом Богом углу, что друзья тебя помнят, значит очень много.
На рассвете мы явились в арабский дуар. Набросились на селение, как акулы на добычу. Согнали всех жителей, обыскали их и допросили. Тех, у кого не было удостоверения личности, взяли с собой для ее выяснения. Прошлись по всем мехтам, залезая ножом в каждую щель в поисках тайников. Арабы часто устраивают их в стенах и прячут там оружие. Но при обыске надо соблюдать осторожность, потому что нередко тайники бывают заминированы.
В этом селении мы не нашли ничего интересного, и вертолеты перебросили нас в другое место, где 4-я рота обнаружила пещеры. Исследовать их предложили добровольцам. Я, как опытный спелеолог, вызвался, но оказалось, что трое уже отправились на разведку, так что меня оставили в резерве. Однако в пещерах никого не оказалось – много шума из ничего.
В данном районе находился генерал регулярной армии. Он тут же прилетел к нам на вертолете. Поздравив трех добровольцев, он не сходя с места представил их к награждению крестом «За военные заслуги». Жаль, что я чуть опоздал и что этого генерала не было тогда, когда я лазил в пещеру в одиночку.
Вечером вернулись в лагерь и с удовольствием легли в спальные мешки. Тот, кто ночевал морозной ночью в горах Орес, никогда этого не забудет. Стоит солнцу скрыться за горой, и температура падает, как пущенный с высоты камень, а ты начинаешь трястись от холода.
31 марта 1961 г.
К нам приехал священник, в одной из палаток была устроена служба. Это случается крайне редко, и я решил пойти. Служба была очень хорошая, прекрасный священник молился с глубокой проникновенностью. Когда святой отец читает проповедь шестерым прихожанам так, будто их несколько сотен, это доходит до глубины души.
2 апреля 1961 г.
Это было не пасхальное воскресенье, а нечто невообразимое. Началось оно по той же осточертевшей нам схеме, что и все остальные дни. В 4.00 подъем – и в горы. К обеду прошли 15 миль. Предполагалось, что на этом все закончится, и в ожидании машин мы допили имевшуюся у нас воду. Но машины не пришли. Вместо этого вдруг прозвучала тревожная команда приготовиться к элипортажу (переброске на вертолетах). Нас разделили на группы, и мы стали ждать вертолетов. Прошел слух, что рота «красных беретов», то есть парашютистов регулярных войск, попала в засаду в одном из ущельев. Через несколько минут в небе зажужжали вертолеты, и нас быстренько перекинули к эпицентру событий. Сначала нас держали в резерве у входа в ущелье, где происходило сражение. Где-то в другом конце ущелья работали пулеметы, их грохот и здесь был оглушительным.
Нам предложили прикончить имевшиеся у нас съестные запасы, поскольку другого момента для этого в ближайшее время не предвиделось. Мы с легионером Греко из 4-го отделения сидели на пригорке с банкой сардин и наблюдали за отчаянными попытками нашей 2-й роты вытащить убитых и раненых солдат регулярной армии из ловушки, в которую они угодили. С одной стороны ущелья возвышалась отвесная стена с разломами и пещерами, в которых засели феллахи, поливая смертоносным перекрестным огнем как 2-ю роту, окопавшуюся на противоположной стороне, так и парней, застрявших на дне ущелья.
Неожиданно какой-то пулеметчик угостил очередью и нас с Греко – вокруг засвистели пули, вздымая облачка пыли. Мы в панике бросились на землю, стараясь зарыться в нее, спрятаться хоть за какой-нибудь стебелек травы. Ни одна из пуль не попала в нас, и, когда обстрел на секунду прекратился, мы кубарем скатились с пригорка и спрятались за скалой. Это был запоминающийся момент – еще бы чуть-чуть… Черчилль как-то сказал: «Ничто так не взбадривает, как пуля, пролетевшая мимо тебя». Но прятались в укрытии мы недолго – спустя несколько минут нас подняли, и мы, теперь уже с осторожностью, стали развертываться цепью на гребне холма, с которого было хорошо видно все происходящее. Перед этим нам встретились измотанные и потрепанные раненые солдаты регулярных войск, радовавшиеся тому, что им удалось выбраться из этой мясорубки. Нас мучила жажда, и мы попросили у них воды, но они отказали нам. Вот людская благодарность!
Выйдя на позицию, мы взяли под прицел занятую арабами сторону ущелья и палили по ней, пока пальцы не заболели. Из-за дыма трудно было разглядеть, где именно арабы прячутся, так что стреляли мы больше наугад. Стоило нам открыть стрельбу, как на нас обрушился ответный пулеметный огонь. От него сразу же пострадал 4-й взвод, перебегавший по открытому участку местности. В считаные секунды они потеряли 7 человек. Шум вокруг стоял невообразимый: непрерывное стрекотание пулеметов, крики командиров, вопли и стоны раненых, к которым тут же кидались санитары с морфием и перевязочными средствами.
Перестрелка продолжалась весь день. Стволы винтовок готовы были расплавиться, пулеметы «стен» шипели. Нам в помощь подбросили два пикирующих бомбардировщика. Они осыпали позиции арабов ракетами и полили напалмом, но без толку: те сражались по-прежнему. Вертолеты непрерывно обстреливали их из пулеметов, но тоже без особого успеха. Вся арабская сторона ущелья превратилась в пылающий ад, и трудно было представить, как там можно уцелеть. Но арабам это каким-то образом удавалось, и в ответ на сыпавшиеся на них бомбы они лишь усиливали пулеметный огонь.
Наступила ночь, а сражение не прекращалось. Над нами кружили самолеты «норд-норатлас», сбрасывая осветительные ракеты. Мы смертельно устали после проделанного накануне марша, умирали от жажды и, кажется, готовы были есть траву, но и арабы должны были испытывать то же самое.
Наши войска полностью окружили ущелье; около полуночи вертолеты доставили нам новые боеприпасы, но, конечно, ни грамма еды. Стрельба прекратилась лишь в 3 часа ночи, вскоре после того, как один из вертолетов упал в пылающее ущелье. То ли арабы подстрелили пилота, то ли в поднимающемся к небу столбе жаркого воздуха образовалась какая-то воронка. Однако самолеты продолжали освещать ущелье ракетами всю ночь, а мы по-прежнему сидели в своих укрытиях и наблюдали. У феллахов был однозначный выбор: либо попытаться улизнуть ночью, либо ждать неминуемой смерти с наступлением дня. Поэтому мы, напрягая зрение, старались уловить признаки какого-либо движения на их стороне.
Начало светать, но происходило это мучительно медленно. Мы с Колье по очереди спали. Подозреваю, что он переводил свои часы вперед, чтобы приблизить конец своей смены (у меня часов не было).
Затем мы стали медленно и осторожно перебираться на противоположную сторону ущелья. Никто в нас не стрелял. Среди скал мы обнаружили тела семерых феллахов и 4 винтовки. У одного из арабов от лица ничего не осталось – очевидно, его сожгло напалмом, – и голова его превратилась в сплошную черную массу: ее облепили мухи, питавшиеся обнаженной плотью. Кроме 7 трупов, не было никого. По всей вероятности, арабы улизнули по узкому карнизу в отвесной скале, который был незаметен с противоположной стороны. Наши потери составили 17 человек убитыми и 46 ранеными. Большинство из них получили ранения в тот момент, когда помогали выбраться из ущелья парашютистам регулярных войск – тем самым, которые отказались поделиться с нами водой и сигаретами. В общем, можно сказать, что феллахи выиграли сражение, а для нас прошедшие сутки были незабываемы. К полудню прилетели вертолеты, на этот раз груженные едой, в том числе даже крашеными яйцами! Насытившись до отвала, мы весь день патрулировали окрестности, высматривая следы беглецов, но не высмотрели ничего.
Вечером мы совершили долгий марш к тому месту, где вчера все началось и где нас должны были подобрать грузовики. Колье по пути свалился без сил, за что получил наряд вне очереди плюс дежурство в ночном карауле в течение двух недель. Я вроде бы наконец освоил искусство маршей на длинные дистанции – сегодняшний, как мне показалось, был гораздо легче или, по крайней мере, не тяжелее всех предыдущих.
В Мак-Магоне нас ждал горячий суп, который все радостно приветствовали. А меня вдобавок ждало письмо от Алистера и веселая открытка от Кристи.
У меня вдруг появилась сыпь угрожающего вида на животе и ногах – тысячи маленьких волдырей. Старри это очень не нравится, но он, похоже, не понимает, что бы это значило. Придется завтра обратиться к консюльтану, то бишь специалисту.
4 апреля 1961 г.
Пошел в санчасть, где меня осмотрел ее начальник (медсен-шеф), молодой капитан. Он поставил диагноз: зона анормаль – и направил меня в изолятор. Там мне вкололи пенициллин и прочие антибиотики, заставили съесть целую горсть разноцветных пилюль и покрасили мои волдыри горечавкой фиолетовой. К обеду температура у меня подскочила до 39,4, сыпь стала отчаянно чесаться. Получил еще порцию таблеток и уколов.
На соседней кровати лежит парень с малярией. Когда ему становится холодно, он прячется под грудой одеял, трясется под ней и издает жалобные стоны. Бедняга.
10 дней спустя
Провалялся в санчасти 10 дней. Глотал в огромных количествах таблетки ауреомицина и дважды в день кололся эметином и стрихнином. Дни тянулись медленно и скучно, пока я не стал чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы получать удовольствие от чтения. Ански прислала мне целую библиотеку, и я набросился на Хемингуэя, Стейнбека, Ивлина Во, Лоренса Даррелла, Джона Мастерса и других. Никогда не читал столько книг подряд – правда, не помню, чтобы когда-нибудь проводил столько времени в постели.
Позавчера вернулся в роту. Чувствую, что ужасно ослабел – прямо ветошь какая-то. При малейшем усилии начинаю вовсю потеть. Боюсь, я еще далеко не в норме.
Сегодня снова подключился к боевым операциям. Всю ночь мы ехали на машинах, а утром остановились и разбили лагерь южнее Филипвиля. Не успели мы поставить палатки, как нас опять посадили на грузовики и повезли в горы. К концу поездки мне стало так плохо, что я даже не мог поднять свой вещмешок с пола. Когда начался марш, сержанту Папке пришлось тащить меня на первый же холм. Весь день чувствовал себя отвратительно. Ноги были как ватные, и в придачу меня со страшной силой трясло.
Папке был бесподобен. Он безропотно таскал меня по горам час за часом и ругал лишь медиков, которые выпустили меня из санчасти слишком рано и к тому же в гораздо худшем состоянии, чем приняли. День тянулся ужасно медленно, и в какой-то момент все вокруг меня вдруг стало кружиться быстрее и быстрее, а потом совсем исчезло. Очнувшись, я увидел, что лежу на спине, а Бодуэн, наш ротный фельдшер, втыкает мне в руку какую-то иглу. Л'Оспиталье был в ярости и сказал, что, после того как в санчасти меня до предела напичкали антибиотиками, я не должен участвовать в маршах по крайней мере неделю.
Мое состояние называется фатиг женераль (общий упадок сил), и единственное средство улучшить его – отдохнуть несколько дней на природе где-нибудь в районе Филипвиля. Папке намекнул на возможность краткосрочного отпуска, так что, несмотря на нынешнее скверное самочувствие и подавленность, во мне теплится искорка надежды, что из всего этого в итоге может выйти что-нибудь хорошее. Краткосрочный отпуск мне точно не помешал бы. А пока мы сидим на вершине горы, завтра операция продолжится и меня ждут такие же мучения, какие я перенес сегодня.
ЧАСТЬ 6
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
22 апреля 1961 г.
6 дней провели в горах. Чувствую я себя чуть лучше. Дела шли заведенным порядком, а сегодня внезапно все круто изменилось и воцарилась полная неразбериха.
Утро началось как обычно. Мы вернулись в Филипвиль и разгрузили машины. Затем вдруг приказ: грузить все обратно и приготовиться к отъезду. Затем приказ отменили. Приказы меняли взад и вперед, и к полудню стало ясно, что происходит нечто экстраординарное. Просочились слухи о заговоре против де Голля, некоторые даже утверждали, что он убит. Вечером поступило сообщение, что 1-й парашютно-десантный полк легиона захватил власть в Алжире, заняв все ключевые государственные учреждения и центральную радиостанцию. По радио транслируют лозунг «Algerie française!» (Алжир – французский) и утверждают, что дислоцированные в Северной Африке войска пресекут попытку де Голля предоставить стране независимость.
Как говорят, путч устроила группа генералов во главе с Морисом Шаллем (командующим французскими войсками в Алжире); в нее входят также Поль Гарди (бывший генеральный инспектор Иностранного легиона), Андре Зеллер и Эдмон Жуо; большую роль в подготовке путча сыграл начальник штаба Рауль Салан. Ударной силой путча стал 1-й парашютно-десантный полк легиона, которым в данный момент командует майор Сен-Марк, пока командир полка полковник Жиро проводит отпуск во Франции. Привлечены также несколько парашютно-десантных полков регулярной армии, 1-й и 2-й бронетанковые полки легиона. Наша позиция пока не определилась: командир нашего полка Дамюзе, по-видимому, выжидает и хочет принять решение в зависимости от того, в какую сторону подует ветер.
Французское радио между тем громогласно клеймит эти военные действия как предательские и противозаконные.
К ночи атмосфера еще больше накалилась, но мы по-прежнему выжидали. Перспектива принять участие в государственном перевороте не могла не заинтриговать нас: такое случается не каждый день. Не исключено, что нас высадят десантом во Франции. Все страшно возбуждены, представляя себе, как спускаются на парашютах прямо на Париж. Но пока неясно, чью сторону займет Дамюзе. Его в легионе терпеть не могут – ни рядовые, ни офицеры – в отличие от его заместителя Габиро, которого обожают. Намерение де Голля предоставить Алжиру независимость вызвало недовольство у многих. Они рассматривают это как предательство, удар в спину и французским военным, которые служат в Северной Африке, и «черным», как называют местных французов, поскольку ранее президент поддерживал их борьбу с арабским сопротивлением.
И вот до чего все докатилось. Де Голль по французскому радио приказывает армии выполнять свой долг перед родиной, а мы занимаем выжидательную позицию, не имея приказа своего командования. Завтра воскресенье. Занятный будет уик-энд.
На следующий день
Среди ночи нас подняли, велели собрать все снаряжение и грузиться на машины. Весь полк длинной колонной отправился в трехсотмильный путь до Алжира. Командует полком Габиро, а Дамюзе, по-видимому, все еще на отдыхе. По пути никто из нас не мог уснуть, все сидели, закутавшись в шинели и фуляры (шарфы), погрузившись в мысли о Париже и «Максиме» и воображая высадку на парашютах прямо на Триумфальную арку, а то и на Эйфелеву башню (что вряд ли было бы удачно). Я думал также о том, как воспринимают все это в Англии. Мои друзья наверняка гадают, где я нахожусь и что делаю в этом хаосе. Им, конечно, трудно представить себе, что я чувствую, прячась от ветра в кузове грузовика среди ночи.
