Смерть сквозь оптический прицел - Гюнтер Бауэр - финал

[interest2012war]

Я вздрогнул от мысли, что я, возможно, тоже убил подростка или женщину. В суматохе боя после неожиданного нападения партизан я целился так быстро, что даже не разглядывал лица своих жертв. Что ж, я был рад, что не отправился вместе со взводом стрелков посмотреть на партизан. Через пару минут Зоммер снова выглядел спокойным. Он больше не заговаривал о происшедшем.
Тела убитых нам пришлось оставить, а тяжелораненых мы понесли с собой. Мы двигались вперед до наступления темноты. Все бойцы постоянно были настороже, но партизаны больше не нападали на нас. Единственной серьезной проблемой была по-прежнему нестерпимая жара. Тем более что нам приходилось расходовать свою воду крайне экономно.
Продвижение по узким горным тропам в темноте было слишком опасным, и мы разбили лагерь. После утреннего нападения партизан мы решили окопаться на ночь. Но в той части гор, где мы находились, это было невозможно. И нам не осталось ничего, кроме как выбрать для своего лагеря площадку, более-менее защищенную скалистыми выступами. Эта ночь выдалась еще более холодной, чем предыдущая. А когда я проснулся утром, у меня было такое ощущение, будто я спал на голых камнях. Впрочем, по сути, именно так и было.
Весь следующий день у нас ушел на то, чтобы подобраться с тыла к позициям британской артиллерии. Нам были отчетливо слышны орудийные выстрелы, и, ориентируясь на них, мы смогли установить расположение орудий. В конце командир батальона принял решение о том, что мы должны отдохнуть и начать атаку утром.
На следующий день, 25 мая, мы заняли позицию на господствующей высоте над британскими траншеями. Вскоре мы разглядели окопы, замаскированные камуфляжной сеткой. Внимательно приглядываясь к ним и прислушиваясь к грохоту орудий, мы вскоре убедились в верности нашей догадки: британская артиллерия была расположена именно там.
Перед атакой Зоммеру было поручено проинструктировать взвод снайперов, входивший в батальон горных стрелков. Практически все снайперы во взводе были совершенными новичками. Зоммер объяснил им, как лучше выбрать себе укрытия в данной ситуации и по каким целям вести огонь в первую очередь. Больше он ничего не мог сделать для них за столь короткое время. Было ясно, что не все из них останутся в живых после боя.
В батальоне также было несколько минометчиков. Они установили свои 80-миллиметровые минометы, направив их на позиции британской артиллерии. Наши пулеметчики также разместились, чтобы максимально эффективно перекрывать огнем поле боя.
По сигналу командира батальона началась атака. Мы все открыли огонь практически одновременно. На британские позиции, находившиеся внизу, обрушился град пулеметных очередей, винтовочных пуль и мин, выпущенных из минометов. Нам полностью удалось застать противника врасплох. Несколько британцев даже стояли в очереди возле полевой кухни, выстроившись, чтобы получить завтрак. Именно в этот момент их и скосили пулеметные очереди.
Снайперы горно-стрелкового взвода открыли огонь по пулеметчикам врага. Мы с Зоммером в это время выискивали британских снайперов и уничтожали их своими меткими выстрелами. Ближайшая британская траншея находилась менее чем в 500 метрах от нас. Наши позиции возвышались примерно на сто метров над позициями врага. Благодаря этому окопы не давали достаточной защиты солдатам противника. Более того, мешки с песком, выложенные для дополнительной защиты окопов, находились преимущественно с западной стороны, откуда британцы и ожидали возможную атаку.
Мины, выпущенные из минометов, обрушились на траншеи, в которых располагались орудия противника. По артиллеристам вели огонь немецкие пулеметчики. При этом начали разлетаться в щепки деревянные опоры, на которых держалась камуфляжная сетка, маскировавшая орудия. И вскоре они нам стали прекрасно видны. Что характерно, ни одно из этих орудий так и не было развернуто в нашу сторону, чтобы открыть по нам ответный огонь.
Британцы несли огромные потери, но они продолжали сражаться. Их тяжелые пулеметы вели огонь по позициям нашего батальона. Мы с Зоммером старались уничтожать вражеских пулеметчиков так быстро, насколько это было в наших силах. Конрад держал в руках бинокль и помогал нам находить цели.
Другие наши снайперы также вели огонь по пулеметчикам. Но далеко не все выстрелы новичков были удачными. А через некоторое время один из них, находившийся в 5 метрах от нас, вдруг рухнул с дырой в голове. Следом за ним точным выстрелом в грудь был убит еще один. Он еще дергался в агонии, но было видно, что ему уже не помочь. Остальные молодые снайперы растерялись и перестали стрелять.
– Проклятье, продолжайте сражаться! – заорал на них Зоммер. – Вас перестреляют, если будете распускать нюни!

Словно в подтверждение его слов, пуля британского снайпера вошла в голову еще одному из наших новичков.
Но на этот раз я точно засек позицию британского снайпера. Он находился с самого края длинной траншеи, расположенной в 400 метрах от нас. Я навел туда прицел и стал ждать, пока он высунет хотя бы край головы. Сам я при этом старался как можно меньше высовываться из окопа.
Однако британец перехитрил меня. И примерно через полминуты ствол его винтовки вдруг высунулся с противоположного края траншеи. Возможно, он целился в меня. Но выстрелить он не успел. Пуля Зоммера опередила его. Несколько новичков увидели, как Зоммер уничтожил вражеского снайпера. Это воодушевило их, они заставили себя собраться и продолжили вести огонь.
Все вокруг были измазаны грязью, а зачастую еще и кровью – своей и чужой. Сквозь грохот боя то и дело становились различимы крики и стоны. Я старался передергивать затвор как можно быстрее и искал все новых и новых вражеских пулеметчиков. При этом, куда бы я ни посмотрел через свой прицел, я постоянно видел мертвых и умирающих британских солдат.
Внезапно в нескольких метрах от нас взорвалась очередная мина, выпущенная из миномета. Один из осколков ударился о мою каску так, что у меня зазвенело в ушах. Но, к счастью, этот осколок был уже на излете, и моя каска выдержала удар. Я ощупал свою голову и лицо. Крови не было. У меня болела голова, но гораздо меньше, чем порою бывало наутро после посещения пивной с Зоммером и Конрадом. Нужно было продолжать сражаться.
– Найди мне минометчиков! – закричал я Конраду.
– Постараюсь, – ответил он.

Мы оба просматривали местность. Я увидел еще одного пулеметчика и выстрелил в него. Пулемет замолчал. А через миг я услышал радостный возглас Конрада:
– Вот они, твари, за джипом! – он указал мне рукой.

Оторвав взгляд от прицела, я увидел английский джип, на который указывал Конрад. Наведя туда свой оптический прицел, я увидел прямо за джипом 2 пары минометчиков, которые вели огонь по нашим позициям.
В ту же секунду я подстрелил одного из заряжающих. У его напарника сдали нервы, и он бросился бежать, но моя следующая пуля его опередила. Зато двое других минометчиков не растерялись и залегли за джипом. Оттуда мне их было не достать. Я на удачу выстрелил по джипу. Надо сказать, это только в фильмах так бывает, чтобы машина взорвалась, когда в нее попадет пуля. Или если ты трассирующей стреляешь и попадешь точно в бензобак, то машина может взорваться. А иначе у тебя никаких шансов подорвать машину. Однако моя пуля, видимо, напугала одного из минометчиков. От страха он сделал глупость и ринулся бежать. Как только он оказался в зоне моей видимости, я выстрелил ему в туловище. Точно не знаю, убил я его или ранил. А вот четвертый минометчик оказался умнее. Он оставался за джипом, и его я достать не смог. Впрочем, самое главное, что они перестали стрелять по нам из минометов.
– Посмотри, танк! – услышал я голос Конрада.
– Там еще и пулеметчики засели, черт бы их побрал! – выругался Зоммер.

Танк стоял в окопе, края которого были обложены мешками с песком. Позиции пулеметчиков находились позади. Их траншея также была обложена мешками с песком. Она находилась метрах в 500 от нас, и нам были видны только стволы пулеметов. Мы с Зоммером смирились с тем, что не можем уничтожить танк из своих винтовок, и стали ждать, пока хоть один из пулеметчиков высунет голову. Не знаю, как это удалось тем пулеметчикам, но они засекли нас раньше, чем мы успели подстрелить кого-то из них. Их пулеметы начали стрелять в сторону нашей позиции, а вслед за этим по нам ударила танковая пушка.
Мы только чудом успели залечь на дно окопа. Мы были целы, но слышали, как совсем рядом рикошетят пулеметные пули, и никто из нас троих не решался поднять голову. Так продолжалось несколько минут. А потом мы услышали сильный взрыв. Вслед за этим стало тихо, и я выглянул наружу. Оказалось, взорвался боекомплект британского танка. Скорее всего, в него попала мина, выпущенная одним из наших минометов. Видимо, она угодила как раз в боекомплект, раз он сдетонировал. Остов танка горел, пулеметчики, которые прятались за танком, больше не стреляли. Скорее всего, мало кто из них уцелел. Эффект от этого внезапного взрыва был таким, что почти все на несколько секунд прекратили огонь. И тут я услышал крики наших офицеров, они орали приказ командира батальона:
– Отходим в горы!
Это было верным решением. Несмотря на успех нашей атаки, на стороне союзников оставался значительный численный перевес. К тому же из наших очень многие уже погибли. Мы отступали, оставляя их тела, забирая только половинки опознавательных медальонов.
Британцы стреляли нам вслед, но их огонь был не слишком эффективным, и мы потеряли при отступлении всего несколько человек. Мы с Конрадом и Зоммером достигли безопасного места невредимыми.
Каким был итог боя? Нашей группе, так или иначе удалось выполнить стоявшую перед нами задачу. Мы уничтожили британскую артиллерию. И теперь те из нас, кто остался жив, заслужили хотя бы короткий отдых.
Выбрав подходящее место, я с Конрадом и Зоммером уселся на землю. Мы были насквозь мокрыми от пота и поспешили снять с себя рубашки. Солнце палило нещадно. Я сделал жадный глоток из фляжки, а потом вылил себе на голову небольшое количество воды и растер ее по волосам. От этого стало немного легче.
В животе у нас уже урчало, и мы достали свои сухие пайки. Так сделали и многие другие парашютисты, разместившиеся поблизости. Поев, я пересчитал про себя ребят из взвода снайперов. Уцелеть удалось только половине взвода.
Примерно через час нам стал отчетливо слышен доносившийся издалека грохот артиллерийских орудий и разрывы бомб. Подошедший к нам сержант сообщил приказ командира батальона. Как только остальная часть дивизии достигнет пляжа, простиравшегося внизу, мы должны были присоединиться к атаке против войск союзников, расположившихся на подступах к Кании.
Впрочем, мы уже знали по опыту, что наши войска вряд ли продвинутся к пляжу слишком быстро. Поэтому части солдат было приказано вырыть небольшие траншеи на подступах к нашему лагерю на случай неожиданной атаки со стороны британцев или местных партизан.
Зоммер сказал, что нам также следует вырыть окоп для себя. Нам с Конрадом это казалось излишней предосторожностью, но мы верили опыту Зоммера и взялись за дело, хотя и с некоторой неохотой. Почва на горе была довольно твердой, а мы были измотаны недавним боем, добавьте к этому ужасную жару. Мы все измокли, пока вырыли окоп. Вряд ли ошибусь, если скажу, что при этом мы с Конрадом оба про себя проклинали Зоммера.
Весь остаток дня вплоть до наступления темноты грохот боя постепенно приближался, но наши товарищи так и не вышли к пляжу. Наши товарищи продвигались даже медленнее, чем мы ожидали. Союзники, несмотря на потерю артиллерии, располагали достаточными силами и отчаянно сражались.
К вечеру жара начала понемногу спадать. Конрад раздобыл где-то игральные карты. Он предложил нам с Зоммером сыграть в Скат. Когда мы играли, к нам подошел один из офицеров из командования батальона. Мы встали перед ним и салютовали.
– Вольно, – сразу сказал он. – Парни, вы сегодня сделали большое дело. Я очень доволен, что вы действовали вместе с нашей частью.
– Рады стараться, господин лейтенант, – ответил Зоммер.

Лейтенант пожал руку каждому из нас.
– Надо, чтобы кто-нибудь из вас дал мне урок стрельбы, когда окончится эта война, – улыбнулся он. – Мне это пригодится на охоте.
– Всегда готов, если вы будете ставить пиво, – пошутил я.

Мы все вчетвером дружно расхохотались.
Когда лейтенант ушел, мы сыграли еще разок, а потом улеглись спать в своем окопе. Ночь снова выдалась холодной, и мы лежали вплотную друг к другу, чтобы хоть как-то согреться в нашей не слишком теплой униформе.
На рассвете мы услышали, что артиллерийские снаряды взрываются уже немного ближе, но все еще на достаточном отдалении. Нашим товарищам требовалось продвинуться еще на значительное расстояние, чтобы достигнуть пляжа.
Мы позавтракали остатками сухого пайка. Свой пакет с леденцами я сохранил, на случай если совсем проголодаюсь. Кроме того, мне пришла в голову счастливая идея, и я обменял две своих сигары на часть сухого пайка одного из горных стрелков. Таким образом, у меня оставалось еще немного дополнительной еды, а сигары мне все равно были без надобности, я не курил.
Конрад в отличие от меня расставаться со своими сигарами не собирался.
– А все-таки командованию следовало бы выдать нам дополнительный паек перед отправкой на эту операцию, – ворчал он.
– Конечно, следовало бы, – согласился я. – Но кто же знал, что все так затянется?
– Но даже голодные мы должны сделать все, чтобы победить здесь, – Зоммер посмотрел на нас с заговорщическим видом. – Знаете почему?
– Почему? – спросили мы разом.
– Потому что с Крита британцы могут добраться до румынской нефти. А без этой нефти нам будет тяжело воевать с Британией.

Что ж, Зоммер знал больше нашего. Он дружил с некоторыми офицерами. И теперь нам стало ясно, почему нам так нужно взять Крит. «Значит, мы захватим этот остров любой ценой», – сказал себе я. Мне было понятно, что серьезная война с Британией неизбежна, а Крит, по сути, был ее началом.
К полудню немецкие войска так и не достигли пляжа.
Ожидание давило на меня. Когда ждешь боя – это всегда очень тяжело в эмоциональном плане, тебя мучает тревога. А вот когда начинается бой, там ты уже действуешь, там бояться некогда.
Единственное, что было приятным, это то, что в небе появились тучи. Жара спала, и вскоре пошел небольшой дождь. Мы все были рады ему, но он быстро прошел.
Около часа дня в небе появились немецкие бомбардировщики «Дорнье». Многие из наших начали радостно махать руками пилотам.
– Наверное, они нам сбросят еду и боеприпасы, – предположил Конрад.

И действительно, с самолетов полетели контейнеры. По крайней мере, мы не ожидали, что это может быть чем-то другим, кроме контейнеров.
– Ну, я же говорил тебе, – восторженно сказал Конрад.

И вдруг мне показалась, что контейнеры выглядят иначе. А еще через несколько секунд первый «контейнер» ударился о землю и взорвался. Это были бомбы! Они начали взрываться в противоположном конце лагеря. Взрыв был настолько сильным, что я отчетливо почувствовал, как задрожала земля у меня под ногами. Уже от первых взрывов сразу погибли не менее десяти солдат.
Со всех сторон начали раздаваться крики:
– В укрытие!

Я с Зоммером и Конрадом тут же запрыгнул в свой окоп. Голова Конрада была серьезно оцарапана осколком. Мы с Зоммером тут же перебинтовали его.
Бомбардировщики между тем развернулись и начали делать новый заход на лагерь.
– Черт возьми, надо пустить сигнальную ракету, чтобы они поняли: мы свои! – закричал Зоммер.
Несомненно, эта мысль пришла в голову не ему одному. И буквально через секунду в воздух взмыло сразу несколько сигнальных ракет. Однако самолеты проигнорировали наши сигналы и продолжили бомбардировку.
– Что они делают, они сошли с ума? – закричал я, стараясь переорать грохот взрывавшихся бомб.
– Они, наверное, приняли нас за британцев! – так же громко заорал мне в ответ Зоммер.

Мы вжимались в окоп, на каждом из нас были надеты каски. Я молился, чтобы в наш окоп не упала бомба.
После разрыва очередной бомбы меня охватила злость, и я взял в руки свою снайперскую винтовку. Зоммер положил руку на ее ствол:
– Гюнтер, убери ее! Ты не должен стрелять по ним.
– Почему нет?
– Это только убедит этих придурков в том, что мы враги. Наш единственный шанс уцелеть, в том чтобы они разобрались.

Я снова вжался в окоп. Еще одна бомба взорвалась на территории нашего лагеря неподалеку от нас. С краев окопа на нас посыпалась земля. Мои зубы ударились друг об друга, и я начал ощупывать языком, все ли они на месте. В состоянии шока я посмотрел вверх и увидел лежавшую рядом с нашим окопом голову горного стрелка. Высунувшись, я увидел, что его оставшееся без головы тело лежало рядом с находившимся неподалеку окопом, превратившимся в воронку. Бомба угодила прямо туда, и взрывная волна выбросила тело.
У меня случилась истерика, я заплакал. Зоммер втащил меня на дно окопа. Бомбардировка продолжалась более получаса. После этого самолеты улетели обратно на север, откуда они и появились.
К этому моменту я уже пришел в себя. Мы с Зоммером вылезли из окопа и стали помогать медикам перетаскивать тела раненых и убитых. Мы узнали, что окоп, в котором находилась радиостанция, получил прямое попадание. Пилотам махали несколькими германскими флагами, но они так и не заметили их. У всех нас было подавленное настроение, каждый в открытую говорил о некомпетентности тех, кто направил на нас бомбардировщики. Даже офицеры были злы на командование как черти!
Мы с Зоммером подошли к восемнадцатилетнему пареньку из горных стрелков, который был ранен. В результате авианалета этот солдат лишился одного глаза.
Зоммер попытался утешить его:
– Ты вернешься домой, парень. Тебе повезло, ты остался жив.

