Eyes Behind the Lines: L Company Rangers in Vietnam - ГЛАЗА ЗА ЛИНИЕЙ ФРОНТА - ч.1

[interest2012war]

Eyes Behind the Lines: L Company Rangers in Vietnam, 1969
ГЛАЗА ЗА ЛИНИЕЙ ФРОНТА
Gary A. Linderer

Клоссон быстро дал поправку: "Левее 5-0, ниже 5-0. Огонь на поражение!".
Офицер управления огнем запросил дополнительное подтверждение, предупредив Клоссона, что снаряды при этом почти накроют наши позиции.
"Подтверждаю", - ответил Клоссон, "именно тут и находится враг".
Мы уткнулись лицами в грязь, вжавшись в ложбинку, служившую нашей НОП. Мы знали, что при "ниже 5-0" следующий залп ляжет прямо перед нашими Клейморами. И если уж это их не остановит, они окажутся прямо внутри нашего периметра.
Спустя несколько секунд мы услышали оглушительный свист, с которым здоровенная стальная чушка проделывала дыру в небесах. Звук подлетающих снарядов напоминал шум приближающегося поезда... в то время как мы находились в депо. Стиснув зубы так, что едва не лопнули глаза, я ждал конца…

ПРОЛОГ

Когда C-130 шлепнулся на взлетно-посадочную полосу авиабазы Фубай, что рядом с имперским городом Хюе, меня позабавила ирония момента. Лишь 7 месяцев назад другой C-130 доставил меня на ту же самую горячую, липкую полосу асфальта, расположенную на прибрежной равнине в северной части республики Вьетнам. В то время, я был зеленым 21-летним юнцом, купившимся на идею о том, что я один из лучших в Америке, отозвавшийся на зов моей страны. Я был полон мочи и уксуса, и готов порвать Дядюшку Хо вместе со всей его азиатской ордой. В попытке попасть в офицерскую школу я пошел добровольцем в воздушно-десантные войска, школу специалистов и воздушно-десантную школу: 2 года колледжа и ROTC не произвели на армию впечатления, достаточного чтобы отобрать меня кандидатом в эту программу. Однако его оказалось достаточно, чтобы послать меня за полмира для участия в годичном семинаре по выживанию в боевых условиях.
Я оказался достаточно удачлив, чтобы попасть к знаменитым "Кричащим Орлам" из 101-й воздушно-десантной дивизии и выбрал "жизнь братства", пойдя добровольцем в роту F 58-го пехотного полка (глубинной разведки).
Армия проделала отличную работу, доверху накачав нас всех колоссальными дозами самоуверенности. В Штатах, в Форте Гордон и Форте Беннинг, кадровые вояки горячо убеждали меня и моих приятелей в том, что мы действительно "самые злобные негодяи в долине". В нас выработали стойкие чувства бессмертия и корпоративного духа, заставлявшие многих из нас каждый вечер молиться, чтобы война продлилась достаточно долго, и мы успели оказаться там.
Некоторые из наших инструкторов пугали нас историями о том, насколько круты были "Чарли" и предупреждали, что нас сожрут в мгновение ока, если застигнут врасплох. Они обещали, что если мы заснем на посту, то проснемся, улыбаясь вторым ртом – от уха до уха. Мы решили, что они, похоже, несут полную чушь. В конце концов, мы десантники, и самые злобные негодяи в долине. Десантники не лажают и уж точно не спят на посту. Когда мы доберемся до Нама, мистеру Чарли придется спасать свою задницу.
Первые 7 месяцев, проведенные в стране, показали, где ложь. То, что нам говорили, не было ерундой, равно как мы не были самыми злобными негодяями в долине. В проклятой долине было полно плохих негодяев. По прибытии мы быстро обнаружили, что столь же зелены, как выданная нам жесткая, необношенная форма. Месяцы подготовки там, в Штатах, совершенно не соответствовали тому, с чем нам пришлось столкнуться в Наме.
Первые несколько недель оказались ускоренными круглосуточными курсами под названием "Как остаться в живых во враждебном окружении". Но на самом деле никакое обучение, сколь бы продолжительным оно ни было, не могло подготовить нас к испытаниям настоящего боя. Именно он был нашим главным испытанием. Но мы учились! Медленно, но верно, мы стали закаленными джунглями LRP.
Мы выработали умение действовать в неблагоприятных условиях и в ситуациях, способных уничтожить менее мужественных. Тех, кто не мог это выдержать, быстро и спокойно убирали из наших рядов и переводили в другие подразделения. В глубинной разведке не было места слабым, робким и малодушным. Со временем, наша "зелень" сошла, как выгорели на солнце наша форма и снаряжение. Густые, гористые джунгли и постоянные циклы солнце-жара, солнце-дождь, солнце-пот, солнце-пыль, из которых и состоял Вьетнам, выщелочили из нас парадный лоск.
Лазание по крутым склонам Аннамских гор со стофунтовыми рюкзаками за плечами выработало у нас выносливость. Мы учились со скрытностью пантеры красться сквозь густую растительность, обрамляющую вражеские тропы. Мы узнали, как ждать врага возле тех троп, и нанести удар со скоростью и смертоносностью кобры. Мы заключили союз с джунглями. Вскоре они стали нашим другом, укрывая и маскируя, когда мы искали наших врагов. Мы победили страх темноты, и узнали, как использовать ее, чтобы укрыться от глаз ищущих нас NVA. Мы научились игре, которую вел наш противник. Через некоторое время мы стали мастерами.
В течение многих лет наши группы по шесть человек скрытно проникали в районы сосредоточения противника, чтобы вести разведку, находить и убивать их там, где они считали себя в безопасности. В результате быстрых и смертоносных засад множество патрулей NVA остались лежать кучами падали вдоль идущих по джунглям троп. Многие курьеры NVA и политические деятели VC погибли на пути между лежащими на равнинах деревнями и отдаленными горными убежищами. Тайники с боеприпасами взрывались вместе с ничего не подозревающими солдатами NVA, пытающимися пополнить свои запасы. Базовые лагеря и базы снабжения уничтожались в ходе внезапных артиллерийских ударов и точно спланированных налетов бомбардировщиков B-52. Отряды в пунктах сбора внезапно попадали под удары Кобр-ганшипов или налеты "шустрил" из ВВС.
В NVA знали, что все эти смерти и разрушения не были результатом обычных случайностей. Кто-то был там, наблюдая за ними! Враг относился к "людям с разрисованными лицами" со страхом и ненавистью, но, в то же время, и с определенным уважением. Мы приняли их стиль войны. Они всегда предпочитали выбирать время и место, навязывая бой противнику. Члены подразделений глубинной разведки отняли у них этот выбор. Им преподали тот же деморализующий урок, который они вынудили выучить наших солдат: во Вьетнаме смерть была повсюду. От нее не существовало убежищ!
За несколько недель до того, как я достиг "бугра", середины моего двенадцатимесячного срока пребывания во Вьетнаме, северовьетнамцам удалось отыграться. Это было мое четырнадцатое задание, патрулирование в долине Руонг-Руонг в составе "тяжелой" группы из двенадцати человек.
Двумя объединенными группами командовал сержант Эл Контрерос. На закате мы высадились в заросшую слоновой травой лощину на краю густых джунглей. Во время высадки Джон Соерс сломал обе лодыжки. Не желая подставить группу под угрозу, он преуменьшил степень своих травм.
В сумерках мы выдвинулись в джунгли и нашли широкую, хорошо натоптанную тропу, идущую вдоль основания хребта. Мы проследовали вдоль нее на восток, пока не услышали в нескольких сотнях метров впереди предупредительный выстрел. Устроив L-образную засаду на повороте тропы, мы залегли в ожидании рассвета.
Всю ночь патрули противника с фонарями разыскивали нас. Они проходили не более чем в десятке футов от наших позиций. Мы не открывали огонь, не желая вступать в бой, когда в окрестностях в полной готовности находится столько солдат NVA.
На рассвете мы обнаружили, что лодыжки Соерса распухли настолько, что он не мог двигаться без посторонней помощи. Командир группы принял решение эвакуировать его, использовав нашу изначальную посадочную площадку, и послал его вниз в лощину в сопровождении еще двух LRP. Когда подобравший его медэвак улетал, мы снова услышали выстрел, раздавшийся выше по тропе от места нашей засады. Должно быть, вертолет, забравший Соерса, заставил NVA думать, что нас всех эвакуировали. Второй выстрел был, по-видимому, сигналом "все чисто" для находящихся в районе солдат NVA.
Час спустя в нашу зону поражения вошло 10 NVA, и мы взорвали Клейморы, убив 9 из них. Их пойнтмену, несмотря на ранения, удалось убежать. Обыскав трупы, мы обнаружили, что среди мертвых были 4 медсестры и майор NVA с полевой сумкой, полной карт и документов. Мы вызвали подразделение быстрого реагирования для организации охраны территории. Через час нас проинформировали, что выслать его нет возможности. Кроме того, наши вертолеты были задействованы в обеспечении десантно-штурмовой операции одной из бригад, и в течение нескольких часов их невозможно будет задействовать для нашей эвакуации.
Наше положение становилось рискованным. Мы слишком долго находились в зоне поражения, ожидая помощи, которой не будет, нарушив тем самым одно из основных правил разведки – никогда не оставаться на месте засады, не получив подкреплений. Командир группы сказал, что нам нужно немедленно уходить и попытаться найти более удобную для обороны позицию выше по склону.
Джим Венэйбл, заместитель командира нашей группы, вышел на ближайшую поляну, чтобы обозначить нашу позицию командиру роты, кружащему в вертолете управления. Пока он пытался завизировать вертолет через центральное отверстие сигнального зеркала, северовьетнамские солдаты, укрывающиеся в окружающих джунглях, открыли огонь из автоматов, тяжело ранив его в руку, шею, и грудь. Двое LRP бросились вперед и оттащили раненого пойнтмена обратно к периметру, в то время как остальная часть группы прикрывала их огнем.
30 или 40 NVA бросились на наши позиции со стороны посадочной площадки. Мы отбили атаку, убив нескольких из них. Следующие несколько часов были адом. Мы отбивали одну атаку за другой, корректируя огонь артиллерии и удары Кобр по окружившим нас NVA. У нас начали заканчиваться боеприпасы, когда командир группы приказал сжать периметр, чтобы дать средствам огневой поддержки возможность работать ближе к нам. Когда остальные члены группы начали перемещался, чтобы объединить свои позиции, в нашем тылу взорвалась большая, дистанционно управляемая мина направленного действия, послав сквозь наши порядки тысячи смертоносных осколков. Когда дым рассеялся, четверо LRP были мертвы, а остальные ранены. Только трое из нас все еще были в состоянии оборонять периметр.
В течение 2 часов мы отчаянно сражались за выживание. Кобры метались над нашим периметром, решительно пресекая попытки NVA истребить выживших. Мы запросили медэваки и с помощью пенетраторов смогли отправить троих наиболее тяжело раненых.
Когда мы совсем было собирались расстаться с жизнями, спешно сформированное подразделение быстрого реагирования, состоявшее из LRP нашей собственной роты, высадилось с вертолетов в находящуюся в ста метрах от наших позиций воронку, и пробилось к нам сквозь окружающих NVA. Мы были спасены. Позже, в хирургическом центре в Фубай, я узнал, насколько тяжелы были наши потери. Погибли командир группы, сержант Эл Контрерос, сержант Майк Райфф, специалист 4-го класса Арт Херингаузен, и мой лучший друг, специалист 4-го класса Терри Клифтон. Специалист 4-го класса Франк Суза, специалист 4-го класса Райли Кокс, специалист 4-го класса Джим Бэкон, сержант Джим Венэйбл, и специалист 4-го класса Стив Чепарны были ранены настолько тяжело, что их отправили обратно в Штаты. Для них война закончилась. Только сержант Джон Соерс, специалист четвертого класса Билли Волкэбаут, и я сам смогли, излечившись от ран, вернуться к исполнению обязанностей.
Это была тяжелая потеря для роты F, потребуется несколько месяцев, чтобы оправиться от нее. На вершине того холма я потерял лучшего друга. Эта потеря в течение многих лет будет причинять мне горе и мучения. То, что он оказался там в тот день, было моей ошибкой.
Я стал свидетелем героизма еще одного человека, достойного награждения Медалью Почета. Три раза подряд Билли Волкэбаут, будучи раненым в руки, безоружным бросался в сторону позиций NVA, чтобы достать сброшенный пенетратор, обеспечивая эвакуацию наших раненых.
Там я осознал собственную уязвимость. В тот день смерть была на моей стороне. Я принял это, заключил мир с Создателем и обратился к Нему с мольбой об избавлении. У меня даже появилась мысль добить раненых, а потом покончить с собой, если станет ясно, что нас захватят. Я не мог позволить себе или моим товарищам попасть в плен. Был ли это героизм, корысть или игра в бога? На эти вопросы у меня нет ответа.
Проведя 4 недели в Камрани, в 6-ом центре выздоравливающих, я убедил своего лечащего врача досрочно отправить меня обратно в подразделение. Я не мог маяться херней в безопасности, пока мои товарищи ходят на задания там, в 1-ом Корпусе. Жизнь REMF была не для меня! Я получил приказ отправиться для получения нового назначения на тыловую базу дивизии в Бьенхоа. Там меня запросто могли отправить в другое подразделение.
Проведя пару дней с приятелем из моего родного города на авиабазе в Камрани, я запрыгнул в C-130, летящий прямо в Фубай. Я не решился показаться в Бьенхоа, где рисковал быть отправленным в другое подразделение. Было здорово вернуться к своим. Я не собирался встречать первое Рождество, проведенное вдали от моей семьи и невесты, с незнакомцами.

16 декабря 1968

?-тонный грузовик резко затормозил перед расположением LRP. Я осторожно выбрался из кузова и подошел с пассажирской стороны поблагодарить подбросивших меня двух инженеров из 326-го. Они помахали в ответ и покатили дальше, оставив меня стоять в облаке красной пыли. Я повернулся к охраняющему вход в ротное расположение большому фанерному знаку с изображениями ленты роты F 58-го пехотного (LRP) и шеврона 101-й дивизии с "Кричащим Орлом". Под эмблемами жирными буквами было написано: "Глаза за Линией Фронта". Девиз вызвал у меня прилив гордости. Забросив сумку на плечо, я направился в сторону дежурки.
Я чувствовал себя довольно глупо с тростью в руке, но раненая правая нога все еще вызвала некоторый дискомфорт, когда я пытался опереться на нее. Возвращаясь в свое подразделение, я не мог не задаться вопросом – как оно там? Помимо того, что на моем последнем выходе мы потеряли 11 человек убитыми и ранеными, более двух дюжин "стариков" собиралось на дембель в течение следующих нескольких недель. Это было почти месяц назад, а за 30 дней может многое случиться.
Подойдя к деревянным ступенькам, ведущим под крышу дежурки, я увидел Кена Миллера, топающего по дорожке от складской палатки. Заметив меня, он завопил: "Линдерер! Ты когда тут объявился?".
Он подбежал и облапил меня, хлопая по спине. "Черт, Линдерер, как здорово, что ты вернулся, мужик!".
Я улыбнулся ему и ответил: "Чертовски здорово вернуться, Кен. Вся эта Камрань меня уже задрала".
Он подхватил мою сумку и поднялся на крыльцо вместе со мной.
"Чувак, ты не поверишь, сколько "вишенок" мы тут наполучали в последнее время. Черт, да почти все старики свалили. Теперь это совсем другое подразделение. Охеренно хорошо, что ты вернулся".
Он замешкался, казалось, лишь тут заметив мою палку. "Так, дружище, иди, доложись. А я отволоку твое дерьмо к себе в казарму – третью с конца. У нас есть несколько свободных коек. Поживешь с нами, пока не получишь назначение".
Я кивнул в знак согласия и поглядел, как он уходит. Я не мог сдержать улыбку. Не ожидал видеть его снова. Когда я был ранен, у него как раз заканчивался шестимесячный дополнительный срок. Похоже, он опять продлил его. Миллер был бесстрашным маленьким ублюдком, на которого всегда можно было положиться в трудной ситуации. Кому-то было нельзя доверять, на кого-то можно было надеяться. А на Миллера можно было ставить смело!
Зайдя в дежурку, я лицом к лицу столкнулся с "Первой рубашкой", который, увидев меня, расплылся в улыбке. "Ну-ну, блудный сын вернулся! Устал маяться херней в городе REMF?".
Он засмеялся и указал мне садиться, пока он разбирается с моими бумагами. Через минуту, он оторвался от документов и сказал: "Проклятье, парень, что за херня? Тут сказано, что тебе следует прибыть для получения назначения в Бьенхоа. Какого хрена ты тут делаешь?".
Я надеялся, что мое нарушение не будет замечено, но, похоже, от первого сержанта было сложно что-либо скрыть.
"Сэр, я могу все объяснить. Видишь ли, когда меня выписывали из центра выздоравливающих, я обратил внимание, что мне следует отправиться в Бьенхоа. Я поговорил с несколькими парнями из соседней палаты, которые уже были ранены и проходили через эту процедуру. Они рассказывали, что в половине случаев тебя направляют в другое подразделение. Я не собирался давать им шанс проделать это со мной, так что просто вскочил на борт, отправляющийся из Камрани прямо в Фубай. Черт, да погляди, сколько времени и денег я сэкономил армии!".
Когда эта идея пришла мне в голову, в ней, казалось, был смысл, но теперь я не был столь уверен в этом. Глаза первого сержанта вернулись к пачке бумаг в его руках.
"Ладно, коль уж ты тут, я уверен, никакой хрен не отправит тебя обратно в Бьенхоа. Думаю, о бумагах мы позаботимся. Что это за дерьмо с медицинскими ограничениями? У них там в 6-м центре что, коек не хватает, что они выписывают бойцов досрочно?".
"Это я тоже могу объяснить, сержант. Видишь ли, я чуть не погиб в ходе бунта на шоу USO, когда корейцы дрались с "джи-ай". Если уж мне суждено погибнуть, то, черт возьми, не от того, что меня забьют до смерти моими собственными костылями. Кроме того, сержант, ну не проводить же мне Рождество среди толпы прямоногих REMF, как по твоему?".
Он снова улыбнулся: "Линдерер, тебе бы адвокатом быть, или долбанным продавцом подержанных авто". Он швырнул мое дело в проволочную корзину на своем столе. ''Иди, ищи себе койку. У нас сейчас достаточно свободных. Мы найдем, чем тебе заняться, пока не сможешь выйти в поле. Как бы то ни было, сынок, это здорово, что ты снова с нами".
Когда я повернулся, чтобы идти, вошли наш командир роты, капитан Экланд, и его заместитель, лейтенант Уильямс. Ротный схватил меня за руку и горячо пожал ее. "А я все думал, надолго ли ты спрятался от нас в Камрани? Рад, что ты вернулся. Иди, разберись с пожитками, а потом заходи ко мне. Ты еще помнишь, как играть в бридж?".
Я кивнул и ответил: "Довольно неплохо, сэр. Рад был вернуться". Отдав честь и повернувшись кругом, я свалил за дверь.
Миллер уже ждал меня. "Веди, долбоеб, показывай, как оно тут", шепнул я, когда мы двинулись вдоль ряда бараков.
Мы прошли мимо нескольких LRP, ни одного из которых я не знал. Миллер, увидев мое озадаченное выражение, заявил: "Вот видишь, я тебе говорил. Из тех, кто был тут, когда тебя ранили в том месяце, осталась лишь пара дюжин парней. Это совсем другое подразделение. Потребуется поработать, чтобы снова привести его в чувство. Ты представляешь, меня, специалиста 4-го класса, поставили на должность взводного сержанта! Я чуть ли не единственный, кто тут всех знает. Командир все никак не пробьет в дивизии наши повышения".
Я недоуменно покачал головой: "Соерс и Волкэбаут уже вернулись?".
"Нет", - ответил он. "Соерс все еще в Кэмп Зама, в Японии, и, похоже, пробудет там до февраля, а Волкэбаут неделю назад отправился домой, в 30-дневный отпуск перед продлением. Из остальных никто не вернется. Они слишком тяжело ранены. Точно не знаю, но по слухам у Венэйбла, Кокса и Сузы все очень хреново. Так что ты вернулся первым".
Он выделил мне койку в дальнем конце казармы и помогал раскладывать барахло, когда внутрь ввалились Джон Луни, Джей-Би Билеш, Джон Мезэрос, "Бум-Бум" Эванс, Ларри Чэмберс, "Мамаша" Ракер, "Клеймор" Оуэнс, и Рей Зощак, чтобы поздравить меня с возвращением. Боже, как здорово было снова видеть этих парней. В подразделении было не так уж много ветеранов, но те, что еще остались, были достаточно хороши, чтобы составить ядро нескольких новых групп.
После того, как я разместился, мы направились в "рейнджерскую ложу" (ротный солдатский клуб), пропустить по пиву-другому. После ужина я отправился повидать капитана Экланда. Недолго думая, он предложил мне исполнять обязанности ротного писаря. Прочитав мое дело, он узнал, что я умею обращаться с пишущей машинкой. Я вежливо отказался, ответив, что хотел бы как можно скорее вернуться в группу. Похоже, он обрадовался моему ответу, и сказал, что оставит меня помогать в канцелярии, пока не заживет нога, а потом поглядит, что можно будет сделать, чтобы вернуть меня в группу. По его мнению, в ближайшее время у нас будет немного заданий – количество опытных людей в роте позволит вывести в поле не более 3 - 4 групп. Остаток декабря и часть января придется потратить на прием и обучение пополнения, способного заменить тех LRP, которых мы потеряли за прошедший месяц.
Мы поговорили о моем крайнем задании, обменявшись мнениями о случившемся. Я заметил, что он чувствовал себя в ответе за людей, которых мы потеряли. Свой первый срок во Вьетнаме наш ротный прослужил в 1965-66 годах в качестве командира взвода в 1-й Бригаде 101-й дивизии, не потеряв ни одного человека. Четверо LRP, погибшие на задании 20 ноября в Руонг-Руонг, были для него первыми потерями, и он тяжело переживал это. Я от всей души сочувствовал ему и попытался заверить, что никто не винит его в случившемся. Причиной нашего затруднительного положения в тот день стала совокупность множества факторов. Он сделал все, что можно было сделать. Нам просто выпали не те карты. То, что мы перебили более двух сотен северовьетнамцев, включая командира 5-го полка NVA, не облегчало его скорбь.
Я подумал, не рассказать ли ему о Терри Клифтоне, источнике моей собственной вины, но решил, что должен нести эту ношу сам. Когда мы закончили, я извинился и вернулся к себе в казарму. Это был долгий день, и я все еще ощущал эйфорию от возвращения в LRP.

17 декабря 1968

Свой первый полный день после возвращения в роту F я потратил на получения оружия и снаряжения взамен потерянных 20 ноября. Все пришлось собирать с нуля: полевое снаряжение, рюкзак, грузовую раму. Потом я отправился на склад боеприпасов, где взял пару бандольер с патронами для М-16 и четырнадцать пустых магазинов. Было приятно снова чувствовать себя вооруженным. Поверьте, совсем не здорово ковылять по Вьетнаму, имея для обороны лишь трость.
После завтрака я отправился в медпункт 2/17-го кавалерийского на осмотр. Медик сказал, что, похоже, рана в моем левом бедре хорошо дренировалась, но его беспокоит возможность формирования нарыва после того, как рана зарастет. Он решил удалить пластиковый дренаж и тампонировать рану, чтобы она могла зарасти на всю глубину. О, это-то я и хотел услышать. Я еще помнил резкую боль в правом бедре, когда медики обрабатывали ту рану.

18 декабря 1968

Некоторое время я провел в канцелярии, печатая ежедневный отчет. Тим Лонг, ротный писарь, оживился от того, что теперь ему было с кем развеять скуку. Я достаточно быстро понял, что времени, необходимому для избавления от остатков медицинских ограничений, можно найти гораздо лучшее применение. Там, в Камрани, доктор сказал мне, что полное выздоровление займет 2 - 3 месяца.
Зашедший ротный сказал, чтобы я не планировал ничего на вечер. Ему никак не удавалось собрать четверку для бриджа – Соерса, Сузы и меня не было уже месяц, а Шварц отправился в школу Рекондо в Нячанге. Билл Марси, один из тех свежеиспеченных сержантов, немного играл в бридж. С лейтенантом Уильямсом, ротным и мной получалась четверка. Я ответил, что буду счастлив принять участие в игре, если он сможет найти мне задачу, хоть немного более привлекательную, нежели забивание до смерти ремингтоновской пишущей машинки. Капитан пообещал посмотреть, что можно будет сделать. Мы с Марси 4 раза подряд продули офицерскому корпусу роты F, но опустошенная по ходу дела бутылка виски Dewar's несколько смягчила горечь поражения.