Медленно прорезался рассвет, холодный и сине-серый, а затем вдруг сразу вылезло солнце и все преобразилось. Тысячи и тысячи европейцев выстроились вдоль дороги, восторженно приветствуя нас. Водители отвечали им тремя короткими и двумя долгими гудками. Целое море возбужденных, смеющихся и вопящих лиц, сплошная масса притиснутых друг к другу размахивающих руками тел. Наши машины медленно плыли, словно баржи, по этому колышущемуся морю. Они нас любили, они восторгались нами. Раньше таких горячих чувств по отношению к нам не проявлялось, и я думаю, они неглубоки, просто в данный момент мы представляемся им спасителями, защитой от злой воли ужасного всесильного монстра, де Голля. И в каждом городе, большом и маленьком, все европейское население в полном составе выходило нам навстречу. Вряд ли Париж встречал союзников в конце прошлой войны с большей помпой.
Но, как это ни удивительно, вопрос о том, на чьей мы стороне, до сих пор не решен.
Уже поздно вечером наши грузовики пробрались по окраинам Алжира к казармам французских регулярных войск, которые временно исчезли в неизвестном направлении. И поразительно: по-прежнему никто из офицеров не попытался поговорить с нами, объяснить ситуацию. По-видимому, они не держат нас за мыслящих людей, с которыми надо считаться – мы для них винтики, готовые выполнить любой приказ. Приходится довольствоваться слухами и обрывками информации, уловленной транзисторами. Никто не удосужился сказать нам, поддерживаем мы де Голля или нет и существует ли путч вообще. Тут наши офицеры оказались не на высоте, и очень жаль, что это так.
На следующий день
С самого утра нас бросили в аэропорт, где наша роль стала наконец ясна. Мы должны были вытурить из аэропорта занимавших его французских морских пехотинцев. Нам выдали тяжелые деревянные дубинки, и, выстроившись шеренгой, мы стали выпихивать дубинками морских пехотинцев с поля, как стадо упрямых баранов. Они кидались на нас, пытаясь оказать сопротивление, и зачастую получали очень чувствительные удары, так что все это вылилось в довольно грязную потасовку. Их офицерам тоже досталось от наших; они орали друг на друга и обвиняли друг друга в нарушении воинского долга и предательстве. Л'Оспиталье собственноручно огрел одного из морских пехотинцев дубинкой. Постепенно мы все же выдавили их с территории аэропорта, и база, с которой нам, по-видимому, предстояло совершить бросок на Париж, была теперь под нашим контролем.
Наступил вечер. Ситуация застыла на мертвой точке. Де Голль привел в боеготовность танковые войска и пригрозил расстрелять в воздухе каждого парашютиста, если мятежники попытаются высадить десант. Это несколько расстроило вчерашние планы устроить танцы в Париже и отодвинуло обед у «Максима» на неопределенный срок.
Армия расколота надвое, и против нас, похоже, подавляющее большинство. Несмотря на это, Шаллю с восьмью полками удается пока каким-то образом держать под своим контролем весь Алжир. По-видимому, многие еще не решили, чью сторону принять. Вопрос в том, что будет дальше. Вооруженные силы в Алжире насчитывают что-то около 150 000 человек, из них 30 000 служат в Иностранном легионе. Удивительно также, что в событиях, судя по всему, участвует пока лишь незначительная часть легиона. Непонятно: те, кто не с нами – против нас или их просто держат в резерве? В самой Франции войск вроде бы не так уж много, и находящиеся в Северной Африке силы, объединившись, сумеют, по идее, без труда одержать верх. Если Шалль хочет сместить де Голля и похоронить его начинания, то следующим его шагом должна быть высадка во Франции. Иначе создается патовое положение и Шалль сможет сохранить свое влияние только при условии, что все остальные 120 000 военнослужащих решатся связать свою судьбу с ним. В противном случае вряд ли эта история продлится долго. Вполне вероятно, что нам придется обороняться.
Спустилась ночь. Мы разместились в ангарах и без конца обсуждаем ситуацию, но никаких сведений о том, что происходит, не имеем. Возможно, Шалль или Салан, прилетевший из Испании, ведут переговоры с занимающими нейтральную позицию военачальниками, уговаривая их присоединиться к ним. Интересно, что случится с нами, если путч будет подавлен? Может быть, нас распустят по домам? С этой приятной мыслью я уснул.
25 апреля 1961 г.
Импульс, двигавший путчистами, похоже, затух. Если не делать никаких шагов вперед, неизбежно возникают препятствия и противодействие. Чтобы добиться успеха, путч должен быть молниеносным. Между тем командование молчит, и создается впечатление, что оно в растерянности. Сегодня на наш аэродром пытались приземлиться самолеты, но наши танки помешали им сделать это. Но где же самолеты, которые должны ввести в бой нас? Военно-воздушные силы в Африке под командованием Жуо наверняка должны быть ключевым элементом в планах Шалля – иначе зачем задействовать десантников? Но никакими африканскими военно-воздушными силами что-то не пахнет.
Весь день бесконечным потоком поступали сообщения, противоречащие друг другу. Би-би-си объявила, что мы у ворот Парижа! Согласно другому сообщению, командование военно-воздушных сил не хочет участвовать в путче, если есть вероятность, что им будет оказано противодействие во Франции: изначально предполагалось, что это будет бескровный путч.
26 апреля 1961 г.
Шалль и Салан сбежали. Игра проиграна. Кое-кто из наших офицеров тоже исчез. Мы медленно тронулись в обратный путь, в Филипвиль.
1-й парашютно-десантный полк легиона распущен. Легионеры взорвали свои казармы в Зеральде. Это был самый мощный опорный пункт французской армии, возведенный в традициях легиона – своими руками на голом месте кирпичик за кирпичиком. После этого весь гарнизон дезертировал.
Наши машины шли весь день на восток тем же путем, каким мы прибыли в Алжир. На этот раз не было никаких экзальтированных толп, радостных лиц, размахивающих рук и триумфальных фанфар и рожков, гремящих, как военный оркестр, приветствующий победоносную армию. На улицах – угрюмая тишина и гнетущая атмосфера, лишь арабы время от времени проскальзывают по тротуару. На их лицах не видно улыбок, но внутренне они улыбаются. Европейцы сидят за запертыми дверями и считают часы, оставшиеся до их изгнания – теперь уже, видимо, неизбежного. Как быстро крутится колесо Фортуны!
27 апреля 1961 г.
Прибыв в Филипвиль, мы обнаружили, что ворота нашей собственной куартье закрыты для нас. Вероятно, боятся, что мы тоже взорвем базу ко всем чертям. Нам предложили расположиться где-нибудь на окрестных холмах, и мы разбили лагерь в лесу милях в двух от города.
Выдача жалованья задерживается, что, естественно, никого не радует. Из тех обрывков информации, которые доходят до нас по радио или с газетами, можно понять, что Иностранный легион считают корнем зла. Иначе говоря, мы козлы отпущения. Дамюзе, своевременно почувствовавший, куда ветер дует, убыл во Францию докладывать о поведении офицеров легиона и участвовать в решении их судьбы.
28 апреля 1961 г.
Нам дали 3 дня на то, чтобы забрать все свое имущество из лагеря Пео. Наши грузовики конфискованы, каждой роте оставлено лишь по одному джипу и одному «доджу». Капитан Бранка, успевший покомандовать ротой всего несколько месяцев, исчез в неизвестном направлении вместе с несколькими другими офицерами и старшими сержантами. Неясно, то ли они дезертировали, то ли поехали на разборки во Францию. Говорят, что в других подразделениях легиона много дезертиров и из них якобы формируется нелегальная армия. 14-й и 18-й парашютно-десантные полки регулярной армии вычеркнуты из списка воинских частей. Все происходит очень быстро. Слухов много, и они противоречат друг другу.
Мотаясь в лагерь за своим имуществом, мы проезжаем мимо одной из куартье регулярных войск, и военнослужащие громко приветствуют нас и кидают нам бутылки пива. Все-таки мы не всех друзей растеряли. Дамюзе вернулся и был назначен командиром 25-й дивизии, что для него большая честь. Дивиденды за лояльность.
29 апреля 1961 г.
Тревожная атмосфера окутала лагерь как липкая летняя жара. У офицеров пришибленный вид. Интересно бы знать, что происходит сейчас в голове у Л'Оспиталье. Он командует ротой вместо Бранки, который уехал – то ли ненадолго, то ли надолго, то ли навсегда. Но Л'Оспиталье вряд ли имеет основания считать себя абсолютно непричастным к путчу, так что маятник может в любой момент качнуться в другую сторону. Он наверняка понимает, что соответствующие органы во Франции сейчас, по всей вероятности, поспешно собирают информацию, и ему, возможно, представляются Марк Антоний и Октавиан Август, перебирающие имена перед решающим сражением: «Вот эти должны умереть».
Я ему не завидую. А что будет с нами? Все еще остается возможность, что легион полностью расформируют и разгонят всех по углам, «откуда взялись». Многие будут этому только рады, и я в том числе. Надо бы отдохнуть от всего этого.
30 апреля 1961 г.
Сегодня День Камерона. Наверняка ни разу с 1863 года никто из легионеров не был в этот день так трезв, как мы, запертые в лесном лагере с видом на родную базу в Филипвиле. Увольнительных не давали, так что мы на своей горе уплетали дополнительные пайки и запивали их пивом – нас снабдили всем этим, чтобы мы совсем уж не пали духом. Жалованья мы до сих пор так и не получили. Вызванное этим огорчение перерастает в отвращение к начальству, в сердцах зреет недовольство, которое может выплеснуться наружу, если положение в ближайшее время не исправится.
Вернулся Бранка. Он все-таки странный человек. Держится холодно и отчужденно, никогда не улыбается и по большей части молчит. Возможно, голова его занята чем-то другим. Говорят, что он всей душой за пье нуар, так как и сам родился в Северной Африке. Они с Габиро – закадычные друзья, и Бранка был его правой рукой, когда нас кинули в Алжир.
3 мая 1961 г.
Война продолжается, нас опять отправили в горы Орес охотиться за партизанами. В Эвиане начались переговоры с арабами. Де Голль, как и прежде, предлагает независимость с тем условием, что французы сохраняют свои нрава на нефть и военно-морскую базу в Мерс-эль-Кебире. Арабы же настаивают на полной независимости без всяких условий. В результате обе стороны наращивают силы в горных районах, надеясь, что противник в конце концов сдастся. Длинная рука де Голля дотянулась сегодня до этих пустынных гор и выдернула Бранку и Габиро из наших рядов. Мы занимались поисками в кустарнике, когда над нами пролетел вертолет, перевозивший их в аэропорт для доставки во Францию. Он кружил и кружил над нами, а мы стояли по стойке «смирно», взяв на караул в знак прощания. Жаль расставаться с ними – они были старыми офицерами легиона, а легион всегда по праву гордился своими офицерами.
Согласно традиции, на службу в Иностранный легион направляют только шестерых выпускников военной академии Сен-Сир, окончивших ее с наилучшими результатами. Нам достаются сливки офицерского корпуса. Хотя они сохраняют дистанцию и не демонстрируют отеческую заботу о нас, я верю, что они нас любят. А теперь их одного за другим отбирают у нас, чтобы предать трибуналу, подвергнуть бесчестью после того, как они много лет служили своей стране верой и правдой.
2 дня спустя
Вчера нам неожиданно приказали вернуться в лагерь Пео. Означает ли это, что мы прощены? Думаю, нет, но нам, по крайней мере, наконец заплатили. Я получил письмо от Энтони, в конверт были вложены вырезки из английских газет со статьями, посвященными путчу. Они освещают события очень подробно.
Вчера же состоялся торжественный строевой смотр, во время которого Дамюзе передал свои полномочия новому командиру полка, полковнику Ченнелу. Все рады избавиться от Дамюзе, но Ченнел тоже вызывает подозрения, поскольку он сторонник де Голля и, логически рассуждая, наш противник. Однако он с честью прослужил в легионе много лет и, по слухам, хорошо проявил себя при Дьенбьенфу в 1954 году. [Военный конфликт во Вьетнаме, в ходе Индокитайской войны]
Я видел его однажды в Маскаре. Он руководил тогда всей военной подготовкой в легионе. У Ченнела мощная фигура, он похож на большого добродушного медведя; если ему вздумается ласково потрепать тебя по плечу, есть опасность, что он сломает тебе шею. Сегодня он бродил по лагерю с небрежным видом, демонстрируя манеру «давайте познакомимся», и болтал со всеми подряд. На первый взгляд Ченнел вполне дружелюбен и безобиден, но он крепкий орешек, и глаза его холодны как сталь.
ЧАСТЬ 7
ГЛОТОК СВОБОДЫ
18 мая 1961 г.
Вот уже 2 недели рыщем в горах. И вдруг сегодня вечером Папке объявляет, что мне даются 10 дней отпуска для поправки здоровья в реабилитационном центре в Филипвиле и завтра я должен отправляться туда с нашим транспортом. Фантастическая новость! Отдых мне позарез необходим – я весь покрыт болячками.
На следующий день
Транспорт покинул лагерь в тот момент, когда все собирались на утреннее построение. Л'Оспиталье перекинулся со мной парой слов, пожал руку и пожелал хорошего отдыха.
Кроме меня, отпуск предоставлен еще двум легионерам. Всю дорогу до Филипвиля мы радостно отмечали это событие в кузове грузовика «СИМКА», промывая пересохшее горло пивом и сочувствуя нашим товарищам, топавшим в это время по горам до полной потери пульса. В Филипвиль приехали уже к вечеру.
20 мая 1961 г.
Захватив свои пожитки, мы направились в принадлежащий легиону центр «Манжен», где базируются все отпускники. «Манжен» расположен в трехэтажном здании с высокими потолками; в нем очень чисто, койки одноярусные, а главное удобство – здание находится в самом центре города. Мы можем уходить и приходить, когда нам вздумается, у нас постоянный пасс де нюи (ночной пропуск). Единственное требование – отмечаться в центре каждый день. Впервые за долгое время я чувствую себя свободным. Иметь возможность распоряжаться собой по своему усмотрению – великое дело.
Днем Филипвиль имеет вполне цивилизованный вид. Люди ходят по своим делам, женщины закупают продукты в магазинах. Все это кажется столь непривычно нормальным. Мои карманы практически пусты, и я ожидаю денег с большим нетерпением. Пока что мои развлечения ограничиваются посещением кинотеатра и салон дю те, куда влечет не непреодолимое желание попить чая, а стремление увидеться с официанткой Шанталь, с которой я познакомился во время предыдущих выходов в город.
Сегодня мне удалось поболтать с ней и получить от нее несколько кокетливых взглядов и улыбок. И хотя, лавируя между столиками, она улыбалась каждому и перебрасывалась с ними парой слов, мне кажется, что улыбки, адресованные мне, были чуточку теплее. Однако тут возникает проблема. Она вроде бы замужем за офицером регулярных войск, который служит где-то на юге. И может оказаться, что результатом всех моих попыток завязать знакомство будут одни лишь улыбки, не считая ежедневной цистерны чая.