Паренек только стонал в ответ. Видимо, ему было нестерпимо больно.
А я вдруг вздрогнул, подумав о том, что было бы, если б я сам вернулся домой с одним глазом, или без руки, или без ноги. Был бы я нужен Ингрид в этом случае? Наверное, да. Но все-таки я стал бы обузой для нее. Я заставил себя не думать об этом.
Через некоторое время внизу завязался бой: наши товарищи достигли пляжа. И мы получили приказ выступать в атаку.
Мы спустились вниз на свои прежние позиции, с которых мы отступили во время предыдущего боя. Оттуда нам были уже видны наступающие немецкие войска. Они были всего в нескольких сотнях метров от нас. Немецкие пехотинцы непрерывно вели огонь, забрасывали гранаты в британские окопы и постепенно занимали их один за другим. Германская артиллерия непрерывно работала по остаткам британских войск. Многие из солдат союзников начали отступать.
Несколько секунд я просто осматривался по сторонам. За это время я стал свидетелем того, как в один из окопов, куда британцы сложили своих умирающих товарищей, упала немецкая мина. Почти все сразу погибли. Между тем немецкие бойцы, находившиеся на пляже, увидев нас, усилили мощь своего наступления. Мы, снайперы, немедленно открыли огонь по противнику. Тем более что теперь нам противостояли уже значительно меньшие силы, чем днем раньше. Наши пулеметчики и простые стрелки к этому моменту также открыли огонь.
Потребовалось всего около часа, и все войска союзников, защищавшие Канию, были уничтожены, взяты в плен или спаслись бегством. Впрочем, спастись бегством удалось немногим.
Все поле боя было усеяно трупами. Мы спустились с горы с основными силами 5-й горно-стрелковой дивизии. Город Кания был захвачен нами.
После этого горные стрелки, совершавшие переход через горы, получили небольшую передышку и, что самое главное, горячую еду. Медицинский взвод тут же занялся ранеными. Для их размещения был организован временный госпиталь в одном из больших складских строений в пригороде Кании.
Ранение Конрада оказалось легким, и мы вместе с ним и Зоммером вернулись в свою часть. Многие жители к этому моменту покинули свои дома, и мы разместились в одном из пустых домов вместе с ребятами из нашей роты. Там мы рассказали сослуживцам о нашем переходе через горы, о столкновениях с партизанами и о том, как нас атаковали немецкие бомбардировщики. В свою очередь, мы узнали о том, что осуществленное нами уничтожение британской артиллерии серьезно помогло продвижению наших войск. Таким образом, обходной маневр через горы оказался блестящей тактической задумкой, которая помогла значительно снизить потери и способствовала более скорому взятию Кании.
Наутро мы втроем как участники перехода через горы получили двойные рационы. Это было весьма кстати, учитывая накопившийся у нас голод.
5-я горно-стрелковая дивизия была разделена на две части. Одна половина ее сил была направлена на восток, к Ретимо. Другая половина – на юг, к Сфакии. Перед каждой частью дивизии стояла задача выдворить с Крита остатки британских войск. Нам, парашютистам, было приказано двигаться вместе с группой, направленной на восток.
Мы передвигались вдоль подножия гор. Море находилось на севере в нескольких километрах от нас. Мы преследовали отступающую британскую пехоту.
Через некоторое время мы встретили сопротивление. Несколько британских солдат окопались и, видимо, прикрывали отход остальных. Нам, снайперам, не составило труда разобраться с ними. После этого один из наших подбежал к британскому окопу, чтобы для верности швырнуть туда гранату. Однако подход к окопу оказался заминированным, и он погиб.
После этого мы уже опасались мин и продвигались вперед гораздо осторожнее. Более того, нескольким саперам из горных стрелков было приказано взять миноискатели и двигаться впереди основных сил. Нам, снайперам, нужно было сопровождать саперов. При этом мы были предельно сосредоточены и даже почти не переговаривались друг с другом, только внимательно смотрели по сторонам. От этого могла зависеть наша жизнь.
Через некоторое время миноискатель одного из саперов запищал. Я ожидал, что он начнет разминирование, но он просто обозначил опасную зону флажками, чтобы остальные могли обойти ее.
Мы продолжали продвигаться, стараясь двигаться по следам отступавших британцев. Это давало нам некоторую гарантию, что мы если и наткнемся, то на отдельную мину, а не на целое минное поле. Через некоторое время внезапно раздался выстрел, и один из наших саперов упал подстреленный. Мы все тут же повалились на землю. Выстрел прозвучал откуда-то издалека. Было ясно, что это дело рук британского снайпера. Однако ни я, ни Конрад, ни Зоммер не могли разглядеть, где прячется противник.
– Гюнтер, смотри во все глаза! – приказал мне Зоммер, а сам приподнял свою каску на пехотной лопатке. В ту же секунду в каску вошла пуля, а я заметил вспышку на конце ствола в кустах, находившихся в четырехстах метрах от нас. Я очень быстро прицелился туда и выстрелил.
Каска Зоммера была пробита насквозь. Он приподнял ее еще раз, новых выстрелов не последовало. Но мы не могли быть до конца уверены, что я попал в британского снайпера. Прихватив сапера, Конрад с Зоммером начали осторожно продвигаться к кустам, а я остался прикрывать их. Через несколько минут они уже радостно махали мне руками. Оказалось, я попал врагу точно в голову.
Больше в этот день мы уже не сталкивались со снайперами противника. Было лишь несколько небольших стычек с вражеской пехотой. Мы продолжали идти по следу британской пехоты и к вечеру вышли к небольшой деревеньке. В ней совершенно не было жителей. Мы ожидали, что улицы будут заминированы. Но мин не было.
Вскоре мы вышли к дороге на Ретимо. Когда окончательно стемнело, мы разбили лагерь и окопались. Ночь прошла непривычно тихо. Британцы полным ходом отступали к противоположной стороне острова.
Утром мы получили горячий завтрак из полевых кухонь. Вскоре мы узнали, что ночью британские войска были эвакуированы с острова. Наши парашютисты, заброшенные в Гераклион, были свидетелями того, как эвакуировались британские войска.
В течение двух последующих дней наши войска захватили весь остров. К 1 июня германские части контролировали весь Крит. В ходе операции мы потеряли убитыми и пропавшими без вести около 4000 человек и примерно половину от этого числа ранеными.
Потери среди парашютистов оказались столь значительными, что нас больше не стали применять для массированных десантных атак с воздуха. Более того, после боев за Крит мы перестали быть элитными войсками в полном смысле этого слова: к нам поступило много новобранцев, которые не успели даже толком научиться прыгать с парашютом.
[Сражение на Крите — операция «Меркурий» (нем. Unternehmen Merkur) — стратегическая десантная операция Германии в ходе Второй мировой войны. Сражение за Крит происходило с 20 по 31 мая 1941 года. Операция имела целью уничтожение британского гарнизона на острове Крит для установления стратегического контроля над Средиземноморским бассейном. Операция «Меркурий» вошла в историю как первая крупная операция воздушно-десантных войск. Несмотря на тяжёлые потери, немецкие десантники смогли выполнить поставленные перед ними задачи и обеспечить высадку основных сил немецких войск.
Численность греческих войск составляла около 9 тыс. чел. В их состав входили эвакуированные с материка 12-я и 20-я дивизии, 3 батальона 5-й (Критской) дивизии, батальон критской жандармерии, гарнизон Ираклиона (численностью до батальона) и прочие разрозненные части. Помимо этого, на острове также находились сводные части курсантов военной академии и эвакуированные с материка учебные полки греческой армии, укомплектованные новобранцами.
Британские войска на Крите состояли из гарнизона острова (14 тыс. чел.) и эвакуированных из Греции частей британской армии, насчитывающих до 15 тыс. чел. В эвакуированных войсках отсутствовала значительная часть тяжёлого вооружения, оставленного при отступлении. Ядро этих войск составляли 2-я новозеландская дивизия (всего 6700 человек), 19-я австралийская бригада (всего 7100 человек) и 14-я британская пехотная бригада.
План генерала Штудента подразумевал захват аэродромов силами парашютистов 7-й парашютной дивизии с последующей переброской на захваченные аэродромы войск 22-й аэромобильной дивизии. Датой начала операции первоначально было назначено 16 мая. Впоследствии она была перенесена на 20 мая, а 22-я аэромобильная дивизия была заменена 5-й горнострелковой дивизией. Кроме этого, в резерве находилась 6-я горнострелковая дивизия, дислоцированная в районе Афин.
Общая численность 7-й парашютной и 5-й горнострелковой дивизий составляла 22 750 человек. 750 человек должны были быть доставлены планерами, 10 тыс. выброшены с парашютами, 5000 высажены транспортными самолётами и 7000 доставлены морем. Воздушную поддержку осуществлял 8-й авиационный корпус люфтваффе в составе 280 горизонтальных бомбардировщиков, 150 пикирующих бомбардировщиков и 150 истребителей.
Основным вооружением немецкого десантника был карабин Маузер 98k. Около четверти высаженных парашютистов вместо карабина были вооружены пистолет-пулемётом MP-38 или МР-40. Каждое отделение имело в своём распоряжении ручной пулемёт MG-34. Недостаток более тяжёлого вооружения немецкие технические и военные специалисты попытались компенсировать 75-мм безоткатным орудием 7,5 cm Leichtgeschutz 40.
Английские войска использовали винтовки «Ли-Энфилд», ручные пулемёты «Брен» и станковые пулемёты «Виккерс». Союзники имели около 85 орудий различных калибров, часть из которых была трофейными итальянскими орудиями без боеприпасов. ПВО состояло из одной лёгкой зенитной батареи 20-мм пушек, силы которой были поделены между двумя аэродромами.
Танковые силы антигитлеровцев состояли из 9 пехотных танков «Matilda IIА» эскадрона «B» 7-го Королевского Танкового полка и 16 лёгких танков «Mark VIB» эскадрона «С» 4-го Гусарского полка Его Величества.
Греческие войска преимущественно были вооружены 6,5-мм горными карабинами Манлихер-Шенауер и 8-мм винтовками Штайр-Манлихер М1895, полученными в качестве репараций после окончания Первой мировой войны. Около тысячи греков имели невероятно устаревшие французские винтовки Гра образца 1874 года. Большая и лучшая часть тяжёлого вооружения была ранее передана на континент, в распоряжении же греческого гарнизона Крита оставалось лишь 12 устаревших французских пулемётов Сент-Этьен М1907 и около 40 лёгких пулемётов различных производителей.
Силы передового базирования составили 750 человек. Целью передового отряда стал аэродром Малеме, который мог принимать «Юнкерсы» с главным десантом.
Силы вторжения были разделены на три группы с различными задачами:
Группа «Марс»: Центральная группа (командующий генерал-лейтенант Зюссман), — захват Ханьи, Галатасаи и Ретимнона.
Группа «Комета»: Западная группа (командующий генерал-майор Ойген Майндль), — захват аэродрома Малеме и подходов к нему.
Группа «Орион»: Восточная группа (сначала под командованием полковника Бруно Бройера, позже командование должен был принять генерал Рингель), состоящая из одного парашютного полка и одного горно-пехотного полка, — захват города Ираклиона и его аэродрома.
Главным пунктом атаки оказался аэродром Малеме. В день высадки, 20 мая, германским парашютистам не удалось полностью захватить посадочную площадку. Однако в 5 часов утра 21 мая новозеландские пехотинцы, австралийские солдаты взвода техобслуживания и взвод зенитчиков, которые держали оборону на этом участке, предприняли атаку, при поддержке двух танков. Немцы отбили атаку и контратакой отбросили британские войска. Генерал Фрейберг экономил силы, так как ждал основные силы немцев, которые, по его данным, должны были высадиться с моря, не задействовал корабельную артиллерию, и, таким образом, упустил шанс на победу. Утром 21 мая немцы получили подкрепление и очистили окрестности Малеме, после чего они получили возможность сажать на аэродром тяжёлые транспортные самолёты. 23 мая британцы безуспешно атаковали аэродром. 24 мая они были вынуждены оставить подходы к аэродрому и отойти на укреплённые позиции к востоку от Малеме. 21 мая на аэродроме стали приземляться части 5 немецкой горнострелковой дивизии и артиллерия. Получив возможность высаживать пехоту, используя воздушный мост, нанеся авиацией серьёзные потери британскому флоту и наземным силам, немцы достаточно быстро захватили остров.
30 мая, когда британский арьергард ещё удерживал область Лутро-Сфакию, командующий гарнизоном генерал Фрейберг покинул вечером Крит на летающей лодке. Согласно записи в Журнале боевых действий 5-ой горно-стрелковой дивизии немцев последний очаг сопротивления на острове Крит был подавлен к 16 часам в районе Сфакии. 1 июня, на следующий день после окончания эвакуации, британцы официально объявили о сдаче острова.
Королевский британский военно-морской флот эвакуировал в Египет около 15 000 солдат, потеряв несколько кораблей, потопленных или повреждённых.
Потери -
Британская армия потеряла бoльшую часть дислоцированных на острове военнослужащих. Потери Великобритании и её доминионов составили более 4000 убитыми и ранеными и 11 835 пленными. Греческая армия после операции практически перестала существовать.
Британский ВМФ потерял в битве за Крит (исключительно от действий авиации): 3 крейсера, 6 эсминцев, 10 вспомогательных судов и более 10 транспортов и торговых судов. Также были повреждены 3 линкора, авианосец, 6 крейсеров, 7 эсминцев. Погибли около 2 тыс. человек. Британские ВВС потеряли 46 самолётов.
Немцы потеряли около 6000 человек из 22 000 участвовавших в операции. Люфтваффе потеряло 147 самолётов сбитыми и 73 в результате аварий (в основном транспортные).
Важнейшим итогом операции по захвату Крита стало то, что в дальнейшем Гитлер категорически запретил использовать воздушно-десантные части в крупных операциях, во избежание тяжёлых потерь в личном составе.]
Транспортировка на базу в Берлин всех уцелевших бойцов из нашей дивизии заняла около недели. Прибыв туда, я надеялся, что получу отпуск домой, но, к моему глубокому разочарованию, этого не произошло. Единственное, что утешило меня, это письмо от Ингрид. Она писала, что все у них хорошо, а мой сын подрастает и скучает по отцу. Я в ответ написал им письмо о том, как я скучаю по ним, а также о том, что я жив и здоров и моя служба идет вполне нормально. Рассказывать о большем я не решился, поскольку переписка, как я уже говорил, подвергалась цензуре.
Новички, поступившие к нам, смотрели на участников Критской операции как на героев. Конечно, это льстило нашему самолюбию, но уже не так, как могло бы льстить раньше. Слишком дорогой ценой нам досталось это звание героев. И тем не менее штурм Эбен-Эмаэля и Критский десант – это легендарные страницы истории немецких парашютных войск. И я испытываю определенную гордость от того, что был участником этих событий.
После Критской операции я вскоре был произведен в сержанты, Зоммер – в фельдфебели, а Конрад – в младшие унтер-офицеры. Между тем наша дивизия была преобразована в элитную пехотную дивизию. Мы получили артиллерийские и противотанковые орудия. Однако изменение нашего статуса, конечно, вызывало у многих чувство обиды. Но мы с Зоммером утешали себя тем, что благодаря случившемуся мы, вероятно, больше не будем участвовать в настолько опасных операциях.
Что еще интересно, после войны я много читал об успешных бомбардировках британскими ВВС территории Рейха. Но это не совсем так. По крайней мере, даже после войны я мало слышал от немцев о серьезных разрушениях, вызванных британскими авианалетами до середины 1941 года.
Таким образом, жизнь Германии продолжала течь своим чередом. А наша дивизия после переформирования была переброшена в Польшу. Но, конечно, вначале мы еще ничего не знали о том, что совсем скоро нас ждет война с Советским Союзом, которая окончится трагедией для Германии.

Глава седьмая
Операция «Барбаросса»

Еще когда мы ехали в Польшу, нам в глаза бросались усиленные дозоры вдоль железнодорожных путей. Зоммер сказал, что это не предвещает ничего хорошего. Но я утешал себя тем, что более опасных боев, чем те, в которых мы побывали, уже быть не может.
В Польше мы ожидали приказа. Никто из нас, простых бойцов, ничего не знал точно. И поэтому, как водится, ходили разнообразные слухи. Некоторые говорили о том, что нам предстоит поход на Индию и якобы Москва уже дала разрешение на проход войск Вермахта через советскую территорию. С другой стороны, мы слышали о перемещениях Красной Армии возле наших границ. Это озадачивало нас всех. Мы знали о пакте между Гитлером и Сталиным, и Зоммер предположил, что это какой-то секретный маневр, чтобы одурачить англичан.
Только ночью с 21 на 22 июня 1941 года перед самой полуночью мы были разбужены по приказу командира роты. Когда мы построились, командир роты прямо перед нами распечатал коричневый конверт и зачитал нам находившийся там приказ и прокламацию Гитлера. Все мы были ошарашены и слушали, затаив дыхание. Нам предстояло напасть на Советский Союз, самую большую страну в мире.
Конечно, думая об этом, все мы ощущали тревогу.
Каждый из нас слышал в школе о неудавшемся походе Наполеона на Россию. Впрочем, у Наполеона не было танков, а у фюрера их было огромное количество. У Наполеона не было Люфтваффе. Но, самое главное, нам объяснили, что война с Советским Союзом – вынужденная мера. Москва сама готовила нападение на Германию, а мы ее просто опередили. Впоследствии, когда мы увидели, какая огромная масса советских войск, военных складов и аэродромов была сосредоточена у самой нашей границы, мы окончательно поверили в то, что русские собирались напасть на нас. Мы их просто опередили. Что ж, значит, нам предстояла война ради жизни, ради будущего Германии.
Ожидая выдвижения вперед, мы нервно смотрели на часы. Многие из нас курили сигарету за сигаретой. Наконец мы снова оказались в грузовиках. Прежде чем достигнуть Советского Союза, нам предстояло преодолеть значительный отрезок пути по оккупированной русскими войсками части Польши. Мы были напряжены, встревожены, как это всегда бывает перед боем, и ехали, практически не разговаривая друг с другом. В кузове грузовика был отчетливо слышен рев его мотора.
Наша парашютная дивизия была частью группы армий «Центр», в которую входило более миллиона немецких солдат, тысяча танков, две тысячи артиллерийских орудий, двести тысяч автомашин и мотоциклов, двести тысяч лошадей. Мы выступали при поддержке около 900 самолетов Люфтваффе.
Одновременно с группой армий «Центр» Советский Союз атаковали группа армий «Север» и группа армий «Юг». Так начинался наш блицкриг. При этом немецкая авиация сразу вылетела бомбить советскую территорию, и прежде всего аэродромы, чтобы уничтожить находившиеся на них самолеты противника.
Наша 4-я парашютная двигалась позади танкового корпуса. Танковый корпус состоял из трех танковых дивизий, сопровождаемых сорока пехотными дивизиями, среди которых была и наша.
Вся наша огромная колонна остановилась у реки Буг, по которой проходила граница между германской и советской частями Польши. Немецкие артиллерийские орудия начали обстрел советской территории. Через некоторое время в ответ раздались залпы советских орудий. Новички из подчиненного мне отделения вздрагивали, когда падали советские снаряды, хотя они взрывались совсем далеко от нас. Я прикрикнул на своих солдат, что они не должны, как бабы, дрожать от каждого взрыва. Тем не менее мне и самому стоило некоторых усилий сохранить спокойное выражение лица, когда над нами пролетели пикирующие бомбардировщики Люфтваффе, направлявшиеся бомбить русские позиции. Услышав рев их моторов, я невольно вспомнил, как нас самих на Крите по ошибке бомбили немецкие бомбардировщики «Дорнье». Но на этот раз, конечно, ничего подобного не произошло.
Через некоторое время советская артиллерия была уничтожена, и наши танки начали переправляться через мост. Кроме того, через реку были переброшены два понтонных моста, чтобы ускорить продвижение войск. Тем не менее наша дивизия смогла переправиться на другой берег только к вечеру 22 июня. Все это время мы слышали где-то вдали громыхание взрывов. Мне это почему-то напомнило грохот устраивавшихся в Гамбурге каждое лето фейерверков, на которые я любил смотреть еще мальчишкой. Подобные странные сравнения иногда приходят в голову на войне.
После переправы мы получили время на сон, а перед рассветом мы быстро проглотили завтрак и получили приказ в пешем строю сопровождать танки.
Танки двигались достаточно медленно, чтобы мы поспевали за ними. Тем не менее некоторые из нас, и я в том числе, запрыгнули на танковую броню, чтобы не двигаться пешком. Вокруг нас то и дело мелькали польские сельские лачуги, которые казались оставленными жителями. Примерно через пять километров мы наткнулись на огромные силы русских. Они окопались на пологом холме. Я соскочил с брони и приказал своим бойцам сделать то же самое. Дальше мы продвигались под прикрытием танков. Когда между нами и противником оставалось менее километра, и мы и русские практически одновременно открыли огонь.
У русских было множество пулеметов и противотанковые орудия. Несколько наших танков загорелись всего через несколько секунд. Однако на нашей стороне был численный перевес, и мы продолжали продвигаться вперед.
Через некоторое время мне удалось занять удобную и относительно безопасную позицию позади небольшого холмика. Я начал стрелять в русских из своей снайперской винтовки. Уничтожив двоих пулеметчиков, я заметил офицера, который приказывал своим солдатам сменить пулеметчиков, убитых мной. В первую секунду я хотел застрелить офицера. Но потом я решил, что он может помочь в моей работе. И действительно, он подсылал к пулемету все новых и новых солдат, а я убивал их точными выстрелами в голову. Когда я таким образом убил около 5 человек, солдаты, видимо, перестали слушаться офицера. Тогда он достал пистолет и направил его на очередного солдата. Бедняге ничего не оставалось, кроме как подскочить к пулемету. Через миг ему в голову попала моя пуля.
Офицер больше не предпринимал попыток послать к пулемету кого-то еще, тогда я перевел свой прицел на него и, дождавшись момента, когда он в очередной раз высунет голову из окопа, выстрелил в этого офицера.
Бой продолжался еще около часа. В конце концов русские были окружены и сдались.
Вскоре после этого нам было приказано снова погрузиться в кузова грузовиков. Наш путь длился несколько часов, пока мы не достигли Белостока.
Танковый корпус и пехотинцы из его сопровождения к этому моменту уже продвинулись дальше на юго-восток. А нескольким пехотным дивизиям, нашей в том числе, было приказано взять Белосток и уничтожить его защитников.
Мы высадились из грузовиков в полутора километрах от города. Продвинувшись вперед примерно на километр, мы начали окапываться. В это время немецкая артиллерия открыла огонь по городу. К этому времени в других частях города уже шел бой. Однако по нам также открыла огонь русская артиллерия. Мы спешно начали окапываться. Один из снарядов взорвался неподалеку от наших позиций. В результате несколько бойцов погибли, в нашу сторону полетели оторванные взрывом руки и ноги. Новички были в шоке. Но наши с Зоммером окрики заставили их продолжить окапываться с удвоенной силой. И вскоре у всех нас уже были готовы небольшие окопы, запрыгнув в которые, мы продолжали орудовать лопатами, чтобы углубить их.
Когда достаточно глубокие окопы были готовы практически окончательно, очередной снаряд снова взорвался рядом с нами. Один из молодых снайперов в этот момент излишне высовывал голову, и осколок угодил ему прямо в каску. Он рухнул и заорал от боли.
Когда мы сняли с него каску, оказалось, что у него лишь содран кусок кожи на голове. Мы сразу перебинтовали его и утешили, сказав, что с подобными ранениями еще никто не погибал. Услышав это, он успокоился и практически перестал орать, только постанывал время от времени. Между тем появившиеся на окраине города русские пулеметчики открыли огонь, на который тут же ответили наши пулеметы. Кроме того, стали все чаще раздаваться винтовочные выстрелы.
Теперь мы и наши снайперы тоже должны были не мешкать, а искать цели. Осмотревшись, мы сразу заметили нескольких советских солдат. Они прятались за домами и деревьями. Поскольку в прошлом бою я видел, что многие русские были вооружены устаревшими примитивными винтовками, то здесь я предположил, что у них, возможно, попросту не было достаточного количества пехотных лопаток, чтобы окопаться. Впрочем, как бы то ни было, это играло нам на руку.
По приказу Зоммера наш снайперский взвод разом открыл огонь. Кроме того, к этому моменту бойцы Вермахта начали вовсю осыпать русских минами, выпущенными из 81-миллиметровых минометов. Эффект от разрывов этих мин был потрясающим: от каждой из них осколками поражалось сразу несколько русских, поскольку у них практически не было окопов.
Снайперская работа в подобных условиях также не представляла особой трудности. В результате даже каждому из наших новичков удалось уничтожить по несколько советских солдат. Я сам уничтожил четверых пулеметчиков и одного снайпера. После этого я уже не смог отыскать очередную цель.
Огонь советской артиллерии ослаб. Русские отступали в глубь города. Всего через несколько минут вслед за отступающим врагом устремились несколько немецких батальонов. Мы, снайперы, прикрывали их продвижение, следя за тем, чтобы нигде неожиданно не возник вражеский пулеметчик или снайпер.
Как только наши войска продвинулись примерно на сотню метров, мы выскочили из окопов и устремились следом. Русские солдаты к этому моменту уже были отчасти обескровлены: значительная часть их пулеметов и другого эффективного оружия была оставлена ими во время отступления прямо на позициях. В то же время значительная часть немецких пехотинцев была вооружена пистолетами-пулеметами МР-38 и МР-40, которые в ближнем бою были значительно эффективнее, чем устаревшие винтовки, которыми была вооружена основная масса русских.
Тем не менее советские войска продолжали сопротивление, мешая Вермахту захватывать город. Наш снайперский взвод разделился на две группы по девять человек, одну из которых возглавил я, а другую Зоммер. Каждая из групп должна была оказать поддержку в ближних боях частям, захватывающим город.
К этому времени артиллерия с обеих сторон практически прекратила огонь, поскольку расстояние между солдатами обеих армий зачастую составляло лишь несколько домов. Разрывы артиллерийских снарядов изредка доносились до нас лишь с северной части города, где, по всей видимости, находилась русская артиллерия. Оттуда раздавался ответный огонь, и русские снаряды летели в сторону южной окраины. Вероятно, русские весьма смутно представляли место нахождения артиллерии Вермахта.
Вместе с моим взводом я занял трехэтажное складское здание. Мы осторожно продвигались, обшаривая этаж за этажом, но так и не наткнулись ни на одного живого русского. Весь склад был забит какими-то деревянными ящиками, но нам было некогда изучать их содержимое. Поднявшись по скрипучей деревянной лестнице, мы оказались на третьем этаже. Третий этаж не имел потолка, а находился прямо под крышей. В крыше я увидел огромную дыру от снаряда. Прямо под ней лежало несколько мертвых русских солдат. Однако все они были уже без оружия и боеприпасов. Видимо, их товарищи забрали все это при отступлении.
Надо сказать, значительная часть крыши здания была полуразрушенной. Все окна из него также вылетели в ходе боя. Но его стены были кирпичными и могли служить для нас хотя и не самой надежной, но весьма не плохой защитой.
Выглянув в пустые окна, мы увидели бой, продолжавшийся всего через несколько домов от нас. Советские солдаты пытались задержать продвижение превосходящих немецких сил. Положение русских было безнадежным. Но тем не менее обе стороны несли потери. Я тут же приказал своим бойцам открыть огонь по русским. Однако нам удалось уничтожить лишь несколько солдат противника, остальные немного отступили и оказались вне поля нашего зрения.
Покинув здание, мы вскоре соединились с остальной частью взвода, возглавляемой Зоммером. Продвинувшись немного вперед, мы увидели, что наши пехотинцы устремились к северной части города вслед за отступающими русскими.
Тут к Зоммеру подбежал немецкий капитан, сопровождаемый несколькими бойцами.
– Что вы здесь делаете со своими солдатами? – спросил он Зоммера. Видимо, капитан решил, что наш взвод старается держаться позади основных наступающих сил, чтобы избежать непосредственного участия в бою.
– Мы снайперы, господин капитан, – ответил Зоммер. – Мы использовали склад позади нас и еще несколько зданий, чтобы вести огонь по противнику. Теперь русские отброшены на север, и мы перемещаемся на новые позиции.