19 декабря 1968

Ротный вызвал меня в дежурку и сказал, что, если я это потяну, он дал бы мне полетать "беллименом" (bellyman находится в десантном отсеке вертолета. Его задачами являются обеспечение взаимодействия между экипажем вертолета и находящейся на борту группой LRP, помощь им в высадке и посадке на борт, закрепление и использование веревочных лестниц и седел Макгвайра, забота об оружии и снаряжении раненых, оказание им первой помощи при перелете на базу, помощь экипажу в обороне в случае падения вертолета и т.п. Эта внештатная должность обычно существовала во всех подразделениях LRP и исполнялась оперативными и взводными сержантами, NCO, имеющими медицинскую подготовку, или другими командирами среднего звена) на предстоящих предварительных облетах и высадках групп. Кроме того, я могу отправиться в этом качестве на его следующую охотничью вылазку в долину Ашау. Капитан Экланд иногда искал себе дополнительных впечатлений, отправляясь на "лоче" или, когда имелась такая возможность, на Хьюи-слике, поглядеть, кого можно шугануть в долине. Время от времени он натыкался на укрытые под деревьями стоянки грузовиков NVA или группы укрытий, и обстреливал их. Если поблизости оказывалась "розовая команда" (Pink Team – подразделение воздушной кавалерии, состоящее из легкого вертолета-разведчика ("лоча") и нескольких Кобр в качестве ударной силы. Позывной команды получался из смешения позывных "лоча" ("белый" – white) и Кобр ("красный" – red)) кавалеристов, то вскоре он получал пару Кобр, разносящих всю округу 40-мм гранатометами и ракетами. Это было отличное развлечение, вдобавок весьма эффективное. Такие полеты дали бы мне шанс вновь почувствовать себя полезным и, глядишь, набрать часы налета, необходимые для получения летной медали ВВС США.

20 декабря 1968

Капитан Экланд отобрал меня для представления на комиссию 2/17-го кавалерийского, выбирающую "солдата месяца". Я гадал, считать это проявлением уважения, или оскорблением. В августе нас организационно прикрепили к кавалеристам, и они ожидали, что мы будем выставлять на этот конкурс по человеку в месяц. Победитель должен будет представлять кавалеристов на дивизионном соревновании на титул "солдата месяца". В конце концов, я решил, что причиной, по которой мне выпала эта сомнительная честь, было то, что я оказался под рукой, и не годился ни на что другое.
Кавалеристы действительно не слишком жаловали LRP, и мы отвечали им взаимностью, особенно после "героических" действий их подразделения быстрого реагирования 20 ноября (когда они остались сидеть на площадке приземления, в то время как наши товарищи LRP бросились на наше спасение). Со времени начала этих соревнований не могу припомнить, чтобы LRP хоть раз победили даже на первом этапе. Разумеется, ни один из наших участников не ожидал победы, так что, по-видимому, не особенно и старался.
Первый сержант проел мне весь мозг уставами и приказами, чтением карт, правилами ведения радиосвязи, и знанием матчасти стрелкового оружия. Предполагалось, что я должен буду предстать в своем лучшем камуфляже, выглаженном и накрахмаленном, со всеми положенными знаками и нашивками, расположенными в установленных местах. Он сказал, что хотя и не считает, что от этой подготовки зависит моя судьба, но уж поскольку мне придется участвовать в шоу, он будет весьма признателен, если я попытаюсь выглядеть хоть немного лучше, чем это у нас обычно получалось. Обычный, средний LRP не был неумехой, бездельником, или аморальным типом. Нет, господа, ни в одном из нас не было ни капли крови тех парней из ВВС. Но мы не слишком хорошо ладили с остальными. У LRP было естественное стремление совершать неожиданное, пробовать нетрадиционное, быть нонконформистами. Это не значило, что нас ничего не интересует – черт возьми, заинтересованность, это то, что спасало нас в буше. Так что я пообещал первому сержанту, что приложу все усилия. Как бы то ни было, мне все равно было нечем заняться.
Ежедневные походы в медчасть становились чертовски обременительны. Медик ощупывал и осматривал раны, отмечая, как хорошо идут дела, советовал, какие укрепляющие упражнения делать, а потом менял тампон в ране, заставляя волосы на жопе вставать дыбом. Я понял, что заставить его действовать хоть немного нежнее можно лишь зажав его яйца в руке на время процедуры. Черт возьми, я не мог дождаться, когда же можно будет избавиться от медицинских ограничений и вернуться в группу.

22 декабря 1968

В 10.00 22-го я предстал перед отборочной комиссией "солдата месяца". Передо мной было еще четверо парней: по одному от рот А, В и С и один из штаба. Все они выглядели весьма круто. Я задавался вопросом, а выбирался ли кто-нибудь из них хоть однажды за периметр? Мы ждали возле помещения для совещаний, расположенного в сборном здании штаба кавалеристов. Парни явно нервничали. Похоже, они планировали победить. Я же хотел лишь не опозорить роту. Должен признаться, что в своем накрахмаленном камуфляже я выглядел впечатляюще. Корейцы в прачечной превзошли себя, выполняя поставленную мной задачу. Мои свежеполученные джангл-бутсы ослепительно сияли. На куртке во всех положенных местах были нашиты свеженькие нашивки и знаки различия. Если они собираются выбирать по внешнему виду, победителем, без сомнения, должен стать я.
Когда настала моя очередь, я был поражен всесторонностью опроса. По какой-то причуде природы вышло, что все задаваемые вопросы оказывались именно теми, на которые я обращал особое внимание в ходе подготовки. Я смог ответить на все – и ответить правильно. На заключительном этапе требовалось подойти к столу, где лежали карта, компас, треугольник и карандаш, и, имея две точки и азимуты на них, определить точку стояния и расстояние от нее до одной из точек. Э-э, да фигня! За пару минут я взял обратные азимуты и провел линии до точки пересечения, после чего поразил пятерых членов отборочной комиссии, оценив расстояние от полученной точки стояния до нужной точки в 1350 метров. Оказалось, что это абсолютно точный результат. По виду, с которым они переглянулись, я понял, что произвел впечатление.
Вернувшись в роту, я сказал первому сержанту, что, похоже, выступил вполне прилично, но соперничество было крайне острым.
Мне снова начала приходить почта. Было очень много писем и посылок, отправленных совершенно незнакомыми людьми, пока я был в госпитале. Ну, вы понимаете – друзья друзей, дальние родственники, просто местные жители, прочитавшие обо мне в газете. Все эти знаки внимания вызывали чувство уважения. К этому времени я получил пачку писем от 86 разных людей. Я подумал – коль уж все эти люди взялись написать мне, я тоже должен найти время и ответить на каждое письмо.
Написать такому количеству людей будет непростой задачей, но мне было приятно знать, что кто-то все же беспокоится за нас. Мы тут всего лишь пытались выполнить свой долг – как мы его понимали. Возможно, кто-то все-таки надеялся на нас. Подобно нашим предшественникам, мы ответили на зов своей страны, и не нам заниматься объяснением причин. Если наступит день, когда американский солдат оставит себе право выбирать, будет он сражаться или нет, это станет днем, в который наша великая нация превратится в третьесортную.
Наша служба во Вьетнаме не означала, что каждый из нас поддерживал американскую внешнюю политику, или одобрял способы, которыми ведется война. Она была лишь знаком любви к свободе и патриотизма, ощущаемых нами, военнослужащими Соединенных Штатов. Судить наши действия и давать оценку нашему участию будет история. Назвавших нас "детоубийцами", порочивших и клеймивших нас, она покажет трусами и предателями, которыми они и были.

24 декабря 1968

Придя утром 24-го на почту, я получил еще 42 письма и 12 посылок. 9 писем были от незнакомцев. Чтобы написать такое количество ответов, придется стрельнуть бумагу у товарищей. И за все это время хоть бы одно письмо, осуждающее войну или мое участие в ней. Откуда брались все эти протестующие, о которых мы постоянно слышали? Уж точно не из моего родного города, черт возьми.
Все эти письма и посылки, а также то, что я смог вернуться к моим товарищам, должны были сделать грядущее Рождество одним из самых счастливых и незабываемых в моей жизни. Лишь отсутствие Барбары, моей невесты, делало радость неполной.
В казарму зашел Тим Лонг и сообщил, что командир только что получил из штаба кавалеристов известие, гласящее, что "солдатом месяца" от них был выбран представитель роты F. Командир передавал мне поздравления и сообщал, что у меня есть 5 дней на подготовку к дивизионной отборочной комиссии. Ну что за проблемы на мою задницу!

25 декабря 1968

Наступил день Рождества, такой же счастливый и радостный, как предыдущий, и, вероятно, следующий будет не хуже. Ожидаемый снегопад промазал примерно на 1600 миль. Радио Вооруженных сил радостно сообщило, что, согласно докладам, Санта Клаус был сбит зенитной ракетой в момент пересечения DMZ, и в последний раз его видели падающим в дыму и пламени к северу от Донгхо. Поисково-спасательная служба ВВС не смогла обнаружить место крушения.
На самом деле он не очень-то отличался от любого другого дня. Разве что почта была исключительно урожайна, доставив прибывшие в последний момент письма и посылки, да несколько казарм украсились присланными из дома искусственными рождественскими елками. Судя по их состоянию, они прибыли с караваном верблюдов, шедшим через Тибет. Армейское радио весь день играло рождественские гимны и праздничную музыку, но все это было совсем не похоже на Рождество.
Ходили слухи, что будет действовать всеобщее праздничное перемирие, но на самом деле никто особенно не ожидал, что NVA или VC будут соблюдать его. У всех в памяти был все еще слишком свеж Тет 68-го года. На утреннем построении "первая рубашка" сказал, что в столовой повара приготовили специальное праздничное меню и предложил всем пойти и поучаствовать в банкете. Общеизвестно, что LRP никогда не упустят шанс как следует поесть.
Когда мы прибыли, столовая была набита битком. Фантастические запахи, разносящиеся по помещению, обещали, что получасовое ожидание в длинной очереди стоит того. Когда мы, наконец, добрались до раздачи, то были поражены, обнаружив, что повара и их помощники улыбаются и изо всех сил пытаются выглядеть дружелюбно. Мы перемещались вдоль линии, а они громоздили на наши подносы горы картофельного пюре, бататов, клюквенного соуса, зеленых бобов и подливки. В тот самый момент, когда мы решили, что утащить больше еды уже не сможем, три последних раздатчика накинули поверх всего толстые пласты грудки индейки, а потом попытались накрыть всю эту кучу исходящими паром кусками розовой ветчины. Для равновесия они добавили несколько больших, свежеиспеченных бисквитов.
Пошатываясь, мы двинулись от раздачи к ближайшим столам, где оставались свободные места, миновав сияющего столовского сержанта-пуэрториканца. Клянусь, когда мы подошли, в наш адрес не прозвучало ни одного оскорбления или ругательства. Вместо этого он поразил нас, произнеся: ''Мужики, приятного аппетита. Подходите ещё и берите всё, что сможете съесть."
Ну, спокойной, ебать, ночи, сержант! Мы и представить себе не могли, что тебе на нас не всё равно! Еда была изумительна. Мы наелись так, что не могли пошевелиться. Если бы в этот самый момент NVA решили устроить ракетный обстрел, мы бы точно не успели доползти до бункеров. По пути обратно в расположение Чэмберс рассуждал: "Слушайте, если эти ублюдки могут приготовить такую еду, как в это Рождество, какого черта они делают там, на кухне, остальные 364 дня в году?".
Около 14.00 на вертолетке приземлился один из наших сликов. Несколько LRP, участвовавших в вылете, выпрыгнули и замахали нам, призывая спуститься. Мы как раз толпились вокруг рейнджерской ложи, пропуская по пиву в попытке стимулировать пищеварение, и отправились вниз, поглядеть, чего они хотят.
Когда мы подошли, двое LRP сунулись внутрь и вытянули на асфальт тушу здоровенного тигра. Они рассказали, что были на пути назад, когда пилот заметил "кошку" на пустоши к югу от базы огневой поддержки Бирмингем. Резко развернувшись, он оказался сбоку от бегущего тигра, который пытался вертеться и уворачиваться, но не смог избежать меткой стрельбы двух LRP и одного из бортстрелков. Они приземлились и подобрали свою добычу. Это был прекрасный экземпляр, но, похоже, еще не совсем взрослый.
Мы помогли пилоту освежевать тушу. Тот сказал, что попробует найти в Сайгоне таксидермиста, который сможет выделать шкуру, чтобы ее можно было отослать домой.
Ближе к вечеру, после изрядного количества пива, Джон Луни, Ларри Чэмберс, Джон Мезэрос, и я решили устроить для роты небольшое развлечение – что-то вроде шоу Боба Хоупа. В духе сезона мы решили нарядиться рождественскими персонажами и пройти по расположению, распевая рождественские гимны. Луни вернулся из своей казармы, вырядившись римским центурионом. На нем были кожаные сандалии, туника, сварганенная из черной футболки с оторванными рукавами и черного полотенца, перекинутое через плечо аварийное одеяло и висящее на поясе мачете. Для завершения образа, он сделал римский шлем из стандартного армейского "стального горшка", присобачив к нему в качестве гребня половую щетку. Приз за достоверность ему точно не светил, но оригинальность стоило оценить по высшему разряду.
Чэмберс был сногсшибателен в роли Святой Девы. На то, как он реализовал свое представление об иудейских покрывалах и платьях, что носили еврейские женщины во времена Нового Завета стоило поглядеть. Хотя 2000 лет назад камуфляж был, наверное, не в моде, по общему впечатлению это точно была Мария – в виде коммандос.
Мезэрос оказался в рукодельных бурнусе и рубахе Назаретского пастуха – опять же, камуфлированных. Однако костюм и посох в его руке придавали нашей рождественской труппе дополнительную убедительность.
Явно не будучи столь изобретательным, как мои сотоварищи, я вернулся без костюма. Перерыв за 20 минут все сундучки в нашей лачуге, я так нихрена и не нашел. Все ограничивалось тем, что можно сделать из аварийного одеяла. Немного посовещавшись, мы решили: все, что нам нужно для завершения программы – младенец Иисус. В один голос мы воскликнули: "Миллер!".
Вскоре мы вчетвером нашли его в казарме, загнали в угол, и огласили наше предложение. Он был просто разъярен! Похоже, дух праздника бьет коротышкам в голову. А мы-то думали, что он воспримет это как почет! В качестве возможной альтернативы был упомянут Пенчански, но он не годился, потому что был евреем. Кроме того, он был больше похож на Худи-Дуди в бифокальных очках, чем на Иисуса-младенца.
Времени не оставалось, так что Мезэрос взял слово и назначил на эту роль меня. В моей жизни многое было, но какой из меня, нахрен, Иисус-младенец при 6 футах одном дюйме роста, и 195 фунтах веса? Вдохновившись, я решил изобразить пасхального Иисуса. Мы понадеялись, что никто из LRP не заметит разницы. Я поскакал в казарму, где разделся и напялил пляжные тапочки. Натянув плавки, я обернул вокруг талии черное полотенце. С помощью доброй порции гуталина Киви получилась довольно реалистичная борода, а накинутый на голову кусок тонкой ткани, оторванный от черной пижамы "хорошего VC" (хороший вьет = мертвый вьет), изобразил прическу. Я конфисковал чей-то рождественский венок, чтобы использовать его в качестве тернового венца. Кто-то сварганил мне крест из пары планок 1х4 дюйма, и мы были готовы действовать.
Вскоре бродячий цирк роты F начал двигаться от казармы к казарме, распевая один рождественский гимн за другим. Немедленно возникла проблема, когда обнаружилось, что ни один из нас не знает всех слов ни в одном из гимнов. Мы начинали орать первые один-два куплета, потом один или двое из нас постепенно умолкали, или начинали вставлять любую бессмыслицу, лишь бы она рифмовалась. Острый слух мог четко различить чуждые слова в нашем исполнении "Кам Олл Йе Вейстфул" и "Джангл Боллз".
Народ в казармах проявлял разную степень участия, однако у большинства парней хватило сострадания присоединиться к нам и помочь исправить ошибки. Когда мы добрались до последней лачуги, то набрали немало последователей (Иисус будет нами гордиться!).
Потом мы откочевали к клубу. От пения пересохло в глотке, так что наш добрый пастырь, Мезэрос, предложил сделать остановку на "постоялом дворе", чтобы освежиться, прежде чем двинуться дальше. Всем окружающим, а общее число последователей было уж около сорока, эти слова пришлись по сердцу, и они начали кучковаться в предвкушении возлияний. Празднество, в ходе которого было много песен и веселья, продлилось до поздней ночи. Появилось множество зрителей, которых мы обращали в веру. Позже, когда запасы пива начали подходить к концу, кто-то предложил мне повторить чудо, сотворенное на свадебном пиру в Кане Галилейской, и превратить немного воды в вино. Я отказался на том основании, что данное конкретное чудо случилось в жизни Христа намного позже, и вообще сейчас мне просто не до того.
Вечеринка закончилась около 23.00, когда Кен Миллер, которого, по-видимому, совершенно не впечатлила религиозная подоплека происходящего, попытался приударить за нашей Святой Девой и в результате получил по морде. (Полагаю, на самом деле Чэмберс высоко оценил его подход!)

26 декабря 1968

Никогда не мажьте лицо гуталином! Всю следующую неделю я был похож на тетушку Джемиму.
На утреннем построении Первый сержант объявил, что с 27-го мы начнем занятия по втягиванию прибывшего пополнения. Инструктаж будут вести взводные сержанты и наиболее опытные LRP. Задача состояла в том, чтобы к середине января мы могли выставить 12 боеготовых групп. Было очевидно, что при достижении этой цели ни в одной из групп окажется не более двух человек с опытом. Меня расстраивала сама мысль о том, что такое возможно. Большинство из парней, с которыми я прибыл в страну, еще не чувствовало себя столь же опытными, какими были Старые Грязные Пижоны. А их уже давно не было с нами. Теперь мы были призваны стать основной новых групп и обеспечить лидерство. Это будет непросто!
После построения Командир сказал, что хочет, чтобы я провел занятия по чтению карт и помог Зощаку в проведении тренировок по отработке навыков немедленных действий и техники патрулирования. Кроме нас двоих, еще 10 старших членов групп будут вести занятия по другим аспектам глубинной разведки. Похоже, у нас будет не очень много выходов, пока "вишенки" не врубятся в ситуацию.
Как и раньше, частью обучения будет состоять из многочисленных выходов на засады за пределами периметра. Они очень редко приводили к успеху, но при этом служили отличной лабораторией для закрепления и усовершенствования навыков, изученных в классе.
Прошел слух, что меня, вроде бы, наградят Бронзовой Звездой за отвагу, проявленную 4 ноября на задаче в Нуйки. Это было для меня полнейшим сюрпризом. Зощак был награжден Серебряной Звездой, а пилоты вертолетов получили Летные Кресты. По-хорошему, за ту задачу стоило наградить всех, включая командира роты. Мне сказали, что медаль будет вручена на следующей церемонии награждения. Я был очень рад. Бронзовая Звезда будет здорово смотреться рядом с Серебряной Звездой и Пурпурным Сердцем. Я знал, что мои семья и невеста будут гордиться, когда я появлюсь из самолета с ними на груди.

27 декабря 1968

Это был день рождения Барб. Боже, как же жаль, что я не могу разделить его с нею! Ей исполнился 21, и она стала настоящей леди. Я был восхищен тем, как она держится, пока я нахожусь тут, во Вьетнаме. Я знал, что ей приходится гораздо тяжелее, чем мне. Я всегда был в курсе происходящего со мной, в то время как она была вынуждена полагаться на информацию, которой к моменту получения исполнялась неделя.
Она писала и говорила мне, что понимала, что может получить письмо, рассказывающее, что я жив и здоров, тогда как в ту самую минуту я могу лежать в джунглях, убитый или раненый. Я молил о том, чтобы ее голова была занята работой медсестры и планированием нашей свадьбы в июне. Я писал ей всякий раз, как выдавалась возможность, рассказывая обо всем, что происходило в моей жизни, потому что знал, насколько важны были эти письма. Определенно, я был удачливым парнем, имея такую замечательную леди.
Это знание придавало моему присутствию в Наме цель и значение – больше, чем что бы то ни было иное. Это было главным, что побуждало меня преодолевать страхи и тяготы, через которые мы проходили во время нашей службы здесь. Привязанность к семье и патриотизм подпитывали мой инстинкт самосохранения, но именно Барб помогала мне продолжать держаться, когда казалось, что у меня ничего не осталось. Мне было по-настоящему жаль тех парней, которых никто не ждал там, дома. Еще хреновее было, когда я видел несчастных ублюдков, получающих письма "дорогой Джон". Я видел, как это разрушало их отношение к делу и влияло на действия в поле.
Во Вьетнаме ослабление внимания было смертельно опасно, и не существует ничего более отвлекающего, чем "дорогой Джон". Если бы только молодые особы там, дома, могли представить себе эффект от таких писем, думаю, очень многие из них не были бы написаны. От вида друзей, чье сердце было разорвано и брошено в грязь, сводило кишки и мутился разум. И в этом случае ты ничего не мог для них сделать. Вне всякого сомнения, письма "дорогой Джон" послужили причиной смерти изрядного количества американских солдат.
Я все пытался справиться со всей этой почтой из Штатов. Я писал примерно по 8 - 10 писем в день, но особых успехов не достиг. Хорошо хоть, что благодаря медицинским ограничениям у меня вообще появилось время писать ответы.

29 декабря 1968

Около 09.30 мы с Чэмберсом отправились "за периметр", чтобы задержать вьетнамца, которого заметили роющимся за одной из могил метрах в 75 от нашего периметра. Добравшись туда, мы обнаружили у него американскую дымовую гранату и сигнальную мину-фальшфейер. Он выглядел весьма нервным и явно испугался, когда в нескольких футах приземлился вертолет кавалеристов. Когда вертушка, взяв его на борт, взлетела, его глаза закатились. Его собирались доставить в штаб дивизии для допроса. Если он в итоге попадет к ARVN, у него будут большие неприятности. Не хотел бы я оказаться в его шкуре.
Санитар в медпункте был доволен тем, как я восстанавливаюсь. Дренаж удалили, и рана затянулась. Он порекомендовал попробовать бегать трусцой и выполнять упражнения на растяжку, чтобы восстановить функции мышц.
После обеда я принял участие в проходившей на вертолетке игре в бесконтактный футбол. Я знал, что, похоже, слегка перебираю, но забава выглядела настолько классной, что не присоединиться было невозможно. "Большой Джон" Берфорд тут же пару раз посадил меня на задницу, заставив забеспокоиться. Впрочем, я чувствовал себя весьма неплохо, однако заплатил сполна ночью, когда у меня свело судорогой правое подколенное сухожилие.
Ближе к вечеру я предстал перед дивизионной отборочной комиссией. Соревнование было намного жестче, чем при прохождении комиссии у кавалеристов. Я готовился не столь упорно, как в тот раз, и хотя и чувствовал, что сделал все вполне прилично, но победы не ждал. В конце концов, те парни были профессиональными лайферами-REMF.
Там был командир 101-й, генерал Зэйс. Он вспомнил, что видел меня тогда, в ноябре, в госпитале Фубай. Должен заметить, что этот человек производил на меня сильное впечатление.
И, наконец, наступил Новый Год. Год, в который я вернусь домой. Год, в который я женюсь на Барбаре. Несомненно, это будет самый важный год в моей жизни. Все, что меня волновало – буду ли я на этом свете, когда он подойдет к концу? Я поймал себя на том, что много думаю об этом, возможно, намного больше, чем надо бы. Теперь я понимал, каким счастливчиком был, вернувшись обратно 4 ноября, и потом снова двадцатого. За 16 дней я выжил на 2 заданиях, которые, по всем правилам, должны были привести к преждевременной кончине 18 LRP. В обоих случаях мы избежали гибели, пройдя по самому краю. Я всегда был прагматиком и полагал, что мы сами творцы своей удачи. Но те 2 случая убедили меня, что нечто – назовите это судьбой, или влиянием высших сил, вмешалось, чтобы спасти наши жизни. Нет, не расступились воды, не вспыхнули сами собой кусты, вражеских солдат не поразило молниями. Но, черт возьми, когда все вокруг тебя мертвы или ранены, почти не осталось боеприпасов, а противник превосходит числом 20 к одному, для того, чтобы спасти твою задницу, понадобится нечто большее, чем просто удача.
На наше выживание на тех двух заданиях повлияло множество переменных. Погода, ландшафт, артиллерия, авиационная поддержка, подразделения быстрого реагирования, эвакуировавшие нас вертолеты, возможности противника и его оценка ситуации, наши возможности и наша оценка ситуации. Все это внесло свой вклад в наши шансы на выживание.
Однако, взвесив все это, было очень сложно понять, как мы выжили. Разумеется, мы оказывали определенное влияние на шансы, но, адски уверен, не управляли ими.
Я чувствовал опасность философствования и рациональных размышлений. Солдатам предписывалось следовать приказам, а размышления оставить начальству. Это позволяло избежать излишней неуверенности и предчувствий. В первой половине моего срока я мог следовать этому образцу. Но столкновение со смертью лишило меня уверенности.
У меня появилось чувство, что на самом деле бой – это игра случая. Все решали шансы – и проценты. Судьба была не в моих руках. Я почувствовал опасность такого рода размышлений, и решил, что нужно дать моему разуму справиться с ними прежде, чем возвращаться в группу. Я не мог позволить страху и неуверенности возобладать над собой.
Тим Лонг зашел ко мне в казарму и сказал, что я занял второе место в дивизионном соревновании на звание "солдата месяца". Я удивился тому, что сумел подобраться так близко. Однако "близко" засчитывается лишь при метании подков и ручных гранат (тот, кто придумал эту фразочку, никогда не видал, что такое "Арк Лайт"). Я был рад, что все это закончилось!
За участие в соревновании я получил "шикарную" зажигалку "Шторм Кинг" с эмблемой Кричащих Орлов на одной стороне и очертаниями Вьетнама на другой (дать нам Zippo они, конечно, не могли!), целый ящик старой доброй Кока-Колы, ручку "Паркер" и набор карандашей, и благодарность в личное дело. Кавалеристы наградили меня статуэткой парашютиста с дарственной надписью. Поверьте, я с радостью отдал бы все это за шанс снова оказаться в группе.
В канун Нового Года мы устроили большую вечеринку в "рейнджерской ложе". Наши "вишенки" превзошли себя, стараясь, чтобы немногие оставшиеся ветераны почувствовали себя уважаемыми людьми. Проклятье, трудно поверить, что мы, пара дюжин оставшихся, "старики". Мы стали ими за 7 проведенных в стране месяцев? Старые Грязные Пижоны точно были "стариками". В наших глазах они навсегда останутся ими. Но они ушли, и мы, оставшиеся, беспокоились – а сможем ли мы занять их места? Они были великолепны в буше. Они были непоколебимы. Они передали все лучшие качества нам. Теперь, когда их больше нет с нами, сможем ли мы действовать так же?
Возможно, дело было лишь в привыкании к новым отношениям, через которое должен был пройти каждый, но что-то говорило мне, что нам предстоит долгий путь, прежде чем мы сможем сравняться с ними. В роте появилось множество новичков, которые будут полагаться на наши навыки, опыт и лидерство. Я мог лишь молиться, чтобы их оказалось достаточно, когда настанет время настоящих испытаний.
Я заглянул в свой "дембельский" календарь и обнаружил, что мне осталось 155 суток и одна ночь. Хоть я еще и не был по-настоящему "коротким", или даже "карликом" с двузначным числом, но все равно был потрясен, поняв, что нахожусь в Наме уже 209 дней. Время прошло действительно быстро, но все равно казалось, что я тут и родился. Я не был "действительно короток", но все же был намного "короче" 75 процентов LRP в роте. Я не мог даже представить, каково это – когда у тебя еще 364 и ночь... Да, мое время летело очень быстро, да и все-таки, один год, это действительно не так уж долго.
Стало совершенно ясно, что проводимая нашим правительством политика годичных сроков была трагической ошибкой. Я знал, что это делалось, чтобы американская общественность не отвергала наше участие во Вьетнамском конфликте. Год был приемлемым промежутком времени, на который 18-19-летнего парня можно было оторвать от семьи и его будущего. Если заставить его сражаться в течение более длительного периода или вообще постоянно, это немедленно вызовет протесты общественности там, в Америке. Вьетнам – это не Вторая мировая. Мы не подвергались нападению, и ничто не угрожало безопасности нашей нации. Годичный срок на войне хорошо сочетался с двухлетней службой по призыву.
Проблема заключалась в том, что среднему американскому призывнику требовалось 6 месяцев, чтобы достичь степени уверенности и мастерства, необходимых для превращения в эффективного боевого солдата. И едва достигнув столь высокой степени эффективности, он "переваливал через бугор" и оказался на другой стороне своего срока. Он впервые видел белый свет и начинал предполагать, что сможет пережить свой срок – если не будет рисковать понапрасну. Он больше не мог сконцентрироваться на нанесении поражения врагу, не стремился вступить с ним в смертельную схватку. Он пытался лишь остаться в живых, дожить до конца срока и отправиться домой. Когда он, наконец, получал навыки и приобретал необходимый для дела опыт, побуждение делать его пропадало.
Я не говорю, что он переставал выполнять обязанности или делать свою работу. Просто в нем больше не было той отточенности. Его задача менялась в сторону чистого выживания. По моему мнению, срок пребывания на войне нужно было увеличить до 2 лет. Так или иначе, многие ветераны Вьетнама продлевали его еще на 6 - 12 месяцев. Кто-то потому, что им это нравилось, а некоторые – потому что проведенное в Наме время позволяло им уволиться раньше, не дослуживая остаток срочной службы в Штатах. Однолетний срок вел к потере опыта и талантов, не передававшихся вновь прибывшим. За эту ошибку мы платили увеличением потерь и часто - низким качеством наших солдат. Мы оказались на войне, которую не могли выиграть, сражаясь по глупым правилам, выдуманным офицерами-карьеристами, чтобы удовлетворить дезинформированное правительство, скрывающее правду от бестолковых СМИ, пытающихся возбудить американскую общественность, которую это вообще не волновало. Мы умирали ни за что.