24 мая 1961 г.
Так-так-так! Письмо от Дженнифер. Давненько их не было.
Посылка с часами дошла-таки до нее – я не зря доверился владельцу магазина в Марнии. Он переслал посылку – правда, везли ее, по-видимому, на мулах. Дженнифер ошеломлена; похоже, ею владеют противоречивые чувства и она пребывает в некоторой растерянности. Это обнадеживает. К тому же день свадьбы еще не назначен. Это обнадеживает еще больше.
29 мая 1961 г.
Дела принимают интересный оборот. Я разговорился на пляже с молодым парнем, штатским по имени Ален Моро, и он познакомил меня с двумя девушками: Жозе (не помню фамилии) и Николь Барболози. Николь – это нечто сногсшибательное. На вид ей лет 20, а на самом деле, наверное, меньше – это всегда так бывает. Ее густые черные волосы мягкой волной ниспадают на плечи. У нее бронзовая от загара кожа, и потрясающая фигура. Мы поболтали о том о сем на берегу, затем они обе ушли домой, но вечером мы встретились снова и гуляли по набережной.
Николь в восторге оттого – что я англичанин. Она учится в лицее и надеется, что я помогу ей подготовиться к экзамену по английскому. Я поспешил укрепить в ней эту надежду и договорился встретиться с ней в самое ближайшее время, чтобы приступить к занятиям.
После прогулки я зашел в салон дю те, где с большим воодушевлением разговаривал с Шанталь. Она выглядела великолепно, а когда я, больше для поддержания разговора, обронил, что неплохо было бы встретиться завтра на пляже, она неожиданно согласилась. Вот это фокус! И почему все всегда случается одновременно? Теперь придется действовать очень осторожно, чтобы не потерять сразу обеих.
В «Манжене» новости: какой-то араб зарезал солдата регулярных войск. Нам советуют гулять парами, особенно по ночам. Если арабы начинают так себя вести, ничего хорошего не жди.
На следующий день
Утром я поспешил на пляж в Сторе, довольно долго прождал там и уже начал отчаиваться, но тут появилась она, Шанталь. Внешне она почти полная противоположность Николь – блондинка с длинными волосами и голубыми глазами. Ей 26 лет, и, в отличие от Николь, она зрелая женщина, типичная француженка: маленькая, проворная и грациозная. От ее улыбки невольно таешь, а от прикосновения ее руки температура подскакивает выше крыши.
Обстановка была как на рекламном щите: жаркий день, синяя прохладная вода, белый песок и прекрасная девушка. Мы со смехом бросались в воду, плескались, ныряли, касались друг друга, передавая друг другу электрические импульсы, затем мокрыми падали на разостланные на песке полотенца, наши пальцы встречались, а глаза говорили, что мы оба хотим одного и того же. После пляжа я сводил ее пообедать в маленький французский ресторан под названием «Казино». Кроме нас, в ресторане никого не было, и патрон сразу понял, что нам надо: столик на террасе, где море плескалось о берег в 10 футах от нас, клетчатая скатерть, мягкая музыка. Никогда не забуду этот вечер. Мы рассказали друг другу о себе. Она сказала, что у нее проблемы с мужем и дело идет к разводу. Я поверил ей. Может быть, я был чересчур наивен, но мне было ровным счетом наплевать, правда это или нет. Мы медленно возвращались в Филипвиль по берегу, останавливаясь каждые три минуты, чтобы посмотреть на лунную дорожку, бегущую по воде прямо к нам, и друг на друга. Если не обязательно оценивать любовь по ее интенсивности, то это был самый прекрасный момент любви. У нас ушло три часа на то, чтобы дойти до Филипвиля, и уже далеко за полночь я проводил ее до дверей ее дома, но не дальше. С самого начала подразумевалось, что сегодня этим все ограничится, но если мы будем встречаться еще, то будет и продолжение.
31 мая 1961 г.
Весь день провел на пляже с Николь и Жозе. Кажется, я начинаю запутываться. Взял с собой бельгийца Рауля из 4-й роты – он здесь тоже в отпуске. Николь познакомила меня со своим другом Кристианом Сервом, и он пригласил меня завтра к себе домой на ленч.
1 июня 1961 г.
Я впервые побывал во французском колониальном доме. Супруги Серв приняли меня очень гостеприимно. Они даже не сознают, какое это удовольствие, когда тебя воспринимают как обычного штатского человека, а не легионера. И родители у Кристиана замечательные. Хорошо, если бы они настроили мать Николь на правильный лад в отношении меня. Как я понял, ее хватил бы удар, если бы она узнала, что ее дочь водится с легионером. К вечеру я проводил Николь до ее дома. Мы шли, держась за руки, улыбаясь друг другу и обмениваясь застенчивыми взглядами – совсем как парочка школьников. Но мне это ужасно нравится.
2 июня 1961 г.
Эти восхитительные дни продлятся недолго, но останутся в моей памяти – и не из-за самих Николь и Шанталь, а потому, что в тот суровый, засушливый период моей жизни они были освежающей паузой, наполненной счастьем. Я выпал на несколько дней из суровой реальности.
Весь день провел сегодня на пляже с Николь, а вечером мы гуляли по холмам, возвышающимся над городом. Она рассказала мне о своей семье. Судя по ее рассказам, отец ее – личность малоприятная, да и мать не лучше. Они грызутся как кошка с собакой. Николь говорила с матерью обо мне, представив меня как друга Кристиана, и выслушала назидательную лекцию. Мы простились, как всегда, рано – ее мать запрещает ей долго гулять по вечерам, – и после этого я как-то неожиданно для себя самого оказался в салон дю те.
Шанталь уже собиралась уходить – у нее был свободный вечер. Мы пошли в кино, где обнимались и целовались, а потом я проводил ее до дому. Я окончательно запутался в любовных делах, и мне это очень нравится.
3 июня 1961 г.
Рауль решил, что я веду слишком цивилизованный образ жизни и есть опасность, что я совсем оторвусь от суровых будней нашего существования, так что нам надо срочно сходить в бордель. Сегодня вечером мы зашли в один из них, но какой-то араб не хотел нас туда пускать. Мы все вышли на улицу выяснить отношения, и араб тут же выхватил нож довольно устрашающего вида.
Мы с Раулем были абсолютно спокойны – может быть, даже чересчур – после того как заправились успокоительным в баре. Мы кружили вокруг араба, выжидая удобный момент. Это происходило прямо перед борделем, и вскоре собралась толпа любопытных. Когда араб оказался между нами, я бросил в него кепи и одновременно хотел ногой выбить у него нож, но промахнулся. Однако это отвлекло его внимание от Рауля, и тот с размаху пнул араба в зад. Араб, вскрикнув, сделал несколько нетвердых шагов и выронил нож. Рауль бросился на него, как борзая на добычу, и нанес ему сзади рубящий удар ладонью по шее. Араб рухнул в придорожную канаву. Не прошло и 10 секунд, как явился военный патруль – парашютисты в красных беретах из регулярной армии. Мы объяснили, кто мы такие, и больше вопросов к нам не было. И тут я, остолбенев, увидел, как сержант, возглавлявший патруль, выругался и изо всей силы ударил корчившегося в канаве араба ногой прямо в зубы. Голова араба резко мотнулась назад, чуть не оторвавшись, а затем упала на грудь. Он был недвижен, как мертвая селедка, изо рта ручьем текла кровь. Мы с Раулем вернулись в бордель.
Так что мы опять погрузились в наши суровые будни.
7 июня 1961 г.
В городе произошло еще несколько столкновений между арабами и военными. Похоже, наша стычка с арабом дала толчок целой серии подобных инцидентов и они становятся заурядным ночным явлением.
Капитан Феррер собрал нас всех и предупредил, что, если схватки с арабами немедленно не прекратятся, нам будет запрещен выход в город. Это несправедливо, так как чаще всего не мы являемся зачинщиками.
Теперь нам разрешается заходить в арабский квартал или в бордели только вдвоем или втроем.
Слухи о том, что де Голль не оставит наш путч без последствий, не стихают. Согласно одному из них, Иностранный легион теперь рассматривается как угроза национальной безопасности и потому его численность будет сокращена с тридцати до двадцати тысяч. 10 000 легионеров будут отпущены домой! Это звучит так здорово, что даже не верится.
Я договорился встретиться вечером с Николь около железнодорожного вокзала. За вокзалом начинается тропинка, которая уходит в холмы, откуда открывается вид на весь город. Мы прошлись по тропинке и сели на склоне одного из холмов. Морской бриз овевал нас вечерней прохладой. Мы смотрели на городские крыши, на синее море и друг на друга. Мне кажется, что мы оба влюблены, – у меня такое ощущение. Мне 21 год, и я влюблен – будет ли у меня в жизни что-нибудь лучше этого?
На следующий день
С первыми петухами я побежал на пляж. Впереди был день любви, день синего моря и солнца, мы с Николь вдвоем, все остальные – лишь неопределенные, расплывчатые очертания где-то вдали. Я испытываю восхитительное чувство: меня любят не меньше, чем люблю я.
Вечером она, как всегда, ушла, растворившись в толпе. Но ее дух остался, и, хотя ее оторвали от меня, я ощущал ее присутствие, ее тепло. Вернувшись в «Манжен», я лег спать. Никогда я не чувствовал себя таким бодрым и здоровым. Физическое самочувствие зависит от того, в каком состоянии у тебя голова.
11 июня 1961 г.
Мы с супругами Серв и их друзьями устроили пикник на пляже в районе Жанны д'Арк. Николь не было с нами, и я сам присутствовал лишь наполовину. Может быть, ее семья не ладит с Сервами? Я чувствую: что-то не так, но что именно – не понимаю. Лишь с наступлением вечера мне стало легче, и, переодевшись в «Манжене», я пошел на ла плас. Не знаю, что бы я стал делать, если бы она не пришла. Но она пришла, такая же потрясающая, как всегда. Мы опять пошли на холмы по нашей обычной тропинке. В таких случаях не хочется никаких новшеств.
На следующий день
Валялись все утро на берегу, вертели пятками в песке. Солнце жарило наши тела, мы глядели друг на друга, наши руки и губы то и дело встречались, и лучше, кажется, ничего не могло быть. В 11 часов ей надо было в город по делу, а я остался. Не прошло и 10 минут, как откуда ни возьмись появляется Шанталь. Этот город с каждым днем становится все теснее. Есть два человека, с которыми мне никак не хотелось бы встретиться в тот момент, когда я вместе с Николь – ее мать и Шанталь. Боюсь, когда-нибудь это все-таки случится и воздушный шарик лопнет с оглушительным треском.
13 июня 1961 г.
Никогда не забуду пляж в Сторе, где мы загорали с обворожительной Николь. Вечером, когда она ушла, я случайно встретился с Шанталь – она увидела меня на улице и окликнула. И при этом я ничего не почувствовал. Наверное, человек все-таки не может любить двоих одновременно.
Со мной был Мараскал, и на него произвел большое впечатление тот факт, что мы с Шанталь дружим. Она, похоже, любимица всего легиона и половины французской армии, если судить по количеству военных, которые набиваются в ее маленькую чайную – и не из-за пристрастия к чаю.
14 июня 1961 г.
Катались сегодня по побережью на автомобиле с Кристианом, его подружкой Элен и Николь, а вечером нарвались на неприятность. Мы с Николь шли к ее дому по запруженной народом улице, взявшись за руки и болтая. Вдруг как из-под земли перед нами выросла ее мамаша. Николь застыла на месте, едва дыша, а я получил незабываемую отповедь, произнесенную таким звенящим от возмущения голосом, что вся улица встала как вкопанная, включая автомобили. Если бы я был в чем мать родила и насиловал в этот момент Николь, и то вряд ли ее возмущение могло бы быть больше.
«Monsieur», – завопила она, – «je vous en prie, vous à un côté de la route et ma fille à ľautre». [«Месье, я прошу вас, у вас своя дорога, а моей дочери с вами не по пути»]
Я приподнял кепи и начал было сбивчиво и взволнованно объясняться, но она уже тащила испуганную Николь прочь от меня.
О господи, что же мне делать? С этой мамашей договориться невозможно. Какова же должна быть репутация легионеров, чтобы вызывать у людей такую реакцию? Но мамаша все-таки жуткая стерва.
Я обедал сегодня у Сервов и утопил печали в шампанском.
16 июня 1961 г.
Пляж превратился в пустыню. Она не пришла. Я ждал весь день, понимая, что не дождусь ее, а вечером пошел в бар и методично напился до бесчувствия.
17 июня 1961 г.
Я пошел на пляж с Кристианом и его друзьями – он сказал, что убедит мать Николь отпустить ее с ними, но это ему не удалось. Вместо того он принес письмо от Николь, в котором она написала, что будет вечером на набережной, – и она действительно была, но вместе со своей треклятой матушкой. Та напоминает мне старую, изуродованную жизнью индианку, но, может быть, это только мое субъективное впечатление. Она торчала между нами, как стальной непробиваемый щит. А завтра мне надо возвращаться в лагерь Пео: отпуск заканчивается. Все это было лишь несбыточной мечтой, как я и думал с самого начала. Нечего было обольщаться. В мрачном настроении я совершил обход баров, пытаясь утопить разочарование в вине.
18 июня 1961 г.
Сегодня воскресенье. В 4 часа меня разбудили, я залез в кузов грузовика, который доставил меня в наш лагерь. Меня сразу же отправили на сутки в караул, так что в 6.30 я должен был предстать перед старшиной Берггруэном на осмотре наряда и иметь безупречный вид. Мое кепи должно быть белее белого, складки на рубашке и брюках прямее прямого.
Я нес караульную службу на вершине холма с видом на море. Весь день я видел плещущуюся в синих волнах Николь и испытывал отвращение к легиону.
Начальником караула был сержант Шаффер, который так ревностно следил за порядком, что не разрешал нам присесть ни разу за весь день, чтобы складки на брюках не помялись. Стоило войти в ворота части кому-либо из старших офицеров, как мы должны были выбегать ему навстречу и брать на караул. Шафферу хотелось, чтобы на нас не было ни пылинки, – как будто офицерам было не все равно – а между тем завтра, как мне сказали, он увольняется из легиона. Он прослужил в нем 15 лет, причем в другом полку, а у нас оказался лишь временно перед увольнением. Так, спрашивается, какого же черта он выпендривается? Вот уж точно зомби!
В результате я очень устал за этот день, а вечером меня ждал приятный сюрприз: из Сиди-бель-Аббеса вернулся Робин Уайт. Он притащил целый бидон вина, который мы распили в честь его возвращения.
Лучше бы я этого не делал. Вино не пошло мне на пользу, я был слишком измотан. В 22.00 я заступил на пост, который находится в небольшой будке на вершине холма, а у стенки будки стоит ящик. Я, как полагается, стоял в темноте, лицо мне обвевал морской бриз, и постепенно меня все больше клонило в сон. В конце концов я не выдержал и сел на ящик. Очнулся я оттого, что почувствовал у своего виска дуло пистолета. Вряд ли существует более эффективное средство мгновенно и полностью вернуть вас глубокой ночью к действительности, чем холодный металл огнестрельного оружия, прижатый к вашей коже.