Капитан оценивающе разглядел наградные знаки и нашивки на форме Зоммера. Ему стало понятно, что наш командир взвода участвовал еще в Первой мировой.
– Что ж, фельдфебель, продолжайте выполнять свою задачу. Я уверен, вы знаете свое дело, – капитан посмотрел на Зоммера гораздо дружелюбнее.
– Так точно, господин капитан! – Зоммер салютовал ему в ответ.

Бойцы под командованием капитана также продвигались к северной части города. Таким образом, получилось, что мы двигались бок о бок с ними. Мы вошли в спальный район. В нем практически каждый дом оказался занят русскими солдатами, и они начали вести по нам винтовочный огонь из окон.
Однако русские не подозревали, насколько плохой защитой для них окажутся стены польских домов. Зачастую эти покрытые штукатуркой стены были толщиной всего в один кирпич. Когда на них обрушился огонь немецких пулеметов, стены начали осыпаться под градом пуль.
Мы, снайперы, также знали свое дело и помогли пехотной роте, уничтожая красноармейцев, высовывавшихся с винтовками из окон.
В результате русские продолжили отступление. Они были отброшены к центру города, где находилось много массивных кирпичных зданий.
Наша пехота заняла дома, окаймляющие южную часть центра города. Но русские продолжали вести огонь по нам из соседних зданий. Зоммер подошел к уже знакомому нам капитану:
– Капитан, мои ребята могут очистить от противника обращенную к нам сторону любого из домов. После этого ваши солдаты могли бы подбежать к зданию и поджечь его огнеметами.

Капитану понравилась эта идея. Он согласился с Зоммером. Вдвоем они выбрали первое здание, на котором собрались попробовать такую атаку. После этого мы, снайперы, заняв позиции в доме напротив, открыли огонь по противнику. Как только обращенная к нам сторона здания была чиста от противника, по сигналу Зоммера вперед побежали двое огнеметчиков. Они направляли огненные струи в окна здания, а мы прикрывали их, продолжая вести прицельный огонь по русским.
Вскоре в здании, захваченном противником, начал разгораться серьезный пожар. Некоторые русские, спасаясь, пытались выпрыгивать из окон, но их настигали наши пули.
Подобным образом мы вытеснили советских солдат еще из нескольких домов. Конечно, наша тактика не сработала бы, будь русские вооружены немного лучше, но в той ситуации она оказалась более чем эффективной.
Примерно через пару часов Белосток был взят, русские отступили. На ночь мы остались в городе. Мой взвод ночевал в окопах на окраине. Всю ночь где-то далеко раздавался грохот взрывов снарядов и бомб. Но мы, старые вояки, уже не обращали внимания на это. А вот многие новички, я уверен, ворочались и не могли заснуть. Зато с каким упоением вечером они хвастались друг перед другом своими первыми убитыми. Я сам, когда был на их месте, относился к убийству людей, пусть даже это солдаты противника, несколько иначе. Но новички на четыре года моложе меня, они относились уже к другому немецкому поколению. Впрочем, возможно, это было лишь бравадой перед неожиданно обрушившимся на них ужасом войны.
На рассвете мы позавтракали и снова погрузились в кузова грузовиков. Мы оказались в числе пехоты, сопровождавшей танковый корпус группы Гудериана. Гейнц Гудериан был блестящим военачальником. Его танки громили врагов Германии в Польше, Бельгии, Франции, Югославии и Греции. Теперь настала очередь Советского Союза. Многим бойцам было спокойнее от того, что танковой группой руководит генерал Гудериан. Это вселяло в нас дополнительную уверенность в победе.
Однако, так или иначе, несмотря на отдельные быстрые успехи, в районе Белостока нас ждали еще долгие и тяжелые бои. Тем не менее вскоре мы вместе с другими частями заняли небольшой городок Волковыск. Другие немецкие дивизии держали позиции в районе населенных пунктов Слоним, Зельва, Ружаны. В результате силы русских, находившиеся в районе так называемого Белостокского котла, были окончательно окружены. При этом только нескольким небольшим частям удалось прорваться на восток, до того как окружение было завершено.
Теперь русские были у нас в руках. Они ожесточенно сопротивлялись, но мы продолжали теснить их превосходящими силами. И 3 июля советские части, окруженные под Белостоком, прекратили сопротивление и сдались в плен.
Между тем другая часть группы армий «Центр» окружила советские части в Минском котле. Всего в обоих котлах было уничтожено 11 стрелковых, 6 танковых, 4 моторизованные и 2 кавалерийские дивизии. Согласно данным нашего командования, в результате этих двух блестящих операций было взято в плен более 320 тысяч красноармейцев, в том числе несколько высокопоставленных генералов, а также около 3,5 тысячи танков и около 2 тысяч орудий.
Конечно, это очень сильно подняло наш моральный дух и деморализовало русских. Однако мы к этому моменту также успели убедиться, что сражаться с русскими – не самое легкое дело. Так, однажды мы стали свидетелями того, как наши 37-миллиметровые противотанковые орудия вели огонь по русским танкам. Снаряды наших орудий исправно попадали в лобовую броню танков Т-34. Но при этом в броне не появлялось пробоин. Снаряды с диким визгом и жужжанием рикошетили от танков. Правда, время от времени при этом они попадали в сопровождавших танки красноармейцев. Но от этого было не легче. Мы ведь не раз слышали пропаганду о том, что наши противотанковые орудия способны сокрушить любой танк. Сколько еще подобных неприятных сюрпризов могло ждать нас в России?
Впрочем, наше продвижение было победным, а потому мы редко задумывались о плохом. Уже на третью неделю войны наши войска вышли к Смоленску.
Смоленское сражение длилось гораздо дольше, чем мы ожидали. Русские сопротивлялись крайне отчаянно, хотя были обречены. Видимо, их командование не оставило им выбора. Красные командиры нередко стреляли в своих солдат, если те отказывались выполнять их приказы, пусть даже эти приказы были совершенно безрассудными.
Надо сказать, среди местных жителей, в том числе и в Смоленске, было немало недовольных коммунистическим режимом. Люди были недовольны тем, что у них отняли землю и согнали в колхозы. Впрочем, мы и сами видели, в каких условиях жили русские. Кроме того, им было запрещено даже верить в бога. Церкви были закрыты и нередко использовались как складские помещения, что не могло не оскорблять чувств верующих. Однако, как только в Смоленск вошли немецкие войска, уже в августе в Смоленском кафедральном соборе возобновились службы.
Все наши солдаты относились к мирным жителям на советской территории довольно неплохо. Так продолжалось до тех пор, пока не вышло специальное распоряжение фюрера о том, что русские относятся к низшей расе и с ними следует обращаться иначе, чем с представителями других народов. Это было бесчеловечным решением Гитлера, тем не менее некоторые восприняли его как приказ, особенно в последующий период войны, когда нам пришлось сталкиваться с партизанами. Тем не менее я сам и мои друзья всегда относились к мирным жителям по-человечески, какой бы национальности они ни были. За это я могу поручиться.
Мы вынужденно оказались захватчиками на русской земле. Нам просто нужно было защитить Германию от готовившегося на нее нападения коммунистов. А наша страна и без того была не в самом легком положении из-за войны с Британией. Поэтому нам пришлось атаковать первыми.

Глава восьмая
Операция «Тайфун»: рывок к Москве

Если в конце июля многие генералы Вермахта были убеждены, что война почти выиграна, то уже во время Смоленского сражения даже в солдатской среде начали поговаривать о том, что война вряд ли получится молниеносной.
Я хорошо помню, как 1 сентября получил официальное письмо из Берлина, в котором сообщалось, что срок моей службы продлен еще на 4 года.
Я выругался и разорвал письмо в клочья. Я так мечтал, что в самое ближайшее время вернусь к своей семье, но теперь этому вряд ли суждено было случиться скоро.
Услышав мои крики, ко мне подошел Зоммер.
– Что стряслось? – спросил он.

Выслушав меня, Зоммер сказал, что в этом нет ничего удивительного. Потом он добавил:
– Не болтай об этом, но запомни мои слова. Черт меня побери, если мы успеем вернуться домой к Рождеству!

Тем не менее 6 сентября 1941 года фюрер в своей директиве № 35 приказал разгромить до наступления зимы все русские войска на московском направлении. И 16 сентября, когда битва за Киев приближалась к успешному завершению, командование группы армий «Центр» издало директиву о подготовке операции по взятию Москвы. Эта операция получила кодовое имя «Тайфун».
Согласно стратегическому замыслу, крупные группировки войск Вермахта, сосредоточенные в районе Духовщины, Рославля и Шостки, должны были окружить и уничтожить основные силы русских в районе Вязьмы и Брянска и после этого молниеносно продвинуться к Москве с севера и юга, чтобы незамедлительно захватить русскую столицу.
Наша дивизия находилась в районе Духовщины. Перед началом операции мы получили значительные пополнения. Так, к моему удивлению и радости, в нашу роту попал мой друг Михаэль, вместе с которым я учился в снайперской школе. Зоммеру удалось договориться, чтобы Михаэль был направлен именно в наш взвод.
Оказалось, Михаэль был возвращен на фронт после госпиталя. В самом начале Русской кампании он получил ранение в руку. До этого он участвовал в боевых действиях в Бельгии, Франции, Югославии и Греции.
– А как поживает наш Антон? – спросил я.

И лицо Михаэля сразу изменилось.
– Он подорвался на мине во Франции, – сказал Михаэль, помрачнев. – У него оторвало обе ноги. Я тащил его к пункту первой помощи. Он так кричал… Скорее даже выл, чем кричал… Ему не смогли помочь. Но так, наверное, даже лучше. Куда это годится – жить без обеих ног?
– Да, наверное, лучше, – согласился я.

От веселости, нахлынувшей на меня при виде Михаэля, не осталось и следа.
Тем не менее мы проговорили с ним весь вечер. Через некоторое время к нам присоединился Зоммер. У него была припасена бутылочка шнапса, и мы распили ее в честь моей встречи с Михаэлем.
Через некоторое время разговор зашел о партизанах. Пробыв пару месяцев в госпитале, Михаэль не сталкивался с ними. С удивлением и ужасом он слушал то, что рассказывали мы с Зоммером.
В Советском Союзе было огромное количество партизан, противостоявших немецкой армии. Они сражались без униформы, без знаков различия, и их нельзя было опознать среди населения. Крестьянин, вспахивающий поле, женщина, работающая на кухне немецкой части, кузнец, сельская учительница или даже хозяин дома, в котором мы жили – любой из них мог принадлежать к партизанам.
Страшная судьба ожидала того, кто попадал в их руки. Чтобы добыть нужные им сведения, они прибегали к жесточайшим средневековым пыткам. С их помощью партизаны старались добыть информацию о последующих немецких атаках, перемещениях войск и вооружении. Пленным выкалывали глаза, отрезали языки и уши. Оказавшись в плену у этих варваров, никто не мог рассчитывать остаться живым. И лишь немногим везло оказаться застреленными в затылок без предшествующих мучений.
Впрочем, и бойцы Красной Армии обращались с пленными ничуть не лучше. Они тоже расстреливали практически всех, кто попадал к ним в плен. Они применяли пытки, правда, реже, чем партизаны.
Вооружение партизан было самым разнообразным. У них были как ножи, так иногда и автоматы. Однако наиболее распространены были винтовки и охотничьи ружья. Кроме того, в ближнем бою с танками они использовали бутылки с зажигательной смесью. Это простое в изготовлении оружие было тем более удобно для них, что у русских не было недостатка в пустых водочных бутылках! Впрочем, несмотря на свою примитивность, это оружие было очень эффективным: зажигательная смесь из фосфора и серы, воспламенившись, раскалялась до 1300 градусов.
Создание партизанского движения было дьявольским ходом Сталина. Организация этого движения началась на двенадцатый день после начала войны. Кроме того, Красная Армия проводила политику выжженной земли, которая означала, что все, что не удается забрать отступая, должно быть уничтожено.
У наших войск попросту не было времени выискивать партизанских вожаков среди жителей деревень. Из-за этого мирные жители постепенно оказывались в руках партизан. Это было тем более обидно, если учесть, что изначально многие русские встречали немецкую армию с хлебом и солью, как освободителей от ярма коммунизма.
Впрочем, партизаны были не единственным бедствием, обрушившимся на наши головы. У нас даже возникала мысль, не было ли это еще одной уловкой Сталина… На этот раз я говорю о вшах. Эти отвратительные мелкие паразиты буквально атаковали каждого солдата на Восточном фронте.
Нас поначалу удивляло, почему головы советских солдат были не просто коротко подстрижены, но и гладко выбриты. Однако теперь мы поняли, из-за чего русские предпочли такие прически. Вспоминая позднее о Восточном фронте, многие немецкие солдаты говорили прежде всего о вшах, которые были гораздо хуже клопов и тараканов. Огромное количество вшей водилось не только в русских избах, но и на открытом воздухе. Атакуя людей, они не смотрели на знаки различия, и их укусов не мог избежать никто, от рядового пехотинца до самого генерала!
Зуд в местах укусов вшей был настолько нестерпим, что мы невольно расчесывали кожу до крови. Спать во время атаки вшей было невозможно, поэтому по ночам мы отчаянно ловили их, когда они ползли у нас по груди, по позвоночнику или по ногам. Каждый боец за ночь убивал бессчетное количество вшей, раздавливая их пальцами. Тем не менее с нас все равно не сходили следы укусов, что свидетельствовало о том, что части этих тварей удавалось полакомиться нашей кровью безнаказанно. Любимыми местами вшей, в которые они кусали нас, были участки кожи с волосяным покровом и части тела, где проходит много кровеносных сосудов.
Нашим единственным спасением от этого бедствия на передовой стали русские бани, которые мы находили в деревнях. Когда в боях наступало затишье, мы ходили туда мыться так часто, как только это было возможно. После всего пережитого и увиденного, баня казалась для нас буквально островком цивилизации, который словно появился на этой варварской земле из другого мира. В бане мы ощущали себя словно в раю.
Михаэль, как оказалось, никогда не был в русской бане, и мы с Зоммером пообещали ему, что сводим его туда, как только представится случай.
Наше наступление было назначено на утро 2 октября. Ночь перед этим командир роты решил выслать на разведку группу, составленную из бойцов разных взводов. В результате я оказался командиром группы, в которую вошло еще двенадцать бойцов, в том числе Конрад и Михаэль. Зоммера командир роты по каким-то своим причинам решил не отправлять в разведку. Возможно, дело было в том, что у нас был на счету каждый командир взвода. К тому же, отправив нас двоих, командир роты рисковал лишиться сразу двух своих лучших снайперов.
Выступать на задание мы должны были около полуночи, и у меня оставалось еще несколько часов на сон. Однако мне не спалось. Где-то вдалеке, к востоку от нас, раздавались взрывы. Вероятно, это немецкая авиация бомбардировала противника. Эти звуки не беспокоили меня, я давно уже привык к грохоту взрывов. Но я знал, что, даже если наша разведывательная миссия пройдет гладко, на следующий день меня ждет очередной кровавый бой. Я думал об Ингрид, о сыне и своей стареющей матери. Мое сердце сжималось при мысли, что я могу погибнуть и им пришлют уведомление с соболезнованиями. Я не должен был допустить, чтобы мой сын рос без отца.
Думая обо всем этом, я в конечном итоге все-таки забылся коротким сном, но, наверное, всего на полчаса. Потом меня разбудил Михаэль.
– Иваны сейчас, пожалуй, дрыхнут без задних ног! – улыбался он. – Пора нам посмотреть, где они прячутся.

Нашей задачей было провести разведку в перелеске, лежащем к востоку от наших позиций, чтобы проверить, свободен ли он от врага. Ровно в полночь мы покинули свои позиции. Караульные были предупреждены о нашем задании, и мы могли не бояться, что по возвращении нас встретят огнем свои же товарищи.
Я убедил Михаэля не брать с собой на задание снайперскую винтовку. Во-первых, в случае ближнего боя в ночном лесу от пистолета-пулемета МР-38 могло быть гораздо больше толку. Во-вторых, если бы мы попали в лапы русским, со снайперами они бы расправились с особенной жестокостью. Об этом я знал не понаслышке. Во время Смоленского сражения у нас пропал один из молодых снайперов, а через несколько дней мы наткнулись на его тело. У него были отрезаны уши, нос и кисти рук, а кроме того, выколоты глаза. Несомненно, русские проделали с несчастным парнем все это, пока он был еще жив.
Моя группа осторожно двигалась следом за мной. Желтая луна ярко светила над лесом. Мы не произносили ни слова. Только время от времени раздавался треск сломанных веток, которые мы задевали, пробираясь между деревьями. Но все шло хорошо, если не считать того, что пару раз члены нашего отряда падали в незамеченные ими воронки от снарядов. Таких воронок в лесу было много, поскольку он подвергался интенсивному огню с обеих сторон.
Однако напряжение давало о себе знать, и наше воображение рисовало перед нами бойцов Красной Армии буквально за каждым деревом и каждым кустом. Продвигаясь глубже в лес, мы все сильнее потели – то ли от быстрого движения, то ли от нервов. Каждый раз, когда луна исчезала за облаками, небо на востоке вспыхивало, и все вокруг озарялось от осветительных ракет. Мы всякий раз вздрагивали при этом, говоря себе: «Нас заметили!» Но ракеты гасли, и темнота вновь накрывала лес.
Мы уже начинали верить, что в этом перелеске нет русских, когда грохот русского пулемета вдруг разорвал ночную тишину. Мы тут же повалились на землю, но трассирующие пули пролетели над самыми нашими головами. В панике я попытался зарыться руками в землю. Мой живот сводило от мысли, что это конец. Русские пули попали в позвоночник одному из наших солдат. Он заорал от боли, и это привело ко всеобщей панике. Осознав это, я заставил себя собраться: я ведь был командиром и отвечал за своих людей.
– Открыть ответный огонь! – заорал я, и мой крик отрезвил других бойцов.

Через несколько мгновений каждый из наших занял удобную лежачую позицию или привстал на одно колено, скрытый деревьями. И мы открыли ответный огонь. По всей вероятности, нам пришлось противостоять русскому взводу, который был отправлен в перелесок с тем же заданием, что и мы, то есть выяснить, занят ли он врагом.
Я переживал, что со мной нет снайперской винтовки. Она бы здорово пригодилась против пулеметчика. Но тем не менее нам через некоторое время удалось погасить пулемет очередями из своих пистолетов-пулеметов.
Не теряя ни секунды, мы отступили. Кто знает, сколько еще русских было в этом перелеске. Командир роты не был слишком удивлен нашим докладом.
– Русские, вероятно, ждут нашей атаки именно на этом участке, – сказал он. – Тогда мы изберем другой маршрут для наступления и ударим по ним с тыла.