3 января 1969

Третьего опять начался дождь. После моего возвращения из госпиталя муссоны взяли что-то вроде перерыва, но после Нового Года навалились с удвоенной силой. Тренировки отложили до тех пор, пока погода не улучшится.
Из школы Рекондо в Нячанге вернулся Джим Шварц. Было здорово вновь увидеть его. Предполагалось, что мы отправимся в школу вместе, но отъезду, намеченному на двадцать седьмое ноября, помешали события, произошедшие двадцатого в Руонг-Руонг.

5 января 1969

Непрекращающийся дождь заставил нас перенести обучение в казармы. По прогнозу дождь будет идти еще несколько дней, потом можно будет ожидать перерыва. Из-за отсутствия места, и чтобы инструктора могли уделять обучаемым больше личного внимания, группы сделали небольшими. Навыки немедленных действий и способы патрулирования могли даваться лишь в теории, без демонстрации на практике.
"Мамаша" Ракер и Джон Луни вели занятия по технике и организации радиосвязи. Они проделали превосходную работу в преподавании столь сложного предмета. Я тоже многому научился у них, поскольку был немного слабоват в вопросах корректировки артиллерийского огня и вызова авиационной поддержки. Чтобы возглавлять группу, нужно быть специалистом во всех навыках глубинного патрулирования.
Моей специализацией были карта и компас. Тут я был хорош. В поле у меня открывалось какое-то шестое чувство, позволявшее без проблем привязывать карту к местности, на которой я находился. Зощак говорил, что у меня на это "чутье". Я мог изучить карту местности перед выходом на задание, а потом идти через район разведки так, как будто я уже бывал там. Нанесенные на карте горизонтали в моем мозгу складывались в трехмерную картинку. Обычно, когда мы оказывались в поле, местность казалась мне знакомой. Этому я научился не в армии – ровно то же самое я мог проделывать, когда был бойскаутом и позже, скитаясь по плато Озарк, выслеживая белохвостых оленей.

6 января 1969

Ночью шестого числа температура начала падать, дойдя до 40 градусов по Фаренгейту. Мы жутко мерзли, и все остальное становилось до лампочки. Жаркий климат Вьетнама сделал нас неготовыми к столь резкому изменению температуры. Мы сидели в казармах, кучкуясь вокруг пятигаллонных металлических банок из-под краски, наполненных на четверть песком. Все, что было достаточно сухим, чтобы поджечь, ломалось и заталкивалось в эти банки. В огонь летели доски от ящиков для боеприпасов, поддонов, полок, и старых солдатских сундучков. Когда они заканчивались, огонь поддерживали старыми газетами, журналами, письма от дома, картонными коробками – всем, что могло гореть. Даже драгоценные таблетки сухого горючего, которые мы использовали для разогрева пищи и брикеты взрывчатки C-4 использовались, чтобы получить немного тепла.
Пронизывающая сырость, вызванная непрекращающимися муссонными ливнями, делала холод еще хуже. Никто из нас не осознавал угрозы гипотермии. Те из нас, кому было смутно знакомо это слово, не могли с уверенность сказать, был ли это медицинский термин, обозначающий бешенство, или герметично запечатанная бутылка, походящая на большое водное африканское животное.
Это были условия, неведомые для войны во Вьетнаме. Мы провели унылый день, пытаясь сохранить тепло под проливным дождем и хлещущим ветром. Нас поддерживало лишь знание, что во Вьетнаме такая погода не может длиться долго.

7 января 1969

И вновь такая же погода. Кто-то поднял вопрос о возможности задохнуться в дыму от костров, бушующих внутри нашей казармы. Последовала минутная паника, но потом мы осознали, что проносящийся через затянутые сеткой окна со скоростью 25 миль/час ветер, несомненно, унесет любые вредные газы – вместе с теплом. Мы кипятили воду в кружках. Кофе и какао помогали поддерживать внутри огонек жизни, пока мы пережидали эту тропическую "снежную бурю".

8 января 1969

К нам зашел взводный сержант, чтобы сообщить, что бортом из Кореи будут доставлены полевые куртки и одеяла. Их обещали доставить сюда, как только улучшится погода. Но когда она улучшится, они нам больше не понадобятся.

9 января 1969

Мы спалили в наших банках заднее крыльцо казармы и поклялись, что завтра будем тянуть жребий – кто будет взрывать находящийся возле заграждений периметра огневой фугас в то время, как остальные будут сидеть на нем верхом. Смерть на пожаре начала выглядеть привлекательно. Максимальная температура днем была около 60 градусов по Фаренгейту, понижаясь ночью до 40. Мы не могли нормально согреться днем, чтобы спать ночью. Единственной защитой от холода были сырые одеяла выживания и подстежки к пончо.

10 января 1969

Дождь закончился. Ветер утих. К полудню температура повысилась до 90 с лишним градусов по Фаренгейту. Наше обмундирование высохло, но лишь затем, чтобы промокнуть от пота, льющегося с наших тел. С ума сойти!..
Мы должны были возобновить занятия. Нам сказали, что где-то начиная с 16-го снова начнем получать задания. Группы должны быть подготовлены. Я чуть не убился, когда отправился через черный ход к писсуару. Какой-то слабоумный сукин сын стырил наше заднее крыльцо...

11 января 1969

Примерно в 22.00 нашу казарму сотрясли 2 мощных взрыва. Кажется, они произошли в паре сотен метров за периметром. Находившиеся в казарме "вишенки", не зная, что происходит, и что теперь делать, ударились в панику. Изображая из себя ветерана, я спокойно вышел в проход и объявил: "Это ракеты. Отправляйтесь-ка по бункерам". В следующее мгновение перепуганные обитатели казармы, ринувшиеся к расположенным между постройками укрытиям, едва не затоптали меня насмерть.
Полагая, что к этому времени обстрел уже закончится, я спокойно вышел в переднюю дверь, и огляделся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как еще одна 122-миллиметровая ракета взрывается в ста метрах по ту сторону проволоки. На западе я заметил еще 2 белые полосы, "железо" на конце которых направлялось к нашему периметру. Я увидел красноватую вспышку вдалеке, между горами Нуйки и Банановой, когда еще одна ракета вырвалась из джунглей, чтобы присоединиться к ее товаркам. Всё, с меня довольно! И только я нырнул в бункер, как раздались еще 2 взрыва, один прямо возле находящегося у периметра бункера, а другой на противоположном склоне холма, среди обваловок, защищающих "Кобры" кавалеристов. Это не по нам, это по вертолетам.
Мы оставались в укрытии, пока обстрел не прекратился. Из района близ горы Нуйки успели запустить 10 ракет, прежде чем туда долетели несшие патрулирование ганшипы, воспрепятствовавшие продолжению обстрела. Первые 4 упали за пределами Кэмп Игл. Одна разорвалась в расположении кавалеристов, но не нанесла большого ущерба. Остальные 5 не разорвались. На этот раз нас повезло.

12 января 1969

Из 30-дневного дополнительного отпуска в роту вернулся Билли Волкэбаут. Он задержался дней на 6, но никто не стал пенять ему за это. Все "старики" LRP пришли, чтобы поздравить его с возвращением в подразделение. Я был очень рад видеть его. Кроме меня он был единственным, пережившим задание в Руонг-Руонг, и вернувшимся в роту. Но занятая им позиция поразила меня. Он выглядел совершенно изменившимся, в корне отличающимся от смешливого, любящего веселье парня, каким я его знал 2 месяца назад. Он казался то далеким, почти недоступным, потом, в следующую минуту, он полностью менял настроение, становясь почти невыносимым. Он был шумным и возбужденным, его высказывания были вызывающими, а не снисходительными, возмутительными, а не умиротворенными. Я попытался быть ближе к нему. Я чувствовал, что после того, через что нам вместе довелось пройти, между нами, выжившими, сформировалась особая связь. Но он, казалось, игнорировал мою дружбу, не желая поделиться впечатлениями или воскресить воспоминания.
Это отторжение причиняло мне боль, но вскоре я понял, что, наверное, на том задании Билли был ранен куда глубже, чем кто-нибудь из нас мог представить.
После вечернего построения я отправился поговорить с ротным. С момента возвращения в подразделение я много размышлял, и стало ясно, что у меня появились довольно серьезные сомнения относительно уверенности в себе и моих способностей действовать в группе. Эти чувства не были внезапными. Они выросли за несколько прошедших недель из маленького семечка сомнений, зароненного месяцем ранее, когда я залечивал свои раны там, в Камрани. Я впервые понял, насколько уязвим.
За те 7 месяцев, что я был в роте, LRP не потеряли ни одного человека убитым или тяжело раненым. Множество раз наши группы попадали в опасные ситуации, но выходили из них невредимыми. 20 ноября мы лишились бессмертия. Я получил жестокий урок: LRP истекают кровью, LRP испытывают боль, LRP умирают. Это напугало меня до усрачки! Я впервые понял, что моя жизнь может внезапно и трагически оборваться в бесконечных джунглях Вьетнама, и я запросто могу кончить как Райфф, Херингаузен, Контрерос или мой друг, Терри Клифтон.
Мне снились их исковерканные тела, лежащие там, куда упали в пылу боя. Я был свидетелем мгновенного превращения четырех сильных, здоровых молодых тел в безжизненные кучки изорванной плоти и перебитых костей, беспомощно наблюдал, как кровь покидала их, чтобы напитать плодородную почву джунглей. Мои друзья и товарищи просто перестали быть – в считанное мгновение, в одно моргание, пока длилась вспышка одного-единственного взрыва. Жизнь была слишком хрупка для войны, а смерть – слишком окончательна и бесповоротна для жизни! В своих снах я начал видеть себя, лежащего на спине среди мертвецов на той вершине. В них я был еще одной безжизненной грудой рваной плоти и изломанных костей. Я больше не ощущал боли, дискомфорта, одиночества, товарищества или любви. Я ничего не чувствовал. Про себя я начал думать, что если это была смерть, то на самом деле это не так уж и плохо. За исключением жалкого состояния моего тела, лежащего там, на земле джунглей, ничто особенно не изменилось. Во сне я могу сказать себе, что настало время покинуть это место смерти и разрушения, и вернуться домой, к моим любимым. У меня было куда пойти, и было что сделать, пока время пропадало впустую. Потом я понимал, что без своего тела не могу покинуть ту вершину. Я желал заставить его встать и пойти со мной, но оно игнорировало мои просьбы, удовлетворенное возможностью навечно остаться там со своими товарищами. Для мертвых нет места среди живых, кроме как в их памяти.
Я просыпался в холодном поту, судорожно вцепившись руками в бока койки и надеясь, что окружающие не были свидетелями кошмара, нарушившего мой сон. Эти сны стали приходить все чаще, становясь все ярче. Они подрывали уверенность и создавали мрачные предчувствия о выходе в поле. Я знал, что моим единственным спасением может стать возвращение в группу прежде, чем сны превратятся в манию.
Я сказал капитану Экланду, что полагаю себя готовым к выходам и спросил, не может ли он вновь назначить меня в группу. Он ответил, что ценит мой дух, но не собирается направлять меня обратно, пока медики не снимут свои ограничения. Ротный не мог отвечать за меня, пока мое состояние не станет 100-процентным. Он сказал, что очень нуждается в опытных LRP, но не может вновь назначить меня в боевую группу, пока я не буду готов – и физически и умственно.
Я был потрясен. Казалось, он чувствовал, что за битва кипит у меня внутри. Потом он улыбнулся и сказал: "Все твои раны должны зажить, прежде чем ты снова пойдешь в поле. И только ты будешь знать, когда на самом деле окажешься готов. Когда решишь, что это так, просто подойди и скажи мне".
Я медленно брел обратно к своей казарме, осознав, что мой командир знает больше, чем кажется на первый взгляд. Он, должно быть, знал о моем смятении и сомневается, что я преодолел его! Мне нужно последовать его совету. Я должен иметь мужество самостоятельно справиться со своей проблемой. Пока я не добьюсь этого, я не буду достаточно здоров, чтобы занять место в одной из групп. И только я буду знать, когда настанет этот день.

13 января 1969

Я решил, что возьму свой отпуск в конце апреля. Сначала я думал обойтись без него, желая сэкономить деньги для жизни после Нама. Но я подсчитал, что если возьму отпуск в конце апреля, то к тому времени смогу закончить ходить в поле. Ко времени возвращения я проведу несколько дней, занимаясь всякой фигней в Бьенхоа, и окажусь уже слишком "короток", чтобы снова ходить на задания. За два месяца до этого, я бы и не задумался о том, как избежать выходов. Что со мной случилось? Что меня изменило? Страх отобрал все лучшее, что было во мне? Волкэбаут был не единственным, кто страдал от скрытых ран!

18 января 1969

В роте провели поминальную службу по четырем LRP, погибшим 20 ноября. Все подразделение стояло в строю на вертолетной площадке, в то время как дивизионный капеллан возносил хвалу нашим павшим товарищам.
Стоя лицом к четырем перевернутым винтовкам, воткнутыми в грунт примкнутыми штыками, я уперся взглядом в стоящие перед каждой из них пустые ботинки. Потом мой взор переместился на четыре шлема, украшающих расположенный позади винтовок мемориальный алтарь. Я смотрел, не моргая, в то время как слова священника пытались пробиться сквозь охватившее меня онемение: "... храбрый... героический... доблестный... благородный... слава... обязанность... высшая жертва... благодарная нация... воздаяние на небесах".
Потом внезапно я был поражен, поняв, что все это полнейшая ерунда – чистейшая, настоящая ерунда. Они были мертвы! Я был там! Я видел, что они умерли... и как они умерли. В этом не было ничего великолепного или благородного. Смерть – не акт великолепия или благородства. О да, они были храбры, все правильно. Бедные ублюдки, если бы они не были храбрыми их бы там просто не было.
Героические и доблестные? Что определяет героизм и доблесть? В тот день я был свидетелем акта героизма и доблести, такого, за который награждают Медалью Почета. Я видел, как Билли Волкэбаут раз за разом бросался к вражеским позициям, чтобы достать пенетратор, несмотря на то, что был ранен и безоружен. Он делал это не потому, что хотел стать героем и не из желания совершить доблестный поступок. Он сделал это потому, что вокруг него лежали раненые товарищи, и этот пенетратор был их единственной надеждой на спасение. Его вдохновляли любовь и преданность.
Райли Кокс сражался с врагом с улыбкой на устах. Его правое предплечье было сломано и запястье свободно болталось на нем. Пользуясь другой рукой и зубами, он как-то смог замотать его. Потом он затолкал полотенце в дыру на животе, чтобы кишки не вываливались ему на колени. Невзирая на тяжелые раны, он больше 3 часов сражался, выпуская по вражеским позициям заряд за зарядом из своего дробовика. Он делал это ради славы? Да нет же, черт возьми! Он делал это потому, что его товарищи больше не могли защищаться, и кто-то должен был сделать это за них. Его тоже вдохновляли любовь и преданность.
А еще был Джим Бэкон, наш радист. Я видел, что он игнорировал боль, хотя у него выше правого колена вырвало кусок мяса размером с кулак. Он продолжал информировать командира роты, летающего над нами в вертолете управления, потом вызвал медэвак забрать наших раненых. Все это время, он боролся с шоком от кровопотери. Он делал это, потому что это была его обязанность? Как бы не так! И его вдохновляли любовь и преданность.
Нет, святой отец, не надо нам проповедей о высших жертвах. Жертва – это добровольный отказ от чего-то дорогого ради высшего блага. Те парни не сами пожертвовали своими жизнями. Их отняли у них! Они не хотели умирать. Я абсолютно уверен, что для них это было полной неожиданностью. Скажите, что это такое на самом деле, капеллан. Они заплатили максимальную цену. Они прокомпостировали свои билеты. Но, пожалуйста, не надо стоять там и рассказывать нам, что они принесли высшую жертву. Если уж что и привело к жертвам, так это решение, принятое каким-то бесчувственным, некомпетентным командиром бригады, полагающим, что "тяжелая" группа LRP из 12 человек, окруженная в джунглях, в 20 милях от своих, может потерпеть несколько часов, ожидая спасения. Это и был сукин сын, "принесший" жертву.
Благодарная нация? Да расслабьтесь! Мы читаем газеты. Мы знаем, что о нас думает наша нация. После 1945 они ни разу не выказала благодарности нашим солдатам. Да, конечно, это относилось не ко всей стране. У некоторых из них во Вьетнаме были близкие. Но все остальные были абсолютно безразличны и им было совершенно наплевать на все это. Они были лишь благодарны, что сражаться и умирать довелось не им. Думаю, что война без должного повода всегда будет не слишком популярна.
И пожалуйста, священник, что там о воздаянии на небесах? Значит ли это, что бог на нашей стороне, и каким-то образом благословил смерть и разрушение, которые мы несем, выдав некий знак высшего одобрения? Он может принять войну как неизбежное зло, омрачающее человечество, но конечно не будет потворствовать ей!
Мы должны верить мусульманской доктрине, утверждающей, что небеса – гарантированная награда для погибших в бою? Было бы замечательно, если бы это было верно! Но что, если это не так? Что, если наградой солдату за смерть на поле битвы будет лишь холодное, темное, пустое, одинокое, вечное отсутствие жизни? Вы хотите вызвать религиозные чувства, чтобы вдохновить оставшихся в живых воспринять это открыто и без страха? "Вот что, святой отец, просто заканчивайте свою службу и дайте нам вернуться к работе. У нас есть друзья, за которых надо отомстить".

20 января 1969

Я решил, что завтра или через день пойду в медпункт, чтобы мне сняли эти проклятые ограничения. Прошедшая несколько дней назад поминальная служба помогла в схватке с моими страхами. Я пришел к выводу, что коль уж мне придет время умереть, то оно придет, и ни я, ни кто-либо еще не сможем с этим ничего поделать. Я вновь обрел контроль и, возможно, стал немного мудрее. Боязнь смерти и чувство вины за этот страх – это личный конфликт, в котором не может быть победителей.

24 января 1969

Отличные новости! После завтрака я отправился к медикам и позволил им в течение нескольких минут обследовать мои раны. Удовлетворенные их заживлением, они посмотрели, как я бегу на месте и двигаюсь вверх-вниз по ступенькам. Когда я закончил, они подписали медицинское заключение, сняв ограничения. Я снова становился солдатом.
Вернувшись в расположение роты, я отдал копию заключения первому сержанту. Он просмотрел его, улыбнулся и сказал: "Ты хорошо выбрал время, юноша! У нас есть задание на завтра. Пойдешь заместителем командира группы с сержантом Клоссоном. Пригляди за ним, это у него всего лишь второй выход в качестве командира группы".
Я вернулся в свою казарму, задаваясь вопросом, а не поспешил ли я, избавляясь от медицинских ограничений. Клоссон был из свежеиспеченных (выпускник курсов подготовки сержантского состава), и не был особенно опытен как LRP, не говоря уже о руководстве группой. Я знал, что нуждаюсь в своего рода адаптационном задании, безо всяких дополнительных нагрузок, просто чтобы удостовериться, что у меня сохранились все необходимые навыки. Выход в качестве зама у Клоссона создавал проблему. Ладно, по крайней мере, старшим радистом и пойнтменом пойдут "Мамаша" Ракер и Джим Шварц!
Около 14.00 мы с Клоссоном отправились на предварительный облет. Наша зона ответственности находилась у Реки Благовоний, сразу к северу от Пиявочного острова. Нам предстояло разведать район в четыре квадратных клика к западу от реки. Местность была низинная, холмистая, покрытая плотными одноярусными джунглями с вкраплениями зарослей слоновой травы и бамбука. По предыдущему опыту я знал, что продвижение будет медленным и тяжелым.
Сделав 2 прохода над районом, мы обнаружили несколько троп. С высоты в тысячу футов было сложно сказать, пользовались ли ими в последнее время. Ради этого мы туда и пойдем. Все тропы, казалось, спускались к реке с лежащих к западу гор. Очевидно, в то или иное время NVA пользовались ими для перемещений из своих укрытий в джунглях на равнины, лежащие вокруг городов Хюе и Фубай.
Вернувшись в расположение роты, мы провели инструктаж с остальными членами группы. Согласно отданному нам приказу предполагалось, что наше задание будет чисто разведывательным. Устраивать засады на тропах не требовалось. С нами должны были пойти несколько "вишенок". Грофф был застенчивым парнишкой из центральной Пенсильвании. Однако во время тренировок он продемонстрировал, что способен учиться и следовать приказам. Еще одним был низенький, полный солдат по фамилии Килберн, которому Клоссон поручил нести радиостанцию для связи с артиллерией. У него, похоже, были трудности с адаптацией, и он нуждался в присмотре на задании.
Мне нужно было отправиться на склад, чтобы получить новый комплект экипировки. Все мое старое снаряжение было утеряно в ноябре, когда я был ранен. У меня уже были новый рюкзак с рамой и полевое снаряжение, но пока не доходили руки получить всевозможные мелочи, необходимые LRP, чтобы выжить в поле при выполнении задачи: фонарик-карандаш, компас, подстежку к пончо, карабин, веревку, нож ка-бар, альбумин, медикаменты, сигнальное полотнище, сигнальное зеркало и т.п. Список был бесконечен. Два часа спустя я смотрел на свою койку, заваленную таким количеством военного барахла, что можно было открывать собственную лавку.
Я был рад обнаружить, что ко мне вернулись все старые навыки укладки рюкзака и "звукоизоляции" снаряжения. Надеюсь, так же будет и с полевым мастерством. Я провел беспокойную ночь, копаясь в глубинах души в поисках храбрости и уверенности в себе, которые понадобятся мне на следующий день. Мне нужно было многое изменить в своем отношении. Я понял, что, если не смогу стать таким же, каким был до ранения, то для меня, как для LRP это конец. Мне не надо будет ничьих слов. Я сам уйду из группы.