Сержант Шаффер, делая проверочный обход, тихо подкрался ко мне и поймал на месте преступления. Сейчас уже полночь, моя смена закончилась, но утром он доложит обо мне начальству, и меня ждет веселая жизнь. Даже не хочется думать об этом. Сон как рукой сняло. Замечательное завершение отпуска!
1 июля 1961 г.
Прошло 12 дней – 12 долгих дней на «губе». Как они начались, я помню смутно. Утром после ночи в карауле я покинул караульное помещение последним. Я скатал постельные принадлежности, чувствуя, что возмездие приближается. Начальника караула нигде не было видно, но вряд ли это означало, что меня простили. И действительно, не означало. Снаружи меня ждал Берггруэн. Он перегородил мне дорогу, расставив ноги и возвышаясь как скала. Берггруэн окликнул меня, я отдал ему честь и встал, как положено, по стойке «смирно». С ним были два легионера со «стенами».
Под градом ударов по лицу и животу я уже через 2 секунды оказался на земле, но крик «Debout!» «Встать!» заставил меня подняться и опять принять положенную стойку. Кулаки Берггруэна заработали снова. Так повторилось 3 раза, после чего меня можно было выбрасывать на помойку.
Берггруэн носит на пальцах кольца, которые рассекли мою щеку почти до кости.
Затем последовал визит о куаффёр (к парикмахеру), буль а зеро, переодевание в арестантскую форму (хэбэ без пуговиц, подвязанное веревкой, и ботинки без шнурков) и пелот в течение двух часов. Металлический шлем без подкладки на бритую голову, на спине рюкзак с проволочными лямками, набитый камнями, и в таком виде бегаешь по кругу, как цирковая лошадь, а сержант стоит в центре круга и свистит в свисток: один свисток – кувырок вперед, два свистка – марш канар (бег на полусогнутых), три свистка – ползком. И так 2 часа подряд. Какой праздник для всех внутренних органов! Желчь так просто рекой разливалась. Не помню, чтобы я когда-нибудь ненавидел кого-нибудь так, как ненавидел в этот момент сержанта со свистком, ублюдка Берггруэна и всех сержантов, вместе взятых, но я держался из последних сил. Я представлял себе, что защищаю честь всех британцев: мы выдержим всё, что только ни придумают в этом паршивом легионе! Я с остервенением кувыркался и наслаждался, чувствуя, как камни прыгают у меня на спине, я был бы рад заниматься этим еще часов 6.
Когда прошло полтора часа, сержант неожиданно крикнул по-английски: «Keep smiling, Jonny». «Продолжай улыбаться, Джонни». Думаю, он искренне хотел меня подбодрить. Ему не нравилось то, чем ему приходилось заниматься в данный момент, и я невольно был благодарен ему за это. Он старался давать свистки как можно реже, так что я по большей части просто трусил рысцой; учащались свистки лишь тогда, когда к нам подходил Берггруэн, чтобы полюбоваться зрелищем.
После этого развлечения я должен был стоять лицом к стене казармы и ждать офицера, который объявит мне, какому наказанию я подвергнусь. Я простоял 2 часа по стойке «смирно» под палящим солнцем, поджаривавшим мой голый череп, а охранник с автоматом следил за тем, чтобы я не нарушал стойки. При этом от моего носа к стене была протянута бумажная лента, которая не должна была упасть. Но она и не падала, так как пот приклеил ее к носу. По истечении двух часов я промаршировал на корточках перед капитаном, обвинившим меня в том, что я нарушил правила поведения на посту, из-за чего был не способен нести караульную службу надлежащим образом, а потому… и так далее. Очень серьезное нарушение в любом армейском подразделении, и уж тем более в легионе. Мне нечего было возразить, и я получил 15 суток ареста.
Кроме меня, на гауптвахте было еще около пятнадцати арестантов. Утром нас всех собирали и под конвоем везли на грузовике в карьер, где мы целый день махали кувалдами, разбивая глыбы мрамора на куски, и грузили их на машины. Работа была нелегкая, особенно под беспощадным июньским солнцем. Когда мы вечером возвращались в лагерь, каждого из нас ожидал пелот в течение часа – для разминки.
Так повторялось изо дня в день, и даже не без пользы: мои ладони огрубели, а мышцы спины значительно окрепли. В конце дня мы участвовали в построении и торжественном марше по поводу спуска флага, а затем нас вели на «губу» – ниссеновский барак, обнесенный колючей проволокой, с бетонным полом и одним одеялом на каждого в качестве постели. Тем не менее я неизменно спал как убитый.
Существует ряд правил, которые арестованный должен запомнить как можно скорее, чтобы не навлечь на себя гнев Берггруэна, готовый в любой момент обрушиться на виновного ударами тяжелого молота. Правила эти следующие:
– арестанты всегда и всюду должны ходить по двое;
– арестанты должны снимать головной убор и вытягиваться по стойке «смирно», когда кто-либо из сержантов проходит мимо;
– арестантам запрещается стоять неподвижно, за исключением тех моментов, когда они облегчаются;
– арестантам запрещается разговаривать, за исключением тех случаев, когда к ним обращается кто-либо из охранников или сержантов;
– арестантам запрещается курить.
За все время отсидки я не переставал думать о Николь. Море и свобода были рукой подать, и это еще больше обостряло мучения узника. Я представлял себе, как она была бы огорчена, увидев меня здесь, и это, в свою очередь, глубоко огорчало меня. Пожалуй, это и называется жалостью к самому себе. Да, наверное, я отчаянно жалел себя. Но физически мы все окрепли, загорели, как негры, и чувствовали себя так хорошо, как только может чувствовать себя здоровый мужчина. Мы были уверены, что можем вынести любое наказание, какое только взбредет им в голову. У нас была хорошая компания. Мы делились друг с другом пивом и сигаретами, когда нашим друзьям удавалось тайком подкинуть их нам.
Со всеми арестованными обращаются одинаково, независимо от того, в чем они провинились. Единственная разница – срок заключения. А провинности были разнообразные: дезертирство, кража, неподчинение приказу и прочее. Среди нас был капрал, которого посадили за то, что он швырнул гранату в бар, где его обсчитали – отличный парень, кстати.
Те, кому приходилось отбывать срок на гражданке, говорят, что гауптвахта в легионе в десять раз хуже, чем любая тюрьма где бы то ни было, но мне задним числом кажется, что в ней было и кое-что хорошее. Меня выпустили через 12 суток.
С первым транспортом я добрался до нашего полка, который расположился лагерем в 50 милях к западу от Филипвиля, на холмах, окружающих маленький приморский городок Колло. Наши парни встретили меня радушно, все были рады видеть меня. Наверное, отсидка на «губе» окончательно сделала меня «своим» в их глазах.
У нас новый командир роты, капитан Жэ, и новый командир взвода, второй лейтенант Бенуа. Бенуа совсем еще молодой человек – наверное, прямо из Сен-Сира. Это, конечно, хорошая рекомендация, но он слишком уж непоседлив и явно в восхищении от самого себя. Поживем – увидим, что он за птица.
ЧАСТЬ 8
СНОВА НА ФРОНТЕ
31 августа 1961 г.
Провели в горах целый месяц и сегодня вернулись в Филипвиль. Долго ехали на грузовиках мимо арабских деревушек с их убогими хижинами, построенными из соломы и прутьев, которые скреплены грязью и навозом. Сточные канавы протекают прямо посреди деревни, в них играют детишки в лохмотьях. Они покрыты струпьями и болячками, вокруг которых вьются мухи; даже лица их изуродованы. У одной маленькой девочки мухи облепили весь рот. Она, казалось, даже не замечала их – должно быть, устала отгонять. Девочка стояла в изодранном платьице, покрытом высохшей грязью; волосы были спутаны, в них въелась пыль. Она глядела большими невинными карими глазами на наши грузовики, в которых мы пожирали консервы, запивая их пивом. Я хотел дать ей сыру, но мне понадобилось несколько минут, чтобы уговорить ее подойти. Наконец она протянула ручонку, схватила сыр и убежала, чтобы показать подношение осчастливленным родителям. Ей, должно быть, года 4. Сейчас-то хорошо, солнце греет, а вот что будет зимой – страшно подумать.
У взрослых задумчиво-философский вид. Мужчины сидят возле хижин, жуют шик и беседуют. Женщины работают, таскают связки хвороста на согнутых спинах. Лица их абсолютно ничего не выражают: ни радости, ни печали, – они изборождены миллионами морщин, которые представляют собой канавки, проделанные слезами в течение многих лет – сухими слезами, ибо в этих рано постаревших лицах нет ни капли влаги. Они похожи на старые финики, упавшие в песок и медленно высыхающие на ветру.
В загонах трупами валяются овцы; полуживые коровы и ослы стоят, бессмысленно уставившись в пространство; ноги у них связаны, не давая им возможности убежать. Время от времени они тыкаются носом в сухую пыльную землю, но в земле уже много лет нет ни травинки. Животные служат транспортным средством, а когда их изнуренные тела не смогут больше таскать собственный скелет, они станут пищей.
Существование этих людей разительно отличается от жизни французских колонистов в их прекрасных особняках, окруженных апельсиновыми садами и виноградниками. Здесь же жизнь затухает, люди, кое-как перебиваясь изо дня в день в этой обезвоженной убогости, теряют человеческий облик. Французы говорят, что самостоятельно арабы не выживут, и даже приводят в доказательство своих слов цитаты из Библии, но, по правде говоря, разве есть у них шанс получить кусок французского пирога? Жаркий сухой сирокко продувает деревню насквозь, обжигает ноздри, режет глаза, закручивает пыль тысячами маленьких вихрей. Он проникает во все мельчайшие складки тела и царапинки; жизнь этих бедняг протекает в коричневом безжизненном мире. Но станет ли она лучше, когда уйдут французы – это вопрос.
3 сентября 1961 г.
В Пео мы провели 2 дня, но выбраться в город за это время не успели из-за караульной службы и бесконечных проверок нашего имущества и снаряжения. Теперь мы стоим лагерем в горах Орес, где-то между Мединой и Руфи. Рота рыщет в горах, а меня оставили в лагере, потому что у меня на спине образовался нарыв величиной с мячик для пинг-понга. В последнее время я таскал радиостанцию командира взвода. Это, конечно, комплимент моему французскому, но радиостанция весит целую тонну и непрерывно трет мне спину, которую я мою раз в месяц (чаще у нас не получается). Отсюда и нарыв.
5 сентября 1961 г.
Длинная рука закона все-таки настигла и младший офицерский состав подразделений, участвовавших в путче. Л'Оспиталье и еще несколько человек вызывают во Францию. Жаль расставаться с ним. Мы протопали вместе черт знает сколько миль. Л'Оспиталье вызывает у меня большое уважение, он отличный офицер. Он, наверное, даже испытал облегчение, получив этот приказ: нет ничего хуже неопределенности, когда ожидаешь, что нечто плохое должно случиться. И лишь узнав, что именно его ждет, человек становится способен мобилизовать внутренние силы и встретить невзгоды лицом к лицу.
Так что теперь полк укомплектован новыми офицерами, и чувствуется, что для них это тоже новое дело. Даже по их виду можно сказать, что у них нет опыта работы в здешних горах и что им не приходилось ощущать близкое дыхание смерти.
7 сентября 1961 г.
От фурункула на спине заражение пошло к нижней части позвоночника и лимфатическим узлам, так что пришлось обратиться к врачу. В палатке, где у нас была санчасть, сидел врач-бельгиец, страдающий анормальным избытком веса и похожий на короля Фарука.
Он носил темные очки, лоснился от пота и производил впечатление мясника, а не медика. Оказалось, что первое впечатление не обманывает. Я снял рубашку и лег ничком на кушетку, он же вытащил два зеркала, чтобы я мог видеть, что делается у меня на спине. А делалось там черт знает что. Нарыв напоминал теперь мячик для тенниса, а не для пинг-понга и был окружен кольцом красного цвета величиной с блюдце.
Фарук велел мне взять в рот берет и как следует закусить его, а затем приступил к работе. Пристроив свои мясистые руки вокруг фурункула, он сдавил его изо всех сил. Мать честная! Было такое ощущение, что он ломает мне позвоночник. Я стонал от боли, он рычал и пыхтел от натуги, и послушать со стороны, так нас, наверное, можно было принять за парочку умирающих слонов. Наконец нарыв с громким чмоканьем прорвался, и вся его сердцевина размером с хороший булыжник взлетела к потолку, оставив у меня в спине кратер, в который вошла бы куча мелких монет на сумму фунтов в 5.
Затем Фарук напихал в кратер меш (тампоны), пропитанные йодом или чем-то другим, по ощущению напоминавшим соляную кислоту, и на этом операция закончилась, не считая инъекции литра пенициллина, которая в обязательном порядке производится после любых процедур.
3 дня спустя
Нарыв почти зажил. Все-таки в применяемых в легионе методах лечения что-то есть. Сейчас уже вечер. Мы разбили лагерь над Мединой на высоте 6000 футов и готовимся отойти ко сну.
Пару часов назад Хаско укусил скорпион, когда он хотел поднять камень, под которым тот прятался. Хаско уже увезли на вертолете. Скорпионам здесь раздолье: почва каменистая, высохшая до предела – лучше условий не придумаешь.
Сегодня ночью мы сидим в засаде. Холод собачий.
На следующий день
Поднялись за 2 часа до восхода солнца и ходили по горам. Прошли за день миль 30, наверное. Попадавшиеся нам по пути небольшие скопления арабских мехт мы прочесывали частым гребнем. Женщины при нашем появлении сбиваются гуртом, как овцы или коровы, мужчины тут же исчезают. Это может означать, что они заодно с феллахами.
Обычная процедура в деревнях, поддерживающих феллахов, заключается в том, что первым делом мы сворачиваем шеи всем курам и распихиваем их по нашим мюзет.
Затем мы разгоняем скот и сжигаем все мехты дотла. Команда сжигать дома неизменно поступала от капитана из Второго отдела, который сопровождал нас. Ему якобы заранее было известно, что в этих селениях живут или находят пристанище феллахи.
В одной из деревушек, куда мы прибыли ранним утром, навстречу нам выскочила маленькая собачонка породы чау-чау, устремившаяся с лаем прямо к Хиршфельду. Хиршфельд поднял свою саперную лопатку высоко над головой и со всей силы ударил собачонку сзади по шее, практически отрубив ей голову. Такое вот жуткое, чтобы не сказать зловещее, начало дня.
Около полудня мы набрели на другую деревушку. На этот раз мужчины не успели убежать. В ответ на вопросы офицера Второго отдела они цедили сквозь зубы, что не имеют ничего общего с феллахами, или вообще отмалчивались. Их поведение изменилось после того, как их загнали в одну из хижин и подожгли ее. Они завопили как резаные, а когда их выпустили, стали давать показания, перебивая друг друга.