До начала наступления оставалось всего несколько часов, мы пошли спать.
Перед рассветом шел мелкий липкий дождь. Первой в наступление пошла танковая группа с сопровождавшими ее пехотными частями. Вслед за ними двинулась вперед и наша дивизия. Совместно с танковой группой мы должны были нанести удар в стык 30-й и 19-й русских армий Западного фронта.
Мы, снайперы, двигались пешим маршем на расстоянии примерно пятидесяти метров от головы колонны. Неподалеку от нас шла медицинская рота, а также лошади, тащившие артиллерийские орудия.
Через некоторое время загрохотали огромные 150-миллиметровые артиллерийские орудия русских. В ответ ударили немецкие орудия. Это означало, что наша цель уже рядом. Мы зашагали быстрее.
Вскоре нам стали видны огромные вспышки огня, вырывавшиеся из дул русских орудий. Теперь мы были всего в паре сотен метров от советских войск, и по дивизии прошел приказ рассредоточиться.
Еще не рассвело, к тому же небо на востоке было затянуто тучами. Это была не лучшая погода для снайперской стрельбы. Тем не менее наш снайперский взвод продвинулся немного в сторону от наших бойцов, устремившихся в атаку, и, заняв позиции, мы начали выискивать цели.
Я увидел вспышку на конце ствола пулемета, который явно стрелял в моем направлении. Прицелившись, я сделал 3 быстрых выстрела. Пулемет затих, но вскоре из него снова открыли огонь. Я сделал еще 2 выстрела и сменил магазин. После этого я увидел вспышки на концах нескольких винтовочных стволов неподалеку от места, где находился пулемет. Я не был уверен, стрелять ли мне по ним, ведь это могли быть и наши бойцы, продвинувшиеся туда. Но через секунду пуля ударилась о край каски одного из снайперов из моего отделения. К счастью, он при этом не был ранен. Но медлить было нельзя, и я начал методично стрелять по каждой вспышке, возникавшей на конце ствола.
Остальные снайперы делали примерно то же самое. Все вместе мы медленно ползли вперед, используя в качестве прикрытий неровности местности и воронки от снарядов.
Вскоре мы подавили пехоту противника, которая защищала свою артиллерию. На нашей стороне был численный перевес, лучшее вооружение. Но, что самое главное, русские орудия не могли эффективно вести огонь по нам с такого близкого расстояния. Когда наш взвод оказался в паре десятков метров от одного из вражеских орудий, русские артиллеристы попросту побежали прочь. Однако многих из них тут же настигли наши пули.
Русские орудия находились в небольших траншеях. К тому моменту, когда мы достигли этих траншей, уже практически рассвело. Нам стали отлично видны советские солдаты, и, устроившись прямо в русских окопах, мы начали вести прицельный огонь по ним.
В некоторых местах между нашими пехотинцами и русскими завязался рукопашный бой. Однако здесь мы ничем не могли помочь своим. Все происходило так быстро, орудуя лопатами и прикладами, наши и враги постоянно перемещались. В результате мы не могли стрелять в советских солдат, не рискуя попасть в своих.
Однако у нас и без этого было достаточно целей. Мы уничтожали русских пулеметчиков, офицеров и простых пехотинцев. Минут через 20 нашей дивизией была уничтожена целая артиллерийская часть противника. Но примерно в полутора километрах от нас находились другие артиллерийские орудия противника, которые продолжали вести огонь.
Там шел бой между немецкими и русскими танками. С обеих сторон в нем также принимали участие несколько пехотных дивизий. Нас направили вперед, чтобы нейтрализовать артиллерию русских, долбившую по нашим танкам. Мы, снайперы, устремились вперед вместе с остальной пехотой.
Когда до орудий оставалось около 500 метров, мы с Зоммером приказали нашим бойцам залечь. Все вместе мы начали стрелять по артиллеристам. Первые наши попадания вызвали смятение у русских. Но потом в нашу сторону начали стрелять сразу несколько пулеметов. А у нас ведь даже не было пулеметов. Мы вжимались в землю, прячась за кочками. Тем не менее четверо наших молодых снайперов погибли, прежде чем мы сумели уничтожить пулеметчиков.
Мы продолжили продвижение вперед. Между тем наши танки хотя и несли потери, но явно теснили русских. Нам удалось уничтожить еще нескольких артиллеристов, а потом к их позициям уже подошли немецкие танки и пехота.
Через полчаса бой был выигран нами, и мы начали преследовать отступающие силы русских. В подобных боях и прошел весь день. В итоге только за один этот день наша дивизия продвинулась вперед на 20 километров.
Несмотря на накопившуюся усталость от боев, мы наступали, не жалея себя. Каждый из нас знал: чем скорее мы возьмем Москву, тем скорее вернемся домой. Это придавало нам силы и помогало быть почти бесстрашными.
Каждый день мы продвигались вперед на несколько десятков километров. Одновременно с нами другая танковая группа двигалась на Вязьму со стороны Рославля. При этом еще в первый день наступления Люфтваффе нанесло два воздушных удара по штабу Западного фронта. В результате у русских нарушилось управление войсками.
Уже 7 октября мы вышли к Вязьме, где нам удалось взять в кольцо около 20 стрелковых дивизий и 4 танковые бригады русских. Окруженные советские войска отчаянно сопротивлялись. Это замедлило наше продвижение. Но тем не менее к 13 октября они окончательно капитулировали. Из окружения удалось вырваться лишь немногим русским частям. Но, так или иначе, теперь нам было уже рукой подать до Москвы.
Правда, на помощь русским, как всегда, пришла их ужасная погода. В середине октября началась распутица. Дороги, которые и без того были ужасными, превратились в сплошную грязь. И это существенно замедлило продвижение наших войск.
Однако русские все равно готовились к тому, что мы возьмем Москву. 15 октября Государственный комитет обороны СССР принял решение об эвакуации, и уже на следующий день началась эвакуация из Москвы за Волгу управлений Генштаба, наркоматов, военных академий и других учреждений. Иностранные посольства также были эвакуированы из российской столицы. В городе были заминированы мосты, заводы и электростанции. Значительная часть населения была убеждена, что немецкие войска вот-вот войдут в Москву. Начались беспорядки. Люди грабили магазины и квартиры, оставленные эвакуировавшимися. Однако НКВД продолжало свою работу, арестовывая недовольных и расстреливая мятежников.
Генералом Гюнтерием Жуковым [Так автор книги называет Георгия Жукова] для защиты Москвы было сформировано народное ополчение, в которое вошло около 100 000 человек из гражданского населения. Более полумиллиона жителей сооружали на улицах баррикады и рыли противотанковые рвы. Военные законы теперь действовали и по отношению к гражданскому населению: «разжигатели паники, трусы и предатели» расстреливались. Город готовился к тому, чтобы Гитлер заплатил за его покорение как можно более дорогую цену.
Однако, как бы то ни было, еще в конце осени мы абсолютно не сомневались, что Москва будет взята.

Глава девятая
Долгая и холодная зима

Вплоть до начала декабря мы продолжали медленно, но верно приближаться к Москве. Однако 5 декабря началось контрнаступление Красной Армии, и мы ничего не могли с этим поделать.
Зимой с 1941-го на 1942 год в северных областях России были зарегистрированы пятидесятиградусные морозы. Столь холодных зим в этой стране не было уже 140 лет. Красная Армия воспользовалась ситуацией и подготовила контрнаступление, чтобы остановить немецкую армию у ворот Москвы. Русские говорили в те дни, что «генерал Мороз» сражается на их стороне.
Земля была промерзшей на метр, а то и больше, поэтому мы даже не могли вырыть окопы. И хотя на нас были шерстяные перчатки, нам приходилось постоянно двигать руками и пальцами, чтобы спастись от сильного обморожения, а также периодически ударять себя по груди, чтобы стимулировать кровообращение. У нас замерзали ноги, потому что наши кожаные ботинки, как оказалось, совершенно не подходили для русских морозов. А наше зимнее обмундирование прибыло к нам только тогда, когда в нем уже практически отпала необходимость.
Обмундированные по-летнему, мы, чтобы не замерзнуть, пользовались любыми покрывалами и меховыми изделиями, которые попадали в наши руки. Каждый надевал под свою летнюю униформу всю одежду, какая у него только была. Но даже при всех эти ухищрениях мы все равно жестоко страдали от холода. Если нам приходилось долго лежать на скованной морозом земле, многие сильно обмораживались. Раненые, которым не получалось быстро оказать помощь, порой замерзали до смерти. Только счастливчикам удавалось раздобыть русские валенки. Мало того, у нас даже не было меховых головных уборов. И под холодными стальными касками мы носили лишь вязаные подшлемники.
В Германии был объявлен сбор меховых изделий и других теплых вещей. Население откликнулось на этот призыв и жертвовало теплую удобную одежду, веря, что она поможет «мальчикам на фронте». Но, к сожалению, до нас доходила лишь небольшая часть этой одежды, в то время как горы теплых вещей оставались на сборных пунктах.
В ходе непрекращающихся боев численность фронтовых полков сократилась до трети от номинальной. Но мороз продолжал косить ряды тех, кто уцелел. От обморожений мы лишились едва ли не большего количества бойцов, чем в результате боев.
Советские войска также несли тяжелые потери, но в их огромной стране были громадные людские резервы. Кроме того, к морозам русские были гораздо привычнее нас. У них и обмундирование было соответствующее, и оружие в морозы работало лучше, чем наше. Им было легче переносить тяжести фронта, потому что их повседневная жизнь, судя по всему, была ненамного легче. В еде они были неприхотливы. В сумках, висевших у них на ремнях, лежал овес, из которого они на воде варили себе кашу. Помимо этого в качестве сухого пайка русские часто носили с собой сушеную рыбу. Во время еды они часто запивали ее водкой из своих фляжек. Впрочем, водку они могли пить и в любое другое время дня. Курили они махорку, из которой сворачивали самокрутки, используя газеты вместо папиросной бумаги. В боях они дрались, не жалея себя. В их патриотизме было нечто фанатичное.
В результате всего этого и бесчестной партизанской войны, организованной русскими, мы были вынуждены отступать. 16 декабря последовал приказ фюрера, предписывавший «удерживать фронт до последнего солдата». В этом приказе Гитлер утверждал: «Только подобного рода тактикой можно выиграть время, необходимое для переброски подкреплений из Германии и с Западного фронта, о чем я уже отдал приказ. Только когда резервы прибудут на запасные позиции, можно будет подумать об отходе на эти рубежи…»
Трудно сказать, что дал этот приказ немецкой армии. Возможно, без него хаотичное отступление наших войск привело бы к распаду всего фронта, и тогда бы немецкая армия повторила судьбу Великой армии Наполеона. По крайней мере, с такой оценкой происшедшего я сталкивался в книгах военачальников Вермахта.
Однако наша солдатская жизнь после этого приказа окончательно превратилась в ад. Каждый день приносил все новые и новые испытания. При этом мы видели вокруг только бескрайние заснеженные равнины, вид которых действовал на нас удручающе. Русские применяли тактику выжженной земли, и когда мы выходили к какой-то деревне в надежде согреться в сельских хатах, перед нами порою оказывалось только пепелище.
День ото дня на наши слабо укрепленные линии обороны наступали свежие сибирские и монгольские полки. Одетые в толстые ватные куртки с меховой подкладкой и теплые сапоги, они подползали к нашим передовым траншеям по ночам. И нам приходилось отступать с боями от одной деревни к другой. Ни днем, ни ночью у нас не было возможности соорудить себе сколь-либо серьезные укрытия. Рыть окопы в каменной от морозов земле с нашим очень плохим оснащением было пыткой, и нам мало что удавалось.
Я хорошо помню, как в один из декабрьских дней 1941-го наш батальон удерживал позиции, которые мы заняли в небольшой русской деревеньке где-то под Москвой.
Заняв деревню, мы обеспечили себе более-менее комфортные условия жизни на время, пока держали в ней оборону. Деревня была пустой и полуразрушенной, но уцелевшие дома, в которых осталась хотя бы крыша и четыре стены, теперь служили нам убежищем от страшного холода. Понеся огромные потери во время отступления, мы надеялись, что нам удастся как можно дольше удерживать позиции в этой деревне. Единственное, мы не могли позволить себе такую роскошь, как сон. Противник вовсе не был настроен дать нам хоть небольшую передышку. И вскоре мы снова находились под огнем, который русские вели от края леса, который был в 200 метрах от деревни.
Мы, снайперы, занимали позиции на чердаках домов. Деревянные чердаки не давали никакой защиты от пуль, но немного спасали от холода и ветра, а кроме того, мы были не так видны противнику. Тем не менее я постоянно выискивал пулеметчиков противника. Если бы хоть одна пулеметная очередь обрушилась на мой чердак, мне был бы конец.
Рядом со мной был Михаэль и еще двое снайперов, они занимались тем же самым, что и я. Зоммер и остальные снайперы были рассредоточены на других чердаках. Русские умело прятались в лесу. Даже мне было трудно выискивать цели. О наш чердак то и дело ударялись пули, выпущенные врагами из винтовок.
Тут настала и моя очередь получить ранение. Правда, оно оказалось легким, и я даже не почувствовал его сначала. За время боя у меня в крови накопилось много адреналина, который, как известно, приглушает боль, и я совершенно неожиданно для себя вдруг заметил, что моя левая перчатка, вдруг покраснела от крови. Очень быстро кровь оказалась и на моей куртке. Пуля сорвала кожу с внешней стороны кисти руки. Открытая рана кровоточила. Я быстро перебинтовал свою кисть. И вплоть до наступления темноты, когда русские перестали вести огонь, мне было больше некогда думать о своей ране.
Когда стемнело, я спустился с чердака, чтобы хоть немного передохнуть в избе и поспать хотя бы пару часов. И тут я почувствовал, что моя левая рука ужасно ноет. Я пошел на пункт первой медицинской помощи. Его я отыскал в одной из соседних хат. Внутри нее лежали около полутора десятка наших раненых. Некоторые из них выли и стонали. А у наших медиков уже не было морфия, чтобы облегчить их страдания.
Санитар быстро осмотрел мою руку и продезинфицировал ее. Он сказал, что у меня нет ничего серьезного, а рука болит, возможно, из-за того, что задет нерв, но с этим он ничего не может поделать. Я поспешил уйти из медпункта, где сама атмосфера была давящей и нагнетала дурные предчувствия.
Вернувшись в избу, я увидел Зоммера и Конрада, разговаривавших с Михаэлем. Оказывается, они пришли узнать, жив ли я. Они были моими настоящими друзьями.
– Пока мы вместе, мы обязательно продержимся, – сказал я им.
– Мы еще войдем в Москву, только ослабнут морозы, – сказал Конрад.
– Конечно, мы победим, – согласился Зоммер, хотя его слова и не прозвучали особенно бодро. – А теперь нужно хоть несколько часов поспать. Утром Иваны не заставят долго ждать себя.

Мы улеглись, подстелив на пол солому, которую нам удалось раздобыть в соседнем сарае. Каждый из нас очень надеялся, что русские не нападут ночью. Впрочем, на этот случай у нас были выставлены часовые, которые из-за мороза постоянно менялись.
Ночь прошла спокойно. Но на следующий день русские, по всей видимости, даже подтянули резервы. Интенсивность огня их пехоты значительно возросла. Очередную передышку мы получили только с наступлением ночи.
Наше положение не было обнадеживающим. Резервов у нас не было, и рассчитывать на чью-то огневую поддержку мы также не могли. Основные силы нашего полка находились слишком далеко от нас, и у них также на счету был каждый боец. Подобный расклад не обещал ничего хорошего. Однако нас радовало хотя бы наличие крыши над головой и стен, защищавших от русской непогоды. Мы собирались держаться до последнего.
Тем не менее мы все почувствовали огромное облегчение, когда через несколько дней получили из полка приказ об отступлении. Основанием для этого приказа стали сведения, полученные в ходе допросов пленных, а также разведданные, говорившие о том, что силы противника выдвигаются на наше направление вместе с резервными войсками, следом за которыми движутся танки. Противостоять такой огромной массе войск не мог не только наш батальон в его тогдашнем состоянии, но и более многочисленное формирование. Русские контратаковали силами, значительно превосходящими наши, и останься мы в деревне, наша часть была бы неминуемо уничтожена.
На рассвете мы тайно подготовились к отходу и бесшумно покинули деревню. Отступая, мы опасались, что русские будут преследовать нас. Но наши опасения, к счастью, оказались напрасными. Красноармейцы, точно так же как и мы, страдали от свирепого холода. И вполне естественно, что они были рады сменить открытые позиции в лесу на теплые деревенские дома и не спешили снова на мороз.
Чтобы достигнуть очередной деревни, нам пришлось совершить двухчасовой марш-бросок, двигаясь по сугробам метровой высоты. По пути мы постоянно растирали снегом лица друг друга, едва на них появлялись желтые пятна, которые были первым признаком обморожения. Только это и позволило нам избежать более серьезных последствий.
В деревне, которую мы заняли и которая стала нашим очередным рубежом обороны, жилыми были 3 или 4 дома. К этому времени мы уже умели кое-как объясняться с жителями, используя жесты и несколько десятков русских слов, которые мы почерпнули из немецко-русских разговорников, напечатанных специально для солдат Вермахта на Восточном фронте.
Из рассказа тех, кто остался в деревне, мы узнали, что остальные жители ушли от боев к родственникам, которые жили в других местах. Хозяевам избы, которую мы заняли, видимо, просто не к кому было уходить. В этой избе жила женщина лет 40, ее дочка лет 18 и старуха. Глава семьи и сыновья, если они, конечно, были, по всей вероятности, находились в Красной Армии.
Когда наши хозяева поняли, что мы не собираемся причинять им вреда, немного расслабились. Между тем наша скованная морозом униформа и кожаные ботинки также начали оттаивать. Хозяйка приготовила картошку в мундирах, которую мы ели, не очищая, закусывая полузамерзшими луковицами. В ответ на их дружелюбие мы отдали им плитки шоколада из нашего сухого пайка.
Надо сказать, как ни примитивны были бревенчатые хаты с их земляными полами, но они защищали от непогоды и в них мы могли согреться, сидя у печки. Многие дома состояли всего из одной комнаты, в которой спала вся семья. Правда, к нашему ужасу, нам приходилось делить тепло и уют русской хаты не только с ее семьей, но и с блохами и вшами. Однако чем сильнее становились морозы, тем меньше мы переживали из-за вшей и блох!
Деревенские хаты были для нас спасительным убежищем, и во время боев мы берегли их как зеницу ока. Вернувшиеся из разведывательного выхода или отстоявшие в карауле бойцы даже не обращали внимания, если мимо них по полу пробегала мышь. Главное, что мы были в тепле. Кислый аромат тыквенного супа уже не вызывал у нас отвращения. Горячий суп согревал нашу кровь, и наши руки и ноги наконец отходили от мороза.
Когда наступала ночь, вся семья ложилась спать на печь, устланную старыми покрывалами. Мы же ночевали на соломе, которую клали для нас на пол. Если же в доме был младенец, то его люлька висела под потолком прямо над нашими головами. Несмотря на средневековые условия быта и войну, а может, именно благодаря войне, нам было уютно в этих крестьянских домах.
Нашим хозяевам всегда что-нибудь перепадало от нас, когда мы получали свои сухие пайки. Правда, продуктовое обеспечение доходило до нас далеко не всегда. В погодных условиях, которые были тогда, поставки продовольствия и всего остального очень часто задерживались по многим причинам. Колонны грузовиков преодолевали свой путь по замерзшим дорогам, лишь когда двигались позади гусеничной техники.
Горячую еду нам доставляли с батальонной полевой кухни. Ее либо несли бойцы у себя за спиной в специальных канистрах, либо привозили на санях, запряженных крестьянскими лошадьми. В некоторых случаях это был долгий и опасный путь. Поэтому порой наша еда доставалась русским солдатам, перехватывавшим ее на пути и убивавшим тех, кто должен был ее доставить. Тем не менее номинально наш ежедневный рацион на Восточном фронте был вовсе не так уж плох (и уж в любом случае значительно лучше, чем у красноармейцев). В него входило 650 граммов хлеба, 45 граммов масла или других жиров, 120 граммов сыра, 120 граммов свежего мяса, 200 граммов джема или искусственного меда, 10 граммов цикориевого кофе и 2 сигары или 6 сигарет «Юно». Правда, сигареты до нас доходили довольно редко, но поскольку я не был курильщиком, это мало расстраивало меня.
Но вернусь к деревне, о которой я говорил. Там мы пробыли 3 или 4 дня. А потом нам пришлось покинуть ее. На своем участке фронта мы не могли ничего сделать, чтобы остановить продвижение контратакующей Красной Армии. Нам оставалось только отступать и ждать перелома ситуации.
Единственной нашей радостью были письма и посылки из дома. Меня очень радовали письма от Ингрид и моей матери, в которых они рассказывали о своей жизни и моем подрастающем сынишке Курте. Кроме того, один раз они прислали мне посылку с теплыми вещами и несколько раз с продуктами. Все это ужасно радовало.
Однако по вечерам при мыслях о доме и близких, наоборот, становилось тоскливо. Они находились так далеко от нас, а мы воевали в этом далеком варварском краю. Единственное, чем мы утешали себя: мы должны были воевать, было бы гораздо тяжелее, если б русские напали на нас первыми.
К концу декабря мы были измотаны из-за всех обрушившихся на нас лишений. К этому времени изменился и наш внешний вид. Наша униформа была изодрана и выцвела из-за пыли, дождей, грязи и снега. Но нас уже не волновало то, как мы выглядим. Когда в письмах из дома нас спрашивали о нашем настроении, мы не знали что ответить.
К этому моменту мы уже не боялись военной цензуры, ведь что может быть страшнее фронта? Но я не хотел расстраивать Ингрид и мать, а поэтому писал им о том, что все идет хорошо и я смотрю в будущее с оптимизмом. Точно такие же письма писали и Конрад, и Михаэль, и другие бойцы.
В предрождественские дни мы жили в большом блиндаже, находившемся у самой передовой. Он был рассчитан на двенадцать человек, и в нем мы могли даже стоять в полный рост. Выход из блиндажа вел прямо в траншеи. При этом наш блиндаж был достаточно безопасен, и мы могли бояться только прямого попадания в него. Крыша блиндажа была сделана из положенных в два слоя толстых березовых стволов. В нем у нас стояла железная печка, которая в сочетании с толстым слоем снега вокруг стен поддерживала в блиндаже постоянное уютное тепло. Правда, мы не топили печку в дневное время, поскольку ее дым стал бы хорошим ориентиром для врага. Однако те, кто не был в карауле в светлое время суток, прекрасно согревались в нагревшейся за ночь соломе, укрывшись шинелью вместо покрывала. У некоторых из нас было даже по две шинели: вторые шинели доставались нам от павших товарищей.
Рождественскую ночь мы провели на позициях, отражая очередную атаку русских. Мы даже забыли пожелать друг другу счастливого Рождества.
Зона боевых действий нашего батальона включала несколько деревень. Согласно теории мы должны были удерживать участок линии обороны протяженностью около километра, но в действительности нам приходилось защищать участок в три-четыре раза большей протяженности.
При этом связь между частями Осуществлялась через телефонный кабель и специальные вооруженные отряды. Последние, однако, могли перемещаться только после наступления темноты. А телефонный кабель, протянутый через голое пространство, постоянно рвался из-за непогоды и вражеского огня.
Связь нужно было восстанавливать любой ценой. Нас, снайперов, нередко отправляли вместе со связистами. Мы должны были прикрывать их на случай нападения русских. Я отчетливо помню одну из первых своих подобных вылазок.
Мы выходили искать разрывы кабеля, только когда темнело. И когда стояла уже кромешная тьма, тем более что в России зимой темнеет очень рано. Со мной был Конрад и еще несколько бойцов. Мы медленно шли по снегу, который предательски скрипел под нашими сапогами. Была звездная ночь. Вокруг простирались холодные пустые равнины, в одном виде которых было что-то дьявольское. Если мы проходили мимо отдельно стоящих деревьев, то порой проваливались в глубокий снег, доходивший нам по пояс, а то и по грудь. Дело в том, что около деревьев наст был не таким прочным.
Наш маршрут казался безлюдным, но мы уже знали, как умеют маскироваться русские. У меня с собой была снайперская винтовка. Я все-таки стал рисковать брать ее на подобные задания. Конечно, попади я в плен к русским, меня ждала бы мучительная смерть, но зато винтовка могла очень пригодиться, если бы мы наткнулись на засевшего в засаде пулеметчика. Однако пока мы шли, винтовка висела у меня на плече, а в руках я сжимал свой МР-38, из которого я тут же бы открыл огонь в случае внезапной атаки русских. Несмотря на видимую безлюдность окружающего пейзажа, они могли прятаться где угодно, это мы уже знали по опыту.
Наконец мы нашли место разрыва кабеля. Связисты подошли к нему, чтобы соединить разорвавшиеся концы. И вдруг прогремел взрыв. Один из связистов погиб, другой остался без руки. Мы тут же заняли боевую позицию, ожидая, что враги сидят в засаде и атакуют нас, воспользовавшись ситуацией. Но этого не произошло. Засады на этот раз, к счастью, не было.
Впоследствии во время вылазок мы не раз натыкались на мины, оставленные русскими не только в местах разрыва, но и вообще на пути нашего следования. С этим нужно было что-то делать, и нас стали сопровождать саперы с миноискателями. Однако они сами не слишком рассчитывали на успех подобных мер. Дело в том, что миноискатели того типа, которым располагали мы, не находили мины в деревянных корпусах, а именно такие мины зачастую и устанавливали против нас русские.
В конце концов мы сами стали устраивать засады там, где проходил наш кабель. Тем, кто отправлялся в засаду, мы всей частью собирали одежду потеплее, ведь им предстояло провести не меньше часа, оставаясь неподвижными среди снега и мороза. При этом для маскировки мы пользовались специальными белыми плащами.
Пару раз находиться в засаде довелось и мне вместе с другими снайперами. Русские, как правило, приходили устанавливать мины небольшими группами от 2 до 5 человек. Нам, снайперам, ничего не стоило уничтожить их, если место засады было выбрано верно. В результате уже через месяц Иваны отказались от этих своих трюков, и восстановление связи стало для нас гораздо более безопасным.
Тем не менее невероятные морозы делали нас почти неспособными вести бои. В январе ситуация нисколько не улучшилась. Поэтому время нахождения в карауле для каждого отдельного бойца было сокращено. Теперь часовые сменялись каждые полчаса. На позициях караульных лежал толстый слой соломы, но это все равно не спасало от обморожений, которые можно было получить не то что за половину часа, но и за более короткий временной промежуток. Обморожения были частым явлением. И, если я правильно помню, один бедный парень даже замерз до смерти. Тем не менее покидать караульный пост было запрещено при любых обстоятельствах.
Это было вынужденной мерой. Русские воевали на своей территории, а потому умели обращать себе на пользу даже непогоду, в том числе и нашего злейшего врага – снег. Под снегом они прорыли целую систему тоннелей, которую использовали, чтобы незаметно подбираться к нашим траншеям. Однажды им даже удалось незаметно выкрасть ночью сразу двоих наших бойцов из окопа на краю деревни. Русские всегда использовали непогоду, чтобы захватить языков.
Стараясь избежать подобной участи, караульные, дежурившие на передовой, периодически выпускали в воздух осветительные ракеты, которые парили на небольших парашютах и освещали окружающую территорию. Также, чтобы показать русским, что мы начеку, мы время от времени выпускали по одной-двум пулеметным очередям. Таким образом, мы одновременно отпугивали многочисленных голодных волков, которые с наступлением ночи подбирались к нашим траншеям. Эти животные порою подходили к позициям даже целыми стаями.
Волчий вой нагонял на нас тоску и дурные предчувствия. Но даже он был лучше, чем завывание «органа Сталина». Так мы прозвали секретное оружие русских, которое они сами называли «катюшами».
Снаряды, выпускаемые этим оружием, скорее напоминали ракеты. Невероятный грохот взрывов, языки пламени – все это ужасно пугало наших бойцов. Когда нас обстреливали «катюши», у нас горела техника, гибли люди. Однако, к счастью, у русских было мало подобных установок и снарядов к ним. Поэтому урон, наносимый этим оружием, был не слишком ощутим. Его применение давало скорее психологический эффект.
Говоря о психологическом воздействии на нас, нельзя не сказать и о советской пропаганде. Время от времени до нас доносились усиливаемые репродукторами звуки популярных немецких песен, которые пробуждали в нас тоску по домашнему уюту. Вслед за этим звучали пропагандистские призывы на немецком. Они играли на том, что мы измотаны, голодны, а некоторые из нас успели отчаяться. Русские призывали нас: «Сдавайтесь победоносной Красной Армии, тогда вы вернетесь домой сразу после окончания войны», «Сдавайтесь! У нас вас ждут женщины для утех и много еды!»
Как правило, эти призывы вызывали у нас только озлобленность. Но были и те немногие, кто малодушничал и темной ночью переходил на сторону русских. Дальнейшей их судьбы я не знаю, но, судя по тому, что творилось в Германии после нашего поражения, думаю, вряд ли кто из перебежчиков получил обещанные блага.
Кроме призывов через громкоговорители, советская пропаганда также обрушивалась на нас в форме листовок. Мы их использовали по более подходящему назначению, хотя они и были не из самой мягкой бумаги. Поэтому мы несильно огорчались, когда постоянно кружившиеся над нами советские самолеты У-2 сбрасывали на нас листовки, но периодически они также сбрасывали на нас и бомбы.
Это была самая страшная зима в моей жизни. Но хуже всего было, когда нас, пехоту, атаковали советские танки Т-34. Эти машины были хорошо вооружены и без труда продвигались как по снегу, так и по распутице. Их броня, как я уже говорил, была очень тяжело пробиваемой. Когда русские танки заставали нас врасплох, а мы находились в траншеях, то мы вжимались в свои окопы и позволяли им проехать над нами. Сразу после этого у нас завязывался ближний бой с русскими пехотинцами, сопровождавшими танки. Во время этого боя мы также старались уничтожить и танки, бросая в них сзади гранаты. В результате даже если мы побеждали, то несли огромные потери.
Могилы своим товарищам мы рыли зимой в конце деревни или у дороги с помощью ручных гранат. Как я уже говорил, земля была настолько скована морозом, что ее не могли взять лопаты. Мы расчищали снег и, орудуя ломами, делали углубления, в которые клали гранаты. Затем мы наливали в эти углубления немного воды, которая, быстро замерзнув, надежно удерживала гранаты там, куда мы их поместили. Теперь оставалось только выдернуть чеку и со всех ног бежать в укрытие. Взрыв подбрасывал в небо огромные комья промерзшей земли. Так повторялось несколько раз, пока не получалось яма достаточного размера. После этого мы немного расширяли ее с помощью ледоруба и клали в нее тело нашего товарища. Над могилой всегда старались установить крест, сделанный из двух палок. Это все, что мы могли сделать для своих погибших, большинство из которых так и остались в безымянных холмиках на чужой земле.
И тем не менее мы продержались зиму, мы сохранили линию фронта. Все вокруг по-прежнему было белым от снега, но морозы ослабли. В начале февраля к нам наконец поступила давно обещанная зимняя одежда, в том числе и собранная жителями Германии. Она замечательно защищала от холода. И нам было бы намного легче, если б она пришла раньше. Но, так или иначе, советское наступление выдохлось к середине февраля 1942 года. К нам поступили пополнения, вооружение и боеприпасы. Светило солнце, начиналась весна. Мы надеялись, что она принесет нам победу.