25 января 1969

Вертолет высадил нас примерно за 2 часа до наступления темноты. Выпрыгнув с правого борта зависшего в пяти футах над землей вертолета, и направляясь к находящимся в 20 футах плотным зарослям бамбука я испытал мгновенный приступ паники. Я оглянулся через плечо: Шварц и Килберн следовали за мной по пятам. Командир группы и еще двое человек были слева и немного впереди от меня, и бежали к тому же укрытию.
Мы нырнули в середину бамбуковой чащи и заняли круговую оборону – привычно, как на тренировке. Паника улеглась, как только спало напряжение первых секунд. Я обратил внимание, что, похоже, группа действовала как хорошо отлаженная и смазанная машина – все, даже "вишенки". Мы замерли минут на 15, сохраняя тишину и неподвижность, после чего Клоссон просигналил Ракеру, чтобы тот попытался установить связь с нашей группой ретрансляции на базе огневой поддержки "Кирпич". "Мамаша" кивнул, давая понять, что он "лима-чарли" (понял четко и ясно), и принялся за отправку ситрепа.
После того, как сеанс радиосвязи был закончен, Клоссон жестом дал Шварцу команду вести группу на юг. Командир пошел ведомым, двигаясь следом за пойнтменом, в то время как Ракер занял место позади него. Кивком головы я отдал команду Гроффу и Килберну занимать свои места в патрульном порядке, а затем двинулся позади них, обеспечивая тыловое охранение. Мы шли не спеша, осторожно продвигаясь через заросли бритвенно острой слоновой травы и время от времени пересекая узкие полосы густого кустарника.
Было очень жарко, и вскоре мы взмокли от пота. Чтобы засветло достичь нашего района разведки, нам предстояло пройти несколько сотен метров. Я очень быстро понял, что совершенно потерял форму, пока выздоравливал в течение последних 2 месяцев. Правую ногу сводило судорогой, а 75-фунтовый рюкзак на моей спине, казалось, прибавил в весе вдвое.
Внезапно Шварц поднял руку и медленно опустил ее ладонью вниз, давая группе команду остановиться – он нашел первую тропу. Мы остановились, развернувшись по секторам. Я прикрывал тыл, пока Клоссон и Шварц выдвинулись проверить тропу на предмет признаков недавнего использования. Несколько минут спустя они вернулись. Клоссон обернулся в мою сторону и покачал головой. Тропа была "холодной". Оставалось слишком мало времени до наступления темноты, чтобы идти дальше и пытаться найти еще одну тропу, так что мы, позаботившись о том, чтобы не оставлять следов, пересекли ту, что мы нашли, и спустились к реке, чтобы устроить ночную оборонительную позицию. Если у нас и не получится наблюдать за используемой тропой, то, по крайней мере, мы сможем следить за движением по реке. А Клоссон-то голова! Он демонстрировал все признаки хорошего командира группы.
Шварц нашел густую бамбуковую рощу на высоком берегу возле самой воды. Он тоже знал свое дело. Это было превосходное место, дающее хорошую маскировку, а небольшая возвышенность к западу от нас, могла обеспечить превосходное укрытие в случае ночного нападения. Мы дождались темноты, после чего Шварц и я выползли вперед и установили 4 Клеймора, чтобы прикрыть подход к нашему расположению со стороны суши. Это было здорово – вновь быть в патруле. В конце концов, я не забыл, что и как делать.
Мы поели по очереди, попарно меняя друг друга. Холодный сублимированный цыпленок с рисом из пайка LRP был восхитителен на вкус. Аппетит должен подпитываться адреналином! Я обратил внимание, что в группе только Шварц, Ракер и я подготовили наш первый прием пищи, еще будучи в Кэмп Игл. Перед посадкой в забрасывающий нас борт мы сняли с пайков толстую фольгу и залили их водой. Этому трюку научили нас "старики". Нашей сублимированной пище нужно много времени, чтобы холодная вода вновь пропитала ее. Если же еще перед высадкой замешать паек на первый прием пищи, а потом, вновь заклеив пакет, засунуть его в передний карман куртки, то, когда соберешься есть, он будет не только теплым, но вдобавок мягким и вкусным. Кроме того, можно было не беспокоиться о том, чем вскрыть и как потом избавиться от внешней оболочки из коричневой пленки. Закончив есть, мы брали следующий паек, вскрывали прозрачный полиэтиленовый пакет, добавляли холодную воду, а потом вновь запечатывали его. Когда настанет время утреннего приема пищи, он будет готов.
Клоссон назначил охранение со сменами по полтора часа. "Вишенкам" достались первая и вторая смены. Моя очередь была последней, с 04.00 до 05.30. Я одобрял его решение, но лично меня не слишком радовали смены по полтора часа. Было слишком тяжело лежать, бодрствуя и будучи постоянно настороже в течение столь длительного времени. Я предпочитал разбивать каждую смену на интервалы по 45 минут, чтобы каждый отдежурил по 2 отдельных интервала. Но это была его группа, и я не собирался оспаривать его предпочтения.
Когда сгустилась тьма, и наше зрение приспособилось к ночи, меня снова поразил период гробовой тишины, наступивший перед тем, как ночные создания начали свой непрерывный щебет, щелчки и гудение. Они всегда начинали словно по сигналу, как если бы какая-то сверхразумная тварь взмахивала дирижерской палочкой. Едва начавшись, этот шум превращался в непрерывный фон, не прекращающийся до тех пор, пока кто-то или что-то не появлялось в непосредственной близости. Тогда, так же быстро, как и начинались, звуки джунглей стихали – как будто кто-то повернул выключатель, прекращая всякую деятельность. Природная сигнализация! Это был знак для нас, что поблизости находится нечто чужеродное.
Должно быть, было уже около полуночи, когда я, наконец, натянул на голову подстежку к пончо и устроился в нем, подобно младенцу в материнской утробе. Двое "вишенок" несли свою стражу не одни. Я был их тихим резервом. Должно быть, Клоссон понимал это, когда назначал их смены.

26 января 1969

Через 4 часа рука Ракера, опустившаяся на мое предплечье, предупредила о том, что теперь моя очередь обеспечивать безопасность наших спящих товарищей. Я сел, завернувшись в отсыревшую от росы подстежку пончо. Узкая полоска месяца, висящая над самыми горами на западе, бросала бледный свет на лежащую под нами реку. Над ее гладью поднимался плотный слой тумана, скрывающий все, что могло двигаться по воде. Через час, я увидел, как на востоке у горизонта чернота начинает сереть, по мере того, как утреннее солнце начало расталкивать собой темноту. Ночной шум начал стихать, как будто дирижер решил, что настало время уменьшить громкость.
В предрассветных сумерках я начал будить остальную часть группы. Пришло время первого из наших двух ежедневных приемов пищи. Когда люди вокруг начали шевелиться, я достал двухквартовую мягкую флягу и сделал пару больших глотков тепловатой воды. Засунув в рот указательный палец, я попытался стереть с зубов образовавшийся за ночь налет. Вряд ли это сможет заменить зубную щетку!
Мы с Ракером уничтожили нашу утреннюю порцию, пока остальная часть группы несла охранение. Закончив, я выдвинулся к периметру, чтобы снять два Клеймора, в то время как Шварц отправился за остальными. Когда я оказался там, острый спазм подсказал, что стоит воспользоваться возможностью и опорожнить кишечник. Я вновь привык к регулярному питанию в столовой, и съеденный прошлым вечером сублимированный ужин решил, что сейчас самое время поискать свободы на вольном воздухе. Я быстро выкопал "кошачью ямку" в мягкой, черной почве, в сторонке от небольшого бугорка, на котором мы провели ночь. Когда она стала достаточно глубокой, чтобы скрыть ее содержимое от местных животных или солдат NVA, я быстро спустил штаны и вывалил содержимое кишечника в отверстие, принося точность в жертву скорости. Потом я поспешно заровнял дыру землей, тщательно замаскировав все признаки моего "ночного клада". Не только медведи гадят в лесах! Вот только интересно, ощущают ли они себя столь же уязвимыми, как я, оказавшись в подобном положении. Боже, что за ужас, если в этот момент на тебя наткнется противник! Что делать – закончить выполнение задачи, или попытаться E&E? Пожалуй, вид разведчика в камуфляже, мчащегося сквозь джунгли со штанами, болтающимися возле лодыжек, настолько ошеломит противника, что на некоторое время он окажется неспособен начать преследование. Разумеется, при первой же возможности, нужно будет что-то сделать, чтобы скрыть запах следов.
Я вернулся к периметру как раз когда "Мамаша" отправлял утренний ситреп. Прежде чем мы двинулись дальше, я проверил, чтобы все привели в порядок места, на которых спали, и, оставшись позади, привнес последние штрихи в приведение места нашей позиции в первозданное, нетронутое состояние. Оставшись в удовлетворении от того, что никакой вражеский солдат не сможет обнаружить нашего присутствия, я тоже выдвинулся и догнал остальную часть группы. Мы продолжили движение вверх по реке, надеясь найти следующую тропу до того, как солнце взойдет высоко. Нам нужно было соблюдать особую осторожность, потому что именно в это время суток мистер Чарли и его мальчики проявляли максимальную активность. Мы медленно продвигались сквозь смесь густых одноярусных джунглей и слоновой травы. Каждые 10 - 15 метров Шварц останавливал группу для прослушивания местности. Он проявлял исключительную осторожность, но никто из нас, похоже, не собирался возражать. Если в непосредственной близости окажутся NVA, мы услышим их раньше, чем они нас.
Через 200 метров мы натолкнулись на другую тропу. На ней тоже не было признаков недавнего использования. Мы переступили через нее, и осторожно продолжили путь вверх по течению.
Позже, после обеда, мы нашли третью тропу. Судя по всему, трое-четверо человек воспользовались ею в течение последних сорока восьми часов. Земля была все еще влажной после шедших всю последнюю неделю дождей, и на ней были четко видны слабые отпечатки, оставленные сандалиями Хошимина. Следы вели на восток, прочь от гор. Мы двинулись от реки, держась параллельно тропе, и сквозь одноярусные джунгли дошли до находящегося в одном клике от нас подножья гор.
Осторожно войдя под полог двухъярусных джунглей, мы неожиданно оказались посреди комплекса бункеров. Мы замерли на месте, в то время как Шварц отправился проверить первые 2 бункера. Они выглядели старыми и неиспользуемыми в течение нескольких месяцев. Их примерно на метр заглубили в землю и перекрыли тиковыми бревнами, оставив шестидюймовую амбразуру спереди и входной лаз с тыла. Бревенчатые крыши были закиданы землей, которой была придана такая форма, чтобы ничего не подозревающий пришелец мог принять их за еще несколько из разбросанных повсюду термитников. Они были достаточно велики, чтобы вместить 3 - 4 человек и их оружие. По вершинам насыпей рос мох, обеспечивая дополнительную естественную маскировку. Будь они заняты противником, мы бы оказались без весел в Реке-из-Говна. Мы были всего в 5 метрах, когда впервые заметили их.
Обшарив местность, мы нашли еще 3 бункера примерно в таком же состоянии. Все 5 бункеров находились лишь в 15 метрах от тропы, вдоль которой мы шли. Мы решили не оставаться рядом с ними, так что, пройдя еще 50 метров, мы пересекли тропу, и устроили ночную позицию, с которой могли в течение ночи наблюдать за любым движением по ней.

27 января 1969

Вторая ночь прошла без происшествий. Никто не пытался воспользоваться тропой под покровом темноты. Я чувствовал, как с каждым часом возвращается моя уверенность в себе. Я гордился своими способностями и тем, как работают мои товарищи. Никто не заскучал и не расслабился, невзирая на то, что район разведки выглядел "холодным".
Мы решили двинуться обратно к реке и провести последнюю ночь, наблюдая за ней. По своему опыту мы знали, что эта 30-метровой ширины река часто использовалась NVA для перемещения предметов снабжения и личного состава между населенными районами на востоке и базовыми лагерями противника на западе. Во многих случаях наши группы пресекали такие попытки.

28 января 1969

Около 02.00 я был разбужен Шварцем, трясущим меня за плечо. Его рука, прижатая к моему рту, дала понять, что в воздухе витает опасность. Я сел и медленно взялся за CAR-15 справа от меня и лежащий слева замыкатель Клеймора. Прошло несколько секунд прежде чем я смог расслышать приглушенный звук двигателя, движущийся вниз по течению в направлении Хюе. Он, похоже, двигался медленно, держась середины реки.
Мы были в зоне свободного огня и могли устроить засаду на лодку и ее обитателей. Я понял, что мы лажанулись, не направив ни один из наших Клейморов в сторону реки.
Клоссон подтянулся ко мне и прошептал на ухо, что полагает, что нам надо пропустить их. Видимость была меньше 10 метров, висящий над рекой туман делал обнаружение совершенно невозможным. Он также глушил звук сампана, делая затруднительным определение его точного положения по звуку двигателя. Мы позволили ему пройти в темноте мимо нас, после чего Ракер связался с группой ретрансляции на базе "Кирпич" и сообщил об обнаружении. В ответ они радировали, что если мы снова обнаружим что-то подобное, нам следует вызвать артиллерию.
На всякий случай мы оставались в полной готовности, но оставшаяся часть ночи прошла спокойно. С приближением рассвета мы оставили лагерь, вновь убедившись, что место ночной позиции насколько возможно приведено в изначальное состояние. Нашим местом эвакуации была поляна, находящаяся в нескольких сотнях метров к югу от нашего местонахождения и в ста метрах от реки. Мы должны были дойти до него к 09.30. Ракер сообщил нашей группе связи, что мы выдвигаемся к точке подбора и сообщим им, когда дойдем до нее.
На то, чтобы добраться до поляны, у нас ушло почти 2 часа. Растительность была густой – одноярусные джунгли и заросли острой по краям меч-травы, переплетенные стеблями растения "подожди немного". Мы были вынуждены двигаться рывками, покрывая за раз метров по 10. Пойнтмену было тяжело идти через заросли, не производя шума. Мы трижды менялись в голове, лишь бы уберечь идущего первым от изнурения.
Среди густых зарослей стояла невыносимая жара. Не было ни ветерка, способного освежить нас, а влажность в сырой растительности, похоже, приближалась к 100%. По мере приближения к поляне, заросли начали редеть, делая продвижение немного более легким. Мы дошли, имея в запасе 10 минут.
Ракер сообщил, что мы вышли на точку эвакуации. Ему ответили, что борт уже на подлете и прибудет меньше чем через 5 минут. Мы заняли круговую оборону среди доходящей до пояса травы и устроились ждать нашу птичку. Через несколько секунд мы услышали, как она приближается, идя вдоль реки. Она летела низко, и ее было трудно заметить, но раздающийся в долине звук идущей низко над водой вертушки было невозможно не узнать.
Лейтенант Уильямс, летящий на вертолете управления, радировал, чтобы мы давали дым. Клоссон выдернул чеку из дымовой гранаты фиолетового цвета и бросил ее по ветру. Наконец, я увидел Хьюи, взмывший над деревьями к востоку от нас, и, выйдя на середину площадки, принялся наводить борт, подавая сигналы руками. Пилот приземлил Хьюи в 40 футах передо мной. На эвакуации нам не так уж часто выпадала возможность сесть в приземлившийся вертолет.
Как только борт коснулся земли, мы вшестером вскочили и бросились бежать. Посадка производилась в порядке, обратном высадке. Самым главным как при высадке, так и при посадке был вопрос времени. Это были самые критические моменты всего выхода. Мы могли проделать это, редко задерживая вертолет на земле более чем на 7 секунд.
Я показал борттехнику большие пальцы, и тот передал пилоту, что мы все на борту. Мистер Поли, командир вертолета, потянул ручку, и через считанные секунды мы оставили поляну, взмыв в воздух. Я откинулся назад, наслаждаясь десятиминутным перелетом в наше расположение. Рев мощной турбины Хьюи делал невозможным любое общение кроме крика. Воздух, задувающий сквозь открытые двери кабины, охлаждал нас, заставив на время забыть об утренней жаре, уже доходящей до 90 с лишним градусов по фаренгейту. Мы снизились над пологими, поросшими травой холмами к северу от вертолетной площадки роты F и, сделав аккуратный заход, мягко приземлились на асфальт. Выбравшись из битком набитой кабины, мы повернулись и помахали, благодаря мистера Поли и его экипаж. В батальоне армейской авиации, обеспечивавшем LRP, они были одними из лучших. Мы понимали, с каким риском им приходилось сталкиваться, забрасывая и эвакуируя нас, не считаясь со встающими перед ними опасностями. Многие из нас были обязаны своими жизнями отваге и летному мастерству этих пилотов и их экипажей.
Мы потащились вверх, к своим казармам, чтобы сбросить снаряжение перед тем, как спуститься в дежурку для разбора. За 4 дня, проведенные в буше, мы прошли весь наш район разведки. Во всей четырехкликовой зоне ответственности противник не предпринимал активных действий. Однако NVA использовали реку по ночам для перемещения через район предметов снабжения и личного состава.
После разбора Бернелл, мой взводный сержант, сказал, что я снова буду ходить в 30-й группе в качестве зама Зощака. Как я был рад! По моему мнению, Зо был лучшим командиром в роте. Былой энтузиазм вернулся, и я понял, что справился со своей проблемой. Ходить на задачи с Зо и его "Воющими Коммандос" – это уже прямо как глазурь на тортике! Он побывал на одних из самых рискованных выходов, которые выполняло наше подразделение, и всегда возвращался, благоухая как майская роза. Он был командиром на том двойном выходе 4 ноября, когда в течение 12 часов мы вступали в перестрелки в двух зонах ответственности. Северовьетнамцы обстреливали нас из минометов, а потом атаковали "со свистками и горнами", но Зо оба раза благополучно вытащил нас всех оттуда. Нет, этот крутой маленький сержант из Вустера, что в Массачусетсе, знал свое дерьмо и умел держать его прохладным даже в самой отчаянной ситуации. Было сложно паниковать, если там был Зо с широкой улыбкой на лице.

29 января 1969

В 13.00 мы с Зо отправились на облет нашей зоны ответственности. На рассвете тридцатого нас высадят в двухъярусных джунглях к северу от горы Нуйки. Все то же самое дерьмо – найти позиции, с которых обстреливают ракетами Кэмп Игл.
В районе было полно воронок от бомб, оставшихся от нескольких налетов бомбардировщиков B-52, так что подбор площадки для высадки превратился в простой выбор дырки в джунглях. Зо выбрал ту, что находилась на полпути вниз по отрогу, отходящему от главного хребта, являвшегося западной границей нашего района разведки. Выбор выглядел замечательно. Гребень отрога простирался еще на двести метров к центру нашей зоны ответственности, а затем начинал плавно понижаться к главному местному ориентиру нашего района разведки – большой чашеобразной долине, разделенной пополам протекающей через джунгли речкой трехметровой ширины. Мы быстро нашли запасную площадку в 400 метрах к северу, у основания более низкого хребта, а затем наметили основную и запасную площадки на восточном краю долины, которые будут нашими точками эвакуации. Все 4 места представляли собой глубокие воронки от авиабомб. Эвакуационные борта должны быть оснащены 40-футовыми лестницами.
Восточная граница нашей зоны ответственности простиралась до западного склона Лысой Горы, которая находилась именно там, откуда в последний раз запускали ракеты, поразившие Кэмп Игл 11 января.

30 января 1969

Небо позади нас едва начинало светлеть, когда высаживающая нас вертушка взлетела с нашей площадки и направилась на запад, к горе Нуйки. Заглядывая через плечо пилота, я едва различал общие очертания местности на горизонте. К нашему борту вскоре присоединились вертолет управления и 2 "Кобры" эскорта. Когда мы приблизились к Реке Благовоний, наш строй из 4 машин повернул к северу, в направлении Лысой Горы. Наш маршрут пролегал вокруг северной стороны Старины Лысого, к тянущемуся позади него с юга на север хребту, и затем вниз по его склону к зоне высадки. Мы рассчитали высадку так, чтобы площадка приземления еще была в тени, отбрасываемой Лысой Горой.
Я почувствовал, как желудок подскочил к кадыку, когда пилот потянул рукоятку, позволяя Хьюи выпасть из строя и опуститься в лежащую внизу долину. Мы полетели на юг, держась чуть ниже гребня главного хребта, отыскивая отрог, на котором укрывалась наша площадка приземления. Внезапно я услышал, как изменился звук турбины Хьюи, когда мистер Поли скользнул налево и взмыл над гребнем отрога. Когда он перевел вертолет в зависание, наша воронка была прямо под нами. Я бросил взгляд вниз, не уверенный, сколько там до земли – 5 футов или 15, и спрыгнул. Это было явно не 5 футов. Я приземлился на четвереньки на мягкую, красную землю на склоне воронки. Краем сознания я отметил, что вокруг меня высадились остальные LRP. Пара из них оказалась на краю воронки, пролетев всего пару футов. Я увидел, что Зо лежит на спине на самом дне воронки. Его высадку следовало бы расценивать как затяжной прыжок. Как ни странно, он совершенно не пострадал при приземлении.
Мы четверо, оказавшиеся в воронке, потратили несколько весьма неприятных секунд, пытаясь вскарабкаться наверх, однако рыхлая почва на склонах делала подъем почти невозможным. Рюкзаки, которые мы несли, угрожали опрокинуть нас на спину и вновь отправить катиться на дно ямы. Но нам, наконец, удалось проложить путь наверх и присоединиться к двум нашим товарищам, несущим охранение. Мы переместились прочь от воронки метров на 50 к востоку, оставаясь на гребне отрога, пока наш пойнтмен не рванул направо, в сторону группы папоротников, растущих среди скопления больших махагоновых деревьев.
Мы залегли на 15 минут, чтобы поймать тишину, отдышаться и услышать звуки возможной погони. Наконец, Зо просигналил приготовиться к движению. Он хотел сойти с хребта и углубиться в долину, пока мы все еще находились в тени Лысой Горы. Мы спустились с хребта, не прямо по склону, а траверсом, с разворотами. Чтобы пройти 300 метров, нам потребовался почти час. Наконец, мы добрались до густых зарослей кустарника в 25 метрах выше дна долины. Отсюда нам был слышен плеск и бульканье речки, скачущей по камням в 50 метрах от нас.
Прямо под нами лежала хорошо натоптанная ровная тропа, огибающая подножье хребта, с которого мы только что спустились. Она была не намного больше метра в ширину, но полное отсутствие растительности указывало, что совсем недавно по ней прошло множество народу. Джунглям требовалось совсем немного времени, чтобы залечить раны, причиненные им людьми.
Зо хотел провести немного времени, наблюдая за тропой, прежде чем спуститься в долину. Обычно противник много передвигался ранним утром, а у нас была отличная позиция, позволяющая обнаружить его, если он воспользуется этим путем. Так что Зо просигналил, что мы остаемся тут на час или больше. По тому, как он продолжал смотреть вверх по склону, в направлении, откуда мы пришли, я бы сказал, что ему не нравится устраиваться так близко к точке высадки, но это было единственное место, где мы могли наблюдать за тропой с высоты, не возвращаясь и не выходя обратно на хребет. Так что мы оставались там, укрывшись среди папоротников, в течение 3 часов, после чего Зо жестом скомандовал готовиться двигаться дальше. Мы потратили изрядно времени, выдвигаясь к тропе. Дойдя до нее, мы по одному пересекли ее, и углубились в густые заросли между тропой и речкой.
Осторожно переступая через тропу, я не мог не заметить следы на ее влажной, уплотненной поверхности. Их было много, идущих в обоих направлениях. И они были оставлены не сандалиями Хошимина – там безошибочно читались следы подошв парусиновых ботинок наподобие кедов, которые носили в NVA. Давность некоторых следов, похоже, была менее 48 часов. Мы заняли оборону, расположившись "тележным колесом" и лежали неподвижно, пока Зо, взяв у радиста гарнитуру, докладывал о наших наблюдениях. Мы находились посреди большого количества NVA, теперь мы точно знали это. Группа связи передала, что наш "Шестой" (позывной командира роты) хотел, чтобы в течение следующих двадцати четырех часов мы оставались поблизости и наблюдали за тропой. Зо дал "роджер" о получении распоряжений, после чего жестом указал, что мы устраиваемся там, где оказались.
Мы находились метрах в пятнадцати от тропы и почти на таком же расстоянии от речки. Саму тропу было не видно, но если кто-нибудь пойдет по ней в любом направлении, нам не составит проблем заметить его сквозь растительность. Шум, производимый водой, скроет любые звуки, которые мы можем издавать, но он же будет заглушать звук приближающихся сил противника. Нам нужно будет соблюдать особую осторожность и скрестить пальцы, надеясь, что высадка прошла незамеченной. Пойнтмен и я выползли за периметр и установили 5 Клейморов. Два мы направили на тропу перед нами. Еще два я поставил сзади, так, чтобы их сектора поражения перекрывались крест-накрест, прикрывая подходы к нам со стороны ручья. Всякий раз, когда была такая возможность, я старался устанавливать их именно таким образом. Майк Тонини, мой предыдущий командир группы, рассказывал, что если поставить Клеймор перпендикулярно позиции, а потом провести провод прямо к периметру, подкравшийся сапер NVA, руководствуясь положением мины и направлением, в котором идет провод, сможет предположить, где вы находитесь. Помимо того, что он будет знать о вашем местонахождении, он также может перевернуть Клеймор, нацелив его по ходу провода. После этого он отступит и немного пошумит, чтобы заставить вас взорвать мину. БАХ! – и от вас остается одно воспоминание. Если же поставить Клейморы, повернув их под 45 градусов к периметру, а провода проложить так, чтобы первые несколько метров они шли прямо от мин, и лишь потом поворачивали к вам, можно было ввести противника в заблуждение, заставив поверить, что ваше расположение находится под 45 градусов, а не там, где на самом деле. И если он развернет Клеймор и начнет отходить, то как раз окажется в зоне поражения второго, нацеленного крест-накрест. Перевернутый Клеймор не окажется направленным на его владельцев, а резервный все равно сможет уничтожить сапера.
В то время как я был занят установкой ловушек, пойнтмен устанавливал пятый Клеймор к востоку от нашей ночной позиции. Его можно будет использовать, чтобы пробить путь сквозь пытающихся взять нас в кольцо солдат NVA в случае, если ночью нам потребуется E&E в направлении точки встречи, находящейся на другой стороне долины, на гребне Банановой Горы. Закончив работу, мы вернулись к группе. До наступления темноты оставалось еще часа три.
Мистеру Чарли нравится передвигаться на исходе светлого времени суток – почти так же, как и утром, в течение 2 - 3 часов после восхода солнца. Мы быстро уничтожили свои вечерние пайки и избавились от мусора. Чтобы нам было удобно ночью, мы убрали все камешки и сучки с наших лежек. Если ночью начать ворочаться, пытаясь изменить положение тела, это вызовет слишком много шума.