В конце концов они предоставили слово одному из жителей, который сказал, что отведет нас к тайнику, где спрятано большое количество оружия. Мы прошли вслед за ним по холмам, долинам и ущельям миль 15, после чего он заявил, что не может найти тайник. Пока араб объяснял это капитану, мы расселись на склоне небольшого оврага с высохшим руслом ручья на дне. Араб стоял прямо подо мной и тараторил что-то, удрученно размахивая руками.
Неожиданно офицер выхватил автомат у ближайшего легионера, а когда араб начал протестующе кричать, офицер пнул его ногой в бок, и тот, потеряв равновесие, покатился вниз по склону. Капитан вскинул автомат к плечу и разрядил в него очередь. Докатившись до высохшего русла, он был не живее окружающих камней. Там мы его и оставили. После этого мы очень долго добирались до наших машин, преодолев по пути горный хребет высотой 5000 футов. Никто из нас не вспоминал об этом арабе – было слишком жарко, мы устали.
У нас не осталось никаких чувств, наши души пусты, наша способность испытывать какие-либо эмоции умерла, как тот араб в овраге. Как я дошел до этого?
Неделю спустя
Каждый день одно и то же. Встаем с рассветом и несколько часов шагаем к тому месту, где намечено проводить фуйяж.
Делаем остановку, чтобы выпить кофе и перекусить консервами, и идем дальше. Хотя мы неутомимые машины и можем прошагать очень много миль, в жару наша работоспособность снижается. К тому же даже самым совершенным машинам надо время от времени давать отдых. Тео и тот свалился однажды – вот уж не думал, что придется увидеть такое.
Часто нам не хватает воды, и ничего нет хуже, чем ложиться спать с пересохшим горлом, зная, что утром невозможно будет выпить кофе. Но мы выносливы, как буйволы; наши мускулистые тела не содержат ни грамма жира и сочетают лучшие качества мула и верблюда. Мы можем ходить часами, когда стоит удушающая дневная жара или парализующий ночной холод, а с неба к тому же непрерывно льет дождь. Наши спины больше не болят от тяжести наших вещмешков, наши ноги не чувствуют гноящихся ран. Иногда мы по нескольку дней кряду даже не видим своих ступней, поскольку снимать на ночь ботинки не рекомендуется.
В один из жарких дней у нас состоялась перестрелка с арабами. Им с их дробовиками трудно было тягаться с нашими пулеметами, и мы победили. Но мы просмотрели одного из них, и он всадил две пули в живот Холларду из 4-го взвода. Холлард лежал на спине, и жизнь то загасала, то пробуждалась в нем, как электрическая лампочка, которая вот-вот перегорит. Удивительно, что он не скончался на месте. Медики обсыпали его антисептическим порошком, но половина его желудка вылезла наружу, и они ничего не могли с этим поделать, оставалось только ждать вертолета. Но до госпиталя его не довезли. Типу, который свалил его, удалось скрыться.
А однажды мы убили мула. Это был очень прискорбный случай. Мы бродили весь день под непрекращающимся дождем, и уже начинало темнеть, когда мы спустились в долину и увидели мула. Он стоял там и выглядел как самое одинокое существо на свете. Бенуа немедленно решил прикончить его из пистолета, к нему присоединился и Хиршфельд со своим автоматом. Я находился в 70 ярдах от них и кричал им, что надо выстрелить ему за ухо, но они меня не слышали. Тупые, невежественные ублюдки – они палили и палили по несчастному животному и радостно гоготали при каждом выстреле. Мул, ничего не понимая, метался в агонии, упрямо цепляясь за жизнь, но наконец упал и испустил дух. Шакалам будет чем поживиться этой ночью. Мы продолжили свой путь, но этот инцидент остался у меня в памяти как пример подлого и грязного поступка.
19 сентября 1961 г.
Мы остановились на ночлег на возвышенности с величественным видом на равнину Бискры. Километров сто шириной, безупречно плоская, она тянется в бесконечность, исчезая за горизонтом, и на всем этом пространстве нет ни одного деревца.
На небе звезд не счесть, и караван
Идет под звездным небом в пустоту…
Но куда уходит караван? Я мог бы полюбить эту землю с ее горами, вздымающимися к небу, и ущельями, уходящими к центру земли. Это пустынная, дикая и невероятно красивая страна.
Мы с Хаско, который благополучно пережил укус скорпиона, растворили вечером в одном котелке суп из двух пакетиков, и этот подонок съел его почти весь, пока я стоял свой час в карауле. Он якобы думал, что я поужинал перед тем, как заступить на смену, но на самом деле он отлично знал, что я ничего не ел. Скотина, конечно, однако он делился со мной сигаретами два последних дня, и я не стал лезть в бутылку. Я обнаружил, что подогретый ром с кристалликами лимонадного концентрата – отличный напиток на ночь, особенно когда яйца у тебя отмерзают напрочь и ты их уже не чувствуешь.
26 сентября 1961 г.
Весь день то взбирались на горы, то спускались с них, и в результате у меня в животе что-то жутко разболелось. Наш медик поставил диагноз: rien. [Ничего]
Ничего себе rien! Наверное, приступ аппендицита, но медику наплевать: это мой аппендицит, а не его.
На следующий день
Боль в животе исчезла. Похоже, медик был прав, как ни странно.
2 октября 1961 г.
Письмо от брата Энтони, в котором он сообщает, что Дженнифер разорвала помолвку. Давно уже я не получал таких хороших вестей.
3 октября 1961 г.
Выехали с первыми лучами солнца, и не успели наши грузовики тронуться с места, как из арабских хижин неподалеку выбежало не меньше сотни детишек, которые рассыпались по территории, где стояли наши палатки, и принялись рыться среди травы и камней. Интересно, что они там найдут – может быть, чьи-то часы, мелкие монетки, фотографию или журнал, а то и несколько оброненных патронов.
Мы направились к северо-западу от Батны, затем по главной национальной автомагистрали через Константину и на запад к Миле. По прибытии нас тут же посадили в вертолеты и выкинули в небольшой деревушке, где мы застали врасплох небольшой отряд феллахов.
Пойманные с поличным – оружием, – они даже не пытались оказать сопротивление.
Перед нападением на деревню Пилато попросил у сержанта Папке разрешения «распорядиться» местными женщинами. Папке задал ему такую взбучку, что слушать было приятно. Меня даже немного удивило, что Пилато решил попросить разрешения. Он зловредный, паршивый тип. Его смуглое узкое лицо, угловатое и напряженное, напоминает крысиную морду. Когда он рядом, лучше не выпускать его из поля зрения. А от Папке ничего другого и нельзя было ожидать, он человек прямой и порядочный. Однако таких, я думаю, здесь не много, и Пилато был явно озадачен, когда сержант отшил его. Мне приходилось слышать истории о том, как порой обращаются с женщинами во время этих вылазок на природу, – волосы встают дыбом. Правда, самому мне ничего такого видеть не доводилось, так что, может быть, Пилато – исключение.
Уже к вечеру провидение дважды спасло Хиршфельда от смерти. Тот проходил под деревом и услышал, как у него над головой ударник затвора дважды щелкнул по пустому патроннику. Задрав голову, Хиршфельд увидел на дереве араба с двустволкой, нацеленной на него. Арабу крупно не повезло: оба ствола дали осечку, и это стоило ему жизни. Соскочив с дерева, он стал расшаркиваться и рассыпаться в приветствиях и заверениях в вечной дружбе: «Monsieur, camarade, nous les amis; Vive la Legion! Vive la France! Monsieur!» [Месье, товарищ, я ваш друг. Да здравствует легион! Да здравствует Франция! Месье!]
Но, увы, все это звучало неубедительно, учитывая двустволку. Он лишь чудом только что не отправил Хиршфельда к праотцам, и капралу, естественно, не хотелось давать ему второй попытки. Он выхватил автомат и разрядил в араба половину магазина. Тот повалился на землю, извиваясь, как угорь на конце лески – для него это стало концом.
11 октября 1961 г.
Просто кошмар! В девятом часу вечера мы вернулись в лагерь, поужинали и разошлись по палаткам. Одни читали, другие играли в покер, третьи пили пиво или просто болтали. И тут это произошло. Раздался мощнейший взрыв, как будто рядом упала бомба; нас основательно тряхнуло. Секунд пять все сидели, остолбенев от неожиданности, затем разом выскочили из палатки в темноту. В 15 ярдах от нас виднелись дымящиеся остатки соседней палатки. Кинувшись к ней, мы стали рвать брезент руками и ножами, и, когда откинули его, перед нами предстала жуткая картина.
Со всех сторон подъехали джипы, и при свете фар мы могли разглядеть ее во всех подробностях. 10 минут назад в палатке было 10 человек, вернувшихся с операции. Как удалось установить несколько часов спустя, один из них, снимая снаряжение, зацепил чем-то чеку ручной гранаты и чека выскочила из гнезда. Мы все таскаем гранаты на поясе, и мне не раз приходило в голову, что это опасно, особенно когда продираешься сквозь густые заросли. Это была граната американского производства, взрывающаяся через 2 секунды, и через 2 секунды она взорвалась.
Теперь в палатке был сущий ад, сцена из какого-нибудь кровавого гиньоля. Повсюду валялись тела, некоторые из них еще шевелились и страшно стонали. Кого-то взрыв застиг на койках, где они, возможно, читали, другие были распростерты на полу. Палатка была все-таки закрытым помещением, и это, очевидно, усилило разрушительное действие взрыва. Не уцелел никто. Один легионер лежал ногами на койке, головой на полу, а все его внутренности свисали ему на грудь, у другого вместо ноги было кровавое месиво. Среди пострадавших суетились санитары; остальные, натыкаясь друг на друга, пытались им помочь. Я думаю, в этот момент мы даже жалости к несчастным не чувствовали – ужас, вызванный происшедшим, подавил все остальные эмоции. Из 10 обитателей палатки четверо были убиты на месте, остальным предстоит пока что балансировать на грани жизни и смерти.
Какие неожиданности порой готовит нам судьба! Теперь я, наверное, буду вспоминать сегодняшний вечер, даже когда у меня все будет в порядке.
1 ноября 1961 г.
Мы снова в Филипвиле. Сегодня седьмая годовщина начала народного восстания, и потому в предвидении демонстраций мы находимся в состоянии ан алерт.
Наши патрулировали на грузовиках на центральной площади города, но никаких нарушений порядка не наблюдалось. Вечером поступили сведения о беспорядках в Алжире. Были убиты 67 арабов, взрывали пластиковые бомбы, но кто был ответствен за взрывы – не сообщают. Через 2 дня нас перебрасывают на тунисскую границу. Мне вдруг стало скучно в Филипвиле и хочется поскорее вернуться в горы. Нас не выпускают из лагеря, и он превращается в тюрьму, так что я предпочитаю дикую природу. Телефонов у нас нет, позвонить кому-нибудь за пределы лагеря мы не можем. Удивительно, как подумаешь: я уже 2 года не разговаривал ни с кем по телефону!
4 ноября 1961 г.
Мы выехали на восток навстречу солнцу, миновали Бон и достигли маленького прибрежного городка Ла-Каль. К этому времени погода изменилась, началась гроза, что было очень некстати при постановке палаток и не успокаивало разыгравшиеся нервы. Бенуа заявил, что его взвод (то есть мы) добровольно отправится охранять границу ночью. Он не упускает возможности отличиться.
Полк растянут вдоль границы миль на 50, и каждая рота действует более или менее независимо от других. Сама граница выглядит точь-в-точь как марокканская: сплошная колючая проволока и мины. Вид у нее очень негостеприимный. Посреди ничейной полосы возвышается линия холмов, которые не позволяют видеть, что делается по другую сторону границы. Ширина полосы около полутора миль по прямой. С той стороны холма арабы собрали значительные силы, и их прославленный герой бен Белла тоже находится там, с нетерпением ожидая момента, когда Алжиру предоставят независимость и он сможет с торжеством вернуться на родину. Если придется ждать долго, то не исключено, что арабам это надоест, и это одна из причин, почему нас перевели сюда.
18 ноября 1961 г.
В 3 часа ночи нас выдернули из спальных мешков и в срочном порядке кинули к проволочным заграждениям.
Феллахи прорвали их с помощью «бангалорских торпед». Они сделали это в нескольких местах одновременно и в создавшейся суматохе и темноте добились стопроцентного успеха. Артиллерия и пикирующие бомбардировщики все утро долбили полосу ничейной земли, но что толку, если птичка уже улетела?
21 ноября 1961 г.
До сих пор мы не вылезали на ничейную землю. А арабы между тем, похоже, придвинулись к нашей границе и прячутся непосредственно за холмами посреди нейтральной полосы. А чем ближе к нам они будут располагаться, тем легче им будет прорваться ночью на алжирскую территорию. Хотя мы регулярно ведем заградительный артиллерийский огонь, практика показывает, что это малоэффективно. Поэтому было решено брать ближайший холм приступом сегодня ночью.
24 ноября 1961 г.
В полночь мы тихо покинули лагерь пешком, чтобы не шуметь. Артиллерия весь день утюжила холм, надеясь несколько уменьшить силы, с которыми нам, по всей вероятности, предстояло столкнуться. Столкновение ожидалось крупное, и был задействован не только наш полк целиком, но и несколько подразделений регулярной армии.
На рассвете мы сидели, притаившись у самого гребня холма, готовые по приказу перевалить через вершину. Адреналин гонял кровь по венам с сумасшедшей скоростью, и сырой утренний холод был нам нипочем. Затем в сером небе появились силуэты девяти бомбардировщиков В-26. Их далекое гудение перешло в рев, когда они пролетели над нашими головами в сторону Туниса, а секунду спустя с оглушительным грохотом сбросили свой груз на вершину холма. Земля вокруг нас затряслась. Вслед за этим сзади послышались залпы артиллерийских орудий, и прямо над нами, чуть ли не взбивая наши прически, засвистели снаряды, приземлявшиеся с сокрушительным громом с другой стороны холма.
Бомбардировка продолжалась 2 часа, после чего наступила полная тишина – вот уж точно зловещая! По рядам пробежал тихий приказ приготовиться к атаке. Быстренько откусив от плитки шоколада, мы кинулись вперед. И с разбегу напоролись на встречный удар. Не успели мы пробежать и 10 ярдов, как с небес, как будто кто-то вспорол их, дождем посыпались минометные снаряды. Началось сущее светопреставление. Вокруг даже камней не было, чтобы спрятаться, мы метались на открытом месте, как утки на пруду. Но при этом феллахи раскрыли местонахождение своих позиций, радисты передали их координаты артиллеристам, и те опять принялись за дело. Нам еще повезло, что у арабов не было артиллерии.
Однако они успели нанести нам серьезный урон. Больше всего досталось компани д'аппюи.
Люди вокруг меня звали на помощь, другие лежали неподвижно. Но зацикливаться на этом не было возможности – мы все разом ринулись на вершину холма.