Глава десятая
Летнее наступление

Вся Германия ждала от сил Вермахта нового успешного наступления летом 1942 года. Гитлер отверг планы новой атаки на Москву, считая подобные действия слишком предсказуемым шагом. Фюрер приказал сосредоточить основные усилия Вермахта на южном секторе фронта. Он стремился захватить контроль над нефтяными месторождениями Кавказа и рекой Волгой, являвшейся главной транспортной артерией, которая связывала европейскую часть Советского Союза с его остальными громадными территориями.
Осуществление целей Гитлера позволило бы парализовать военную промышленность и экономику Советского Союза, а значит, обеспечивало нам успех в войне.
8 мая 1942 года немецкая армия вновь начала свое наступление в России. Наша дивизия снова продвигалась вперед вместе с группой армий «Центр», атакуя Крымский регион Советского Союза.
Русские делали все, что могли, чтобы остановить нашу армию, но это им в очередной раз не удалось. 4 июня группа армий «Центр» вышла к Севастополю. Противник превратил этот огромный город в неприступную крепость. К нему были стянуты десятки советских дивизий, в том числе пехота, танки и артиллерия. В результате восьмимесячная осада Севастополя частями группы армий «Юг» не принесла результата. Командование надеялось, что появление дополнительных сил из группы армий «Центр» позволит взять город.
Наша деятельность как снайперов сводилась к тому, что мы уничтожали защищавших город артиллеристов, пулеметчиков, наводчиков, офицеров и даже простых солдат. Это было для нас привычным делом. Основную же работу выполняли, конечно, наши артиллеристы.
Поскольку оборона Севастополя с суши опиралась на многочисленные форты, наше командование решило применить крупнокалиберную осадную артиллерию. К городу было стянуто более двухсот немецких батарей. В большинстве из них были обычные полевые орудия крупных калибров, в том числе и сохранившиеся со времен Первой мировой.
Однако при штурме Севастополя были использованы и не имевшие аналогов в мире сверхтяжелые осадные орудия, такие как 420-миллиметровые гаубицы «Гамма» и 600-миллиметровые мортиры «Карл». Но, что самое интересное, под Севастополем было впервые применено 800-миллиметровое орудие «Дора» (или «Швере Густав», как его называли в честь генерала, сыгравшего решающую роль в разработке этого чуда немецкой техники). «Дора» весила целых полторы тысячи тонн и стреляла снарядами, каждый из которых весил по 7 тонн, на расстояние от 25 до 40 километров. И хотя в целом это орудие показало себя не слишком эффективным, но, как вспоминал Манштейн, оно «одним выстрелом уничтожило огромный склад боеприпасов на берегу бухты Северной, укрытый в скалах на глубине 30 метров». [Дора - железнодорожное артиллерийское орудие. Разработано фирмой «Крупп» в конце 1930-х годов. Орудие было применено при штурме Севастополя в 1942 году. Общая численность войск, привлеченных к обслуживанию артустановки «Дора», достигала более 4000 человек. Скорострельность 1 выстрел каждые 45 минут или до 14 выстрелов в день, максимальная дальность стрельбы 50 км. Вес снаряда 4,8 тонн фугасный; 7,1 тонн бетонобойный, калибр 807 мм (31,5 дюйма). Время подготовки орудия к стрельбе складывалось из времени оборудования огневой позиции (от 3 до 6 недель) и времени сборки всей артиллерийской установки (трое суток). Большинство послевоенных авторов оценили соотношение боевых возможностей артсистем сверхкрупного калибра к затраченным ресурсам как неудовлетворительное. Начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии, генерал-полковник Франц Гальдер высказался так про Дору: «настоящее произведение искусства, однако совершенно бесполезное».]
Непосредственно в штурме Севастополя я не участвовал. Город был взят уже 1 июля. Наши части начали успешно продвигаться в сторону Сталинграда, огромного промышленного центра, названного в честь вождя русских. В то лето немецкой армии везде сопутствовал успех. В течение следующего месяца силы Вермахта отбросили Русский фронт назад на 300 километров, взяв Воронеж и Ростов. Наша армия в тот период побеждала и за пределами границ России. В Северной Африке фельдмаршал Эрвин Роммель, несмотря на мощнейшее противостояние союзников, взял Тобрук, портовый город в Ливии, имевший огромное стратегическое значение. Немецкие подводные лодки появились возле Лонг-Айленда, и их команды могли наблюдать за автомобильным движением на улицах Нью-Йорка. Кроме того, немецкие подводные лодки начали действовать в территориальных водах Канады.
В боях по пути к Сталинграду каждый из нас, снайперов, каждый день убивал чуть ли не по десятку красноармейцев. Примерно в то время наша часть получила небольшое пополнение, и в наш взвод попал новый 18-летний снайпер по имени Рольф. Выглядел он даже на пару лет моложе своего возраста.
Зоммер начал расспрашивать новичка:
– Приходилось ли тебе участвовать в боях, рядовой?
– Нет, фельдфебель Зоммер! – Ответ был отчеканен достаточно бодро.
– Насколько хорошо ты умеешь стрелять?
– Во время подготовки я был лучшим в своем взводе.
– Что ж, это хорошо, – ухмыльнулся Зоммер. – Я люблю возиться с «зелеными» снайперами. У них еще не так много дурных привычек, от которых их следует отучать. Запомни, рядовой, ты должен слушаться меня. Это позволит тебе прожить немного дольше, чем если ты будешь делать иначе. Тебе это понятно?
– Так точно, фельдфебель Зоммер. – На этот раз в голосе новичка уже не было бравады. Было видно, что он боится предстоящих боев.

Потом я спросил у Зоммера:
– Дружище, не слишком ли ты запугал этого Рольфа?
– He слишком, – ухмыльнулся Зоммер. – Из новичков следует выбивать всякую дурь, чтобы они не лезли на рожон. А если он не трус, то ничего с ним не станет плохого от моих запугиваний.

Зоммер начал обучать Рольфа точно так же, как до этого обучал меня. Однажды мне пришла в голову странная мысль. А что если сложить пару тысяч солдат противника, убитых Зоммером, с тем количеством, которое убили все его ученики. Насколько громадной будет итоговая цифра? Впрочем, об этом было лучше не думать. У меня самого к этому времени было несколько сотен убитых врагов, правда, далеко не все мои попадания были зафиксированы официально. Однако я убивал солдат противника, чтобы не могли выстрелить в моих товарищей. Я спасал сослуживцев, я воевал за Германию. Это оправдывало меня.
В конце августа немецкие бомбардировщики начали массированные бомбардировки Сталинграда. Однако город был защищен громадными естественными преградами – рекой Доном с запада и рекой Волгой с востока. В городе и вокруг него была сосредоточена огромная армия русских, включавшая пехоту, танки и артиллерию.
23 сентября началась битва за Сталинград. Однако нам, парашютистам, было объявлено, что мы возвращаемся в Германию из-за осложнения обстановки на Западном фронте. Когда Зоммер объявил нам, что мы скоро вернемся на Родину, мы сначала не поверили ему. А потом всем взводом даже устроили небольшую пирушку в честь нашего отбытия с Восточного фронта.
Дорога до Берлина заняла у нас 3 недели. Небольшой отрезок пути мы преодолели в кузовах грузовиков, а дальше ехали в товарных вагонах поезда. Мы проезжали мимо Смоленска и других русских городов, через которые мы прошли с боями. Мы проехали Украину и достигли территории Польши. В Польше на стене одного из привокзальных домов мы увидели огромную полустершуюся надпись: «Передайте Германии привет от нас!» Без сомнения, она была сделана солдатами, двигавшимися на восток. Кто знает, возможно, к тому моменту, когда мы читали эту надпись, они уже давно погибли в России, так и не увидев вновь своей родины.
Когда мы покинули Россию, почти на всех станциях и во время промежуточных остановок нас встречали медсестры-добровольцы немецкого «Красного Креста» с большими дымящимися чашками кофе. Мы пили кофе и шутили с ними. В их глазах мы были фронтовиками, героями. Это кружило головы молодым солдатам и заставляло улыбаться нас, бывалых вояк.
По пути мы коротали дни за игрой в карты и разговорами. Воодушевленные возвращением на Родину, мы много разговаривали о семьях и доме. Только Зоммер, как всегда в таких случаях, говорил об охоте и других посторонних вещах. К этому времени я уже знал почему. Его жена умерла от воспаления легких через несколько месяцев после их свадьбы. Детей у них не было, а Зоммер любил ее всю жизнь и поэтому жил один. Возможно, именно этим и объяснялось, что ему нравилось учить молодых снайперов и он относился к ним по-отечески.
Прибыв в Берлин, мы получили отпуска сроком на неделю. Я звал Зоммера поехать со мной, но он отказался. Домой я приехал в самом начале ноября 1942 года. Я не ожидал, что так много зданий в Гамбурге окажутся разрушенными бомбежкой. Ингрид писала мне только о незначительных авианалетах, которые они пересиживали в подвале под нашей булочной, даже не ходя в бомбоубежище. И я охотно верил в то, что эти авианалеты действительно были незначительными, поскольку именно так и оказывалось всегда до Русской кампании.
К тому же я не ожидал, что британцы опустятся до того, чтобы так массированно бомбить женщин и детей.
Меня привело в шок, когда я увидел разрушенное здание всего в паре десятков метров от нашей булочной. Впрочем, сама булочная оказалась целой и невредимой. Войдя в нее, я почувствовал давно забытый и такой родной запах свежего хлеба и пирожных. Я увидел мою маму и Ингрид, стоявших за прилавком. Они обе выглядели немного постаревшими. И обе не узнали меня в первые секунды. Русский фронт очень сильно изменил меня, мое лицо вытянулось и похудело. У меня изменились манера держаться, взгляд и даже жесты. Моя униформа выглядела старой и потрепанной. Единственное, я сам, по крайней мере, был более-менее чистым и у меня не было вшей. Еще в Польше мы прошли санобработку, а по прибытии в Берлин были снова осмотрены, и в казармах у нас наконец появилась возможность по-человечески помыться. А то, представляю, как бы удивились мать и Ингрид, если бы я явился к ним в типичном обличье «фронтовой свиньи».
Я ошалело смотрел на мать и Ингрид и не мог произнести ни слова. Потом вдруг из подсобки к прилавку выскочил мальчик лет пяти. Я сразу понял, что это мой сын.
– Курт! – воскликнул я, распахивая объятия.

Но мой сынишка испугался и спрятался за Ингрид.
– Гюнтер, это ты? – разом воскликнули Ингрид и моя мать.

Они обе заплакали и разом устремились ко мне, чтобы обнять меня. А Курт продолжал стоять в стороне и испуганно смотрел на меня.
– Сынок, это твой отец! – сказала ему Ингрид, но он так и не подошел ко мне.

Это было ужасно. Из-за армейской службы, из-за войны я не видел, как взрослел мой сын, а теперь он даже отказывался меня узнавать. Это приводило меня в отчаяние.
Ингрид и моей матери потребовался целый день, чтобы убедить Курта в том, что я его отец. Зато потом он как-то сразу начал разговаривать со мной, рассказывать о своих детских радостях и горестях. К счастью, он еще не понимал, насколько опасны бомбежки, и говорил мне о том, что это похоже на приключение, когда ему с мамой и бабушкой приходится спускаться в подвал.
Один из вопросов Курта поставил меня в совершенный тупик. Он спросил меня:
– Папа, а тебе приходилось убивать врагов?

Мне не хотелось врать ему, но я не мог сказать и всей правды. Поэтому я ответил:
– Приходилось несколько раз, когда они пытались убить меня.
– Папа, хоть бы тебя никто не убил! – Курт неожиданно заплакал.

После этого мать объяснила мне, что двое моих дядей и двоюродный брат Йозеф погибли на войне. Курт слышал о том, что их убили, этим и был вызван его вопрос.
– Мама, а кто-нибудь еще из нашей родни погиб? – спросил я.
– Нет, но еще двое твоих двоюродных братьев, Карл и Ганс, пропали без вести на Русском фронте. Как ты думаешь, что могло с ними случиться?
– Что могло с ними случиться? – Я не знал, что на это ответить матери. – Возможно, они попали в плен, и они станут свободными, когда мы победим…

Что еще я мог сказать? Я не решился рассказать матери о том, что на самом деле бывает с теми, кто «пропадает без вести». Возможно, мои двоюродные братья действительно попали в плен, но русские пытали пленных и редко оставляли их в живых. Возможно, Карла и Ганса разорвала на клочки мина или бомба. Возможно, они даже просто были убиты пулями, но их командиры поленились снять с них солдатские медальоны.
С Йозефом, Карлом и Гансом я играл в детстве в прятки и во множество других игр. Мы вместе обсуждали то, кем станем, когда вырастем. И вот мы все стали солдатами. И я остался один. Я сжимал кулаки в бессильной злобе. Что ж, это давало мне еще одно оправдание в том, что я, вернувшись в строй, буду снова убивать солдат противника.
Надо сказать, на этот раз я ощущал себя дома совершенно чужим. С одной стороны, я радовался тому, что рядом со мной дорогие мне люди, что я могу наесться вдоволь и спать на мягкой кровати. С другой стороны, все это казалось таким неестественным, почти ненастоящим. Даже работа в булочной уже не радовала меня, как прежде.
Тем не менее неделя пролетела очень быстро, и я вернулся на базу в Берлин. Там я узнал, что американцы вторглись в оккупированную нашими войсками Северную Африку. А вскоре после этого наша дивизия оказалась в составе войск, занявших Южную Францию, которая до этого, несмотря на то что мы оккупировали северную часть страны, управлялась самими французами. Вряд ли это было случайной мерой. Видимо, Гитлер готовился к тому, что союзники могут ударить по нашей армии и со стороны Франции. Это удручало.
Очередное Рождество было таким же безрадостным для меня, как и все предыдущие в последние годы. Я не знал, чего ждать от будущего. Хотя тогда я еще не сомневался в нашей победе. Эта уверенность серьезно поколебалась, когда в феврале мы узнали о поражении наших войск под Сталинградом и о том, что фельдмаршал Паулюс сдался в плен. По своему эффекту эта новость была сравнима с разорвавшейся бомбой. Тем не менее мы сами радовались уже тому, что наша собственная служба идет вполне спокойно и мы не участвуем в боевых действиях. Однако в мае 1943-го мы узнали, что Африканский корпус Вермахта капитулировал в Северной Африке под ударами американских и британских войск. Это заставило нас серьезно задуматься о том, какая судьба ждет дальше нашу страну и нас самих.