31 января 1969

Ночь прошла спокойно. Джунгли были черны как смоль, делая визуальное наблюдение за тропой невозможным. В могильной тишине ночи шум текущей воды в нашем тылу казался еще громче, заглушая любые звуки, которые могли бы издавать проходившие северовьетнамцы. Вряд ли они возьмутся маршировать по долине с оркестром, во всех же остальных случаях они смогут пройти незамеченными.
Зо решил остаться на месте на протяжении светлого времени, наблюдая за тропой. Если к концу дня мы ничего не увидим, то в сумерках пересечем речку и устроим ночную позицию на другом берегу. Это позволит нам провести 2 заключительных дня нашего выхода, обследуя оставшуюся часть долины.
Время тянулось медленно. Мало что может быть столь же утомительным, как наблюдение за тропой. К концу второго дня я начал задумываться о том, как здорово было бы сыграть в бридж.
Перед самыми сумерками Зо дал общую команду влезать в рюкзаки и готовиться к выдвижению. Через несколько минут мы были по колено в прохладной воде ручья, медленно пробираясь к противоположному берегу. Не успели мы пройти и тридцати метров среди деревьев на другой стороне, как тут же наткнулись на еще одну тропу – полного близнеца той, присмотром за который мы занимались прежде.
Дойдя до нее, пойнтмен замер и дал группе сигнал оттянуться назад. В нескольких метрах вверх по течению от нашей переправы мы нашли группу больших валунов, где устроили следующую ночную позицию. Она находилась лишь в 10 метрах от вновь обнаруженной тропы, но наше укрытие было просто замечательным. Мы установили вокруг наших позиций 4 Клеймора, расположив их перед самыми крупными валунами, ограждающими наш периметр. Если ночью придется ими воспользоваться, взрыв не причинит нам вреда.
Мы были очень близко к тропе, едва ли не слишком близко. Придется быть особенно осторожными, соблюдать звуковую дисциплину и сохранять неподвижность. Вторую ночь подряд близость к часто используемой, натоптанной тропе не давала воспользоваться репеллентом, чтобы отогнать москитов. Многочисленным пиявкам, которых мы подцепили, пересекая ручей, пришлось позволить наесться и отпасть по окончании обеда. Мы не могли пользоваться пахучим средством от насекомых или зажженной сигаретой, чтобы снять их, просто отрывать их тоже не годилось, так можно занести инфекцию. Этой ночью мы были едой!
Ранним утром нам дважды чудилось движение на тропе перед нами, но полной уверенности у нас не было. Возможно, это были животные. Утром во время высадки мы слышали отдаленные крики обезьян. Если бы это было передвижение войск противника, в ночной тьме они бы, вероятно, воспользовались фонарями или еще каким-нибудь освещением. Северовьетнамцы были крутыми парнями, но их ночное зрение было не лучше нашего, а мы не могли разглядеть ничего за пределами нашего десятифутового периметра.
Через несколько минут после 08.00 Зо слегка прищелкнул пальцами, привлекая наше внимание. Потом он дал знак сохранять тишину и поднял 4 пальца, указывая вдоль тропы на запад. Группа приготовила оружие, а затем замерла, когда в 20 метрах в наше поле зрения вышел одиночный солдат NVA. Сразу следом за ним появилось еще трое, одетые в одинаковую чистую форму цвета хаки. Ни у одного из них не было рюкзаков, и только двое были вооружены, оба с AK. Они, выглядели, не слишком осторожными, так что мы были поражены, когда они остановились на тропе меньше чем в 20 футах от нас.
Я попытался превратиться в куст и почувствовал, как кожа у меня на спине пытается сморщиться и заползти в задницу. Задержав дыхание, я ждал, что кто-нибудь из них взглянет на россыпь валунов, в которой мы лежали. Двое, шедшие впереди, начали о чем-то спорить. Один из них принялся жестикулировать, показывая на тропу перед ними, громко говоря и наклоняя голову. Второй и третий NVA, похоже, были абсолютно не согласны с ним. Но он продолжал что-то кричать, очевидно, пытаясь придать своим словам значимость. Четвертый, казалось, игнорировал происходящее, предпочитая не лезть во все это дело.
В конце концов, командир добился успеха. Остальные пожали плечами и последовали за ним, когда он повел их вниз по тропе.
Все переглянулись, и я едва не расхохотался, когда Зо оскалился в широкой улыбке и покрутил пальцем у виска, что означало "боку динки дау". Абсолютно точное определение! Они или спятили ко всем чертям, или заблудились в джунглях.
Какая досада, что нам нужно было искать ракетные позиции. Мы только что упустили превосходный шанс открыть счет и захватить пару пленных. Можно было запросто прикончить двоих с оружием, прострелить ноги двоим оставшимся и за 10 минут добраться до точки эвакуации. У нас было слишком мало времени, чтобы оценить варианты и составить какой-нибудь план. Однако мы установили, что в районе присутствуют северовьетнамцы, и что они, по-видимому, пришли из находящегося поблизости базового лагеря. В противном случае на них были бы рюкзаки и снаряжение, а их одежда не была бы такой чистой.
Либо эти четверо NVA плохо знали местность, или мы стали свидетелями того, как четверо вражеских REMF, пытаются найти путь в сортир. Тыловые крысы действуют одинаково, вне зависимости от того, на какой стороне находятся! Мне стало любопытно, что бы они подумали, узнай о том, что пока они там стояли и лаялись, на них было направлено 6 стволов со снятыми предохранителями. Они, пожалуй, сделали бы все, не успев добежать до сортира.
Мы доложили об увиденном и решили оставаться на месте до следующего дня. Эвакуация была назначена на 09.00 следующего утра. Нам не нравилось оставаться на одном и том же месте 2 ночи подряд, но было вероятно, что противник не подозревал, о нашем нахождении в этом районе. Возможно, при наличии поблизости войск противника, перемещаться, пытаясь найти новую ночную позицию окажется опаснее. По крайней мере, место, в котором мы находились, обеспечивало укрытие и маскировку.
Где-то около 22.30 в четырех сотнях метров к востоку от нашей позиции стартовало 6 ракет. Мы увидели красные всполохи на ночном небе, когда они взмыли со стартовых площадок, направляясь в сторону Кэмп Игл. Это было так близко, что мы даже слышали, как они летят над джунглями, набирая высоту. Место запуска находилось в пределах ста метров от одной из точек с предварительно подготовленными данными для артиллерии. Зо немедленно вызвал огонь, оценив местонахождение цели и дав поправку для первого залпа.
Через считанные секунды с северной стороны провыли 155-миллиметровые снаряды с базы огневой поддержки "Бастонь", разорвавшиеся почти точно на цели. В течение почти 5 минут Зо давал корректировки, укладывая их тут и там в месте предполагаемого нахождения ракет NVA, после чего радировал прекращение огня. Пока шел обстрел, не стартовало ни одной ракеты. По всему выходило, что этой ночью противник получил серьезный урок: выпустив снаряды, нечего болтаться возле стартовой площадки. Какое-то время они дважды подумают, прежде чем соберутся нанести удар по Кэмп Игл.
Возбуждение от огневого налета быстро улеглось. Мы решили дежурить парами по 2 часа, чтобы дать всем шанс немного вздремнуть.

2 февраля 1969

Около 03.00 я услышал, как Зо будит остальную часть группы. Я выработал привычку, находясь в поле, обходиться четырьмя часами сна, а то и меньше, так что я еще не спал. Когда все проснулись и пришли в себя, Зо зашептал на ухо человеку справа от себя. Он, в свою очередь, передал сообщение лежащему рядом с ним, и так до тех пор, пока оно не дошло по кругу до меня. Зо показалось, что он слышал, как за последний час мимо нашей НОП прошли две группы солдат противника. Его позиция находилась ближе всего к тропе, так что если кто и сможет обнаружить движение, это будет Зо.
Зо перевел всех в полную готовность. Два подразделения NVA двигались тихо и без какого-либо освещения. Очевидно, они обшаривали джунгли в поисках тех, кто вызвал огонь артиллерии по их позициям. Точность и скорость, с которой последовал ответ, послужили им предупреждением о нашем присутствии. Были неплохие шансы, что они не наткнутся на нас в темноте, но с наступлением дня все станет совсем по-другому.
Перед наступлением рассвета на связь вышел ротный, сообщивший, что уже находится в воздухе и прибудет вместе с эвакуационным бортом и парой "Змей" (боевых вертолетов "Кобра"). Он приказал нам сниматься с лагеря и выдвигаться к ближайшей точке эвакуации. Нас должны будут забрать на два часа раньше, чем предполагалось. Капитан Экланд не собирался давать NVA время на отправку комитета по встрече в район предполагаемой площадки приземления.
Мы забрали Клейморы и в быстром темпе двинулись на юг к группе из 3 воронок от авиабомб, расположенных посреди заросшего слоновой травой поля, обнаруженного нами во время предварительного облета. Они находились почти в трех сотнях метров от нас и давали прекрасный шанс быстро и безопасно эвакуироваться. Нам нужно было пересечь тропу, на которой мы наблюдали всю эту деятельность, и которая с прошлой ночи в нашем воображении разрослась до ширины восьмиполосного шоссе.
Наконец, мы все благополучно перебрались на другую сторону и направились к точке эвакуации. Мы двигались быстро, но каждые 20 - 30 метров останавливались для прослушивания местности. Мы производили больше шума, чем обычно, и хотели убедиться, что не попадем в засаду, которую могли устроить NVA, услышь они наше приближение. Шварц шел в голове, а Зо за ним в качестве ведомого. Я заметил, что Ракер поддерживает постоянную связь с вертолетом управления, с ротным на борту и просит его держаться в стороне, пока мы не доберемся до точки.
На то, чтобы покрыть 300 метров, нам понадобилось более получаса, но наконец мы проломились сквозь восьмифутовую слоновую траву и выбежали прямо к группе воронок, которые разыскивали. Зо приказал группе занять круговую оборону у самого края первой воронки и дал мне сигнал пройтись вокруг, доразведав ближайшие окрестности. Я прихватил Келхауна, и мы двинулись в траву, чтобы осмотреть местность вокруг воронок.
Обойдя местность в радиусе 50 метров от нашего периметра, мы не обнаружили ничего до тех пор, пока не дошли до западной воронки. Раздвинув высокую траву, я оказался прямо на узкой свежей тропинке, направляющейся к нашей точке эвакуации. Она была всего в 50 метрах от нынешнего местонахождения группы и шла примерно в его направлении. Трава на ней, все еще влажная от утренней росы, еще не распрямилась: кто-то прошел тут в течение последних 15 минут. Похоже, это лишь один-два человека, чьей задачей было наблюдение за вероятной площадкой приземления. Как бы то ни было – кто-то шлялся по соседству.
Мы с Келхауном завершили круг, больше не обнаружив никаких следов. Я взял у него гарнитуру и связался с Ракером, сообщив, что мы подходим с севера, и предупредив, что в непосредственной близости находится противник в количестве одного-двух человек.
Вернувшись обратно к группе, я поделился увиденным с Зо. Сукин сын лишь усмехнулся! Он вышел на связь и передал ротному, чтобы тот отправлял вертолет подбирать нас, предупредив, что мы не будем давать дым. Он будет сигналить вертушке зеркалом, а потом направит ее, размахивая красным сигнальным полотнищем. Дым лишь выдаст нашу позицию, а у нас тут поблизости гуки в неизвестном количестве. Зо попросил, чтобы Кобры встали в круг над площадкой, когда к ней подойдет эвакуационный борт. Если уж у пары Кобр не получится прижать NVA, этого не сможет сделать никто! Он дал Кобрам указание обстрелять заросли травы к "новембер-виски" и "сьерра-эхо" (Указания сторон света согласно правилам фонетического алфавита: северо-запад (November-Whiskey – NW, норд-вест) и юго-восток (Sierra-Echo – SE)) от нас, когда птичка окажется над нашей позицией.
Не желая подвергать группу опасности во время эвакуации, выводя ее в воронку, Зо приказал рассыпаться и вытоптать в слоновой траве как можно больший участок. Мы сделаем свою собственную посадочную площадку посередине нашего укрытия. За несколько минут нам удалось протоптать в траве круглую поляну диаметром в 50 футов. Зо вышел в ее центр и принялся подавать сигналы с помощью зеркала. Как только нас заметили с борта кружащегося эвакуационного вертолета, они вышли на связь и подтвердили получение сигнала. Я выхватил сигнальное полотнище, и, размахивая им, начал отступать к западной стороне поляны, заводя вертушку на посадку.
В считанные секунды Хьюи был над нами, и, медленно снижаясь, начал опускаться в созданную нами прогалину. Поток воздуха от его винта хлестал по траве вокруг нас, заставляя ее неистово раскачиваться, как будто несколько тысяч северовьетнамцев пытались проломиться сквозь заросли и добраться до нас прежде, чем мы сможем взобраться на борт. Когда он приземлился, мы набились в кабину, показав рекордное время. Уорент-офицер Дабл-Ю Ти Грант наряду с мистером Поли и капитаном Мичемом был одним из лучших пилотов. Грант оглянулся на нас через плечо, показал большой палец, затем снова взялся за шаг-газ и начал набирать высоту, уходя от точки эвакуации. И лишь тогда я услышал ровный гул миниганов "Кобр", выкашивающих остатки слоновой травы. Насколько я мог судить, ответного огня не было.
Вскоре джунгли и Лысая Гора остались далеко под нами, в то время как Хьюи прокладывал свой путь сквозь плотный воздух раннего утра, направляясь обратно в Кэмп Игл. Выглянув с левой стороны вертолета, я увидел, как к северу от нас проплывает база огневой поддержки "Бирмингем". Мы записали на свой счет еще одно успешно выполненное задание.

4 февраля 1969

Проснувшись, я сообразил, что сегодня мой 22-й день рождения. Забавно! Ощущение такое, как будто с прошлого раза я постарел лет на десять. По крайней мере, я был удовлетворен тем, что действовал именно так, как и предполагал, когда возвращался в подразделение. И результатом выхода, похоже, была лишь физическая усталость. Вьетнам мог лишь что-либо забрать, не отдавая взамен ничего, представляющего равную или большую ценность.
Я получил посылку от невесты (невероятно ко времени!). Открыв ее, я обнаружил 2 больших палки твердокопченой колбасы, 20 пакетов Кул-эйда, 4 черные футболки "Фрут оф зе Лум", дюжину баночек консервированных персиков, и несколько пакетиков соленых крендельков. По какой-то причине колбаса покрылась зеленым налетом. Что бы то ни было, мы соскоблили его и съели обе палки. Они были просто превосходны.
Группа Билли Волкэбаута затребовала экстренную эвакуацию на следующее утро после заброски. Они не были замечены, и не вступали в контакт. Просто Билли очень тревожно вел себя ночью, подвергая группу опасности. Это был его первый выход после возвращения в роту из дополнительного отпуска. Напряжение оказалось непосильным для него. Это было чертовски печально. Очевидно, что 20 ноября этот крутой LRP получил не только физические раны.
Капитан Экланд решил перевести его на SERTS (курсы подготовки молодого пополнения 101-й дивизии) в Бьенхоа. Для Билли время боев закончилось. Он был славным малым, настоящим героем, но его нервы были совершенно расшатаны. Мне было тяжело воспринять это. Когда я последний раз был с ним в буше, его нервов хватило бы на всю роту. Теперь же я мог лишь посочувствовать ему. Я ведь тоже "повидал слона" (побывал в дикой передряге). Это ослабило мою решимость и подорвало уверенность в своих силах.
Снова начал поливать дождь. Проклятье, как раз тогда, когда мы начали привыкать быть сухими! С дождем вернулся холод. Этой ночью температура упала до 39 градусов по фаренгейту. По мне так лучше бы было 120. Бернелл сказал, что я снова пойду на выход, как только изменится погода. Мне придется покинуть "Ревунов Зо" и вернуться в группу Клоссона.

6 февраля 1969

Мы "наслаждались" третьими сутками непрерывного дождя и холода, и мой организм отреагировал, подхватив что-то похожее на вирус. Я решил обратиться в медпункт и был "счастлив" обнаружить, что медики согласны с моим предварительным диагнозом – у меня был какой-то вирус. Что бы там ни было, температура подскочила до 102 градусов по фаренгейту и появилась кровь в дерьме. Для госпитализации требовалось, чтобы температура была выше 103 градусов, так что они сделали мне холодный компресс и отправили обратно в подразделение. Что же до крови в моем стуле, медик сказал, чтобы я не беспокоился, рассматривая это лишь как дополнительный оттенок.
Он выписал мне справку о медицинском освобождении сроком на неделю и порекомендовал постараться не попадать под дождь. Ага! А куда я, чтоб его в задницу, сейчас собираюсь идти? Еще он дал мне с собой пару видов таблеток, но и сам толком не мог сказать, помогут они или нет. Я решил, что это от того что я что-то съел – или, может быть, от того, что кто-то ест меня.

10 февраля 1969

Я был все еще очень болен, слишком болен, даже чтобы снова пойти в медпункт. Так что я просто остался на своей койке, пытаясь согреться и стараясь не слишком сильно трясти эту долбанную штуку. Нос и горло были заложены и меня сильно лихорадило. Я был уверен, что дождь и холодная погода сыграли свою роль в том, что я никак не могу поправиться. Оказалось, что я не единственный из LRP, свалившийся с болезнью.
Из Кэмп Зама вернулся Джон Соерс. Он пришел и заявил, что когда видел меня в последний раз, я тоже был в кровати. Он решил, что я, похоже, становлюсь лентяем. Я напомнил ему, что он тоже валялся в кровати и провел на медицинском ограничении больше 2 месяцев. Выглядел он отлично, и было здорово снова видеть его. Он был уверен, что получит собственную группу, и когда Зо окажется накоротке, мне хотелось бы ходить ЗКГ у Джона. Рота отчаянно нуждалась в еще одном опытном командире группы. Пока он был рядом, я попросил его быть шафером на моей свадьбе в июне. Он поблагодарил меня и сказал, что будет польщен такой честью.
Группа Клоссона вышла ранним утром, невзирая на продолжающийся легкий дождик. Мое место в группе занял сержант Билл Марси. Около 14.00 ко мне в казарму пришел Зо и сообщил, что группа захватила пленного, но вокруг их позиций полно гуков. Зо предстояло возглавить тяжелую группу, которая должна была захватить площадку для их эвакуации и действовать в качестве подразделения быстрого реагирования, если им не удастся разорвать контакт. Обе группы благополучно эвакуировались около 17.30.
Группа №22 под командованием Клоссона взяла в плен сержанта NVA, когда он отошел поискать место, чтобы погадить. Какой замечательный момент для захвата!

11 февраля 1969

Ну наконец-то, моя лихорадка прошла. Когда я проснулся около 07.00, ее уже не было. Заложенность тоже исчезла. Я больше не ощущал себя больным, зато мог прекрасно представить себе, что чувствовал Джонни Куик, когда на высоте 80 футов пуля перебила его седло Макгвайра. Ощущения были, как будто я свалился с этой высоты, приземлившись на голову. Я чувствовал слабость и общую разбитость. Пожалуй, я опять стану как новенький, если приму внутрь парочку старых добрых пайков LRP.
Я услышал, что группа №22 двенадцатого пойдет в район реки Сонгбо, чтобы установить несколько датчиков на тропах, идущих по ее берегам. Бернелл сказал, что отправляет Соерса вместо меня. Моему измученному очку, похоже, нужен был еще денек отдыха, чтобы окончательно оправиться от случившегося у меня небольшого ''контакта" с гриппом.
После обеда капитан Экланд сдал командование ротой F. Похоже, до него добралась армейская политика ротации офицеров с командных должностей на штабные раз в 6 месяцев. Генерал Зэйс, командир дивизии, лично желал видеть его в G-3 (Оперативный отдел штаба), помогающим планировать операции. Ротный объявил общее построение, на котором сказал, что для него было честью возглавлять нас в течение прошедших 6 месяцев. Мы были самой лучшей группой солдат, которыми ему когда-либо доводилось командовать. Он пригласил нас в любое время приходить в штаб дивизии повидать его. Было очевидно, что он не считал свой перевод поощрением и предпочел бы остаться командовать LRP. Мы будем скучать по нему. Жаль будет офицера, который придет ему на смену. Ему придется крепко попотеть, чтобы заменить капитана Экланда.
В конце построения первый сержант сообщил нам, что мы больше не рота F 58-го пехотного полка (LRP). В приступе непонятного священного военного безумия роту F официально расформировали, чтобы тут же сформировать роту L 75-го пехотного полка (Рейнджеров). Такая же метаморфоза, официально вступившая в силу с первого февраля, произошла со всеми ротами LRP в Наме. Теперь наше подразделение могло возводить свое происхождение к старым "Мародерам Меррилла", которые во время Второй мировой войны так отважно сражались в Бирме против японцев. Никто из нас не знал, повлечет ли смена названия подразделения изменение в наших основных задачах, которые до сих пор были, прежде всего, разведывательными. Кое-кто из старых LRP предсказывал, что нас ждут действительно глубинные операции – рейды в стиле диверсантов-коммандос. Интересно, даст ли нам армия на сей раз какую-нибудь специальную подготовку, или предоставит учиться по ходу выполнения работы? Время покажет. Должен признать, что перспектива предпринять какие-нибудь наступательные действия выглядела привлекательно. Когда все время прячешься, развивается легкая паранойя.

13 февраля 1969

Я все еще ждал приказа о направлении в офицерскую школу по окончании срока службы во Вьетнаме. Прошло уже 4 месяца, и до сих пор ни черта в ответ. Я никак не мог понять, почему не могу быть зачислен туда. Мне довелось столкнуться с очень многими офицерами, вообще никогда не учившимися в колледже, не способными даже заставить пиявку отправиться к открытой ране. Как они смогли попасть в офицерскую школу? А у меня за плечами 2 года колледжа, 2 года ROTC, 2 Пурпурных Сердца, Серебряная Звезда, Бронзовая Звезда и стойкое желание сделать военную карьеру, а я даже не могу заставить Министерство Обороны ответить на мой рапорт о зачислении. Может быть, лоботомия сможет повысить мои шансы?!
Я был приятно удивлен, узнав, что последним действием капитана Экланда как командира роты F была рекомендация присвоить в рамках полевого производства (Полевое производство в офицерское звание (battlefield commission или field commission) – вид поощрения, при котором нижним чинам присваивается офицерское звание (обычно 2-го лейтенанта в армии и морской пехоте или энсайна на флоте). Применяется в случае, если военнослужащий проявил выдающиеся лидерские качества на поле боя) звания вторых лейтенантов мне и Филу Майерсу, сержанту из первого взвода. С учетом всей предшествующей истории я сильно сомневался, что этот вариант повысит мои шансы стать офицером. Первый сержант сказал, чтобы я написал домой и попросил как можно быстрее выслать копии бумаг из колледжа. При рассмотрении моей кандидатуры на производство в дивизии потребуются вся информация, которую я смогу собрать. Первый сержант также сообщил, что если я и Майерс получим производство, то для дальнейшего прохождения службы нас переведут в какую-нибудь другую из находящихся во Вьетнаме дивизий – стандартная практика в армии. Это было единственное, что беспокоило меня во всем этом деле. Мне не хотелось бы покидать роту F, или, как теперь следовало бы сказать, роту L.