Постепенно мы оттеснили арабов с нейтральной полосы на территорию Туниса и, не обращая внимания на границу, преследовали их далеко вглубь тунисской территории Хабиба Бургибы.
И нам было ровным счетом наплевать, нарушили мы чьи-то суверенные права или нет – мы просто прогоняли противника. Но сделать это до конца, нанести им окончательное поражение нам никогда не удастся, потому что, если никто не заставляет их воевать до последнего солдата, они будут лишь бесконечно уклоняться от наших ударов.
На следующий день
Сегодня мы отдыхали и зализывали раны. Многим они были нанесены минометной шрапнелью. Капитану Жэ понравилось, как мы держались в бою, и в знак одобрения он поставил выпивку всей роте. Чем дальше, тем больше он мне нравится. Он хорошо относится к подчиненным, а ведь именно это имеет решающее значение.
Нам выдали жалованье. Мы с Тео полдня играли в орлянку, и он практически обчистил меня. В день получки Тео бесподобен: к полудню он уже вдребезги пьян и ему трудно сфокусировать взгляд на одной точке.
Несколько дней спустя
В последние дни ходим патрулем вдоль проволочных заграждений, а по ночам устраиваем засады на ничейной земле. Со стороны феллахов особой активности не наблюдается. По-видимому, они тоже зализывают раны. Мы перенесли лагерь на новое место – наступила наша очередь жить по соседству с армейским борделем. Ну прямо не жизнь, а сказка.
Как-то разговорился в фойе с сержантом Бокемье. Он у нас что-то вроде ротного секретаря, держится обычно тихо и принимает таинственный вид, как будто ему одному известна некая важная конфиденциальная информация. Бокемье рассказал мне немного о себе. Во время войны он работал на ферме неподалеку от города Бери в Ланкашире, так что прилично знает наш север. Английская овсянка и кукурузные хлопья тоже хорошо ему известны. Судя по его рассказам, ему неплохо жилось там – во всяком случае, гораздо лучше, чем нашим в Колдице.
По словам Бокемье, у меня самый высокий IQ в роте, и это означает, что у большинства моих коллег дела совсем плохи. Мои преподаватели в Бедфорде прослезились бы, узнав о моих успехах. Еще он сказал, что меня трижды рекомендовали в школу подготовки капралов – Прат-Марка, Глассе и Вильмен – и всякий раз Второй отдел отвергал мою кандидатуру. Причин отказа они не приводили, но, по-видимому, я вызываю у них подозрения: кто я такой и какого рожна мне здесь надо? Меня это не удивляет – я и сам не могу внятно объяснить, что мне здесь надо. С самого первого дня в легионе я считаюсь потенциальным дезертиром, и они, вероятно, все еще ждут, что я рано или поздно совершу этот шаг.
12 декабря 1961 г.
Поднялись в 3 часа ночи. Уже 8 дней льет дождь, и всюду одна вода: в спальных мешках и палатках, внутри и снаружи. Вся одежда намокла, и, поднимаясь темным мокрым утром, мы дрожим от холода. Настроение из-за этого поганое. Да и без того нечему радоваться.
Было приказано опять идти штурмом на холм и выживать арабов из насиженных гнезд. Все это напоминает игру в «хитрую лису».
Французскую военную тактику порой трудно понять, однако ведь дали же они миру Клемансо и Наполеона.
Все происходило примерно так же, как и во время нашей первой увеселительной прогулки, но на этот раз мы держались увереннее, так как это было нам не внове. Арабы закрепились не очень надежно, и наши бомбардировщики вместе с артиллерией нанесли им более чувствительный урон. Довольно скоро мы заставили их отступить, однако перед этим они успели потрепать наши ряды с помощью двух удачно расположенных пулеметов. Одна из очередей прошлась всего в нескольких дюймах от меня и задела парня в двух ярдах правее. Пуля попала ему в колено, и я никогда не видел, чтобы человек так мучился. Рядом был санитар, мы затащили раненого в какое-то углубление, где санитар вколол ему морфий. Я побежал дальше, гадая, когда же наступит моя очередь. Очень хотелось иметь какие-нибудь наколенники.
Мы превосходили арабов числом и огневой мощью и отогнали их от границы, как и в прошлый раз. Затем мы оставили их в покое и устало поплелись под дождем по грязи домой. Какой во всем этом смысл?
14 декабря 1961 г.
Сегодня получил сразу 2 посылки. Энтони прислал мне фляжку-термос, а Лорис и Лейла – кулинарные изыски от «Фортнума». Они никогда не смогут понять, что это значит для меня, потому что, когда я увижу их и буду рассказывать об этом, обстановка будет настолько иной, что им трудно будет представить, как это было.
Термос – бесценная вещь. Благодаря ему я смогу подкрепиться горячим чаем с коньяком, когда мы будем сидеть в засаде в холоде и сырости. Все деликатесы я отнес Жоржу Пенко из 4-й роты, с которым я в последнее время сблизился, и мы устроили пир. Жорж бегло говорит по-английски. Через месяц он отправляется в капральскую школу и очень рад этому. По его словам, он уже по горло сыт тем, что его с утра до вечера достают капралы, и чувствует, что теперь его очередь. Это, без сомнения, логично.
Мы поболтали, как обычно, о «Ла Кий» и о том, каким образом будем зашибать миллионы, когда вернемся на гражданку. «Ла Кий» – это название корабля, увозившего с Дьявольского острова [бывшая исправительная колония во Французской Гвиане] тех, кто отбыл свой срок.
Здесь выражение «взять билет на Ла Кий» употребляется в значении «демобилизоваться».
18 декабря 1961 г.
Мы по-прежнему охраняем границу, дождь по-прежнему идет, по ночам мы по-прежнему совершаем вылазки на нейтральную территорию, где дрожим от холода в засаде, и по-прежнему безрезультатно. Правда, по мелочам кое-что изменилось.
Во-первых, нам выдали утеплительные пакеты – нечто вроде больших конвертов, наполненных химическими реактивами и прикрепляющихся к рубашке изнутри. Если потянуть за шнурок, в пакете начинается реакция и выделяется тепло. Во время ночных дежурств это очень кстати. Во-вторых, улучшились пайки, которые мы берем с собой, когда уходим на операцию. Нам традиционно выдают два типа индивидуальных пайков: «Е» (европейский) и «М» (мусульманский). Мы можем получить любой из них – какой в данный момент есть в наличии. Паек «Е» содержит банку консервированной свинины, банку сардин, сыр, а также плитку шоколада, маленький пакетик растворимого супа, два пакетика кристаллизованного лимонада, пакетик растворимого кофе, маленькую бутылочку о-де-ви («живой воды» – в данном случае коньяка) и порцию туалетной бумаги. В мусульманском пайке свинина заменена тунцом и отсутствуют коньяк и туалетная бумага. Теперь же нам выдают коллективные пайки с гораздо большим ассортиментом продуктов и без этих жутких сардин.
На следующий день
Весь день ехали на юго-запад к Сетифу сквозь дождь, ветер и снег и вечером разбили лагерь высоко в горах Кабилия. Лица у всех покраснели и распухли от мороза, глаза на ветру застыли в виде ледышек, выглядывающих из покрасневших глазниц. В темноте нам удалось кое-как поставить 2 большие палатки для офицеров, прочие оставили до утра. Неподалеку от нас находится деревушка под названием Бордж-Бу-Арреридж, затерянная в бесконечной пустоте. Пока наши машины разгружались и искали место для ночлега, вся земля в лагере превратилась в грязное месиво, и жизнь стала совсем удручающей.
В такие моменты, когда все вокруг мерзко до невозможности, очень легко сорваться и нужно мобилизовать свои душевные силы, делать дело, несмотря ни на что. В такие моменты у людей закаляется характер, а слабые ломаются.
В темноте, когда тебя не видят, есть возможность увернуться от выполнения обязанностей. Но тут как раз требуются усилия каждого, и тогда всем остальным легче выполнить задачу. Люди, отлынивающие от работы, могут завалить всю операцию.
Наш враг номер один – это холод. Голод и жару можно перенести, но холод убивает в человеке силу воли. Ни с чем не сравнить то отчаяние, которое охватывает тебя, когда ты залезаешь в полной темноте в промокший и грязный спальный мешок на вершине горы, где льет дождь, завывает ветер, люди бродят среди разбросанного как попало имущества, чавкая по грязи в своих гигантских ботинках и наступая на лежащих. И если в придачу ко всему этому тебе говорят, что с 3.00 до 4.00 ты заступаешь в караул, тут-то ты и взрываешься.
22 декабря 1961 г.
Приближается Рождество. В каждой палатке свои ясли и свои украшения. Одна из больших палаток выбрана в качестве саль де фет (банкетного зала) – там в канун Рождества нас будут веселить «артисты». Каждый взвод готовит свои номера, стараясь перещеголять других, изобретая хитроумные световые эффекты и декорации из цветной бумаги. А снаружи льет дождь и ветер завывает в скалах, как голодный волк, – не слишком уютная обстановка для празднования Рождества.
Канун Рождества
С утра мы решили прочесать близлежащие холмы, чтобы убедиться, что рядом с нами не затаился противник, который мог бы испортить нам праздник – и правильно сделали, потому что столкнулись лоб в лоб с отрядом феллахов.
Это случилось сразу после полудня, когда мы уже подумывали о том, что пора бы вернуться в лагерь. Мы находились на краю неглубокого оврага, в 40 ярдах от нас протекал ручей, а за ним возвышался противоположный скалистый берег. Внезапно на нашем правом фланге послышались выстрелы, за которыми прогремела пулеметная очередь. Оказалось, что наши наткнулись на группу феллахов, которые кинулись прочь, как горные козлы, прямо сквозь нашу цепь.
Мы открыли по ним стрельбу, и за отсутствием деревьев спрятаться они могли разве что за кустиками травы и отдельными валунами. Пятеро сразу погибли под шквальным огнем, остальные, прятавшиеся в укрытии, сдались. Они вышли из своей землянки с поднятыми руками, но с несломленным духом.
Нужно быть закаленным и выносливым, чтобы жить, как кролики, в вырытых в земле норах. В их убежище мы нашли радиостанцию, одежду и запасы продуктов, которых хватило бы на воинскую бригаду, а оружия – на полк. Тут были и «стены», и «брены», и бинокли, и компасы. Улов у нас был богатым – прекрасная увертюра к Рождеству. Все вернулись в лагерь окрыленные победой и готовые приступить к празднеству.
Палатки внутри приобрели фантастический вид, стали почти красивыми. Даже трудно поверить, что все это создано грубыми руками легионеров, – а усилия были приложены немалые. Вечером мы собрались в саль де фет. Полковник Ченнел обошел все роты и поздравил их с праздником. Немцы спели свою «Stille Nacht» так, как это умеют только немцы; воцарилась атмосфера всеобщего доброжелательства, резко контрастировавшая со смертельным холодом снаружи и кровавой схваткой, происшедшей несколько часов назад.
Капитан Жэ преподнес подарки всем легионерам роты, каждому пожал руку и пожелал счастья. Среди подарков были радиоприемники, фотоаппараты, часы, электробритвы и прочее. Все это было приобретено на средства, вырученные нашим фойе, так что полковой бюджет не пострадал. После этого взводы разошлись по своим палаткам и приступили к великолепному пиршеству. Полевая кухня и на этот раз потрясла нас своей способностью создавать изобилие на голом месте в буквальном смысле слова: нам были предложены жареные цыплята и свинина, салаты и фасоль, сыры и выпечка – просто невероятно!
Кроме того, наш взвод имел на вооружении 20 бутылок вина, 4 бутылки рома, шесть – коньяка, несколько бутылок мартини и несколько – «Чинзано», не считая 24 ящиков пива. На 24 человека приходилось в общей сложности более трех сотен бутылок. Мы утопили в спиртном и ночной холод, и все мысли о мире за пределами лагеря. Мы пели до хрипоты и пили до посинения. Помню, я заходил в другие палатки, чтобы чокнуться с друзьями. Да и все остальные постоянно курсировали по палаткам, где их радостно встречали и, естественно, наливали им.
Мы с Кохом спели дуэтом «Семь одиноких дней» и «Том Дули», обошли с этим номером все взводы и всюду имели шумный успех. Кох может спеть все что угодно, и, откровенно говоря, это, по-моему, действительно звучало неплохо. Своим пением мы заработали себе дополнительную выпивку – в немалом количестве.
Когда в 5 утра подошла моя очередь заступать в караул, я чувствовал себя замечательно. Я бродил по холму вокруг палаток, и дух мой воспарял вместе с винными парами так высоко, что никакой холод не мог его сломить.
Феллахи вряд ли могли бы найти более подходящий момент для нападения, но полученный ими накануне удар в солнечное сплетение охладил их пыл. В 6 меня сменили, и я неторопливо заполз в свой спальный мешок. Празднование Рождества благополучно завершилось, на носу был Новый год; с этими мыслями я умиротворенно уснул.
25 декабря 1961 г.
Первый день Рождества был, как всегда в легионе, грустным. Праздничное настроение утром улетучивается, тяжелое похмелье превращает жизнь в кошмар и вытесняет всякие мысли о Рождестве и всех праздниках вообще. Это холодный, пустой день, когда ничто тебя не радует. Нас окружают замороженные скалы с лунными кратерами, лишенные всякой привлекательности; нет ни деревьев, ни травы – только камни, лед, снег и смерзшаяся грязь под ногами. Люди бродят с такими же смерзшимися мозгами и головной болью. Всюду холод, холод, холод – вот в чем проблема.
На следующий день
Две роты отправились на операцию и вляпались в такую же историю, что и мы в канун Рождества. Теперь в лагере полным-полно пленных арабов. Их допрашивают, и я сам не видел, но люди говорят, что им развязывают языки старым добрым методом – с применением электрогенератора.
27 декабря 1961 г.
Милях в 10 от нас расквартирован небольшой отряд сторожевого охранения из арки (вспомогательных войск). Офицерами у них французы, а остальной состав формируется из арабов, завербовавшихся во французскую армию. Прошлой ночью эти арки взбунтовались, перебили офицеров и ударились в бега. Прямо восстание сипаев, да и только! Мы весь день рыскали в горах в поисках беглецов. Но они хорошие ходоки, а для нас эти горы – неизведанная местность. Спим сегодня там, где нас застала ночь, а с рассветом продолжим погоню. Ночь черна, сыплет снег, и лишь дрожь спасает от полного замерзания.
На следующий день
Снег превратился в слякоть, и мы бредем по ней, переставляя одну ногу за другой, на протяжении многих миль. Никакими беглыми арабами и не пахнет – они растаяли вместе со снегом, и сегодня уже нет надежды кого-либо настичь, потому что в горах темнеет рано. Вечером в лагере нас ждет разогретый суп, который мы заливаем в опустошенный организм.
Совершенно неожиданно пришла рождественская открытка от Николь. И сразу все мысли – о ней, в печке любви опять вспыхнул огонь, пламя неудовлетворенного желания вновь раздуто. На открытке нет обратного адреса, так что я написал Кристиану Серву и попросил его помочь мне связаться с Николь. Всколыхнулась надежда, я снова чувствую прилив сил. Удивительно, как легко вызывают смену настроения падающий снег или пришедший с почтой клочок бумаги.