Глава одиннадцатая
Бои в Италии

10 июля 1943 года британские и американские войска высадились в Сицилии. Итальянцы сдавались им почти без боя. Немецкие войска, находившиеся там, были разгромлены превосходящими силами союзников.
Моя дивизия вместе с еще несколькими пехотными и танковыми дивизиями была мобилизована, чтобы остановить наступление союзников. Думая о предстоящих боях в Италии, я не был в восторге, но я понимал, что это необходимо для спасения Германии. Враги осмелились вторгнуться в союзную нам Италию, а значит, следующей их жертвой должна была стать наша страна.
Надо сказать, наша дивизия к этому моменту была серьезно перевооружена. Вместо 37-миллиметровых противотанковых пушек мы получили 75-миллиметровые противотанковые орудия. Нам было сказано, что они пробивают броню любых типов танков союзников. Кроме того, для борьбы с танками мы получили гранатометы «панцершрек» и «панцерфауст».
Прибыв в Южную Италию, мы ожидали, что нас незамедлительно бросят в бой. Однако нас ждала совсем другая работа. Подготавливая территорию к вторжению противника, командование решило применить тактику выжженной земли, что должно было позволить существенно замедлить продвижение американцев и англичан. Поэтому в течение двух последующих месяцев мы занимались только тем, что ликвидировали телефонные линии, сжигали отели и другие большие здания, где могли бы разместиться войска союзников, устанавливали мины, взрывали мосты. Также мы уничтожали автомобили и любые другие средства передвижения, а кроме того, резали местный скот, чтобы наши противники впоследствии не смогли пополнить за счет него свои запасы провизии.
Помимо этого всего мы также принимали участие в строительстве системы оборонительных сооружений в 40 километрах к северу от Неаполя, известной как «Линия Барбара». Она должна была стать нашей первой подготовленной заранее линией обороны, на случай если нам придется отступать. Мы вырыли буквально километры траншей, установили многочисленные мины и противотанковые заграждения. Зоммер шутил по этому поводу:
– Из парашютистов нас сделали пехотинцами, из пехотинцев – инженерными войсками!

Однако ситуация была отчаянной. Союзникам хватило 38 дней, чтобы захватить Сицилию. Потери наших войск и итальянцев только убитыми составили 30 тысяч человек. Еще 140 тысяч солдат было захвачено в плен. Правда, это были в основном итальянцы. А Вермахту удалось эвакуировать свои дивизии на Апеннинский полуостров, несмотря на огромный флот союзников, в который входило около 300 судов, в том числе 6 линкоров, 2 авианосца, 18 крейсеров и более ста эсминцев.
Пока мы работали, возводя оборонительные сооружения, в небе над нами постоянно разгорались воздушные бои между авиацией союзников и Люфтваффе. Впрочем, зенитная артиллерия поддерживала с земли наши самолеты, а союзники не смогли помешать нам продолжать работы.
8 сентября 1943 года Италия объявила о своей капитуляции. Двумя неделями раньше король Италии Виктор Эммануил III арестовал Муссолини и поставил во главе страны маршала Бадольо. Конечно, мы все расценивали это как предательство. Наша дивизия незамедлительно получила приказ принять участие в разоружении итальянской армии.
Это проходило довольно легко. Итальянцы оказались не только ненадежными союзниками, но и плохими воинами. Мы подъезжали к очередной воинской части на грузовиках, мотоциклах и других транспортных средствах. Наши офицеры подходили к воротам и требовали у часовых, чтобы они немедленно их открыли. Если этого не происходило, мы, снайперы, немедленно уничтожали часовых. После этого ворота взламывались.
Прежде чем гарнизон успевал что-либо понять, он оказывался уже занятым нашими войсками. Большинство итальянцев не были вооружены. Словно в мирное время, все их оружие находилось в оружейных комнатах. Меня передергивало, когда я видел трясущихся итальянцев с поднятыми руками. Они напоминали скорее овец, чем солдат. Гитлер сделал очевидную ошибку, что связался с такими союзниками, на помощь которым Вермахту постоянно приходилось бросать свои силы.
Итальянское оружие мы сгружали в свои машины, а их самих отправляли в трудовые лагеря Германии. Возможно, там от них было больше толку, чем на поле боя.
Наша база в этот период находилась около Салерно. На следующий день в середине ночи нас разбудил страшный грохот. До нас доносился разрыв за разрывом. Придя в себя, я понял, что артиллерия противника обстреливает город Салерно. Однако грохот стоял такой, что это не походило на разрывы обычных снарядов.
– Вероятно, это снаряды из крупнокалиберных орудий флота союзников, – предположил Зоммер.

Артобстрел продолжался в течение 4 часов. Еще во время него мы получили приказ занять холмы, окружавшие город, и окопаться среди них. Мы рыли окопы в темноте под грохот разрывов. Причем окопы рыла не вся наша дивизия, а несколько батальонов из разных дивизий. Многие бойцы из других батальонов еще ни разу не видели настоящего боя. Некоторых из них охватила паника. Я сам видел, как несколько бойцов плакали и молились, отложив лопаты. Это произвело на меня удручающее впечатление. В тот момент я не мог посмотреть на все происходящее со стороны и вспомнить, что когда-то и я был таким.
Наш снайперский взвод и взвод, в котором был Конрад, держались вместе. Мы вместе пережили кровопролитные бои в России, мы вместе уничтожали итальянские здания, мосты и транспортные средства, чтобы они не достались врагу. Мы привыкли к войне, среди нас не было места панике и мы знали, что делать.
Каждый из нас начал быстро рыть окопы. И даже Рольф, самый молодой из наших снайперов, не выглядел испуганным. Все-таки он не был трусом, а опека Зоммера помогла ему стать настоящим бойцом. Когда наши 2 взвода окопались, разрывы снарядов раздавались не более чем в километре от нас.
Нас несколько успокаивало, что не слишком далеко от наших позиций дислоцировались 3 танковые дивизии Вермахта. Так, 3-я и 15-я танковые дивизии находились к западу от Неаполя, а 16-я танковая дивизия – на юго-востоке Салерно. В общей сложности эти 3 дивизии располагали более чем тремя сотнями танков, включая несколько новейших «тигров» и «пантер», которые могли противостоять даже лучшим образцам советской танковой техники.
Сидя в окопе, я через некоторое время заметил, что снаряды массированно обрушиваются на участки окружающей нас территории и методично приближаются к нам. Опыт подсказывал мне, что в подобной ситуации окопы нас не спасут. Я постучал по шлему сидевшего в нескольких метрах от меня Зоммера.
– Ты это видишь? – спросил я его.
– Да, пожалуй, нам пора отходить, – согласился он.

Через миг Зоммер уже орал приказ:
– Взвод, отходим!

Это было сделано как раз вовремя. Едва мы успели отбежать на сто метров, как снаряды начали взрываться совсем рядом с нашими прежними позициями. В воздух взмывали фонтаны грязи, песка и мелких камней. Мы отошли назад еще на несколько сотен метров и только после этого решили остановиться и передохнуть, прежде чем начать подъем на высокий холм.
Флотская артиллерия продолжала вести интенсивный огонь еще примерно 20 минут. Затем снаряды стали падать реже. Они разрывались преимущественно где-то вдали, к северу от нас. Возможно, союзники обстреливали нашу артиллерию, сосредоточенную в том районе.
Мы взобрались на холм и посмотрели на пляж, находившийся к юго-западу от Салерно. Мы увидели сотни шлюпок и тысячи солдат противника, высаживающихся там. Мне тут же стало понятно, что это десант противника, в который, по всей видимости, входило более одной дивизии. Некоторые из наших пехотных частей к этому моменту уже вели огонь из тяжелых минометов, пулеметов и винтовок по десанту союзников. Однако наши враги были вооружены ничуть не хуже и также вели ответный огонь.
– Мы уничтожим по несколько противников, а потом отойдем, – отдал приказ Зоммер. – Каждый расстреляет по одному магазину, после чего начинаем отход!

Видя вспышки на концах пулеметных стволов союзников, я стрелял преимущественно по пулеметчикам. Остальная часть взвода также вела огонь, целей у нас было более чем в изобилии. Однако всего через несколько секунд пули противника засвистели рядом с нашими головами. Очевидно, вспышки на концах наших стволов также не остались не замеченными врагами. Я и другие бойцы нашего взвода спешно отошли на другую сторону холма, где мы были не видны противнику.
К нам подбежал какой-то лейтенант.
– Парни, куда вы собрались? Отступаете?! – заорал он.

Зоммер дипломатично ответил ему:
– Мы снайперы, господин лейтенант. Мы отходим на более безопасную позицию для стрельбы с дальней дистанции.

Лейтенант выглядел очень молодо и растерянно. Было видно, что он не привык к действиям в боевых ситуациях. Он посмотрел на Зоммера так, словно хотел спросить, что делать ему самому. Зоммер уловил это и сказал:
– Господин лейтенант, не мне вам советовать, но лучше бы, если б вся наша часть сейчас отошла. На стороне противника значительное численное превосходство. Нам нужно дождаться, пока по нему сначала ударит наша артиллерия и танки. Иначе мы все просто погибнем напрасно.

Лейтенант устало кивнул:
– Делайте как знаете, фельфебель. Только смотрите, чтобы ваш отход на безопасную позицию не превратился в паническое бегство. А я пока гляну сам, что там происходит, перед тем как решать, что делать дальше.

Мы прошли около 200 метров и начали окапываться на соседнем холме. Вскоре к нам подтянулись войска, возглавляемые лейтенантом и несколькими другими молодыми офицерами. Между тем небо начало светлеть. С нового холма нам также была видна часть пляжа и позиции противника. Наш взвод вырыл 9 отдельных окопов, разбившись на пары. Мы замаскировали эти окопы, собираясь из них открыть снайперский огонь по врагу.
Заняв позицию, я осмотрелся и заметил окопавшихся на соседнем холме немецких минометчиков. За холмом они были не видны противнику, но с помощью наводчика прекрасно могли вести огонь с закрытых позиций, что они незамедлительно и сделали, как только у них было все готово.
Мины, выпущенные из минометов, одна за другой обрушивались на передовые позиции союзников. Последние открыли ответный минометный огонь, но им не удалось точно определить, откуда ведут огонь наши минометчики.
Тем не менее рано или поздно мины союзников должны были попасть в цель. Этого нельзя было допустить, и я вместе с Михаэлем открыл огонь по минометчикам врага. Мы были уверены, что остальные наши снайперы в это время уничтожают пулеметчиков и снайперов противника. Поэтому мы сосредоточили все свое внимание именно на минометчиках.
Позиции нескольких других немецких пехотных частей находились гораздо ближе к противнику. На них обрушился очень плотный огонь союзников. Парням явно было не сладко. Мало того, по ним вскоре заработала вражеская артиллерия и минометчики. Время от времени случались прямые попадания в их окопы, тогда во все стороны летели куски тел наших товарищей, а на месте окопов появлялись громадные воронки. Это было ужасно. Впрочем, во время боя это воспринималось не настолько ярко. Наше сознание адаптировалось к постоянным смертям вокруг. А кроме того, мы ощущали себя как бы наравне с нашими погибшими товарищами, ведь мы в любую секунду могли последовать за ними. Ну и, кроме того, мы выполняли свою боевую работу, не позволяя себе отвлекаться ни на что другое. Это был единственный способ выжить. Это был единственный способ не сойти с ума.
Подобным образом мы, снайперы, сражались в течение 4 дней. Войска союзников, состоявшие из американцев, британцев и канадцев, отчаянно пытались прорваться вперед. Но их 4 дивизиям противодействовали 3 наши танковые и 2 пехотные дивизии. А ведь в той же нашей 4-й парашютной дивизии было немало опытных бойцов, чье мужество было выковано в жесточайших боях на Восточном фронте. Таким образом, единственное, что удалось противнику за эти 4 дня, это захватить Салерно и территорию к северу от города.
Однако уже 13 сентября, на пятый день боев, у большинства снайперов в моем взводе практически не осталось патронов. Однако нам наконец начало казаться, что победа будет за нами. Наша артиллерия била по пляжу. А пехота противника выдохлась в борьбе с нашими танками. Базуки и другое противотанковое оружие союзников ничего не могли сделать против наших «тигров». Мы оттесняли врага, и он ничего не мог поделать с нашим натиском.
На следующий день мы получили приказ атаковать противника всеми имеющимися у нас силами, чтобы решительно вытолкнуть союзников в море, уничтожить и захватить в плен. Этой атаке предшествовала массированная артподготовка, которая уничтожила в том числе и значительную часть вражеской артиллерии.
Однако, когда наша атака была в самом разгаре, в небе появились тяжелые бомбардировщики союзников. На нас обрушились десятки, а возможно, сотни тонн бомб. Особенно интенсивно враги бомбили наши танковые части. От разрывов огромных бомб танкистов не спасала даже прочная броня их машин. Это был кромешный ад. Наша атака захлебнулась, мы понесли очень высокие потери.
Нам пришлось отступать. Между тем число войск союзников росло. Благодаря периодическим десантам с моря у них вскоре было уже целых 10 дивизий. Мы ничего не могли поделать перед лицом такого огромного численного превосходства врага, но продолжали сражаться, постоянно отходя на новые позиции.
В нескольких километрах к северу от места предыдущих боев находилась наша очередная спешно сооруженная система оборонительных сооружений – «Линия Вольтурно», воздвигнутая на одноименной реке. У нас был строгий приказ не позволить противнику пересечь ее до 15 октября. Союзники должны были заплатить дорогую цену за каждый метр захваченной ими земли. Только так мы могли рассчитывать победить их в конечном итоге.
Помимо всего прочего мы по-прежнему продолжали проводить тактику выжженной земли. Это коснулось и города Неаполя, находившегося в нескольких километрах от позиций союзников под Салерно. Мы снова сжигали отели, уничтожали здания и транспортные средства, а наши саперы устанавливали мины. Установка мин всегда была делом опасным, поскольку многие из наших саперов были наскоро обученными новичками. Кроме того, я слышал о некотором количестве случаев, когда наши солдаты по глупости сами натыкались на мины, установленные нашими саперами.
23 сентября мы, снайперы, были вовлечены в жестокие бои, в ходе которых мы в составе батальона удерживали холм, возвышавшийся над Сорренто (это было неподалеку от Неаполя).
Отступив на этот холм с предыдущих позиций, мы успели окопаться и даже замаскировать свои окопы. Через несколько часов мы увидели приближающиеся к нам огромные силы противника. Я вряд ли ошибусь, если скажу, что там было несколько тысяч солдат.
Мое сердце учащенно забилось. У нас был приказ удерживать позиции любой ценой и не отступать без приказа. И тем не менее при виде такой огромной массы вражеских войск мне на миг захотелось выпрыгнуть из окопа. Но это было бы самоубийством. У нескольких солдат в соседних траншеях сдали нервы, и они сделали это. Их тут же настигли пули противника.
Конрад был рядом со мной. Зоммер договорился с его командиром взвода, чтобы в этом бою Конрад был моим наводчиком. Он невесело присвистнул:
– Кажется, нам конец.
– Значит, постараемся забрать с собой на тот свет как можно больше британцев и американцев, – ответил я Конраду, заставляя себя собраться.

Бой завязался через считанные минуты. На противников обрушился огонь из всех видов оружия, которые у нас были: из стрелкового оружия, пулеметов, минометов и артиллерийских орудий. Я увидел, как один из снарядов взорвался точно в центре группы наступающих британцев. Во все стороны полетели части их тел. Только от одного этого снаряда у них появилось более десятка убитых и раненых. Но криков раненых было не слышно за грохотом боя.
Британцы открыли ответный огонь. Действуя автоматически, я вдруг увидел через свой прицел британского снайпера и через миг нажал на спусковой крючок. Я продолжал смотреть на него и увидел, как в его каске возникла дыра, он задрожал в конвульсиях. Я почувствовал удовлетворение. Если бы я вовремя не уничтожил этого снайпера, он мог бы убить многих моих товарищей, а возможно, и меня самого.
Бой продолжался. По нам начала вести огонь артиллерия союзников. Один из снарядов взорвался в нескольких метрах от нашего с Конрадом окопа. Осколки пролетели над самыми нашими головами. Высунувшись после этого, я увидел, что снаряд угодил точно в окоп, находившийся неподалеку, и на его месте зияла воронка.
Сначала я не придал этому значения. Но вдруг Конрад закричал:
– Это был окоп Зоммера!

Внутри меня что-то оборвалось. Винтовка едва не выпала у меня из рук. Я схватил свой бинокль и навел его на воронку. Около нее лежала оторванная рука и другие куски плоти. Не было сомнений в том, что Зоммер погиб. Но это не укладывалось в моей голове. Внезапно пуля пролетела совсем рядом со мной, оцарапав мне щеку. Это вывело меня из оцепенения. Я отбросил бинокль и схватил свою снайперскую винтовку. Я был полон ярости, я орал проклятия, я снова и снова целился в солдат противника и нажимал на спусковой крючок, даже не выбирая приоритетные цели. Когда я расстрелял два магазина, я услышал голос Конрада:
– Гюнтер, ты не сможешь перестрелять их всех.

Я сразу остыл, но потом заорал в ответ:
– Найди мне стоящую цель! Найди артиллерийского наводчика!
– Сейчас, Гюнтер! Но ты не высовывайся так из окопа, они же тебя убьют!
– Хорошо.

Несколько секунд я просто сидел на дне окопа. В голове у меня крутилась глупая мысль: «Зоммер нарушил правило номер один – не позволять себя убить».
Наконец раздался голос Конрада:
– Я вижу наводчика!

Я тут же нацелил свою винтовку в указанном им направлении. На вершине небольшого холма я увидел британского солдата с биноклем. Винтовка висела у него на плече. Без сомнения, он был наводчиком. Кто знает, может быть, именно он навел артиллерию на окоп Зоммера. Я тщательно прицелился и нажал на спусковой крючок. Расстояние было около 400 метров. Пока летела пуля, он успел немного повернуть голову. Я целился ему между глаз, но моя пуля вошла ему в висок. С мрачным удовлетворением я увидел, как тело вражеского наводчика рухнуло, словно мешок с песком.
Бой продолжался долгие часы. Артиллерия союзников обстреливала наш холм, и наши снаряды летели в ответ. Несколько раз враги начинали массированный пехотный штурм. Но всякий раз наш огонь заставлял их отойти. Холм защищала 4-я парашютная и еще одна пехотная дивизия, а кроме того, несколько танков «тигр». Огонь этих танков, возможно, стал решающим препятствием на пути штурмующего противника. Союзники обстреливали танки из американских базук М1, которые представляли собой динамореактивные противотанковые гранатометы. Но они не могли пробить броню наших танков, которые успешно вели огонь по противнику из своих 88-миллиметровых пушек и 8-миллиметровых пулеметов. Правда, во второй половине дня один из наших танков был подбит пикирующим бомбардировщиком союзников. Но нашему зенитному орудию удалось сбить этот бомбардировщик.
К наступлению темноты с обеих сторон было бессчетное количество убитых и раненых. Но нам удалось удержать холм. Когда окончательно стемнело и наши саперы отправились устанавливать мины на подступах к холму, я вместе с Конрадом подполз к окопу Зоммера. Мы нашли часть останков тел, но трудно было сказать, какие из них принадлежали самому Зоммеру, а какие другому, находившемуся с ним, бойцу. Нам не удалось найти их солдатские медальоны.
Что ж, такова была судьба моего друга Ганса Зоммера. Он жил как солдат и умер как солдат. В его лице я лишился человека, который отчасти заменил мне отца. Если бы я не стал его учеником, то я вряд ли уцелел бы на той войне. Мне было очень горько от того, что Зоммер так погиб. Но тогда была война, и нам нельзя было зацикливаться на подобных вещах, иначе мы бы не выжили. А вот после войны вспоминать смерть Зоммера мне стало еще тягостнее.
Холм, возвышавшийся над Сорренто, нам, так или иначе, пришлось оставить через некоторое время. Однако вскоре мы узнали, что Муссолини был освобожден из плена парашютным десантом, осуществленным под руководством легендарного Отто Скорцени, и доставлен в Берлин. Эта новость распространялась среди войск, чтобы воодушевить нас в нашей борьбе.
Между тем я был назначен командиром взвода вместо Зоммера. Бои продолжались недели, месяцы. Наши войска отступали снова и снова. Однако мы выполняли приказ командования и как могли задерживали наступление союзников.
В тот период наш взвод вместе с саперами, пулеметчиками, минометчиками и стрелками из других частей нередко устраивал засады. Мы выбирали подходящие места на пути войск союзников, сооружали там замаскированные окопы и минировали подходы к ним, а также заранее готовили для себя пути к отступлению.
Как только передовые части противника подрывались на наших первых минах, мы открывали по ним огонь из всего имевшегося у нас оружия. Они наступали и снова подрывались на минах. Мы, снайперы, и другие бойцы за это время стремились уничтожить как можно больше врагов. Когда превосходящие силы противника подбирались к нам достаточно близко, мы отходили.
Подобная тактика позволяла при относительно малых потерях с нашей стороны серьезно изматывать противника.
Надо сказать, теперь я уже сражался не только ради того, чтобы выжить самому и спасти Германию. В каждой выпущенной мной пуле были личные счеты. Я помнил руины в Гамбурге и с тревогой думал о том, что союзники вряд ли прекратили бомбардировки города. Я помнил, как погиб Зоммер.
У нас не хватало боеприпасов, и мы охотились за оружием противника. Наибольшей популярностью у нас пользовались американские самозарядные винтовки «Гаранд» М1, заряжавшиеся специальными пачками на восемь патронов. У каждого солдата было по пятнадцать таких пачек, что позволяло сделать ему 120 выстрелов. Это казалось неслыханным нам, немцам, ведь у нас полным боезапасом считалось всего 60 патронов. При стрельбе американские винтовки не уступали нашим карабинам К98к, поэтому захватить такую винтовку для нас было словно разжиться сокровищем. Американцы были превосходно оснащены боеприпасами. Если бы у нас было такое же количество боеприпасов и вооружения, нам, возможно, не пришлось бы отступать в Италии, поскольку солдаты союзников были гораздо менее опытными и отважными, чем мы.
Впрочем, многое вооружение союзников уступало немецким аналогам. Так, их базуки не шли ни в какое сравнение с нашими «панцерфаустами». Единственное, что нам еще нравилось, так это их тяжелые пулеметы «браунинг». Они были очень эффективными против пехоты и даже против некоторой бронетехники. Моему взводу удалось захватить два таких пулемета и несколько ящиков пулеметных лент к ним.
Мы ждали зимы. Мы знали, что зимы в этой части Италии крайне дождливы. А подобная погода, как мы уже убедились в России, далеко не способствует наступлению войск. Природа на этот раз оказалась на нашей стороне, и сезон дождей начался даже раньше, чем обычно.
В конце ноября наша рота охраняла один из важных мостов через реку Вольтурно вместе с двумя ротами панцер-гренадеров. К этому моменту щетина на моем лице стала столь густой, что скорее напоминала бороду. Мне это не нравилось и, воспользовавшись затишьем между боями, я решил побриться.
Для осуществления этого у меня была не только бритва, но и небольшое зеркальце в изящной бронзовой оправе в виде обнаженной девушки, которая как бы держала стеклянное зеркало в своих руках. Эту вещицу я прихватил, когда мы сжигали очередной отель, чтобы в нем не могли разместиться бойцы врага.
Глядя в зеркало, я начал бриться. Но в результате я успел очистить от щетины только левую половину лица, а потом вдруг раздались крики:
– Британцы идут!
– Танки!