16 февраля 1969

15-го меня вернули к Клоссону, в 22-ю группу. Ранним утром 16-го мы высадились на северной стороне Сонгбо, в нескольких кликах к востоку от посадочной площадки "Салли" и к северо-западу от Хюе. Мне не очень понравилась площадка приземления, расположенная на лишенном растительности гребне, возвышающемся над зоной ответственности. Хуже того, пилот, для которого это была первая высадка разведгруппы, перед тем как высадить нас сделал круг над районом разведки. Почему бы ему не слетать туда за день до этого, и не разбросать рекламные листовки, объявляющие о времени нашего прибытия и координатах.
Нам потребовалось полчаса, чтобы добраться до укрытия. Мы были на столь открытой местности, что даже не озаботились "поймать тишину". Когда мы, наконец, дошли до джунглей, нам показалось, что там успела побывать каждая из находившихся во Вьетнаме линейных рот. В пределах ста метров нам пришлось пройти мимо четырех взводных ночных стоянок. Больше всего это место походило на свалку. По кустам валялась драная форма, пустые консервные банки от пайков, гранатные укупорки, пластмассовые ложки, размокшие картонные коробки и даже несколько тронутых коррозией 7.62-мм патронов. В сравнении с убожеством и расточительностью линейных подразделений мы в LRP были фанатично хозяйственными. Когда они проходили по тропе, ее невозможно было отыскать под завалами оставшегося после них мусора.
В первый день ничего не случилось. По какой-то непонятной причине NVA оставили нас в покое. Должно быть, они решили, что мы спятили, появившись тут таким способом, как мы это сделали. Возможно, они испытывали суеверное уважение к "чокнутым", которое заставило бы их потерять лицо и принесло бы вечное проклятие, причини они нам вред. Как бы то ни было, они оставили нас в покое. Мы обнаружили заросли бамбука на крутом склоне хребта и залезли в них, чтобы устроить ночную позицию. Хоть какое-то укрытие.
Я сбросил рюкзак и уселся рядом с ним, пока Ракер выходил на связь, чтобы доложить о нашем местонахождении. Мне показалось, что я почувствовал, как что-то движется подо мной, но не обратил на это внимания, пока не увидел, как округлились глаза "Мамаши". Я глянул налево – как раз вовремя, чтобы увидеть зеленую голову бамбуковой гадюки, извиваясь выползающей из-под моей ягодицы. Только действие силы тяжести не позволило мне выйти на орбиту, когда я взял мировой рекорд по прыжкам в высоту из положения сидя. Я приземлился на ноги, дрожа настолько сильно, что стекающее по моим ногам дерьмо не могло понять, в каком направлении ему двигаться.
Ракер, поняв, что меня не укусили, попытался затолкать висевшее у него на шее полотенце в рот, чтобы не дать своему смеху поставить под угрозу нашу позицию. Остальные члены группы толком не видели, что случилось, и недоуменно пялились на меня, как будто я спятил на ровном месте.
Когда Ракер, наконец, смог взять себя в руки, он тихонько рассказал им о случившемся. Появившиеся на лицах улыбки отразили их беспокойство о моем психическом благополучии. Я огляделся в поисках змеи, но не нашел ее. Ракер жестом показал, что видел, как она уползла под гору. Он все еще держал полотенце прижатым к своему сияющему лицу. Я не мог заснуть всю ночь, жалея, что не взял гамак, чтобы спать в нем.

17 февраля 1969

На следующее утро группа спустилась с хребта и продолжила патрулирование, двинувшись на запад. Мы нашли хорошее укрытие на вторичном хребте в клике к западу от места нашей высадки. Отрог тянулся на юг к Сонгбо и плотно зарос слоновой травой и густым кустарником. Мы проследовали по нему сто метров на север, делая зигзаги туда-сюда, чтобы запутать того, кто мог выслеживать нас, а потом, решив, что оставили достаточно ложных следов, повернули обратно к реке. Когда мы подошли к Сонгбо, хребет закончился, и там мы нашли прекрасное место для устройства наблюдательного пункта (НП) для наблюдения за рекой.
Хребет заканчивался у самой воды 20-футовым обрывом. Самая кромка обрыва густо заросла бамбуком. Сразу позади маскирующего экрана из бамбука была канава глубиной около трех и длиной в 15 футов, тянувшаяся поперек гребня хребта. Это место выглядело, как будто несколько лет назад кто-то специально подготовил его для тех целей, в которых мы его сейчас использовали.
За нашими спинами был густо заросший хребет, с которого мы только что спустились. Любой, кто попытается пойти следом за нами, будет производить не меньше шума, чем мы, добираясь сюда. Мы установили Клейморы, направив их в слоновую траву в нашем тылу. Ракер нашел ровную прогалину размером 4 на 8 футов, находящуюся между двумя пучками бамбука на обращенной к реке стороне нашей ночной позиции, откуда залегший рейнджер мог обозревать реку более чем на 200 метров вверх и вниз по течению. Мы нашли себе дом на следующую пару дней. Это было исключительно удачное место, меня лишь немного беспокоило, что из-за находившейся перед нами реки количество путей отхода уменьшалось ровно вдвое.

18 февраля 1969

Полная луна обеспечивала достаточное освещение на протяжении всей ночи и в ранние утренние часы, так что видимость вверх и вниз по реке составляла добрую сотню метров. Мы не наблюдали никакого движения по Сонгбо, но пару раз слышали, как что-то или кто-то движется сквозь траву в нашем тылу. Что бы там ни было, оно не приближалось настолько близко, чтобы имело смысл взрывать Клейморы.
Мы оставались на месте весь день, расслабляясь и пытаясь найти какой-нибудь способ провести время. Температура приближалась к 100 градусам Фаренгейта, но низкая влажность и легкий ветерок делали условия относительно комфортными. После утреннего ситрепа у нас пропала связь, восстановившись вновь лишь перед самым наступлением темноты. Наша ретрансляционная группа, находившаяся на базе огневой поддержки "Раккассан", была серьезно обеспокоена. Той же ночью около 23.00 мы услышали переговоры между группой №21 и группой ретрансляции. "Снаффи" Смит, 21-летний командир группы, вступивший в должность до возвращения Грегори из отпуска, докладывал о движении вокруг своей ночной позиции. Он сообщил свои координаты для подготовки артиллерийского удара и передал, чтобы они были наготове и открывали огонь только по его команде. Солдаты противника находились слишком близко, чтобы от артиллерии был какой-либо прок.
Ракер, Клоссон и я, собравшись под подстежкой к пончо, вытащили карту, чтобы посмотреть, не находимся ли мы достаточно близко, чтобы двинуться на помощь, если они окажутся под ударом. Они находились примерно в 6 кликах на юго-юго-восток от нас и к северу от базы огневой поддержки "Бирмингем". Чтобы добраться до них, нам придется пересечь реку и главный хребет. 21-я группа вышла через день после нас и состояла из Смита, Соерса в качестве зама, Джексона, "Дока" Глэссера, и пары "вишенок". Наш командир роты высадил группы по краю горной цепи на всем протяжении от Пиявочного острова до Кэмп Эванса на севере, пытаясь отследить проникновение NVA из Руонг-Руонг и долины Ашау к городам Хюе и Фубай, и находящимся поблизости военным базам. Тет 69-го года был еще жив в нашей памяти, и никто не хотел его повторения в 68-м.
Через 30 минут мы услышали, как "Снаффи" прошептал в гарнитуру, что у него множественное движение с фронта и, похоже, что 2 из его Клейморов развернули в сторону группы. Через несколько секунд он радировал, что кто-то швыряет в периметр рейнджеров палки. В течение следующих нескольких минут не происходило ничего, а затем Смит сообщил, что у него был один человек ранен, а второй "выбыл из строя". По тембру голоса можно было предположить, что он в большом напряжении. Группа ретрансляции запросила, находится ли он под огнем. Он ответил, что нет, но, похоже, нападение неизбежно. Никто из нас не мог понять, откуда у него появился раненый и еще один выведенный из строя, если на них не нападали. Ответ на наш вопрос появился, когда он снова вышел на связь и пользуясь фонетическим алфавитом сообщил имена раненого и второго рейнджера, добавив, что был вынужден разоружить последнего. Джексон был ранен, а второй, который оказался одним из "вишенок", "спятил".
Чуть позже Смит вновь вышел на связь и сообщил, что медик перевязал раненого, и что на рассвете им потребуется медэвак и подразделение быстрого реагирования. Они не могли начать маневр отхода и уклонения, а для того, чтобы предпринять медэвак немедленно, противник находился слишком близко. Они, похоже, оказались в действительно трудной ситуации. Все оставалось спокойно примерно до 04.00, когда противник вновь начал движение в направлении позиций группы рейнджеров. Ранее Смит был вынужден разоружить молодого рейнджера после того, как тот, пересравшись, принялся поливать из своей М-16 через весь периметр в направлении движения. "Снаффи" только что предостерег их насчет подрыва Клейморов и стрельбы. Он сказал, чтобы они бросали гранаты, чтобы не выдать свое местоположение. Теперь, когда NVA снова пытались проникнуть через периметр, Смит был вынужден вернуть парню его оружие. Внезапно "вишенка" вновь открыл огонь, вторично попав в Джексона, ранив "Дока" Глэссера в ступню и раскромсав Соерсу рюкзак.
Вся эта суматоха, похоже, вспугнула противника, поскольку он больше не пытался беспокоить группу. Когда взошло солнце, Джексона эвакуировали. "Вишенку" отправили обратно на втором вертолете. Глэссер отказался эвакуироваться, решив остаться с группой до конца выхода. Когда мы докладывали наш утренний ситреп, команда связи сообщила, что в течение ночи многие американские военные объекты подверглись нападениям – не таким серьезным, как во время прошлогоднего Тета, но достаточным, чтобы задуматься, не будет ли это происходить вновь и вновь.
Происшествие с группой №21 продержало нас всю ночь в напряжении и без сна, и не дало повода для поднятия духа. Джексон был одним из немногих черных, добровольно вызвавшихся служить в нашей роте, и он был хорошим солдатом. Он прекрасно работал в поле и ни разу не произнес злого слова в чей-либо адрес. Помню, как он ходил повсюду со здоровенной сигарой, торчащей из угла рта.
Никто из нас толком не знал "вишенку". Он попал в подразделение в декабре, когда я был в 6-м центре выздоравливающих. Он прибыл вместе с Килберном, Андерсоном, Гроффом, Томасом, Кралем, и Крокером. Я помнил его как саркастичного, пожалуй, даже с некоторым перебором. В процессе подготовки он выглядел неплохо и буквально жаждал учиться. Ему нравилось повалять дурака – но, черт возьми, мы все это делали.
Группа связи передала, что парнишка, пытаясь не заснуть, проглотил слишком много таблеток декседрина. Возможно, это и стало причиной его перевозбуждения. Я был рад, что не оказался в его шкуре. Такой вины я бы не перенес.
Позже утром все улеглось и пошло как обычно. Остаток дня мы потратили, бездельничая и пытаясь перехватить немного сна. Из-за жары было сложно сомкнуть глаза на сколь-нибудь длительное время. Но мне удалось записать на свой счет где-то 2 или 3 часа до того, как я отказался от этого бесполезного занятия.
Около полудня я отполз на несколько метров в траву и облегчился. Когда я раскорячился над "кошачьей дыркой", выкопанной в сухой, песчаной почве, то, кажется, услышал, как кто-то стремительно бросился от меня вверх по склону хребта. Это не было похоже на человека, так что я не придал этому особого значения.
В сумерках мы закончили второй за день прием пищи и приготовились провести вторую ночь на нашем НП у реки. Несмотря на превосходную позицию, нас немного волновало столь длительное пребывание на одном месте. Нас учили находиться в движении и менять ночную позицию каждую ночь.
Около 21.15 Ракер зашипел, а потом прижал палец к губам, указывая через плечо на покрытый слоновой травой хребет в нашем тылу. Он услышал, как что-то движется в зарослях. Мы замерли, прислушиваясь к чему-то, что, как мы надеялись, было лишь ветром, колыхающим растительность. Но никакого ветра не было. Я приложил к ушам сложенные чашками ладони, пытаясь усилить любые звуки, исходящие из слоновой травы. Да, я тоже слышал это! Похоже, что 2, может быть, 3 человека двигаются через заросли позади нас. Они пытались избежать какого-либо шума, но в сухой растительности невозможно соблюдать полную тишину.
Я кивнул, соглашаясь с Клоссоном и Ракером, в то время как по моей спине побежали мурашки. Противник заметил нас и проследил до нашей ночной позицией. Теперь он, вероятно, выдвигался, чтобы отрезать любые пути отхода, собираясь ударить по нам на рассвете.
Ракер уже передавал ситреп нашей группе ретрансляции, докладывая им, что у нас движение менее чем в 50 метрах. Клоссон вошел в радиосеть артиллерии и вызвал батарею 155-миллиметровок с базы огневой поддержки "Джек", запросив огонь по предварительно намеченному рубежу, находящемуся в ста метрах по хребту от наших позиций. У нас было слишком мало времени, прежде чем NVA подойдут слишком близко, и от артиллерийской поддержки станет мало проку. Мы оказались в ловушке, прижатые спиной к реке. Скорее всего, выше и ниже по течению у них подготовлены засады на тот случай, если мы попытаемся прорваться и уйти вдоль реки в ту или иную сторону.
Попытка прорваться через их маневренный элемент, скрывающийся в высокой траве на хребте перед нами, будет самоубийством. Клоссон запросил пристрелочный снаряд с белым фосфором прямо по предварительно подготовленным координатам и предупредил офицера управления огнем, что будет корректировать огонь, и все остальные снаряды должны быть осколочно-фугасными.
Клоссон повернулся и махнул всем залечь, пока пристрелочный снаряд со свистом приближался с востока. Мы услышали тупой удар и увидели яркую вспышку, когда снаряд ударил в горный хребет в 100-120 метрах от нас. Клоссон, привстав на колено, прошептал: "Снижение пять-ноль, огонь на поражение".
Он распластался на земле и сказал, чтобы мы оставались лежать, когда первый залп 155-миллиметровых осколочно-фугасных снарядов проревел над нами, упав примерно в 70 метрах. Земля содрогнулась, когда взрывная волна всколыхнула хребет.
Мы вцепились в землю, когда командир группы запросил второй залп: "Правее пять-ноль". Я съежился, когда Клоссон прошептал это в гарнитуру. 155-е имеют намного больший радиус поражения, чем 105-мм, которые обычно работали с нами. Снаряды рвались очень близко от нашей позиции.
После второго залпа Клоссон запросил прекращение огня. Мы замерли, прислушиваясь к движению в траве, и вскоре услышали его – звуки людей, мчащихся, продираясь через заросли. Было сложно сказать, сколько их, но мы знали, что их хватит, чтобы наделать дел. Снаряды разорвались позади них, вынудив броситься вперед, чтобы избежать летящих раскаленных добела осколков.
Клоссон быстро дал поправку: "Левее пять-ноль, снижение пять-ноль. Огонь на поражение!" Офицер управления огнем запросил дополнительное подтверждение, предупредив Клоссона, что снаряды при этом почти накроют наши позиции. Командир группы дал подтверждение, сказав ему: "Именно тут и находится противник".
Мы уткнулись лицами в грязь, вжавшись в ложбинку, служившую нашей НОП. Мы знали, что при "снижении пять-ноль" следующий залп ляжет прямо перед нашими Клейморами. И если уж это не остановит противника, он окажется прямо внутри нашего периметра.
Клоссон, прижав лицо к земле, пробормотал: "Стреляйте!" Спустя несколько секунд мы услышали оглушительный свист, с которым здоровенные стальные чушки проделывали дыры в небесах. Звук подлетающих снарядов напоминал шум приближающегося поезда... в то время как мы находились в депо. Стиснув зубы так, что едва не лопнули глаза, я ждал, когда огромные снаряды завершат мой жизненный путь. Сотрясение было жутким. Меня подбросило над землей. Казалось, я на мгновение завис в воздухе, прежде чем земля, содрогаясь в конвульсиях от разрывов снарядов, вновь поднялась и тяжко ударила меня. На нас дождем сыпались грязь и мусор.
Я услышал, как Клоссон завопил, что в него попали. На какое-то мгновение я оказался бессилен что-либо предпринять по этому поводу. Последовал еще один залп, повторяя массированное избиение, которое мы только что пережили. Как мог кто-нибудь там, в траве выжить после этого? Мои сознание и тело оцепенели, в ушах стоял звон как от китайского гонга. Я услышал Клоссона, кричащего в гарнитуру: "Прекратить огонь! Прекратить огонь!".
Насупившая тишина была более пугающей, чем предшествовавшее смятение, вызванное артобстрелом. Мы задыхались, пытаясь вновь набрать воздух в наши легкие. Один из новичков скулил и хныкал, и, судя по запаху, кто-то навалил в штаны. Мы с Ракером подползли к Клоссону. Он осматривался на предмет ран.
Водя руками вверх-вниз по ногам, он бормотал, обращаясь больше к себе, чем к нам: "Господи Иисусе, я знаю, что мне прилетело, я почувствовал это!".
Ракер схватил его и сказал: "Глянь, Клоссон, у тебя каблука нет!".
Сделанный из твердой резины, каблук его левого ботинка был срезан так чисто, как будто его ампутировал хирург. Клоссон был на волосок от потери ноги.
Когда звон в ушах начал утихать, мы услышали доносящиеся из травы низкие протяжные стоны. Кто-то лежал там, страдая от ужасных ран, нанесенных разорвавшимися 155-миллиметровками. Артиллерия сделала свое дело. Никто не сможет остаться в живых после обстрела и оказаться в состоянии добраться до нас.
Клоссон запросил беспокоящий огонь на оставшуюся часть ночи. Он дал координаты места примерно в 150 метрах по хребту от нашей позиции и еще нескольких точек вдоль берега реки вверх и вниз по течению. На рассвете должно будет высадиться подразделение быстрого реагирования, которое обыщет хребет в поисках убитых и раненых солдат противника.
Остаток ночи мы провели в полной готовности. Мы не думали, что они вернутся, но в этом никогда нельзя быть уверенным на сто процентов.

19 февраля 1969

В 06.00 нам сообщили, что подразделение быстрого реагирования не прибудет. Группа Марси с Миллером в качестве ЗКГ обнаружила множество NVA в широкой долине по ту сторону горы Нуйки. Подразделение быстрого реагирования было наготове на случай, если они будут замечены или подвергнутся нападению. Нам посоветовали сидеть на жопе ровно и ждать, когда нас заберут.
В ожидании команды к эвакуации мы посменно съели наши утренние пайки. Один из "вишенок" сползал вниз, к стоячему пруду рядом с рекой, чтобы прополоскать штаны. Оставшиеся были на стреме. На самом деле мы не предполагали, что противник вернется к нам средь бела дня, но чувствовали, что они выжидают, когда мы попытаемся уйти от реки.
Мы решили, что будем эвакуироваться из зарослей травы, в которых 155-миллиметровки проделали несколько площадок, достаточных по размеру для посадки Хьюи. В 09.30 была моя очередь отправляться на наблюдательный пункт в бамбуковых зарослях и следить за рекой и ее противоположным берегом. Едва я занял позицию и собрался отпустить Джилетта, как обнаружил человека в оливковой форме, идущего вдоль по галечной косе, находящейся на другой стороны реки, примерно в 150 метрах вверх по течению.
Он не выглядел настороженным и, похоже, не пытался что-нибудь обнаружить. К тому же у него, вроде бы, не было никакого оружия. Я послал Джилетта позвать Клоссона. Ожидая командира группы, я прикинул возможность дальнего выстрела по солдату противника, но мой CAR-15 был пристрелян всего на пятидесяти метрах, и на такой дистанции я не доверял его точности. Внезапно вьетнамец свернул и исчез из виду, войдя в окаймляющие реку джунгли.
Я почувствовал Клоссона возле своего бока и, не оборачиваясь, сказал: "У нас появилась компания – на том берегу, вверх по течению. Один гук… и, кажется, он про нас не знает".
Клоссон ответил: "Хорошо, давай не будем его тревожить. Думаю, мы уже разозлили дохрена народу по эту сторону реки". По мне так и хорошо. Когда некуда идти и время поджимает, я был более чем за то, чтобы не раскачивать лодку.
Примерно через час я в очередной раз глянул вверх по течению и увидел одинокого вьетнамца в сампане, направляющегося в сторону наших позиций. Этот был одет в черное, и, похоже, не спешил, двигаясь по течению. Это какое-то сумасшествие! У них что, нет радио? Разумеется, они должны знать, что поблизости находится группа рейнджеров! Я отполз назад и сообщил Клоссону об увиденном. Мы вернулись на НП вдвоем, как раз когда вьетнамец проплывал мимо.
Клоссон решил попросить артиллеристов нанести удар по сампану и его обитателю. Он не хотел привлекать дополнительного внимания к нашему местонахождению, позволив группе открыть огонь. Вокруг было слишком много неприятельских войск, чтобы действовать подобно хулигану на квартале. Он запросил один осколочно-фугасный снаряд с воздушным подрывом на высоте 10 метров с тем расчетом, чтобы прихлопнуть вьетнамца, когда тот будет проплывать мимо лежащей вниз по течению точки с предварительно определенными координатами.
Мы вытянули головы, чтобы поглядеть на разрыв снаряда, со свистом летевшего с базы огневой поддержки "Джек". Это было красиво! 155-миллиметровый лег прямо в точку. Бедняга вьетнамец замер, услышав свист подлетающего снаряда. В последнее мгновение до него, похоже, дошло, что он мертвец. Я инстинктивно съежился, когда снаряд разорвался над самым сампаном. ТРАХ! Я не верил своим глазам! Эта чертова штука оказалась всего лишь пристрелкой… и дала лишь облако дыма!
Мы сидели совершенно ошеломленные, не в силах вымолвить и слова. К тому моменту, когда мы пришли в себя, вьетнамец осознал свое счастье и отчаянно гнал свой сампан к дальнему берегу в 200 метрах ниже по течению. Он затащил деревянную лодку под деревья и мгновенно исчез в джунглях.
Клоссон был разъярен. Он связался с офицером управления огнем с базы "Джек" и от имени всей северовьетнамской армии поблагодарил его за своевременное предупреждение, которое они только что отправили одному из их солдат. Бывает, что люди ошибаются. Но ошибки такого рода нам совершенно не нужны. Мы не стали ждать ответа, потому что внезапно затрещала и ожила другая рация. Это был капитан Кардона, наш новый командир роты, летящий на нашу эвакуацию на борту вертолета управления. 2 слика и сопровождающие их "Кобры" находились в 5 минутах лета от нас, приближаясь вдоль Сонгбо.
У нас не было времени снимать Клейморы, так что командир группы приказал дождаться, пока не услышим вертушки, а потом взрывать их на месте. Коли уж не пригодились ни для чего другого, так хоть помогут нам расчистить посадочную площадку для вертолетов.
Через пару минут послышалось характерное "вупп-вупп-вупп" Хьюи, отражающееся от склонов узкой речной долины. Клоссон проревел, "Взрываем их!".
4 прозвучавших одновременно взрыва разорвали слоновую траву, завершая начатое артиллерией. Внезапно Хьюи оказался над нами, разворачиваясь в сторону фиолетового дыма, который Клоссон бросил на гребень хребта. Другой Хьюи и 2 Кобры принялись кружить метрах в трехстах над нами, прикрывая эвакуационный борт, который приземлился в дымящуюся траву прямо перед нами.
Я как раз закончил сматывать остаток провода от Клеймора и запихнул его вместе с замыкателем в боковой карман штанов. Пробежав 15 метров сквозь прогалину, мы запрыгнули на борту Хьюи. Пилот поднял слик с хребта, клюнул носом влево и повел машину вдоль реки вниз по течению туда, где она вырывалась из гор на холмистую равнину к северо-западу от площадки приземления "Сэлли".
Что-то подсказывало, что я становлюсь слишком короток для всего этого дерьма! Мне осталось 105 дней.

20 февраля 1969

Мы получили предварительное распоряжение на выход ранним утром двадцать второго. Мы возвращаемся на Сонгбо, на сей раз на южную сторону реки. В разведотделе хотели, чтобы мы проверили тот район на предмет присутствия противника.
О господи, подумал я, мы же только что сделали это! Не то они хотели еще одного подтверждения, не то просто не поверили нам в предыдущий раз. Я поклялся никогда больше не жаловаться на отсутствие заданий. У нас получалось по два дня на передых, после чего мы снова отправлялись в поле. За два прошедших месяца никто из нас не заработал поездку на Коко Бич.
Похоже, кто-то старался набрать очки для дальнейшего карьерного роста. Мы подозревали, что это наш новый ротный. Он, кажется, никогда не появлялся в расположении роты, если мы не высылали группы в поле. Определенно, это был не тот офицер, каким был капитан Экланд.
У нас появился новый первый сержант. Его звали Карден. Про него никто ничего толком не знал, но, похоже, он пришел к нам из Сил Спецопераций и успел не раз побывать в бою. Он производил впечатление самонадеянного лайфера-уставника, страдающего тяжелой формой синдрома маленького человека. Мы прозвали его Кэби.
Я получил письмо с вложенным ежемесячным бюллетенем совета Рыцарей Колумба штата Миссури. Кажется, в феврале мои братья-рыцари выбрали меня Рыцарем Месяца. Я ощущал признательность за почет, но был несколько сбит с толку. Я вступил в совет после окончания средней школы, но не смог посетить ни одного собрания. Из-за колледжа и армии прошедшие 4 года я провел вдали от дома.
До нас дошли известия, что Джексон на пути обратно в Штаты. Его ранения были тяжелы, и была серьезная вероятность, что, если он выживет, то останется парализован. Одна из пуль попала ему в голову и вызвала повреждение мозга. "Вишенку", пережравшего "декса", на следующий же день после возвращения с задачи перевели в линейное подразделение. Ну да и хрен с ним. Никто не согласился бы снова пойти с этим парнем в поле. Таких проебов мы в подразделении не потерпим.
После задания Соерс больше всего винил в произошедшем себя. У этого талантливого командира группы развился чрезмерный комплекс вины, жить с которым, пожалуй, будет тяжело. Самое скотство заключалось в том, что он этого не заслуживал.