30 декабря 1961 г.
Совершили еще один патрульный обход – завтра опять праздник, и мы не хотим, чтобы нас застали врасплох со спущенными штанами.
31 декабря 1961 г.
Снова праздник. Веселье, пение, смех. В тысячу раз лучше, чем в Рождество. Никто не теряет головы, целиком наполнив ее алкоголем. Мы нагрузились прилично, но до белой горячки дело не дошло.
Новый год совсем на носу, старый растворяется в вечернем сумраке. Скатертью дорога! Но я все еще на подъеме в гору и не перевалил через пик. Ликовать еще рано, но время идет вперед, и все-таки это первый проблеск на далеком горизонте. Прошедший год – 21 год моей жизни! – был долгим. Уже больше года я в полку. Столько всего было, что кажется, на тысячу лет хватило бы – а я-то думал, что 5 лет пролетят очень быстро. Но время не летит, оно надвигается, как зимняя ночь, когда ты затерян в океане, а на небе нет звезд.
1 января 1962 г.
Празднование продолжается. Жэ собрал в центральной палатке всю роту, подвел итоги прошедшего года и сказал, что компания у нас подобралась очень хорошая. Мы подняли тост за самих себя, за легион, за Францию и де Голля, а также за другие не менее грандиозные вещи. Много пели хором – «Ле буден», «Белое кепи» и прочее, а потом был брошен клич выступить соло, забравшись на стол.
Неожиданно я в замешательстве услышал крик: «Джонни и Кох!» Все подхватили призыв и стали скандировать его, словно фанаты на футбольном матче. Сам Жэ вызвал нас с Кохом, и пришлось нам запрыгнуть на стол и спеть. Как мы пели – бог его знает, боюсь даже вспоминать, но у Коха и правда фантастические музыкальные способности, так что, наверное, что-то у нас получилось. Когда мы закончили, раздался рев, гром аплодисментов и требования повторить. Удивительно, как алкоголь притупляет слух у людей. Тут же за нас был произнесен тост, и мы снова пили – что-то исключительное, кстати сказать. Все веселились от души и не теряли формы. Штеффен был неподражаем, когда, намазав лицо сапожной ваксой и нацепив темные очки и огромный берет, бродил со свечой, изображая короля Бужи.
Чарли Шовен напился накануне до потери памяти, а утром обнаружил, что раздет догола. Мы сказали ему, что, пока он был в беспамятстве, его лишили невинности. Множество свидетелей утверждали, что в жизни не видели более интересного спектакля, и поздравляли Чарли с прекрасным выступлением. После этого он весь день приставал то к одному, то к другому подозреваемому с вопросом: «C'etait toi qui m'as encoule hier?» [«Это ты вчера меня трахнул?»]
Он так и не нашел обидчика – таковых и не было, – но вопрос у Чарли остался.
2 января 1962 г.
Сегодня развлечения забыты, мы опять приступили к делу. С рассвета и до заката ходили по холмам. Вчера была лишь краткая пауза в длящемся месяцы и годы бесконечном марафоне по этой дикой гористой местности.
В 6 вечера остановились на ночевку. Я расположился со спальным мешком на каменном уступе горы и предвкушаю долгожданный сон. Солнце скрылось за зубчатой линией горизонта, небо на западе полыхает красным цветом, переходящим ближе к востоку в синий, фиолетовый и наконец в угольно-черный. Вокруг и ниже меня мерцает огоньками целое море армейских костров. Уходя вдаль, к темной противоположной стороне долины, они напоминают какое-то факельное шествие. Вокруг костров сгрудились люди; время от времени к огню наклоняется чья-то тень, чтобы поставить банку бобов или кружку кофе, и снова сливается с окружающей темнотой. Ночь опускается быстро, как занавес в конце пьесы; приглушенные голоса постепенно стихают в молчании вечности. Наконец костры затаптываются – еще один день остался позади, пора устраиваться на ночь в спальном мешке. Надо отдохнуть, перед тем как утром снова взваливать на спину ношу. Сколько ещё мне предстоит протопать!
На следующий день
Посылка из Англии с продуктами, которые насыщают организм гораздо лучше, чем какая-либо иная еда, потому что сознаешь, что все это было упаковано руками друзей в уютном английском доме. Настоящее удовольствие получаешь от самых простых вещей, и именно это запоминается навсегда, – очень важное открытие.
На Бодуэна большое впечатление производит качество продуктов в моих посылках; он говорит, что ониде ла класс (высший класс), и именует меня теперь не иначе как милорд Джон.
6 января 1962 г.
Поднялись в 1.45 – можно сказать, и не ложились. Мчались на грузовиках прямо на восток сквозь черную холодную ночь, свернули по Национальной автостраде № 5 к Сетифу, а оттуда прямо на север по автостраде № 9, которая через пять часов вывела нас к ущелью Керата.
По дну ущелья вьется дорога с крутыми поворотами. Она была проложена много лет назад легионерами, о чем свидетельствует огромная мемориальная доска, вмонтированная в скалу у дороги. Само ущелье – еще одно чудо света. По обеим сторонам дороги к небу вздымаются две отвесные стены. Уникальный разлом горной породы. Мы только головами вертели и таращились на этот поразительный каприз природы. И лишь затем появилась пугающая мысль: «Это что, вот здесь мы и будем подниматься?!» И действительно, какой-то горный козел проложил серпантином тропинку, и мы гуськом полезли наверх по его следам. Колени у подбородка, вещмешки за спиной тянут вниз. Мы карабкались к небу, а с него, не переставая, сыпал мелкий дождь. На вершинах скал гуляли облака; в этом тумане ничего не стоит поскользнуться, и – пропасть навсегда.
Наконец мы добрались до самого верха, где с удивлением увидели расположившихся лагерем арабов, которые тоже никак не ждали нас в гости. При нашем появлении они мигом сориентировались и растворились в тумане. Искать их было бесполезно. Плауманн тащил с собой пулемет, а я патроны к нему. Пристроив пулемет на скале, Плауманн послал вслед арабам несколько очередей, я при этом заправлял в пулемет ленту. Но погодные условия помогли им благополучно улизнуть. Неподалеку стояла небольшая мехта, служившая феллахам пристанищем. Мы ее сожгли. Их часовой, очевидно, прозевал нас, за что, скорее всего, поплатится жизнью, когда они сделают остановку, чтобы собраться с мыслями. У партизан суровые законы и железная дисциплина – иначе им не выжить.
Мы все-таки пошарили на вершине на всякий случай, но при нулевой видимости это был пустой номер, и к вечеру мы стали спускаться. По пути нам попалась небольшая долина на склоне, а в ней роща апельсиновых деревьев! Мы набросились на них, как саранча. После утомительного лазания по скалам с пересохшим горлом казалось, что в жизни не пробовал таких райских плодов. Набив животы, мы продолжили спуск и закончили его уже в темноте, промокшие до нитки. На дне ущелья мы нашли брошенные казармы с наваленной на полу соломой, где и заночевали.
18 января 1962 г.
Поднявшись на рассвете, под проливным дождем поехали в Филипвиль.
Вечером встретился с Робином Уайтом, мы обменялись новостями за пивом. Робин служит в хозроте, не участвует в операциях – и много теряет. Если бы он осознал это, то я уверен, что он предпочел бы ходить в горы, а не торчать безвылазно в лагере. Я готов в любой момент поменяться с ним местами.
20 января 1962 г.
Арабы опять активизировались. Это повторяется регулярно; начало года обычно отмечено нарастанием напряжения, которое взрывается бунтами и манифестасьон (демонстрациями). Объявлен комендантский час с 23.00. Мы снова вступаем в сезон пластиковых бомб. Чьих рук это дело? Арабов или ОАС? Неизвестно. Да и не все ли равно? Главное, что эти столкновения ничего, кроме страданий, французам не приносят, а арабам – уж и подавно. Я сходил в город – будто морг посетил. В барах и бистро закрыты ставни, висят замки: несколько лишних вырученных франков не окупят гранаты, брошенной в окно. Всюду пусто и мертво, как в городе призраков. Я бродил по обезлюдевшим улицам, возможно надеясь, что произойдет чудо и по прихоти судьбы я встречу Николь, но этого никак не могло случиться, и я уже достаточно прожил, чтобы в глубине души понимать это.
Мы музыку сочиняем,
Мы видим счастливые сны,
Мы камушки в море кидаем
И ждем наступленья весны…
В водосточном желобе валяется пустая банка из-под пива. Я пинком посылаю ее вдоль пустой улицы. Она прыгает и дребезжит, стены пустых домов отзываются эхом. В городе нет никого, кроме меня.
25 января 1962 г.
Сегодня у нас было дефиле (парад) в честь одного из командиров, Феррера, который увольняется, прослужив в полку 32 года. Очень долгий срок для легиона. Раздали целую кучу Медай милитер («Военных медалей»), чтобы поднять наш воинский дух и отвратить нас от присоединения к ОАС – а может быть, просто потому, что война действительно близится к концу, и если не вручить медали сейчас, то другого случая не представится.
ОАС, подпольная армия пье нуар, наращивает свои ряды. Она заявила, что будет противостоять любым попыткам де Голля предоставить Алжиру независимость. Это крепкая организация, состоящая из колонизаторов, отставных военных и дезертиров из легиона и регулярных войск. Добра от этой публики не жди.
30 января 1962 г.
«Rapportez au commandant de companie!» [«Явиться к командиру роты!»]
Никаких объяснений – предстать перед Жэ в 9.00, и все. Жэ просмотрел мой ливре матрикюль (личное дело) и отметил, что я не сразу согласился идти в парашютисты, а это рассматривается как проявление мовез волонте («недоброй» воли). Еще он заметил, что я занимаю позицию постороннего наблюдателя и не предан легиону на все сто процентов – по крайней мере так ему казалось раньше, однако рождественские праздники заставили его изменить свое мнение обо мне. Я знаю, что в легионе относятся к пению очень серьезно, но чтобы уж настолько… Просто смешно! Затем Жэ спросил, нет ли у меня каких-либо желаний, связанных со службой в легионе. Я чуть не ответил ему: «Да, есть – уволиться из него», но вовремя прикусил язык. Как в конце концов выяснилось, этот допрос был вызван тем, что он подумывает, не послать ли меня в будущем в школу подготовки капралов, и хочет знать мое мнение. Я постарался ответить как можно уклончивее: может быть, когда-нибудь в будущем, но в данный момент я не хочу становиться капралом и вообще менять мой нынешний статус.
3 февраля 1962 г.
Получен приказ приостановить все операции на 10 дней, пока идут оживленные переговоры в Эвиане.
Несмотря на это, завтра нас направляют в горный район неподалеку от Филипвиля, где, как полагают, находится партизанский госпиталь, – слишком уж велико искушение!
4 февраля 1962 г.
Вышли из лагеря в 7.00 под проливным дождем и ползли с черепашьей скоростью в почти непроходимом кустарнике. Чтобы продвинуться вперед на несколько дюймов, надо было как следует помахать нашими куп-куп, так что за 6 часов мы прошли всего 2 мили. В конце концов мы нашли то место, где стояли лагерем феллахи, но они его недавно покинули, и, поскольку быстро темнело, бросаться в погоню за ними мы не стали. Лагерь был устроен безупречно: землянки надежно спрятаны в подлеске, крыши сплетены мастерски. Внутри было абсолютно сухо – и это после 5 дней непрерывного дождя! В землянках мы не нашли ничего, кроме масляных ламп, котелков и кастрюль. Мы сожгли лагерь дотла и вернулись к себе уже поздней ночью, в промокшем, замерзшем и жалком виде.
6 февраля 1962 г.
Ле Женераль обратился к нации с длинной и внушительной речью. «Франция должна проявить мудрость и предоставить Алжиру самоуправление, с тем чтобы наши страны сохранили дружеские отношения, арабы были бы независимы, а французы сохранили бы долгосрочные права на торговлю нефтью и газом».
Пье нуар словно обухом по голове огрели. Красноречие президента нисколько их не убедило. Наверное, они сознают, что земля уходит у них из-под ног, но они намерены всеми силами тормозить этот процесс и, прежде чем уйти окончательно, наверняка доставят немало неприятностей.
Алжир охвачен всеобщей стачкой, в которой участвуют и арабы, и французы. Магазины, транспорт, почта и даже бары прекратили работу, поскольку в открытые двери может запросто залететь пластиковая бомба. Не вполне ясно, то ли оасовцы напоминают этими бомбами о себе, то ли арабы подталкивают де Голля к скорейшему предоставлению обещанного, однако взрываются они во все возрастающем количестве.
Ряды ОАС также пополняются с каждым днем, организация превратилась в силу, с которой приходится считаться. В самой Франции они практически не имеют поддержки, но здесь за ними стоят миллионы. Не думаю, что они могут предотвратить неизбежный конец, но могут и хотят оттянуть его, насколько возможно.
22 февраля 1962 г.
2 года позади. Кто сказал, что я не выдержу?
Дезертиров все больше и больше. По всей вероятности, они присоединяются к ОАС. По радио сообщили, что оасовцы используют их в качестве наемных убийц, и привели в пример легионера, которому присудили десятилетний срок за убийство некоего юриста. 10 лет за убийство – это что-то очень уж мягко. Очевидно, юрист был арабом.
2 дня спустя
Капрал Мейер достал сегодня Чарли Шовена, тот потерял контроль над собой и заехал капралу по уху. За это Шовен сегодня ночует в томбо (могиле). Это наказание заключается в том, что человек должен вырыть яму и спать в ней. Летом это равноценно сожжению заживо, зимой – утоплению в проруби. Шовен замерзнет сегодня ночью, а если пойдет дождь, то подхватит и воспаление легких.
Два дня спустя
Вчера я решил прогуляться в арабскую деревушку, находящуюся совсем рядом с нашим лагерем. Арабы отнеслись к моему приходу спокойно – с подозрением, конечно, но без особого недовольства или агрессивности. Мужчин практически нет, не считая маленьких мальчиков и стариков. Остальные ушли в горы и ожидают там наступления великого дня, когда они смогут вернуться домой, не опасаясь неприятностей со стороны солдат или тех же феллахов.
Они уже давно живут между двух огней. То, что я вижу в этих деревушках, неизменно потрясает меня. Нищета здесь абсолютная. Тесно прижавшиеся друг к другу домишки из прутьев, слепленных грязью, кажется, вот-вот рассыплются. Лютый холод зимой и непросыхающий пот в летнюю жару. Дождь ручьями растекается по всей деревне, заливая хижины – никто не обращает на это внимания. Повсюду грязь, люди одеты в лохмотья, которые болтаются на их истощенных телах. В деревне есть одно кирпичное строение – школа, превращенная в хлев. По-видимому, французы руководствовались благими намерениями, когда строили ее. По берегам реки разбросаны участки возделанной земли, на которых жители деревни пытаются выращивать рис, а на склоне горы растут оливы. Но дренажная система, к примеру, отсутствует, и лишь дождь смывает со временем все отходы.