Я тут же отложил бритву и побежал к наблюдательному пункту рядом с мостом. В бинокль я увидел танки союзников, приближающиеся к нам. Рев их моторов был уже отчетливо слышен. Я тут же скомандовал своему взводу занять позиции. Сам я также вместе с Михаэлем занял замаскированный окоп, находившийся рядом с мостом. Мы могли быть относительно уверены, что нас не начнут издалека обстреливать снарядами, поскольку союзники вряд ли стали бы рисковать повредить мост, который был так важен для их продвижения.
Глядя на меня, Михаэль едва сдерживал смех.
– Видел бы ты себя, Гюнтер, – сказал он.
– Ладно, после боя добреюсь, – ответил я.

И вдруг мне подумалось, что мой труп с наполовину выбритым лицом, наверное, будет выглядеть прескверно. Впрочем, я не собирался позволить врагу меня убить.
Мы ждали. Нервы были на пределе. Грохоча траками, к мосту приближались пять стальных колоссов. За ними следовала пехота. Никто из нас не открывал огонь. Мы ждали, пока танки, шедшие впереди, подорвутся на наших минах. Наши мины были заложены в 50 метрах от моста.
Наконец танки достигли этой роковой черты, и прогремели сразу несколько мощных взрывов. Один из танков задымился, другие начали отходить. Все они тут же открыли огонь из пушек и пулеметов. Панцер-гренадеры немедля начали обстреливать их из минометов. Мы, снайперы, принялись выискивать цели среди пехоты.
Один из снарядов, выпущенных танками, упал неподалеку от моего окопа. Когда он взорвался, я на миг подумал, что мне конец и я действительно стану трупом с отвратительной наполовину выбритой бородой. Но, к счастью, нас с Михаэлем даже не зацепило ни одним осколком. Все-таки наш окоп был сооружен достаточно хорошо. Я заставил себя собраться и продолжил вести огонь по врагу.
В результате боя мы вместе с панцер-гренадерами уничтожили множество пехотинцев противника и три танка. Остальные 2 танка сумели отойти.
Мы оставались настороже, ожидая новых атак. Через некоторое время ко мне прибежал связной от командира роты. Оказалось, всего в паре километров от нас союзники пытаются соорудить понтонный мост через реку. Этого нельзя было допустить, и от моего снайперского взвода требовалось помешать работе полевых инженеров.
Надо сказать, в моем взводе к этому моменту оставалось всего 11 человек и пополнений в ближайшее время не ожидалось. Мы двинулись вперед, предварительно разделившись на две группы, одну из которых возглавил я, а другую Михаэль.
Когда мы достигли холмов, возвышавшихся над участком реки, где инженеры противника сооружали мост, мы сразу натянули на себя маскировочные сетки. Наши две группы заняли позиции с разных сторон моста. Нам было некогда окапываться. К тому же это могло привлечь внимание противника. И мы в качестве укрытий использовали просто неровности местности. Бойцы рассредоточились, и по моему сигналу весь взвод разом открыл огонь.
Мы вели огонь с расстояния менее 300 метров, поэтому едва ли не каждая наша пуля попадала в цель. За несколько минут мы уничтожили не менее двух десятков полевых инженеров. Но потом по нам открыла огонь пехота противника, а следом за ней ударили и минометы.
Просматривая местность через оптический прицел, я начал искать минометчиков. И вдруг я увидел британского снайпера, который целился в меня. Прежде чем я успел нажать на спусковой крючок, этот снайпер рухнул с дырой во лбу, убитый кем-то из наших снайперов. Однако в тот момент, когда в него попала пуля, он сам, видимо, еще успел выстрелить. Правда, при этом ствол его винтовки все-таки немного сдвинулся. Возможно, всего на пару миллиметров. Но этого хватило, чтобы пуля, которая должна была попасть мне в голову, прошла немного ниже. В результате я лишился среднего и безымянного пальцев на левой руке, а мой карабин пришел в негодность. Я заорал от болевого шока.
Ко мне тут же подскочил один из ефрейторов, служивших в моем взводе.
– Сержант, успокойтесь! Сейчас я вас перебинтую. Мы позаботимся о вас, все будет хорошо.

Как только кисть моей левой руки была перебинтована, я осмотрел свой карабин. Он был вряд ли годен для стрельбы, но прицел остался невредим, и это утешало. Между тем мои снайперы уже отступали под огнем превосходящих сил противника.
Мы вернулись к своим. Нас уцелело только 8 человек. Но мы выполнили задачу и задержали возведение понтонного моста. Можно было предположить, что противнику удастся не так быстро соорудить его, учитывая, что значительная часть их полевых инженеров была уничтожена нами.
В обстоятельствах, сложившихся тогда, у нас был на счету каждый снайпер, а тем более командир взвода. Поэтому, после того как мои раны были обработаны медиками, я остался вместе со своим взводом.
Убедившись, что мой цейсовский прицел ничуть не пострадал, я установил его на другой карабин К98к и вскоре приспособился стрелять ничуть не хуже, чем раньше, несмотря на отсутствие двух пальцев на левой руке. Главное, была целая моя правая кисть. Ее указательный палец все последующее время исправно нажимал на спусковой крючок и позволил мне уничтожить еще много врагов.
Нам приходилось отступать, но тем не менее мы максимально задерживали продвижение противника. К тому моменту, когда союзники начали преодолевать вслед за «Линией Вольтурно» «Линию Рейнхарда», наша рота уже фактически действовала вместе с 14-й панцер-гренадерской дивизией, которая, по сути, состояла из остатков других дивизий, практически разбитых за время отступления.
14 января, вконец измотанные, мы отступали с остатками панцер-гренадерской дивизии к «Линии Густава», которая была первым из укреплений нашей «Зимней линии». В «Линию Густава» входило множество бетонных бункеров с обычными артиллерийскими и противотанковыми орудиями, средствами противовоздушной обороны и тяжелыми пулеметами. Но меня особенно впечатлило, когда я увидел встроенные в оборонительные сооружения танковые башни, которые могли вести пушечный огонь.
Замечу также, что при возведении «Линии Густава» нашими инженерами были грамотно использованы и естественные преграды. Так, передний край этой линии примыкал к рекам Гарильяно, Лири и Рапидо. Их берега вскоре были основательно заминированы, а долины рек Гарильяно и Рапидо затоплены водой.
На нашем участке гарнизон «Линии Густава» открыл дамбу как раз в тот день, когда мы прибыли туда. Это было 16 января. Я с удовлетворением наблюдал за тем, как прибрежная территория превращается в болото. Мне вспомнились российские дороги, состоявшие осенью из сплошной грязи. По ним было очень тяжело проезжать на машинах и даже на танках. Это позволяло надеяться, что затопление долин рек также замедлит продвижение союзников.
Наша рота была размещена в нескольких бетонных бункерах, входящих в систему обороны «Линии Густава». Некоторые из парашютистов также заняли пулеметные и минометные гнезда. В бункерах мы были защищены от огня противника стенами 45-сантиметровой толщины, расположенными под острым углом к поверхности земли, благодаря чему они лучше отражали снаряды и пули. Слой бетона над нашими головами также был весьма значительным. Таким образом, в бункере мы могли ощущать себя достаточно защищенными от огня противника. Более того, пространство перед бойницами было расчищено от деревьев, кустов и других естественных укрытий, чтобы враг не мог подобраться к нам незаметно. Также наших противников ждал неприятный сюрприз в виде заминированных подступов к нашим позициям.
Наш бункер находился примерно в 150 метрах от реки. Остаток дня мы провели за изучением окружающей территории, чисткой оружия и отдыхом. Мы надеялись, что хоть здесь у нас будет несколько дней передышки.
В ту ночь мы впервые за долгое время смогли позволить себе хоть немного расслабиться и провалились в глубокий сон без снов. Однако в середине ночи нас разбудил грохот артиллерийских орудий, доносившийся откуда-то с юга. Сначала мы не придали этому значения, но потом разрывы снарядов начали приближаться к нашему бункеру, и стало окончательно понятно, что это ведет огонь артиллерия противника.
Я заставил себя подняться с койки и подскочить к бойнице. Я надеялся, что ни один из снарядов не разорвется настолько близко, чтобы меня смогли достать осколки. Через несколько секунд мне показалось, что я увидел что-то при вспышке очередного разрыва. Взяв бинокль, я вскоре заметил солдат противника на противоположном берегу реки. Это были полевые инженеры, сооружавшие понтонный мост. Я тут же приказал своим бойцам занять места возле бойниц, – но не высовываться без моего приказа.
В наши бункеры была проведена связь, чтобы мы могли докладывать командованию о наступлении противника. Я подозвал к себе Михаэля и поручил ему доложить о случившемся в штаб, а сам продолжил наблюдение.
Когда в штабе узнали о том, что противник пытается соорудить понтонный мост, в нашем секторе тут же заработала артиллерия, а мне приказали выступить в качестве наводчика. После того как упал первый снаряд, я отдал команду Михаэлю:
– Скажи им, пусть возьмут на 50 метров западнее.

Однако следующий снаряд также не поразил инженеров противника.
– Пусть возьмут на 10 метров восточнее, – сказал я.

И третий снаряд угодил точно в то место, где полевые инженеры начали сооружать понтонный мост. От него не осталось и следа. Однако тут же в сторону нашего бункера открыли огонь пулеметчики противника. Огонь был таким плотным, что пули то и дело залетали в бойницы, ударяясь о противоположную стену. Но мы залегли позади бойниц и оставались невредимыми. Мы грамотно разместились, и даже если бы какая-то пуля отрикошетила в нас, это вряд ли привело бы к смертельному исходу или очень серьезному ранению.
Наша артиллерия продолжала вести огонь по противнику. Это продолжалось очень долго, но наконец артиллерийские снаряды перестали взрываться рядом с нашим бункером. Это означало, что артиллерия противника замолкла. Огонь пулеметов также ослаб. Вслед за этим наша артиллерия также перестала вести огонь, чтобы не тратить снаряды без крайней необходимости. Пришла наша очередь уничтожать противника. Посмотрев в бойницу, я увидел, что несколько небольших групп солдат союзников уже находятся на нашем берегу, а еще несколько лодок подплывают к берегу. Я приказал своим бойцам открыть огонь. Одновременно с нами стрелять по противнику начали пулеметчики.
Положение солдат союзников было безнадежным. Они пытались окапываться, но наши пули настигали их раньше, чем они успевали сделать более-менее полноценный окоп. Как наши бойцы зло шутили после этого боя, они успели в лучшем случае вырыть себе могилы. Причем, что самое главное, на наш берег удалось переправиться не более чем сотне солдат противника. Думаю, что на противоположном берегу и при переправе их погибло в несколько раз больше. Все-таки наши артиллеристы знали свое дело.
Огонь из наших бункеров позволил ликвидировать всех врагов, перебравшихся на наш берег. Некоторым из них удалось немного продвинуться вперед, но они тут же подорвались на минах, установленных на подходах к бункерам. Таким образом, наступление противника было остановлено еще до того, как начало светать. Тела врагов так и остались лежать там, где они были. Мы не могли даже подойти к ним, чтобы забрать оружие и боеприпасы, поскольку были отделены от них плотным минным полем.
Утро и день прошли спокойно. Противник больше не пытался устраивать атаки на нашем участке. На следующий день я получил письмо от Ингрид. В нем были очень тяжелые для меня новости. Моя мама погибла во время бомбежки. Одна из бомб, сброшенных союзниками, угодила прямо в нашу булочную как раз в тот момент, когда мама была там. Булочная была пристроена к нашему дому, который тут же загорелся. К счастью, Ингрид и Курт в это время были дома, а не в булочной, и они успели вовремя выбежать наружу. После этого они поселились у Фридриха, дяди Ингрид, на ферме под Гамбургом.
Смерть матери ошеломила меня. Если бы я был моложе и не пережил всего, что пережил к этому моменту, я б разрыдался. Но я просто снова и снова перечитывал письмо в полном оцепенении, нервно постукивая пальцами по прикладу своего карабина.
Заплакал я позже, когда уснул весь мой взвод. Я вспоминал, как мать играла со мной в детстве, как она учила меня выпекать хлеб. А как мама боялась, что меня убьют на войне. По иронии судьбы я выжил на передовой, а она погибла, оставаясь в глубоком тылу. Я беззвучно плакал и вспоминал, вспоминал…
Когда я окончательно осознал, что больше никогда не увижу свою маму, меня охватила безумная ярость. Мне хотелось убить всех англичан и американцев. Мне хотелось убить даже Гитлера. Тогда я впервые отчетливо понял, что ему следовало остановиться после присоединения Судетов. Впрочем, ничего уже было не изменить. Со смертью матери я понял, что война действительно пришла в Германию и что теперь мы воюем за то, чтобы отстоять свою землю. Это приводило в отчаяние, но одновременно заставляло бороться до конца.
Перед тем как противник начал новую атаку, у нас оказалось четыре дня передышки. 21 января, еще до рассвета, артиллерия союзников начала обстреливать наши позиции. После этого целая дивизия американских пехотинцев попыталась пересечь реку в том же месте, что и их предшественники. Это было не самым разумным решением с их стороны. К этому моменту для обороны нашего участка была стянута дополнительная артиллерия, пулеметы и минометы. На вражеских солдат, пытавшихся переправиться, обрушился огонь из всех видов вооружения, которое было в нашем гарнизоне. Мы, снайперы, уничтожали бойцов противника меткими выстрелами с дальней дистанции. В результате пересечь реку удалось лишь небольшой части американской дивизии. Однако это им ничего не дало. Еще до полудня мы частично уничтожили, а частично захватили в плен всех, кто уцелел при переправе.
На следующий день, 22 января 1944 года, войска союзников с моря высадились на побережье в Анцио, позади «Линии Густава». Это серьезно осложняло нашу ситуацию, но мы уже были достаточно закалены боями, чтобы это могло сломить наш боевой дух. Нам предстояли новые тяжелые бои.

Глава двенадцатая
Анцио

22 или 23 января нас привели в состояние повышенной боевой готовности в связи с высадкой союзников на побережье в Анцио, то есть в 80 километрах от наших позиций. К этому времени до нас также начали доходить слухи, что советские войска успешно продвигаются к Польше. Мы ощущали себя зажатыми между двух огней и с тревогой думали о будущем.
Вскоре после этого нам, парашютистам, сообщили, что мы должны покинуть «Линию Густава» и вновь соединиться с основными силами нашей 4-й парашютной дивизии, которая в этот момент дислоцировалась в Кассино и как раз получала пополнения и проходила переформирование.
Мы приехали туда на грузовиках. К нашему прибытию город уже осаждали войска союзников. По нему вела огонь артиллерия, и кругом взрывались снаряды. Один из них прямо на моих глазах поразил церковный купол.
4-я парашютная дивизия благополучно пережидала артобстрел в многочисленных траншеях в северной части города. Вскоре мы достигли бункера, в котором располагался дивизионный штаб. Наши бойцы тут же переместились в окопы. А я вместе с командиром роты отправился на доклад к руководству дивизии.
Там я узнал, что основная часть бойцов нашей роты будет распределена по другим частям дивизии, поскольку в них очень много новобранцев, которых крайне необходимо разбавить опытными бойцами. Я попытался отстоять хотя бы свой сильно поредевший взвод, убеждая полковника из штаба, насколько может быть эффективным в боевых действиях целый взвод снайперов, собранных вместе.
Но полковник был непреклонен:
– Сержант, ваши снайперы будут столь же эффективно действовать и в других частях. А их меткие выстрелы воодушевят бойцов, которые еще не нюхали пороха.
– Но господин полковник…

Он перебил меня. Кажется, мои возражения начали раздражать его:
– Никаких «но». Свободны, – посмотрев на мою форму с нашивками и наградами за многочисленные кампании, полковник вдруг смягчился и сказал мне вслед: – Сержант, можете составить список из трех людей, которых вы обязательно хотите оставить у себя. Я распоряжусь, чтобы их не забрали от вас.

Я решил оставить Михаэля, Рольфа, ответственность за судьбу которого я ощущал после смерти Зоммера, а еще я попросил, чтобы в мой взвод перевели Конрада. Полковник сдержал свое слово, и таким образом в моем взводе было 3 бойца, на которых я определенно мог положиться. Тот же Рольф, несмотря на молодость, уже успел многому научиться и привыкнуть к войне, но, что самое главное, он был одаренным снайпером.
Среди новых солдат, влившихся в мой взвод, очень многие оказались ровесниками Рольфа, а то и младше его и даже несовершеннолетними. Большинство из них, как и говорил полковник, действительно не нюхали пороха. Среди них не оказалось снайперов. Но зато они были полны решимости сражаться за Германию. Я очень надеялся, что эта решимость не пропадет после первого же боя. Новобранцы были буквально нашпигованы пропагандой и идеологией. Они были из другого поколения. В отличие от меня они не сомневались ни в едином слове фюрера. Новички не понимали, в сколь сложном положении оказались войска Вермахта, теснимые на всех фронтах, но верили, что Германия неизбежно победит, даже если ей придется в одиночку противостоять всему миру. Однако они были не так уж плохо подготовлены, и я надеялся, что от них будет толк в бою.
Впоследствии мои надежды оправдались. В моем взводе не оказалось ни одного труса, ни одного нытика. А ведь воевать нам приходилось в жутких условиях. Нас изматывали почти непрерывные бои, нас изматывала погода. Дожди шли почти непрерывно, мы постоянно были по уши в грязи, потому что даже в окопах стояла вода. Тем не менее это играло нам на руку. Союзники переносили подобную погоду гораздо тяжелее, чем немецкие солдаты.
Войска союзников в Италии к этому моменту представляли две огромные армии. Одна из них была на юге, атаковала «Линию Густава» и продвигалась на север. Другая находилась у Анцио и пыталась продвигаться к «Линии Густава» с севера. Мы оказались как бы зажатыми между двух гигантских клешней.
Из Кассино нас через 3 дня перебросили под город Камполеоне, где наши войска перегруппировывались для контратаки захваченного союзниками плацдарма у Анцио. Однако наша атака не началась незамедлительно. Нам было приказано окопаться, и мы оставались в окопах еще около недели. За это время туда прибыла 715-я моторизированная пехотная дивизия, дивизия «Герман Геринг» и половина частей 3-й панцер-гренадерской дивизии. Прибытие другой половины частей этой дивизии задержалось из-за авиаударов союзников, уничтоживших ряд мостов на их пути.
В середине ночи с 31 января на 1 февраля нас разбудил грохот стрельбы, доносившийся с юга. Это были разрывы артиллерийских снарядов, мин и выстрелы из стрелкового оружия. Мы все поняли: что-то произошло. Вскоре к нам прибежал связной и сообщил, что войска союзников атакуют и мы должны находиться в состоянии полной боевой готовности, чтобы выдвинуться вперед, как только получим приказ.
Этот приказ мы получили только на рассвете, хотя грохот боя не утихал всю ночь. Особенно громким он был с юго-запада, где дислоцировалась 715-я моторизированная пехотная дивизия Вермахта. Впоследствии мы узнали, что частями этой дивизии был практически полностью уничтожен батальон американских рейнджеров.
В течение двух следующих дней наш взвод поддерживал своим огнем немецкие части, находившиеся на передовых позициях. Из боев того периода мне запомнился только случай, когда во время атаки американскому солдату удалось запрыгнуть в окоп к нашему пулеметчику. Пулеметчик в этот момент менял патронные ленты в пулемете, и американец насадил его на штык, после чего развернул пулемет в нашу сторону. Но он успел дать лишь одну короткую очередь, и его прикончила моя пуля.
Артиллерия противника, в том числе и тяжелые орудия флота союзников, вела по нам крайне интенсивный огонь. И мы были вынуждены отступить в город. Войска союзников вышли к Камполеоне 3 февраля.
Наша 4-я парашютная дивизия не собиралась без боя сдавать город врагу. Едва ли не каждое здание мы превратили в опорный пункт. И мы собирались продержаться как можно дольше, ведь Камполеоне уже не доставала тяжелая артиллерия с кораблей союзников.
Мой взвод занял позиции в одном из многоквартирных жилых домов. Это было массивное пятиэтажное здание. Но в нем уже не оставалось ни одного жителя. Почти все они покинули город еще до начала уличных боев.
В доме, который мы заняли, практически все стекла были выбиты взрывными волнами. Лестница была усеяна осколками, которые хрустели под нашими ботинками, когда мы поднимались по ней. Наконец мы достигли пятого этажа. Там мы выбрали несколько квартир, из которых был хороший обзор южной части города, которая теперь превратилась в поле боя.
Надо сказать, в каждой из квартир все вещи были разбросаны в ужасном беспорядке. Либо жители собирались в крайней спешке, либо кто-то из солдат уже успел здесь помародерствовать.
Я распределил своих бойцов по позициям, особое внимание уделив размещению пулеметчиков. Впрочем, от них и от обычных стрелков было не слишком много пользы, пока враг не приблизится к нам. Я очень жалел, что со мной нет моего прежнего снайперского взвода.
Мы, оставшиеся во взводе снайпёры, также тщательно выбрали свои позиции и начали наблюдение. Перед домом на расстоянии метров ста от него и дальше было множество воронок от снарядов. Когда артобстрел затих, мы увидели приближающихся рейнджеров. Они перескакивали из воронки в воронку, используя их как укрытие. Когда они были в 600 метрах от нас, я дал команду, и мы, снайперы, открыли огонь.
Сделав 5 выстрелов, я промахнулся всего 2 раза, что было вполне неплохо, учитывая значительное расстояние и то, что наши противники были в движении. Думаю, что результативность стрельбы Михаэля была примерно такой же или немного хуже, чем у меня. Возможно, и Рольфу удалось уничтожить хотя бы одного врага.
Американцы начали растерянно озираться по сторонам и замедлили свое продвижение. Они не понимали, откуда по ним ведут огонь. Это воодушевило остальную часть моего взвода, но я приказал никому из них не открывать огонь, пока рейнджеры не приблизятся к нам на расстояние хотя бы двухсот-трехсот метров.
По мере приближения противника нам, снайперам, становилось все легче поражать цели. Втроем мы уничтожили не менее двух десятков рейнджеров. Конрад в это время так и изнывал от бездействия. В подобной ситуации никому из нас не требовался наводчик, а Конрад, к его глубокому сожалению, так и не научился метко стрелять из снайперской винтовки.
Наконец рейнджеры приблизились к нашему дому на достаточное расстояние, и мои пулеметчики по моей команде разом открыли огонь. Только тогда американцы наконец поняли, откуда стреляли по ним. Но было поздно, к этому моменту уже весь мой взвод открыл огонь по рейнджерам. Они попытались отстреливаться, но, видимо, уже не были готовы сражаться до конца. Они потеряли слишком многих своих товарищей при продвижении в направлении нашего дома. Случившееся деморализовало рейнджеров, и не прошло и 10 минут, как они начали отступать. В результате в моем взводе был всего один раненый, а все остальные остались целы и невредимы.
– Отличная работа, – сказал я. – Бьюсь об заклад, эти шакалы не рискнут сунуться сюда до наступления темноты!