21 февраля 1969

Намеченная на 22-е задача была перенесена на сутки из-за ненастной погоды. В горных долинах, где нам предстояло действовать, собрался густой туман. Полеты в таких условиях становились опасными, а во многих случаях и вовсе невозможными.
Не могу сказать, что я не был рад этому. Большинству рейнджеров был нужен перерыв. Мы запарились, вкалывая без передышки больше месяца, и напряжение начинало сказываться. Кроме того, я и близко не испытывал такой уверенности в решимости капитана Кардоны вытащить нас из тяжелой ситуации, какая у меня была в отношении капитана Экланда.
Это имеет большое значение, когда сидишь в буше с дерьмом, летящим по ветру, и знаешь, что твой ротный, если надо, своротит горы чтобы вернуть вас обратно. Возможно, я был несправедлив к новому командиру, но не у одного меня в роте были похожие ощущения. Только время покажет, если я неправ.

22 февраля 1969

Задачу перенесли на 09.00 23-го в надежде, что к тому времени туман рассеется. На выход должны будут отправиться 4 группы – глубже в горы, чем мы считали благоразумным. Если туман будет представлять проблему, то группы могут оказаться в реальной опасности, высадившись в такой далекой глуши.

23 февраля 1969

Выход снова перенесли, но на сей раз не из-за тумана. Ночью 22-го было атаковано более сотни американских и южновьетнамских военных баз. До прекращения угрозы все военные объекты были переведены в режим красной тревоги. Мы были очень удивлены этими новостями, потому что Кэмп Игл остался не тронут. На самом деле NVA так боятся нас, или они приготовили нам что-то особое?

25 февраля 1969

Ранним утром со стороны моря задул крепкий ветер и унес облака обратно в Лаос. У нас установилась самая лучшая погода, какую я видел с самого прибытия в страну. Температура была далеко за 80 градусов по фаренгейту, но с другой стороны влажность упала ниже 50%.
Ротный решил воспользоваться переменой погоды и сразу после обеда вывести 4 группы. Нам не понадобилось много времени на подготовку, поскольку в течение трех прошедших дней наше снаряжение так и оставалось собранным.
В 13.20 мы погрузились на слики для длительного перелета к нашему району разведки. Нас должны будут высадить в трех точках, образующих воображаемый треугольник, охватывающий Сонгбо.
Заместитель командира роты должен будет высадить группу Грегори под номером 21 в том же районе, который мы патрулировали во время нашего последнего выхода. Потом ему предстояло пролететь 8 кликов вверх по течению и высадить Марси с группой №11 дальше по реке у горловины широкой долины. В то же время капитан Кардона высадит две другие группы, группу №22 Клоссона и группу №12 Рейнолдса, в большую воронку от авиабомбы на южной стороне реки, на полпути к гребню длинного хребта.
Мы окажемся в вершине треугольника. Группа Рейнолдса должна будет двинуться на запад, к Ашау, в то время как нам предстоит работать к востоку и юго-востоку, в сторону базы огневой поддержки "Вегель". Нашей задачей было обнаружение местонахождения 5-го полка NVA. Дивизия предоставляла в наше распоряжение всю огневую мощь, необходимую, чтобы стереть его с лица земли. Артиллерия будет работать с пяти разных баз: "Орлиное Гнездо", "Джек", "Вегель", "Бастонь" и "Бирмингем". В готовности будут эскадрон боевых вертолетов "Кобра" и два звена "Фантомов" F-4 из ВВС.
Я помнил 5-й. Это был тот самый полк NVA, с которым моя группа столкнулась 4-го ноября и потом снова 20-го. Я помнил, что они не боялись встать и сразиться, и отличались редкостным самообладанием. Я разрывался между желанием быть в группе, которая найдет их, и страхом перед тем, что может случиться, когда мы это сделаем.
По пути мы пролетели над базой "Бирмингем". Прохладный ветер, продувающий открытую кабину, был освежающим. Это был слишком хороший день, чтобы умереть! Мы перескочили через нескольких горных цепей прежде, чем увидели Сонгбо с правой стороны. Первый слик ушел вниз, прямо под наш вставший в круг Хьюи. Посмотрев вниз, я увидел, что первый вертолет подлетел к воронке и высадил группу Рейнолдса. Я видел рейнджеров размером с муравья, когда они бежали от воронки к джунглям на западе, чтобы освободить место для нашей группы.
Наш слик заложил крутой вираж, и направился к той же точке. Я вылез на посадочную лыжу, удерживаемый лишь центробежной силой нашего спирального спуска. Внезапно, я увидел, что группа Рейнолдса бежит обратно к воронке. Что-то пошло не так, как надо. С нашей высоты я заметил облачка дыма и крошечные огоньки, вспыхивающие тут и там по краю джунглей, окружающих точку высадки. О господи, это засада! Я оглянулся через плечо и закричал: "Горячо, горячо, горячая площадка!".
Я снова глянул вниз, как раз вовремя, чтобы увидеть зеленые трассеры, пролетающие мимо нашего Хьюи.
Пилот рванул шаг-газ и начал широкий разворот вправо с набором высоты, от которого я едва не улетел с лыжи. Только моя рука, мертвой хваткой сжавшая каркас сиденья, и кто-то, ухватившийся за мой рюкзак, помешали мне нырнуть вперед и отправиться навстречу смерти в лежащие под нами джунгли. Сильные руки затащили меня в кабину, пока пилот продолжал набирать высоту, уходя от засады.
Я услышал звонкие звуки, с которыми пули попадали в наш вертолет. Через несколько секунд мы были вне досягаемости, кружась в вышине. Мы останемся на месте, пока не будет эвакуирована группа Рейнолдса. Ракер на минутку дал мне гарнитуру своей рации. Группа №12 была окружена и уже имела одного раненого, их старшего радиста. Они потребовали, чтобы ганшипы отработали по джунглям вокруг их периметра и запросили "даст-офф" для раненого. Они пока держались, но вытащить их из этого осиного гнезда шершня представлялось почти невозможным.
Пока группа Рейнолдса вела сжирающий боеприпасы огонь на подавление, подошли 2 "Кобры", превратившие джунгли в свалку, кромсая растительность вокруг края воронки огнем пушек и миниганов. После их третьего захода Рейнолдс сообщил, что вражеский огонь ослабел.
Внезапно мистер Поли, пилот, высаживавший группу №12, направил свой слик на точку и завис над самым краем воронки. Лопасти его ротора срубали листья с деревьев, когда Рейнолдс и его зам забросили внутрь раненого радиста, а затем забрались сами вместе с остальными членами группы. Хьюи, пьяно раскачиваясь, начал подниматься к нам, в то время как стрелки NVA вновь открыли огонь, пытаясь сшибить его с неба.
"Кобры" все еще раскатывали в блин окрестности воронки, когда мы присоединились к борту управления и вертолету мистера Поли для обратного перелета в Кэмп Игл. Когда мы приземлились, то обнаружили, что наш слик получил 6 попаданий в хвостовую балку. В вертолете мистера Поли насчитали более 20 пробоин.
Досталось даже "Кобрам". Но нам снова повезло. Засада NVA начала действовать слишком рано. Если бы они повременили с открытием огня хотя бы еще секунд 60, они, возможно, уничтожили бы обе группы.
2 другие группы, высаженные лейтенантом Уильямсом к северу от реки, через несколько минут тоже вступили в перестрелку. Они не понесли потерь. 4 группы, в течение 20 минут попавшие под обстрел на трех разных точках высадки – это было новый рекорд роты. 5-ый Полк NVA вернулся. В 68-м году наши группы LRP слишком часто пускали им кровь. На сей раз, они, похоже, настроились на то, чтобы не позволить нам проникать в их убежища, независимо от того, чего это им будет стоить.

26 февраля 1969

Погода вновь скисла. Мы были вне себя от радости, от того, что вчера противник нашел время озаботиться тем, чтобы не дать нам успешно высадиться по соседству. У нас были бы реально большие проблемы, напади они на нас среди густого тумана, окутавшего район в ночь на 26-е.
За пару прошедших недель несколько наших групп были вынуждены продлить выполнение задач без пополнения припасов. Некоторым из них пришлось провести в поле целую неделю сверх намеченного времени. Во всех группа начали брать с собой дополнительные пайки и батареи к радиостанциям. Застрять в 20 кликах от своих посреди джунглей без еды и связи – это было пугающее испытание, через которое никто не хотел проходить дважды.
26-го я стал "карликом" с двузначным числом. Всего 99 дней, и на следующее утро моя задница отправится обратно в США. Я стал официально короток!

27 февраля - 1 марта 1969

Наш взводный сержант сказал, что, по его мнению, я готов получить собственную группу. Это был сюрприз. Со дня на день я ожидал повышения до E-5 и думал, что, получив это звание, буду иметь неплохие шансы возглавить группу. У очень немногих специалистов 4-го класса были собственные группы. Единственными, кого я знал, были Тонини, Соерс и Миллер. Я не знал, чувствовать себя польщенным тем, что меня назначают командиром группы, или стыдиться того, что меня еще не повысили.
Я получил группу №22. Клоссон возьмет группу №23. Нашим позывным будет "Группа Линвуд 22". Джим Шварц стал моим замом, а Кен Муноз старшим радистом. Хиллмен, Грофф и Килберн – все "вишенки", заполнят остальные штатные должности.
Я постоянно задумывался, есть ли у меня качества, необходимые, чтобы стать командиром группы. В гражданской жизни и даже в ходе начальной подготовки мне часто случалось занимать руководящие должности и я никогда не испытывал проблем, могущих поставить под сомнение мои лидерские способности. Однако некоторые свойства и качества, которые я наблюдал у людей, возглавлявших группы LRP и рейнджеров, лежали за пределами обычных лидерских качеств. Некоторые обладали всеми классическими качествами: силой, выносливостью, самообладанием, интеллигентностью, мотивацией, подготовкой, целеустремленностью, присутствием духа и способностью открывать и развивать эти черты в людях, которыми они командовали. Однако к некоторым приходило нечто большее – инстинкты, здравый смысл и потрясающий инстинкт выживания.
Прекрасными примерами первых были Билл Марси, Джон Соерс, Лу Ондрюс, Рон Рейнолдс, Джо Грегори и Эл Контрерос – классические лидеры. А Ричард Бернелл, "Большой Джон" Берфорд, Майк Тонини и, в особенности, Зо и Рей Мартинес являлись лучшими образцами вторых.
Авторитет классического лидера устанавливался его званием и поддерживался способностями. Если он знал свою работу и делал ее хорошо, люди подчинялись и шли за ним, поскольку он был их командиром. Другой тип, назовем его харизматичным лидером, устанавливал и поддерживал авторитет одной лишь силой своей личности. Для установления власти ему не было нужды в звании. Люди инстинктивно шли за таким лидером, поскольку чувствовали, что он будет делать дело и одновременно заботиться о подчиненных. Солдаты повиновались такому командиру не в силу обязанности, а по собственному желанию. Харизматичный лидер носил свое звание в душе, а не на рукаве.
Не поймите меня неправильно. Классические лидеры, перечисленные мною ранее, были первоклассными командирами групп. Я пошел бы за ними куда угодно. Разница заключалась в том, что эти люди стали командирами групп в силу своего звания, опыта и способностей. Иных же члены их групп выбирали на эту должность независимо от их званий, опыта или подготовки.
Я понятия не имел, командиром какого типа смогу стать. Да я даже не был уверен, что готов к этому. На этой должности я буду нести большую ответственность – возможно, намного большую, чем мне бы хотелось. Я буду отвечать за жизни пяти человек. Моей задачей будет внушить каждому из них уверенность в себе и уверенность в группе в целом. Я должен буду оценить личные таланты каждого человека и использовать их так, чтобы их совместных действий в группе оказалось достаточно для выполнения задачи. Моим делом будет вдохновить каждого человека всегда находиться на пике формы и самому поддерживать такой же уровень мастерства.
Если я не смогу достичь самых высоких стандартов и поддерживать их, то не в праве ожидать, что вверенные моей заботе люди будут делать то же самое. Я чувствовал, что большинство командиров мотивировалось в большей степени страхом ошибки, чем выгодой и славой. Моим единственным желанием было выполнение своих обязанностей наилучшим образом и забота о здоровье и благополучии своих людей. Успех и признание всегда должны быть результатом лидерских способностей, а не поводом для них.
Мы со Шварцем отправились в дежурку для предварительного инструктажа. Его провел заместитель командира роты, сделав это, к моей радости, быстро и просто. Нас высадят на закате возле реки Благовоний, к северу от Пиявочного острова. Месяц назад у меня было задание примерно в том же районе, но на этот раз мы будем действовать к востоку от реки. Местность в основном была равнинно-холмистой, с плотной растительностью в виде бамбука, одноярусных джунглей и участков со слоновой травой вдоль реки. Примерно в ста метрах от реки начинались низкие, поросшие травой холмы, тянущиеся до самого Кэмп Игл.
Нашей задачей будет разведка. Нам надлежит проверить береговую линию на предмет переправ, мест отдыха и мелких тайников. Ночью мы должны будем устроиться возле воды и контролировать реку, отслеживая движение плавсредств. Мы могли рассчитывать на поддержку в виде батареи 105-миллиметровок с базы огневой поддержки "Кирпич" и взвода "Блюзов" из 2 батальона 17-го кавалерийского в качестве подразделения быстрого реагирования на случай возникновения проблем.
Задача казалась не слишком впечатляющей. Как я помнил, большинство троп, найденных нами к западу от реки, были старыми. Один раз ночью мы слышали сампан, двигавшийся вверх по течению, но из-за густого тумана не смогли с ним ничего поделать. Вдоль противоположного берега тянулись поля слоновой травы, в двух сотнях метров от реки, у подножия гор, сменяющиеся двухъярусными джунглями.
Единственное, что не вызывало сомнений, нам нужно будет приложить все усилия, чтобы при перемещении использовать все возможные укрытия. Весь наш район разведки будет доступен взорам наблюдателей NVA, контролирующих реку с расположенных к западу от нас гор.
Предварительный облет также подтвердил мои предположения. Действительно, район наших действий обеспечивал не слишком хорошее укрытие. Условия для ведения разведки были далеко не идеальными. Мне пришло в голову, что если нам нужно будет двигаться, это придется делать только ночью. Я не стану рисковать безопасностью группы, средь бела дня маршируя взад-вперед как на параде среди редких деревьев на берегу реки. По крайней мере, если бы мы были вынуждены E&E, не понадобится переправляться через реку. Нам будет нужно пройти примерно 8 кликов по низким холмам, чтобы добраться до Кэмп Игл. Правда укрытий там будет не больше, чем на свежеподстриженном футбольном поле.
Задание выглядело совершено ерундовым, из тех, что заставляют задуматься, а был ли в здравом уме тот, кто его выдумал? К сожалению, прошлый опыт показывал, что на такой вот ерунде было убито и ранено больше людей, чем на всех более трудных и опасных заданиях, которые мы выполняли. Думаю, это из-за естественной тенденции к снижению бдительности, когда вероятность контакта казалась небольшой. Я решил, что нас не застанут со спущенными штанами.
Из разведотдела нам передали 35-миллиметровую камеру с требованием заснять тропы, переправы и любые другие признаки деятельности противника, которые мы обнаружим. Это был сюрприз. Я часто задумывался, почему камеры не входят в состав основного снаряжения группы. Как говорили в старину – "Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать". Я помнил все разборы после заданий, на которых приходилось присутствовать, где офицеры разведотдела делали вид, что мы несем полное дерьмо, когда мы описывали обнаруженное нами. Уж к фотографии-то у них не будет недоверия!
Отправляясь на задание, я обычно брал свою 35-миллиметровую камеру "Пен ЕЕ". Однако снимки, которые я делал, были личного характера, и их содержание не могло сильно заинтересовать парней из разведки. Кроме того, я сомневаюсь, что они удосужились бы вернуть пленку. Я запросил разрешение взять ночной прицел, полагая, что прибор ночного видения весьма помог бы при наблюдении за рекой и для обзора нашего района разведки в случае, если мы будем двигаться ночью, как я планировал. Запрос был отклонен. Армия ценила эти проклятые приборы больше, чем нас.
Шварц и я вернулись в нашу казарму, чтобы поставить задачу остальной части группы. Пока мы с Джимом были на облете, они уже уложили рюкзаки. Это должен быть всего лишь двухсуточный выход, и я предупредил всех, что мы пойдем налегке. Мы сможем брать воду из реки, а если поедим перед высадкой, то сможем обойтись двумя приемами пищи, поскольку нас должны будут эвакуировать в 09.00 на третий день.
Я порекомендовал взять несколько дополнительных Клейморов и гранатомет М-79 с 24 осколочными гранатами и 6 со слезоточивым газом CS. На той местности, где нам предстоит действовать, "тампер" мог оказаться бесценным.
За пару часов до вылета мы проверили снаряжение. Я не удивился, обнаружив, что двое из наших новичков дребезжат. Использовав стандартную дозу зеленой липкой ленты, мы со Шварцем решили эту проблему. Я написал короткое письмо невесте и еще одно родителям, сообщив им, что собираюсь идти на свое первое задание в качестве командира. Я постарался, чтобы это не звучало как проявление самомнения, но потерпел прискорбную неудачу. В конце концов, стать командиром группы – конечная цель для любого хорошего рейнджера.
Когда, наконец, настало время, мы вшестером спустились вертолетную площадку для погрузки в наш слик. Борт управления капитана Кардоны стоял прямо перед нашим Хьюи. Ротный прошел мимо нас, кивнув и не произнеся ни слова, и сел в свой вертолет. Сержант Бернелл показал нам пальцы, растопыренные буквой "V" и залез к нам на борт. Он будет беллименом на нашей высадке.
Турбины обоих Хьюи начали посвистывать, когда мощные двигатели пробудились к жизни. Это был сигнал нам грузиться на борт. Убедившись, что все разместились должным образом, я спиной вперед влез в кабину, усевшись на пол и свесив ноги на посадочную лыжу. Я буду сваливать первым с левого борта, сразу за мной последуют Муноз и Грофф. Килберн и Хиллмен во главе со Шварцем десантируются с правого борта.
Я кивнул Бернеллу, что-то произнесшему в микрофон своего шлема, и мы взлетели. До нашего района было всего семь минут полета. Местность по всему маршруту была открытой. Всю дорогу до реки Благовоний мистер Грант наш пилот, держал Хьюи над самой землей, ведя его на бреющем. Оказавшись над водой, он свернул к югу и направился вверх по течению, держась всего в 50 футах над поверхностью реки.
В трех минутах от точки, он взмыл над западным берегом и на несколько секунд завис над самой землей. Ложное десантирование было произведено с целью запутать противника относительно места нашей настоящей высадки. Я заметил, что вертушка управления перелетела через нас и произвела еще одну ложную высадку на противоположном берегу в двух сотнях метров вверх по течению. Борт ротного взмыл вверх и в сторону, когда мы проскочили под ним, направляясь к месту настоящей высадки. Если повезет, все NVA в окрестностях отвлекутся на наблюдение за тем вертолетом, что набирает высоту, уходя в сторону от реки, и проморгают нас, приближающихся к точке высадки.
Я спрыгнул на землю, когда Хьюи был еще в 6 футах над ней, и краем глаза заметил, что остальная часть группы тут же последовала за мной. Едва коснувшись земли, я бросился бежать, добравшись до небольшой купы деревьев в 20 метрах. Нырнув в плотные заросли, я краем сознания отметил, как мимо нас по обе стороны реки с ревом пронеслись 2 "Кобры".
Повернувшись, чтобы убедиться, что все действуют как надо, я увидел, что у Килберна проблема с ногой. Муноз подскочил к нему, ухватил за руку, помог подняться и поддержал на пути в укрытие.
Мы залегли в круг, где каждому достался сектор с дугой в 60 градусов, и начали прослушивать местность на предмет звуков передвижения противника. Прилив адреналина заставил всех задыхаться подобно неизлечимым астматикам. Придя наконец в себя, мы тихо пролежали добрых 20 минут, прислушиваясь к шуму реки, находящейся в 20 футах от нас. Вдалеке еще были слышны вертолеты, но по большей части наши уши наполнял звук текущей воды.
Я просигналил Мунозу, чтобы тот занялся проверкой связи с ротой. На этом задании мы находились достаточно близко, так что надобности в группе ретрансляции не было. Он подал знак, что связь есть, четкая и устойчивая. Я вытащил компас и карту, сориентировав ее на истинный север, и взял азимут на известную вершину горы к северо-западу от нашего местоположения. Он составлял 326 градусов. Обратный азимут будет 146 градусов. Потом я взял еще один азимут на другую вершину в трехстах метрах к юго-юго-западу – 230 градусов. Обратный азимут – 50 градусов. Взяв угольник, я провел восковым мелком линии на ацетатном покрытии моей карты. Точка пересечения находилась чуть больше, чем в ста метрах к северу от намеченного места высадки. Не так уж и страшно, но достаточно, чтобы я разозлился. Как, черт возьми, можно промазать мимо точки высадки на такой местности, что лежала под нами? Мистеру Гранту придется выставить по пиву всей роте за такой пролет. Нечасто ему случалось так ошибиться.
Нам нужно было двигаться, и двигаться быстро. До темноты я хотел углубиться в наш район на пару сотен метров, чтобы оценить обстановку. Так что меньше, чем за полчаса, нам нужно было пройти триста метров. Я махнул Шварцу выдвигаться в голову, зная, что он постарается соблюдать скрытность и двигаться настолько быстро, насколько позволит соблюдение звукомаскировки.
Он пошел сквозь одноярусные джунгли, виляя среди деревьев и 15 - 20-метровых стволов бамбука, останавливаясь для прослушивания через каждые несколько минут. Хорошо, он не жертвовал осторожностью в угоду скорости. Прежде чем нас окутала темнота, он успел пройти почти 200 метров.
Шварц поднял руку, останавливая группу. Я прошел мимо Гроффа, оказавшись сбоку от пойнтмена. Было уже слишком темно, чтобы двигаться дальше, не производя шума. Мы были не в состоянии определить, насколько укрыто расположились, а размещаться на ночь, не зная, что находится вокруг, это прямое приглашение устроить нам засаду на рассвете. Джим указал на восток. Через несколько минут взойдет луна, и видимость станет достаточной, чтобы пройти оставшуюся сотню метров и найти приличное место для устройства ночной позиции и НП у реки.
15 минут спустя, мы двинулись вновь. Бледный лунный свет отбрасывал на наш путь жуткие тени, давая едва достаточно света, чтобы различать растительность перед нами. Мы вошли в густые заросли бамбука, похожие на те, что я видел во время предварительного облета. Если это они, прямо справа от нас должна быть переправа, и, вероятно, тропа, ведущая прочь от реки.
Шварц остановил группу и дал мне сигнал. Он стоял на краю узкой тропинки, бегущей перед ним слева направо. В лунном свете ее поверхность отливала серым. По обеим сторонам от нее тянулись заросли кустарника и бамбука. Я просигналил группе наблюдать за флангами, показав, что собираюсь оценить обстановку впереди. Повернув направо и, держась в метре - двух от тропы, я прошел вдоль нее на запад около 20 метров, туда, где она спускалась в низину на берегу, выводящую прямо к лежащей под нами реке. В сиянии восходящей луны я смог разглядеть темные следы нескольких человек, вышедших из воды и двинувшихся дальше по тропе. Все, что я мог сказать – они были оставлены не позднее двух-трех дней назад.
Я вернулся к группе, убедившись, что они слышат, как я подхожу. Мне меньше всего хотелось быть принятым за гука и оказаться подстреленным кем-нибудь из своих же людей. Я шепотом рассказал Шварцу о своей находке, после чего дал группе знак следовать за нами, и мы выдвинулись на высокий берег к северу от переправы.
В 15 метрах от тропинки мы нашли участок, плотно заросший бамбуком, и тихо заползли в него. Мы замерли, и, вслушиваясь, пролежали двадцать минут. Я дал знак Хиллмену и Килберну снять рюкзаки и установить 5 Клейморов, расположив их полукругом, оставив без прикрытия лишь берег реки с 8-футовым обрывом. Мы тут не для того, чтобы устраивать засаду. Шварц решил пойти с ними и убедиться, что при подрыве наша позиция не окажется в опасной зоне. Я кивал, соглашаясь. Он жестом подозвал меня поближе и прошептал на ухо: "Пока ты ходил направо, я проверил тропу в левую сторону. Она идет около 10 метров, а потом раздваивается. Одна ветвь идет к северу и примерно через 5 метров уходит под деревья, а другая проходит через ту открытую местность к востоку от нас". Я кивнул вновь. Нам повезло. Выдвигаясь к нашей позиции, мы около 300 метров шли параллельно этой чертовой тропе, и до нее было меньше 10 метров. Если бы навстречу нам в темноте шел взвод NVA, нас могли крепко прижать.
Мы были абсолютно уверены, что засели на действующей переправе, так что все, что нам надо будет делать – это дождаться и посмотреть, не собираются ли наши приятели с севера воспользоваться ею этой ночью. Когда трое рейнджеров вернулись после установки Клейморов, я распределил смены в охранении – полная готовность до 01.00, потом половинная готовность со сменами по 2 с половиной часа до рассвета. Мы все еще были достаточно свежи, так что я не думал, что долгие смены кого-нибудь убьют.
Когда мы, наконец, обосновались, было уже около 22.00. Я очень не хотел передвигаться по району разведки и обустраивать позицию в темноте, не разведав полностью окружающую местность, но другого выбора у нас не было.
Килберн, Хиллмен, и я взяли на себя первую смену с 01.00 до 03.30. Я поручил Килберну наблюдать за джунглями к юго-востоку и Хиллмену – отслеживать растительность к северо-востоку, в то время как сам подполз к берегу реки, чтобы следить, не попытается ли какая-нибудь лодка прокрасться в темноте мимо нас.
Около 02.30 мы услышали звук мотора, приближающийся сверху. Маленький движок, должно быть, на моторном сампане, идущем вниз по течению. Я отполз назад, чтобы разбудить Муноза и Гроффа. Шварц уже проснулся. Двигатель, похоже, был в доброй сотне метров выше по течению, и, казалось, уверенно двигался в нашем направлении. Я прижал палец к губам, давая всем знак оставаться неподвижными и хранить молчание.
Внезапно, сампан сбавил обороты и повернул к нашему берегу метрах в 30 - 40 выше по течению. Двигатель выключили до того, как лодка коснулась берега. Мы замерли, пытаясь расслышать хоть какой-нибудь звук, указывающий на действия противника. Прошло полчаса, но мы так ничего и не услышали. Как будто река просто поглотила их. Они знают, что мы тут? Что происходит? Они не могли пройти мимо нас. Я продолжил наблюдать за рекой.
Я прошептал Мунозу, чтобы тот связался с базой огневой поддержки "Кирпич" и те держали наготове 105-миллиметровки. Я хотел, чтобы по запросу они положили первый снаряд "вилли-питер" посередине реки в 50 метрах к югу от нас. Если на нас нападут в нашем узком укрытии, у меня будет чертовски мало времени на корректировку огня. Кроме того, он связался с ротой, отправив им доклад о текущей обстановке. Весь остаток ночи группа провела настороже. Ничего не случилось, притом мы так и не услышали, чтобы сампан отплывал. Инстинкт подсказывал мне, что, вероятно, его обитатели вытащили лодку на берег, а потом ушли пешком через открытую местность на восток или отправились вдоль кромки леса на юг. Они точно не проходили мимо – ни по реке, ни по тропе.
Нам нужно было точно знать, что они делали, так что, когда солнце, наконец, взошло, я передал по цепочке, что нам надо будет прочесать местность по ту сторону тропы. Мы сняли Клейморы и зачистили место стоянки, вернув ему первозданный вид. Потом мы развернулись в цепь, держась в трех метрах один от другого. Шварц обеспечивал левый фланг, а я – фланг со стороны реки. Мы медленно выдвинулись к тропе и остановились, прислушиваясь. Ничего. Мертвая тишина. Мы выждали 5 минут перед тем, как осторожно переступить тропинку и углубиться под деревья. Сампан, если он все еще был там, должен был находиться всего в 20 - 30 метрах впереди. Мы продвинулись еще на 10 метров, после чего я просигналил группе остановиться.
Я жестом указал Шварцу оставаться позади вместе с Гроффом, Хиллменом и Килберном, в то время как мы с Мунозом медленно пойдем вперед, разведывая джунгли. Через 10 метров, мы нашли естественную впадину, идущую на юг параллельно реке. Я никогда не видал ничего подобного во Вьетнаме, она напомнила мне старую заглубленную проселочную дорогу наподобие тех, на которые я часто наталкивался, охотясь на оленей у заброшенных ферм дома, в Миссури. Она была около 3 метров шириной и примерно на метр глубже своих густо заросших лесом краев.
Я попятился на несколько футов, понимая, что это идеальное место для засады. Протянув руку, я взял у Муноза гарнитуру и связался со Шварцем через рацию Килберна. Я прошептал, чтобы он брал остальную часть группы и обходил впадину слева, в то время как Муноз и я двинемся справа. Он должен будет дважды нажать на тангенту, когда они будут на месте. Через 5 минут он просигналил, что они готовы. Мы с Мунозом свернули вправо и медленно двинулись, держась под прикрытием окаймляющей впадину растительности.
Дважды нам пришлось пересекать открытые участки, лежащие на берегу реки. Если кто-нибудь ведет наблюдение с другого берега реки, он не сможет нас не заметить. Шварц подал сигнал тангентой и прошептал, что они нашли укрытый в растительности с левой стороны впадины большой бункер и недавно построенный односкатный навес. Я сказал, чтобы он оставался на месте, а мы, дойдя до конца "дороги", повернем к ним. Мы выйдем к ним с юга. Я предупредил, чтобы он проверил, знают ли остальные члены группы, с какого направления мы будем подходить.
Муноз и я продолжили двигаться вдоль зарослей одноярусных джунглей и бамбука. Скользя взглядом по берегу, я заметил небольшую песчаную косу, уходящую в воду на 5 или 6 футов. Я увидел место, в которое кто-то направил маленькую лодку, а потом вылез из нее, наступив на мягкий песок. Следы не вели к берегу. Кто бы ни причалил к косе, он передумал, столкнув лодку обратно в реку. Как им удалось не услышанными уйти обратно вверх по реке?
Через 30 метров впадина кончилась. Она резко сужалась к месту, где заканчивалась растительность. Мы с Мунозом развернулись и пошли обратно на север, осторожно связавшись со Шварцем, и сообщив ему о нашем приближении.
Когда мы дошли до их позиции, зам показал бункер и навес. Бункер размером 6 на 10 футов не был рассчитан на ведение боя. Его, похоже, построили для защиты обитателей от обнаружения с воздуха. Навес был сделан из грубо связанного бамбука. Его, судя по всему, построили неделю или две назад. Открытой стороной он был обращен к зарослям, окаймляющим "дорогу".
Обе постройки были пусты, хотя и имели признаки недавнего использования. Мы сделали несколько снимков камерой, выданной разведотделом. Это была их пленка, и мы решили, что можем дать и им взглянуть на что-нибудь. Я сказал, чтобы остальная часть группы находилась возле бункера, пока мы со Шварцем вернемся, чтобы сфотографировать тропу и переправу.
Вернувшись к группе, мы двинулись сквозь деревья на юг, к местонахождению другой переправы, обнаруженной во время облета. Нам потребовалось 6 часов, чтобы, используя все возможные укрытия, пройти отделявшие нас от места 1200 метров. Было почти 16.00, когда мы, наконец, добрались до него.
Тропа, отходящая от реки, была старой и заросшей. Я рассмотрел возможность вернуть группу к первой переправе и провести последнюю ночь нашего выхода, засев на ней, но отверг ее, решив, что это будет безрассудно. Мы с Мунозом были слишком близко к берегу реки и, весьма вероятно, выдали группу. Если мы были замечены NVA, этой ночью они могли придти разыскивать нас. Среди растущих вдоль реки деревьев было не так уж много мест, где бы мы могли укрыться.
Я подумал о возвращении к бункеру и устройстве в нем ночную позицию. Такого от нас точно не ждут, и у нас, по крайней мере, будет какое-то укрытие на случай нападения. Я спросил себя, что бы я сделал, будучи командиром взвода NVA и наблюдая группу американских рейнджеров, патрулирующих узкую полосу джунглей по ту сторону реки. Я решил, что буду, вероятно, ждать до темноты и с большей частью взвода прошмыгну через реку по северной переправе. Потом я послал бы через старую южную переправу отделение, чтобы использовать его в качестве заслона. Когда все окажутся на местах, я разверну первую группу в цепь и начну прочесывать заросли в южном направлении до тех пор, пока не вступлю в контакт с янки, или не выгоню их на свой заслон. Так или иначе, я, скорее всего, забью всю группу рейнджеров.
Чем больше я раздумывал над этим, тем больше становились мои опасения. Мы выполнили нашу задачу. Противник пользовался северной переправой. Южная была заброшена. Мы нашли то, что выглядело как лагерь для ночевки отделения, и сфотографировали все это. Мы даже установили, что там был какой-то гук-призрак, посреди ночи носящийся на сампане вверх-вниз по реке. Не было никакого смысла оставаться тут еще на одну ночь.
Я решил выйти на связь и запросить эвакуацию на закате. Проводить вторую ночь в том же перелеске будет контрпродуктивно и исключительно опасно. Капитан Экланд всегда предоставлял командирам групп решать, когда, по их мнению, они находятся в опасности или раскрыты. Когда я передал запрос на эвакуацию, новый ротный пожелал узнать причину. Когда я доложил ситуацию, он ответил, что причина является неприемлемой, и мы должны продолжать выполнение задачи. Нас эвакуируют в 09.00 утра, как предполагалось.
Что за дерьмо! Долбаная кучка тыловых крыс! В роте L так дела не делаются, сэр. Мы находимся там, где куется железо, и эти решения должны приниматься здесь. Вот что мне следовало бы сказать, но я решил проявить некоторую дипломатичность и оставил свои мысли при себе. Я оттянул группу прочь от реки в самые густые заросли, которые нам удалось найти. Впрочем, в них и писающему муравью от солнца не спрятаться.
Мы установили 3 Клеймора и устроились дожидаться темноты. Она наступила так, как это обычно бывает в джунглях – короткие сумерки, когда солнце опускается за горизонт, а затем непроглядная чернота. Я знал, что у нас есть около часа на то, чтобы что-нибудь сделать, прежде чем нас вновь выдаст взошедшая луна. Я дал новичкам команду снять Клейморы. Когда они были уложены, я повел группу через открытую местность к лежащему к востоку перелеску. Я не знал, куда мы направляемся, и с чем придется столкнуться, но сейчас все что угодно было лучше, чем та узкая полоска джунглей.
Через сотню метров, мы наткнулись на то, что, в темноте было похоже на гигантскую женскую грудь. После более близкого осмотра мы обнаружили, что это был один из многочисленных бесплодных холмов, усеивавших равнину между рекой Благовоний и берегом моря. Холмик возвышался над окружающей местностью примерно на 10 - 15 футов. Это нам подходит. На востоке вставала луна. Я остановил группу и переместил их на другую сторону холма. Мы не укрывались в его тени, я просто хотел поместить его между нами и рекой. Устроив тесный, маленький периметр, мы установили все 8 Клейморов.
Холм обеспечивал некоторую защиту со стороны прибрежного перелеска и дал нам повышенное чувство безопасности, которого мы не ощущали на протяжении этих двух суток. Если NVA двинутся к нам со стороны реки, то у нас, по крайней мере, будет что-то впереди. Если же они решат атаковать нас с тыла, то окажутся на еще более открытом месте, чем мы. Я разместил на вершине холмика охранение, распорядившись наблюдать за рекой и лежать не шевелясь, чтобы не светить силуэтом на фоне неба.
Через пару часов, я послал наверх второго человека, наблюдать в сторону востока, дав знать, что поменяю обоих около полуночи. Мне не нравилось так надолго оставлять кого-либо в охранении, но это минимизирует передвижения. Я полагал, что 2 человека, лежа рядом, должны суметь удержать друг друга от сна на протяжении пары часов.
Было почти 02.30, когда меня разбудил соскользнувший с холма Килберн. Когда я спросил его, что случилось, тот уверенно ответил, что видел свет в перелеске, где мы были раньше этим вечером. Он не мог сказать точно, но полагал, что это была спичка или зажигалка. Вспышка длилась слишком долго, чтобы быть светлячком.
Я спросил, видел ли ее Джим, но он ответил, что вряд ли, поскольку тот смотрел в другую сторону. Я приказал ему будить остальную часть группы и передать им, что остаток ночи все должны находиться в полной готовности.
Пока он выполнял мои инструкции, я вскарабкался к Шварцу и спросил его, видел ли он что-нибудь. Тот ответил: "Нет, я наблюдал за местом, где он, по его словам, видел это, но ничего не увидел".
Я сказал, чтобы он на всякий случай оставался настороже и сполз обратно к остальной части группы.
"Килберн, отправляйся и продолжай. Будь внимателен. Если устанешь или начнешь засыпать, спускайся, чтобы кто-нибудь заменил тебя". Он что-то видел, или это была лишь игра его воображения? Такое случалось и с парнями, не столь зелеными, как Килберн. Или это NVA, разыскивающие нас в зарослях? Кто-то из них, обнаружив, что мы давно ушли, с отчаяния зажег сигарету? Если бы мы остались на той старой ночной позиции, лежали бы мы сейчас мертвыми посреди перелеска? Это были вопросы, ответа на которые не последует никогда.
Мы не двинемся с места, пока в 09.00 за нами не прибудет эвакуационный борт. В свете встающего солнца не было видно никакого движения или каких-либо признаков того, что ночью кто-нибудь находился в перелеске. Так это и оставим. Никому из нас не требовались доказательства. Мы были живы! Вот и все, что имело значение. Я подумал было, взяв одного человека, вернуться обратно, просто для пущей уверенности, но вероятность наткнуться на засаду или ловушку лишь ради удовлетворения собственного любопытства делала риск не стоящим.
Ротный вышел на связь в 08.50, сообщив, что будет через 5 минут. Мы дали ему наши координаты и принялись ждать, пока не услышали звук двух Хьюи, несущихся вдоль реки в нашем направлении.
Когда мы заметили в 200 метрах ниже по течению приближающие вертолеты, Шварц бросил зеленую дымовую гранату. Они, казалось, на мгновение заколебались, а потом развернулись над перелеском, облетев нашу позицию. Вертолет управления набрал высоту и, прикрывая нас, встал в круг примерно на 500 футах, в то время как эвакуационный борт проскользнул к нашему холмику с севера и приземлился. Я завопил: "Пошли, пошли, пошли", и мы вшестером вскочили и бросились в кабину.
Приземлившись в расположении роты, мы все отправились под навес дежурки для опроса. Первый вопрос ротного был: "Что вы делали в стороне от воды? Вам было положено следить за рекой".
Я ожидал такой реакции и подготовил историю, которая, как я надеялся, удовлетворит его.
"Сэр, мы ждали эвакуации на нашей ночной позиции, когда усилился ветер. Я подумал, что пилотам будет проще, если мы переберемся на открытую местность, а не будем заставлять их приземляться где-то среди всех этих деревьев".
Он на мгновение задумался над моими словами и решил, что действительно не может найти изъянов в моем оправдании, после чего быстро перешел к собственно опросу. Пока Шварц отвечал на какие-то вопросы об обнаруженной нами тропе и следах, которые мы нашли, двигаясь вверх по реке, я принял решение опустить любые упоминания о свете, виденном Килберном предыдущей ночью, и своих подозрениях относительно происходившего в перелеске. Ему стало бы понятно, что моя первая история была сфабрикована. Когда опрос закончился, я отправился к себе в казарму, проклиная себя за то, что начал со лжи, а затем, чтобы прикрытие не развалилось, утаил то что, возможно, было важной разведывательной информацией. Если бы ротным был капитан Экланд, такой проблемы просто не возникло бы. Его политикой было всегда оставлять принятие решений на земле на усмотрение командира группы. Новый ротный был совершенно другим. Он пытался руководить группами из расположения роты, одобряя или отвергая решения командиров групп без учета того, что происходит на месте. При таком подходе это лишь вопрос времени, когда кто-нибудь из нас заплатит за его нехватку здравомыслия.