Блага цивилизации им чужды, и никто не удосужился объяснить им их преимущества. Французы пытались, но не слишком настойчиво, а когда они уйдут, и эти попытки сойдут на нет. К тому же арабы пассивны от природы, и французам приходилось чуть ли не силком навязывать им что-либо новое. Женщины трудятся как каторжные, маленькие девочки курсируют с кувшинами на голове к источнику и обратно – так они делали столетиями.
Когда думаешь, что этой стране, такой бедной и пустынной, и этим людям, абсолютно невежественным, в самом скором времени придется нести нелегкий груз независимости, становится даже не по себе. А сегодня ночью мы и арабы будем караулить друг друга в горах с нашими пушками. У них и у нас еще есть какое-то время, чтобы успеть погибнуть за правое дело.
Неделю спустя
В Эвиане продолжаются переговоры, здесь продолжается перестрелка – в горах, в пустыне, на улицах городов. Оасовцы являются камнем преткновения в урегулировании спорных вопросов и именно в этом видят свою задачу.
Вчера в столице было взорвано 200 пластиковых бомб. Одну из них подложили в школу, полную детишек, и хотя в ней учились преимущественно дети французов, арабских тоже хватало. Франция откликнулась криком боли и негодования, со стороны арабов последовал неизбежный акт возмездия. Они не могут больше полагаться на помощь французской жандармерии или армии и решают вопрос самообороны по-своему. Арабский автомобиль с пулеметами, торчавшими из всех четырех окон, промчался сегодня по улицам Алжира, стреляя по всем людям, внешне напоминавшим европейцев. Более 40 человек были убиты и намного больше ранены. Я, естественно, не оправдываю этого, но в какой-то степени понимаю.
Сегодня мы убили медведя и поджарили его на углях. Самое восхитительное мясо на свете, тем более что мы хорошенько вымочили его в терпком маскарском вине.
«Cessez-le-Feu» [«Прекращение огня»]
Сегодня 18 марта 1962 года – день, когда после 7 лет беспощадной войны было наконец объявлено о прекращении огня. Для некоторых надежды стали явью, осуществились мечты; другие потеряли все, ради чего они жили и трудились, для них это конец всей прошлой жизни и необходимость строить новую – как правило, с нуля.
Но независимость Алжиру еще не предоставлена, и для ОАС это может стать сигналом к началу агрессии. Дезертирства продолжаются ежедневно, а это значит, что в армии ОАС идет набор.
Если в горах война закончена, то в городах она может развернуться не на шутку.
Французы толпами уезжают во Францию, взяв с собой то, что можно увезти, но фактически они оставляют здесь все. Французское правительство обещает им частичную компенсацию – но выполнит ли оно обещание?
ЧАСТЬ 9
ПЕРЕДЫШКА
20 апреля 1962 г.
Мы стоим лагерем в ста милях к югу от Хеншелы. Под нами вплоть до пустого горизонта простираются пески, на севере тянутся к небу горы Орес. Вокруг – абсолютная пустота. Вот уже четыре дня с юга дует сухой жаркий ветер. Красная песчаная пыль повсюду: в наших мешках, пище и оружии, – она забивает глаза, уши и ноздри. Мы потеряли аппетит и лишь в конце дня растворяем пакетик супового концентрата в кружке и заставляем себя проглотить его.
Уже девятый день мы несем здесь патрульную службу. Согласно условиям договора о прекращении огня, в некоторых районах феллахи имеют право носить оружие, в других – не имеют. Это как раз такой район, где им запрещается ходить вооруженными, и по этой причине они здесь отсутствуют. Очевидно, есть какой-то смысл в нашем пребывании здесь, но в чем он заключается, понять трудно.
По радио ежедневно зачитывают имена пострадавших от пластиковых бомб, которые оасовцы взрывают в крупных городах. 2 дня назад был залит кровью Алжир. Несколько европейцев проникли в город, где им теперь запрещено появляться. Арабы возмутились и напали на них. Вызвали французские войска, те из страха открыли огонь по толпе. 50 человек были убиты, сто тридцать ранены.
Ясно, что регулярная французская армия не может справиться с оасовцами, однако я не думаю, что де Голль прибегнет к помощи легиона. Вряд ли его доверие к нам настолько восстановилось. Нас держат про запас подальше от городов.
Французская армия распустила все входившие в ее состав арабские подразделения, и те немедленно присоединились к новообразованной армии Алжира. Очевидно, ей в конце концов и придется разбираться с ОАС.
А ОАС между тем продолжает набирать добровольцев, и многие из них поступают из легиона. Ситуация, вместо того чтобы улучшаться, становится все хуже и хуже.
Неделю спустя
Теперь мы в Телергме, милях в 150 к югу от Орана. Здесь наш новый базовый лагерь. Телергма – настоящая дыра, до ближайшего большого города, Константины, 20 миль, и он так или иначе недостижим: запрещено. Во Франции провели еще один референдум. Вопрос был задан предельно просто: давать Алжиру независимость или нет? Ответ был однозначен: да. Так что все решено.
28 апреля 1962 г.
Опять приближается День Камерона. Каждая рота готовит свои сюрпризы. Испанцы где-то раздобыли молодого быка, и легионер Нальда обещал показать нам корриду. Помня, какое фиаско потерпела подобная затея в Маскаре, я думаю, что и на этот раз выйдет не лучше. Тем не менее все только об этом и говорят; наши букмекеры оживились. Бык с незначительным перевесом лидирует.
29 апреля 1962 г.
Сегодня в Алжире арестовали генерала Салана, возглавившего путч вместе с Шаллем. Говорят, что он был сдерживающим началом в ОАС и без него агрессивность организации возрастет.
День Камерона
С утра был проведен торжественный строевой смотр. Прибыла туча высших офицеров, нас инспектировал генерал-полковник. Офицеры регулярной армии приехали со своими женами, которым тоже было любопытно, что мы за звери и как тут живем. Гвоздем программы была коррида, которая началась сразу после ленча при огромном стечении народа. Арену окружили большими тюками соломы, за которыми в четыре ряда теснились зрители. Костюм у Нальды был безупречен; опрокинув несколько рюмок водки, он выбрался на арену. Толпа взревела, бык, как ему и полагалось, кинулся в атаку. Нальда попятился – и я его не осуждаю, так как видел быка. Тут же 20 испанцев выскочили на арену спасать честь нации. Они выставили против быка бутылки, швабры и ручки мотыг. Бык совсем ошалел, прорвал соломенное заграждение и кинулся наутек. В последний раз его видели, когда он скакал что было мочи по главной деревенской улице.
В этот момент мы со Штеффеном решили, воспользовавшись всеобщей суматохой, улизнуть из лагеря и рвануть в Константину. Через несколько минут мы остановили попутную машину и помчались к городу.
Мы, конечно, не продумали все нюансы этой авантюры – иначе, возможно, не решились бы на нее. Если бы нас задержали, то почти наверняка обвинили бы в дезертирстве, полагая, что мы хотели переметнуться к оасовцам. Константина, как известно, их цитадель. Но эти мысли пришли нам в голову значительно позже, а тогда мы, не думая ни о чем, отлично провели время.
Вечером в баре к нам подошел человек в штатском, у которого на лацкане пиджака был бреве (значок) парашютиста. Он представился нам как офицер ОАС и сказал, что у него есть для нас работа. Если мы согласны, то он может не сходя с места оформить все необходимые документы. После 2 лет службы нам гарантирована доставка в любую страну, какую мы назовем. В некоторых отношениях предложение звучало соблазнительно. Мы ответили, что обдумаем его, и, выйдя из бара, постановили, что если не поймаем попутку до Телергмы, то примем предложение. Но мы поймали попутку – правда, только до половины пути. Спускалась ночь, когда мы вышли из машины, чтобы преодолеть последние 10 миль пешком.
Уже перед самой Телергмой нас нагнал автомобиль майора регулярной армии. Он оказался понимающим человеком и помог нам прорваться сквозь патрульные кордоны, выставленные легионом в селении и вокруг него.
Добравшись до селения, мы были ошеломлены, увидев картину полного, невообразимого разорения, – наверное, так выглядела Варшава в 1942 году.
Местных жителей заранее предупредили о приближающемся празднике и попросили не закрывать в этот день бары и бистро слишком рано и верить, что все будет хорошо. Но они не последовали этому мудрому совету, и когда вечером уже прилично набравшийся полк высадился десантом в Телергме, то, к своему крайнему разочарованию, обнаружил, что все заведения заперты.
Это оказало неблагоприятное психологическое воздействие: легионеры смертельно обиделись и не оставили в селении камня на камне.
Магазины были разгромлены, двери баров взломаны, бутылки перебиты. Телергма стала районом бедствия, небезопасным для всех, кроме легионеров. Военная полиция сбилась с ног, пытаясь восстановить порядок, но была не в состоянии справиться со значительно превосходящими их по численности силами.
Когда мы со Штеффеном выбрались из машины майора, то увидели колонну примерно из сотни легионеров в невменяемом состоянии, бредущих в сторону нашего лагеря по главной улице и тащивших на плечах разнообразные трофеи: столы, подставки для шляп, стулья, радиоприемники, бутылки; шестеро пыхтя волочили музыкальный автомат. В сумеречном свете фонарей это было похоже на какое-то таинственное средневековое ритуальное шествие.
Начался проливной дождь, но он не смог затушить пожар, разбушевавшийся в сердцах легионеров. В лагере бесчинства продолжились. Все дружно устремились в палатку, служившую полковым борделем, но туда их не пускали сержанты и капралы, потому что часы приема рядового состава закончились. Бордель стали забрасывать бутылками с бензином; объявившиеся в толпе народные трибуны довели всеобщее возмущение до точки кипения, и с криком «Раз-два, взяли!» все дружно принялись валить палатку. Повалили, опрокинув бар со всеми бутылками и бокалами, которые полетели во все стороны с невероятным грохотом и звоном, напоминавшим извержение вулкана.
Дамы с проклятиями выскочили из разоренного борделя и кинулись прочь, в дождь и темноту; за каждой из них погналось не менее 20 мужчин. Все промокли до нитки и вывалялись в грязи – можно было подумать, что они приняли душ в фонтане нефтяной скважины. В общем, событие получилось яркое, взятие Бастилии по сравнению с этим – просто скучная ерунда.
Но тем дело не ограничилось. Внезапно кто-то бросил в толпу пару наступательных гранат, и завязалась нешуточная схватка. Многие сержанты и капралы получили наконец то, что им давно причиталось. Ситуация стала взрывоопасной и чреватой самыми непредсказуемыми последствиями. Прибыла военная полиция с подкреплением на десяти армейских джипах, непрерывно гудевших во всю мочь. Полицейские пустили в ход дубинки, начался массовый исход. Легионеры разбежались, растаяв в темноте. Праздничная программа была завершена.
На следующий день
Итоги вчерашнего гулянья: исчезли 15 легионеров с 6 автоматами, двумя джипами и «доджем». Среди сбежавших – бельгиец Джо из 4-й роты. Поступило сообщение из Филипвиля: дезертировали 18 военнослужащих хозяйственной роты, прихватив с собой две радиостанции, 9 автоматов и три машины. В легионе отменены все увольнительные.
3 мая 1962 г.
Вчера был проведен форсированный марш с участием всех подразделений полка. Прошли 35 миль, сегодня маршировали обратно. Таким образом из нас пытаются выветрить бунтарский дух. Жара стояла убийственная. Девятерых она довела до коматозного состояния, а в 4-й роте у кого-то не выдержало сердце, и он не то умирает, не то уже умер. Очевидно, из-за прекращения огня мы теряем форму.
5 мая 1962 г.
Вилли Штеффен и Шарли Нуа уплывают завтра на «Ла Кий», отслужив свои 5 лет. Разумеется, Вилли, как и я сам, ни за что не присоединился бы тогда к оасовцам – мы просто трепались.
Мы устроили им отвальную, продолжавшуюся до тех пор, пока они не свалились без чувств. Оба вне себя от радости, что покидают легион, и клянутся, что никакими коврижками их сюда больше не заманишь. Остальные воспринимают их заверения скептически: столько уже было случаев, когда бывшие легионеры, не сумев устроиться на гражданке и проглотив свои амбиции, просились обратно! Найти свое место в большом мире – нелегкое испытание, и не выдержавшие его обычно вербуются не в те подразделения, где служили раньше, а в другие, надеясь, что их старые друзья не узнают об их неудаче. Мы иногда вспоминаем демобилизовавшихся и воображаем, как они гуляют по Елисейским Полям, обнимая каждой рукой по три девушки, а на самом деле они в этот момент, возможно, вкалывают до седьмого пота где-нибудь в Джибути, на Мадагаскаре или других аванпостах легиона.
Как бы то ни было, мы с Вилли говорим друг другу «Adieu». [Прощай]
Очень жаль, мне будет не хватать его юмора. Легион ломает сложившиеся предубеждения и предвзятые представления о людях, и вместо них иногда возникает настоящая дружба. Так было и у нас с Вилли. Однако, отслужив свой срок, каждый идет своим путем и дружба постепенно становится угасающим воспоминанием. Как поется в одной из наших песен: «pour oublier il faut partir», [«Чтобы забыть, надо расстаться»] но совсем забыть Вилли невозможно.
10 дней спустя
Всю последнюю неделю обыскиваем огромную долину, образованную руслом высохшей реки под названием Ген-Ген к югу от Джиджели, в окрестностях Тексаны. Вилли и Шарли Нуа уже нет с нами. Друзья так махали нам на прощание руками, что те едва не отвалились. Что ждет их на гражданке?
Хотя операции проводятся так же, как обычно, мы даже не рассчитываем найти кого-нибудь. Все это фарс чистой воды. Может быть, в этом и есть какой-то смысл, но я не в состоянии его уразуметь. Мы просто бродим по холмам вверх и вниз, как стадо вислоухих мулов.
Сегодня на марше потерял сознание Грубер. Хладный труп в испепеляющую жару. Никто об этом не скорбел, ибо Грубер – это змея в человечьей шкуре.
3 недели спустя
Мы переправили все свое движимое имущество из Филипвиля в Телергму. Вчера я сходил в Филипвиль – может быть, в последний раз. В баре встретил человека, который оказался знакомым супругов Серв и некоторых их друзей. Похоже, он знаком со всем городом. Он подтвердил, что Сервы уехали во Францию. Туда же, насколько мне известно, убыли и все остальные. Город превратился в мертвую пустыню. А сегодня утром мы в последний раз вышли строем из ворот лагеря Пео с гимном 2-го парашютно-десантного полка. Мы спустились по холму на шоссе, где нас ждали грузовики. Впереди нас расстилалось море, позади был лагерь, уже ставший воспоминанием. Мы направились в Телергму. Конец филипвильской главы. Мне довелось пережить здесь несколько хороших моментов, и я запомню их навсегда. Но те солнечные дни на пляже в Сторе были в моей предыдущей жизни, когда «ничто человеческое мне было не чуждо».