1 марта 1969

Я сидел в "рейнджерской ложе", потягивая холодную Пепси (до 18.00 действовали ограничения на Шлитц и Беллентайн), и рассуждая сам с собой, каким крутым сукиным сыном я стал – в конце концов, разве я не получил собственную группу, будучи всего лишь специалистом 4-го класса? И, черт возьми, даже не побывав в школе Рекондо.
Услышав, как хлопнула закрывающаяся фанерная дверь, я обернулся и увидел Тима Лонга, ротного писаря, стоящего у входа с 8 листками бумаги в руке. Он улыбнулся и подошел ко мне, вручив то, что оказалось приказом, производящим меня и 7 других специалистов 4-го класса роты L в звания сержантов категории E-5. Я мгновенно забыл о самокопании, которым занимался несколькими минутами ранее. Наконец-то я стал сержантом, настоящим NCO. Проведя в армии 17 месяцев, я наконец ощутил себя чем-то большим, нежели просто имя в чьем-то гребаном списке. Больше никаких нарядов на кухню и сжигание дерьма. Наконец, я смогу пить пиво в сержантском клубе. Я как-то сразу позабыл о том, что там с моим рапортом о поступлении в офицерскую школу. В тот момент получение сержантского звания, казалось, удовлетворило все мои амбиции.
Я услышал, что нам поручили обучить группу инженеров-саперов искусству спуска по веревке с вертолета Хьюи. Какой-то большой шишке из штаба дивизии взбрело в голову, что наши парни смогут обустраивать базы огневой поддержки гораздо быстрее и эффективнее, если инженерный взвод со всем своим оборудованием можно было бы высадить с вертолета на вершину заросшей трехъярусными джунглями горы прямо посреди "индейской территории".
За 3 - 4 часа инженеры, с помощью бензопил и взрывчатки расчистили бы поляну, достаточную для приема транспортного вертолета CH-47 "Чинук". А в течение 24 часов бедным саперам предстояло выполнить работу по постройке бункеров, рытью траншей, обустройству вертолетной площадки со стальным настилом, огневых позиций для минометов и гаубиц, и даже внешнего периметра с "путанкой" и колючей проволокой. Потом, после ночного отдыха, они смогут выйти за проволоку и расчистить от джунглей полосу шириной в 50 - 100 метров, чтобы обеспечить простреливаемое пространство для пехоты и артиллеристов, которым предстоит занять базу.
Раньше инженерам приходилось карабкаться на вершину вместе с пехотой, или надеяться, что в окрестностях вершины найдется воронка достаточного для посадки Хьюи размера. Пешее восхождение было всегда опасным и утомительным занятием, и отнимало много времени. А высадка на открытое место – естественного или искусственного происхождения – часто вела к тому, что инженеров уже ждали представители "северовьетнамского комитета по встрече переселенцев". Будучи вооруженным лишь бензопилой, очень сложно отбиться от хорошо спланированной засады.
Тренировка уже началось, когда я, наконец, решил покинуть "ложу" и спуститься на вертолетку, собираясь застать заключительную часть шоу. Хьюи как раз оторвался от площадки и прямо над асфальтом. Я увидел сержанта Бернелла, вывесившегося спиной вперед из двери кабины с правой стороны вертолета.
Площадку окружили 50 или 60 рейнджеров и, наверное, вдвое больше инженеров, желающих посмотреть демонстрацию. Поскольку под вертолетом не висело никаких веревок, я предположил, что Бернелл для вящего эффекта решил исполнить перед ничего не подозревающими инженерами "прыжок со слабиной". Даже обыкновенный быстрый спуск по веревке из вертолета, висящего на высоте 120 футов, представляет собой довольно захватывающее зрелище. Обучаемые получили бы должное впечатление, просто увидев, как это исполняет старый мастер. Но нужно знать сержанта Бернелла, чтобы понять, что он вытворит. Он собирался показать рейнджерский способ спуска из зависшего вертолета.
Общего в обычном скоростном спуске по веревке и "прыжке со слабиной" примерно столько же, как в парашютных прыжках: с принудительным раскрытием купола и со свободным падением – только с высоты чуть больше тысячи футов. При спуске с вертолета стандартным способом сначала нужно пропустить спусковую веревку, закрепленную за расположенное на полу вертолета анкерное кольцо, через карабин на поясной обвязке типа "швейцарское сиденье". Затем обернуть ходовой конец вокруг коренного, и снова пропустить его через карабин. Получающегося трения будет достаточно, чтобы не дать силе тяжести в полной мере воздействовать на ваше тело и влепить его в землю со скоростью около 120 миль в час.
Сама по себе петля вокруг карабина уменьшает скорость полета примерно на 50%. Но, к сожалению, даже на такой скорости человеческое тело не в состоянии выдержать взаимодействие с твердым объектом. Но однажды некий изобретательный молодой искатель приключений обнаружил, что если взяться свободной рукой за веревку и крепко прижать ее сзади по центру поясницы, образующееся дополнительное сопротивление будет действовать как аварийный тормоз, и потом можно будет управлять спуском, регулируя силу сжатия одетой в перчатку руки. Комбинация этих двух способов позволит спуститься с зависшего вертолета с большой, но контролируемой скоростью, и потом затормозить перед самым приземлением, сделав касание достаточно комфортным, чтобы пережить его без травм.
Однако существует вероятность оказаться уязвимым для огня стрелкового оружия, открыто спускаясь с вертолета. Если такое случится, возможно, ранения, причиненные последующим неконтролируемым падением на землю, окажутся куда легче, чем последствия пробития тела роем выпущенных из АК смертоносных оболочечных пуль.
Как только эта теорема была доказана полевой практикой, стало очевидно, что требуется какое-то альтернативное решение. К нашему счастью, элита из Сил Спецопераций быстро решила проблему и придумала ответ – "прыжок со слабиной". В самом первом приближении "прыжок со слабиной" не слишком отличается от выполнения обычного скоростного спуска по веревке, кроме одного небольшого момента. Спусковая веревка крепится к карабину не в нескольких футах от места ее крепления к полу кабины, а в 75 – 80 футах дальше.
Вся прелесть этого нововведения состоит в том, что ты фактически свободно падаешь до тех пор, пока не выберешь всю слабину веревки. Легко предположить, что на протяжении этих семидесяти пяти – восьмидесяти футов под воздействием силы тяжести ты, скорее всего, разгонишься, достигнув скорости порядка 75 миль/час. Когда слабина веревки между местом ее крепления к полу вертолета и расположенным чуть ниже пупка карабином будет выбрана, ты испытываешь внезапное, мощное, но краткое сотрясение всего организма, сосредотачивающееся, прежде всего, в плечевом суставе тормозящей руки.
Если внимательно следить за демонстрацией техники "прыжка со слабиной", очевидно, несложно понять, что если позволить петле веревки скользить через карабин, забирая большую часть начального рывка, а потом постепенно погасить остаток, сильно, но постепенно тормозя, есть весьма неплохие шансы, что твое плечо не выскочит из сустава с треском и жуткой болью. Такое часто случалось, если прыгающий тормозил слишком резко и сильно. Это вело к немедленной остановке тормозящей руки, но мало способствовало замедлению тела в целом.
Однако вернемся к сержанту Бернеллу. Увидев, что он стоит в проеме двери спиной к нам, и под Хьюи не висит никаких веревок, я сразу понял, что он собирается выполнить "прыжок со слабиной". Я знал, что рейнджеры должны были показать инженерам, как спускаться по веревке, а не прыгать. И я решил, что старина Берни просто собрался установить критерий, по которому рейнджеров оценивают их коллеги. Он решил показать этим инженерам, что вещи, которым они вскоре будут учиться – детский лепет в сравнении с тем, чем мы обычно занимаемся.
Я был несколько удивлен: когда он соскочил с лыжи, вертолет поднялся над землей всего лишь где-то на 75 футов. Обычно мы прыгали со 100-120 футов. Дело в том, что выбрать слабину веревки нужно, когда останется еще 20-40 футов высоты. Так что тут что-то пошло не так! Берни выполнил превосходный "прыжок со слабиной". На отделении он был в вертикальном положении и плотно сгруппирован. Он сохранял это положение до последней доли секунды перед тем, как удариться об асфальт вертолетной площадки. Должно быть, в тот самый момент он понял, что у него слишком много слабины (или мало высоты – в зависимости от того, с какой стороны посмотреть).
Взводный сержант показал, что на самом деле является профессионалом. Ударившись оземь, он выполнил одно из самых классических приземлений по-парашютному, какое я когда-либо видел. Он приземлился на носки, перенес вес на правую ногу, а потом перекатился через правое бедро и бок, распределяя силу удара по всему телу. Это движение спасло его жизнь!
Когда я добежал туда, над ним уже склонилось четверо. Док Проктор, один из ротных медиков, был там, пытаясь удержать тяжело раненого сержанта от движений, пока не прибудет медицинская вертушка. Было видно, что Берни испытывает страшную боль. Док сказал, чтобы мы держали корчащегося NCO. Судя по виду его голеней и бедер не было никаких сомнений, что у нашего маленького сержанта серьезно повреждены нижние конечности и, возможно, таз.
По прибытия медэвака прошло, должно быть, минут 15. Чтобы облегчить боль, Берни сделали укол морфия, а потом привязали к деревянному щиту на время перелета до госпиталя в Фубай. Мы не знали, выкарабкается он или нет. Похоже, в лучшем случае, его военная карьера закончилась. В армии не было места безнадежным калекам. Но с другой стороны, если кто и мог бы оправиться от таких травм, так это Бернелл. В конце концов, я много раз, сидя в нашем клубе, наблюдал, как Бернелл и Джонни Куик разгрызают бритвенные лезвия, стаканы и шестидесятиваттные лампочки. Бернелл шутил, что обычно ест только стоваттные "пузыри", но сейчас сбавил обороты, поскольку вынужден следить за своим весом.
После того, как его увезли, инженеры, все еще пребывавшие в шоке от столь трагического инцидента, решили, что сегодня уже слишком поздно для проведения каких-либо тренировок. Я не мог винить их. Все, что они знали, им всего лишь продемонстрировали спуск по веревке – в рейнджерском стиле. Окажись я в их шкуре, и решив, что именно так нас и будут тренировать в скоростном спуске, пожалуй, всех NVA в Южном Вьетнаме не хватит, чтобы загнать меня в тот вертолет.
Тем же вечером капитан Экланд заскочил в расположение роты, чтобы повидать нас. Будучи у нас, он полюбопытствовал, не хотел бы я присоединиться к нему в штабе дивизии в качестве оперативного сержанта. Черт, это было заманчиво. Но я не мог представить себя в роли тыловой крысы.