Возможно, мои слова прозвучали несколько театрально. Но мне было необходимо поднять боевой дух моих молодых бойцов. От этого в дальнейшем могло зависеть очень многое.
Тем не менее через некоторое время нашу часть города начала обстреливать полевая артиллерия противника. Несколько снарядов угодили в нижние этажи нашего здания. Однако нам это не принесло никакого вреда.
Но мы оставались настороже. Передовые окопы противника находились всего в километре от нас. Я знал, что с наступлением ночи передовые силы врага ворвутся в город и нам предстоит жестокий бой.
Однако в город входили и дополнительные войска Вермахта. Перед самым наступлением темноты первый этаж нашего здания занял еще один взвод из нашей дивизии. От этого на душе у нас стало спокойнее. Возможно, мы излишне расслабились. Никто из нас не заметил, как рейнджеры просочились к зданию, и мы услышали, что на первом этаже завязался бой.
Мы тут же устремились туда. Повесив винтовку на плечо, я вооружился своим МР-38, который всегда выручал меня в ближних боях. Однако у большинства моих бойцов, и даже у Михаэля, были только винтовки. Но зато рядом со мной был Конрад, и от этого у меня на душе было гораздо спокойнее, когда мы бегом спускались по ступенькам вниз.
Пробежав несколько лестничных пролетов, мы едва не наткнулись на двух рейнджеров. Прежде чем я и они успели что-либо сообразить, Конрад срезал их очередью из своего пистолета-пулемета. Мы вбежали в коридор.
Американские солдаты в это время были там и вели огонь по нашим товарищам, отступившим в квартиры. Они не ожидали, что кто-то ворвется и нападет на них с тыла. Мы тут же все разом открыли огонь.
Ни рейнджеры, ни другой взвод нашей дивизии сразу не успели сообразить, что произошло. Поэтому мы без труда перестреляли большую часть бойцов противника, но вдруг в нашу сторону полетела граната, которую метнул, скорее всего, кто-то из немецких бойцов, занявших оборону в одной из квартир. Мы тут же отскочили к лестнице. Но один из наших молодых бойцов не был достаточно проворным и, как выяснилось потом, получил очень серьезное ранение. И я не уверен, что врачам удалось спасти его жизнь.
Но, так или иначе, отскочив к лестнице, мы заорали по-немецки:
– Свои!

При этом Конрад как-то умудрился, несмотря на творившуюся вокруг неразбериху, добить короткими очередями еще нескольких уцелевших рейнджеров.
Бой стих. Мы отстояли здание. Двое наших бойцов побежали за находившимися неподалеку медиками. Во взводе, занимавшем первый этаж, оказалось целых 7 или 8 раненых.
Прежде чем медики успели появиться, к нам прибежал связной. Он передал нам приказ передвигаться на соседний участок, на котором наступали танки противника.
В спокойной обстановке мысль о сражении с танками противника привела бы меня в ужас, но мы были разгорячены боем и не задумываясь устремились в сектор, указанный связным.
Там мы действительно увидели колонну вражеских танков, подступавшую к городу. Танковые траки оглушительно грохотали. От этого звука у меня сводило живот, мне вспоминались танки Т-34 на русском фронте.
Позади танков союзников следовала пехота. Танковые пушки и пулеметы, равно как и пехотинцы, вели непрерывный огонь в нашу сторону, и нам приходилось прятаться за неровностями местности и углами зданий.
Однако когда танки приблизились достаточно близко, немецкие парашютисты разом открыли по ним огонь из «панцерфаустов» и «панцершреков». И вот передовые танки задымились. Мой взвод в это время вел огонь по вражеским пехотинцам, сопровождавшим танки. Мы остановили наступление. А вскоре после этого к зоне боев начали продвигаться немецкие танки, сопровождаемые панцер-гренадерами.
В итоге танки союзников были частично уничтожены, а частично отступили. Более того, пехота противника, уже успевшая занять ряд зданий, оказалась отрезанной от остальных сил союзников. Многие из этих пехотинцев вскоре сдались нам в плен. Но попадались и те, кто упорствовал. В этом случае нам не оставалось ничего другого, кроме как уничтожать здания, в которых они засели, огнем из танковых пушек и минометов.
К рассвету город был полностью очищен от сил противника, а вражеские войска отступили на юг. И уже днем, то есть 4 февраля, наши войска развернули наступление. В ходе его в воздухе развернулись бои между Люфтваффе и авиацией союзников. При этом самолеты союзников также старались атаковать наши наземные войска. Впрочем, и немецкая авиация в долгу не оставалась.
Однако мы продвигались вперед. Конечно, в ходе наступления мы несли значительные потери как в людях, так и в технике. Несколько наших танков было уничтожено бомбардировщиками и сухопутными войсками союзников. И тем не менее мы заставили противника отступать в течение двух дней, пока не достигли города Априлио, где войска союзников попытались прекратить свое отступление, заняв позиции в здании фабрики. Эта фабрика состояла из 3 массивных кирпичных зданий. Мы атаковали их артиллерийским огнем, а потом взяли фабрику штурмом.
На следующий день фабрика была контратакована двумя пехотными дивизиями противника. Наши войска к этому моменту находились не только внутри фабрики, но и окопались вокруг нее. Мы были хорошо подготовлены к встрече с противником, однако мы не ожидали того, что он на нас обрушится с такой силой.
Нас постоянно бомбили бомбардировщики союзников, а артиллерия вела по нам столь интенсивный огонь, какого я еще не видел за все годы войны. Вряд ли будет преувеличением сказать, что на один снаряд, выпущенный нашими орудиями, приходилось 20 снарядов, выпущенных вражеской артиллерией. В результате вокруг фабрики было больше воронок, чем окопов, а многие из окопов получили прямое попадание снаряда.
Я и мои бойцы находились в окопах в 200 метрах позади фабрики. Во второй половине дня я принял решение отойти еще на пару сотен метров, когда снаряды противника начали падать совсем рядом с нами. Перебравшись ползком на новое место, мы сразу начали рыть новые окопы. Вскоре после того, как они были готовы, артобстрел закончился, и мы увидели, что солдаты противника начали наступление на фабрику.
Мы тут же поспешили вернуться на прежние позиции, чтобы эффективнее вести огонь по атакующим. Бой разгорелся страшнейший. Он не утих даже с наступлением ночи. Но в конце концов нам удалось отбить атаку.
В течение нескольких последующих дней масштабных боевых действий уже не было. И мы, и бойцы противника оставались на своих позициях, и возникали лишь локальные перестрелки.
Естественно, в подобной ситуации мы, немецкие снайперы, не раз выходили на охоту. У союзников также были снайперы. Одному из них удалось уничтожить несколько бойцов из нашего взвода, но мы с Михаэлем в конечном итоге убили его.
Между тем к нам каждый день прибывали пополнения. Среди них было все больше молодых и даже несовершеннолетних бойцов, а также мужчин в возрасте от 55 лет и старше. Боевой дух как у розовощеких гитлерюгендовцев, так и у седовласых фольксштурмистов был еще достаточно высок. Но их боевые качества оставляли желать лучшего. Впрочем, в это время мы радовались уже и таким пополнениям. Однако армия союзников также беспрестанно пополнялась свежими силами, при этом у них это были отборные, хорошо подготовленные бойцы.
16 февраля 1944 года наши войска начали очередное наступление. На этот раз перед нами стояла задача окончательно ликвидировать плацдарм у Анцио. При этом впервые за долгое время у нас даже было некоторое, хотя и незначительное, численное преимущество над противником.
Что интересно, перед началом наступления наши самолеты разбросали листовки, чтобы повлиять на боевой дух союзников. В них они могли прочитать о том, что худшее для них еще впереди и что, пока они здесь воюют с нами, евреи-уклонисты спят с их подружками, а коммунисты готовятся захватить мир. Последнее подтвердилось сразу после войны, когда половина Европы оказалась под ярмом коммунизма. Это произошло только потому, что западные страны вовремя не прислушались к предостережениям Германии.
Наступление немецких войск поначалу проходило не слишком удачно. Возглавлявшие наступление элитный учебный полк и дивизия «Герман Геринг» на первых порах не смогли ощутимо продвинуться. Ситуацию спасла именно наша 4-я парашютная дивизия. Нам удалось продвинуться почти до самой железнодорожной ветки.
Дальше нас остановил яростный огонь противника с хорошо укрепленных позиций. Мы спешно начали окапываться, но не отступили.
Надо сказать, что при этом только в моем взводе погибла едва ли не половина бойцов. Все они были новичками. Михаэль грустно пошутил по этому поводу, что нам, повоевавшим в России, пули союзников уже не могут причинить вреда.
Удерживать завоеванные позиции было очень тяжело. Нас постоянно бомбили вражеские бомбардировщики, по нам вела огонь пехота противника. Однако наш успех подстегнул другие немецкие части настойчиво продвигаться вперед.
Помимо обычных танков в тех боях были применены мини-танки «Голиаф», являвшиеся нашим новейшим оружием Вермахта. Строго говоря, официально «Голиаф» именовался спецмашиной и, по сути, являлся наземной гусеничной самоходной миной, но выглядел именно как маленький танк. Его высота была всего 67 сантиметров, а длина – 160 сантиметров. При этом каждый из столь миниатюрных танков мог нести на себе до 75 килограммов взрывчатки и имел дистанционное управление. Но, что самое главное, «Голиафы» были неуязвимы для стрелкового оружия. Их применение внесло значительную панику в ряды противника. [Самоходная мина-танкетка «Голиаф» (Sonderkraftfahrzeug, Sd.Kfz.) — немецкая наземная гусеничная самоходная мина. Танкетка без экипажа, управляемая по проводy на расстоянии, несла 75 — 100 кг взрывчатых веществ и была предназначена для уничтожения танков, плотных пехотных формирований и разрушения зданий.]
В результате остальные наши войска также продвинулись вперед на 5 и более километров. Союзники не ожидали этого, их охватила паника. Как я узнал впоследствии, пораженные успехом нашего наступления, они спешно сжигали важные документы, находившиеся в их штабах, и вооружали даже поваров и писарей, чтобы те воевали с нами.
Интенсивные бои продолжались несколько дней. К сожалению, нам интенсивно противодействовала авиация и артиллерия союзников, а наша армия уже была не такой боеспособной, как прежде. Но тем не менее это наступление вполне можно назвать успешным. Нашим войскам удалось почти ликвидировать плацдарм в Анцио. При этом мы окружили и сковали значительную массу войск союзников, которые не могли теперь продолжить наступление на данном направлении. Наши войска также закрепились на позициях и оставались на одном месте в течение двух недель. За это время между нами и противником периодически возникали локальные бои, но в результате их мало что изменялось.
Наконец 4 марта началось то, что стало нашим последним наступлением в Анцио. Как и 2 недели тому назад, мы делали все от нас зависящее, чтобы прорваться вперед. Но в итоге мы лишь вышли к хорошо укрепленным позициям противника, где мы были встречены ураганным огнем. У нас уже не было достаточного количества войск и техники, чтобы взять эти позиции. Тысячи немецких пехотинцев погибли. Наступление, стоившее огромной крови нашим войскам, продлилось всего 6 дней.
После этого в боях наступило короткое затишье, и нам было объявлено, что мы снова должны перейти к обороне. И мы опять начали отступать, ведя битву за каждый метр земли.
«Линия Густава» подверглась интенсивным атакам в ходе весеннего наступления союзников. В середине мая противнику удалось захватить Кассино, из-за чего в «Линии Густава» образовалась существенная брешь.
С этого момента 6-й корпус союзников, который был сосредоточен под Анцио, возобновил наступление. 10-я армия Вермахта, в которую входила наша 4-я парашютная дивизия и еще несколько дивизий, начала тактическое отступление на север.
25 мая 2-й и 6-й корпуса союзников соединились. На нас обрушились объединенные силы войск противника, сражавшихся под Анцио и атаковавших «Линию Густава». Все, что нам оставалось, это отступать, продолжая применять тактику выжженной земли. У нас было очень мало времени на сон. Мы старались перемещаться преимущественно под покровом темноты, а время для сна выбирать днем. Так мы отступали до самого Рима.
4 июня 1944 года Рим был взят войсками союзников. Верховное командование Вермахта приняло решение не вести боев за город. Что ж, это сберегло жизни многим из нас, а возможно и мне самому. Через 2 дня союзники открыли второй фронт во Франции. Они атаковали побережья Нормандии с моря, с воздуха и огромной сухопутной армией. Я оставался в Италии еще 6 месяцев, пока мне и моим бойцам не было приказано ехать в Германию. Мы должны были участвовать в крупном немецком контрнаступлении в Арденнах, носившем кодовое наименование «Вахта на Рейне».

Глава тринадцатая
Вахта на Рейне

В ноябре в боях на территории Италии наступило затишье. Как Вермахт, так и союзники перемещали оттуда войска для подготовки операций в Западной Европе. Нашим командованием было организовано наступление в Арденнах, целью которого было разгромить силы англичан и американцев в Бельгии и Нидерландах. В случае успешного исхода данной операции нам удалось бы переломить ситуацию на Западном фронте и высвободить войска для боев на Восточном фронте.
В целях конспирации данное наступление получило кодовое наименование «Вахта на Рейне», хотя к Рейну эта операция, безусловно, не имела никакого отношения.
Для осуществления наступления Вермахтом были сосредоточены огромные силы – 6 корпусов, в которые входило 600000 бойцов. Правда, о бойцах следует сказать отдельно. Среди них значительный процент составляли мальчики 14 – 16 лет и старики – ветераны Первой мировой. Добавьте к этому еще определенное количество бойцов, наскоро выписанных из госпиталей, раны которых не были долечены до конца. В результате реально боеспособных солдат было на 100 – 200 тысяч меньше. В наших танковых дивизиях, предназначенных для наступления, были такие танки, как «тигр» и «королевский тигр», аналогов которым не было ни у союзников, ни у русских. Однако количество таких танков также, к сожалению, было ограниченным. Таким образом, наши успехи в ходе «Вахты на Рейне» были обусловлены талантом и грамотностью командования Вермахта и мужеством немецких солдат, а вовсе не численным и танковым превосходством, как это пытаются подать некоторые американские историки.
Наша парашютная дивизия вошла в состав 6-й танковой армии. Мы дислоцировались около города Прюм, находившегося всего в нескольких километрах к востоку от Сент-Вита.
Немецкое наступление началось ранним утром 16 декабря 1944 года. Когда мы начали двигаться маршем позади танковой колонны, было еще темно. В окружающей тишине рев моторов наших танков был слышен особенно отчетливо. Мы шагали по земле, покрытой снегом, а вокруг были белые деревья.
Так мы двигались около двух часов. Наконец наша часть достигла американских позиций. Там уже окапывались другие пехотные части, а наша артиллерия вела интенсивный огонь по противнику.
Естественно, мы тоже быстро вырыли окопы на случай внезапной контратаки американцев. Когда наши окопы были готовы, мы, снайперы, начали изучать передовые позиции противника. Благодаря интенсивному артобстрелу американцы не высовывались из своих траншей, так что практически никто из нас не смог сразу найти себе цель.
На американских позициях было немало бункеров, защищенных сверху толстыми бревнами. Вскоре в одном из бункеров я заметил пулеметное гнездо, откуда велся огонь в нашу сторону. Я быстро уничтожил пулеметчика и продолжил наблюдение.
Артобстрел продолжался еще полчаса, а потом в наступление двинулись танки, сопровождаемые пехотой.
Я заметил, как один из немецких снайперов из другой части подобрался почти вплотную к американским позициям. Видимо, это был новичок, который не умел вести огонь с дальнего расстояния. Поначалу его выстрелы были очень успешны, но вскоре враги засекли его, и он погиб.
Бой продолжался еще около часа. В течение этого времени мне вскоре пришлось повесить на плечо свою снайперскую винтовку и, вооружившись пистолетом-пулеметом, участвовать в ближнем бою. Когда мы врывались в один из бункеров, в нас полетела граната. Мы с Конрадом едва успели отбежать за угол, а вот двум другим бойцам из нашего взвода повезло гораздо меньше, чем нам: один из них погиб, а другой был серьезно ранен. После этого мы безжалостно изрешетили из пистолетов-пулеметов всех, кто находился в бункере.
Роты парашютистов постоянно прибывали к месту боя, и вскоре остатки американских частей отступили. Мы захватили множество пленных, и вечером, сидя в окопе, я с Конрадом и Михаэлем распил бутылочку за то, чтобы дальнейший ход операции был таким же успешным. У нас появился первый проблеск надежды на то, что нам удастся переломить ход войны и окончательная победа будет за Германией.
Конрад даже шутил:
– Вы видели американских пленных? У них никакой дисциплины! Если бы я когда-то стал, к примеру, гауляйтером Америки, я бы научил их. Они бы еще стали у меня образцовыми военными!

На следующий день мы продолжили продвижение вперед. Чем дальше мы продвигались, тем сопротивление на нашем пути становилось все более упорным. Мы несли потери, но меня радовало, что все из моих старых друзей, дожившие до этих боев, оставались живы.
19 декабря мой батальон достиг Сент-Вита. В городе и вокруг него позиции удерживала американская 7-я бронетанковая дивизия. За время продвижения к Сент-Виту наша 4-я парашютная дивизия многократно подвергалась массированным воздушным атакам, в результате чего темп продвижения разных батальонов оказался неодинаковым. Мой батальон достиг Сент-Вита далеко не первым. К моменту нашего появления на восточных подступах к городу уже чернело множество остовов сгоревших танков – как немецких, так и американских. На снегу то здесь, то там валялись трупы.
На восточных подступах к городу наш путь преграждали многочисленные американские траншеи. Они были вырыты по обеим сторонам дороги, и как раз между их двумя рядами стояло 2 уничтоженных немецких танка. Снег вокруг окопов был черным от прошедшего боя. Наблюдая за позициями врага с безопасного расстояния (примерно метров с 800), я разглядел, что в окопах находились как обычные стрелки, так и пулеметчики, и бойцы, вооруженные базуками.
Тем не менее, как я узнал впоследствии, американским войскам, занимавшим позиции в Сент-Вите, не удалось остановить продвижение наших передовых частей. Основные силы последних просто обошли город с севера и с юга, когда его не удалось взять с первой попытки. Однако через центр Сент-Вита проходило 3 дороги, важные для быстрого продвижения остальных наших войск. Поэтому нам было приказано взять город штурмом.
Для осуществления этого задания части 4-й парашютной дивизии должны были ударить по Сент-Виту с востока, в то время как части 18-й дивизии фольксгренадеров обходили город, чтобы ударить по нему с северной стороны.
Подготовка к штурму должна была занять несколько часов, и у нас, снайперов, было время, чтобы подобраться поближе к позициям противника, разведать ситуацию и заодно уничтожить нескольких врагов своими меткими выстрелами.
Используя неровности местности, я вместе с Михаэлем и Рольфом начал осторожно подбираться к передовым окопам американцев. Примерно в 300 метрах от них мы выбрали подходящую позицию и начали наблюдение. Через некоторое время один из солдат, сидевших в окопе, за которым я наблюдал, зачем-то привстал. Я тут же выстрелил ему в голову. Несколько американских солдат сразу высунули головы, чтобы понять, откуда раздался выстрел. Незамедлительно в них угодили пули Михаэля и Рольфа.
Я переводил свой прицел с окопа на окоп, ожидая, что еще кто-нибудь из американцев, пытаясь понять, откуда ведется огонь, также высунет голову. Но вместо этого в нашем направлении открыли огонь сразу несколько пулеметчиков противника. Мы были вынуждены прижаться к земле и отползти назад.
Примерно через полчаса начался штурм. Он продолжался несколько часов и к наступлению темноты был в самом разгаре. Именно тогда из города вышли несколько американских танков «шерман». Они должны были отбросить наступавших назад. Однако нам удалось поджечь из гранатометов 2 танка, шедших впереди. После этого остальные танки спешно отошли в город.
Происшедшее вдохновило нас продолжать штурм с удвоенной силой. Над позициями противника то и дело вспыхивали немецкие осветительные ракеты, озаряя все вокруг. Это давало нам, снайперам, возможность вести прицельный огонь, не просто ориентируясь по вспышкам на концах стволов, но тщательно выбирая приоритетные цели.
Бой продолжался всю ночь. Нашим частям удалось взять Сент-Вит только к утру.
После этого у нас был целый день, чтобы передохнуть. А на рассвете следующего дня мы вышли из города и снова устремились вперед. Погода была ясная и слегка подмораживало. Авиация союзников воспользовалась летной погодой, и периодически наносила по нам удары по мере нашего продвижения. Когда в небе появлялись самолеты противника, мы открывали по ним огонь из всего стрелкового оружия, которое у нас было. Однако им зачастую безнаказанно удавалось сбрасывать на нас бомбы и обстреливать из пулеметов. Хотя было и некоторое количество случаев, когда нам все-таки удавалось сбить нахальных летчиков. Но, конечно, это замедляло наше продвижение.
Через неделю наше наступление выдохлось под постоянными авиаударами. Однако главная цель была достигнута. Нам удалось существенно замедлить наступление союзников в Нормандии, избежать окружения и полного разгрома немецких войск при отступлении из Нормандии и Южной Франции, а также выиграть время для организации обороны на западной границе Германии.
Тем не менее уже 8 января наши войска, задействованные в операции «Вахта на Рейне», были вынуждены начать отступление. Значительная часть наших танков была либо выведена из строя авиацией союзников, либо попросту не могла двигаться из-за отсутствия бензина. Как это ни прискорбно, но в последнем случае нам приходилось оставлять их в ходе отступления. Это вызывало у нас отчаяние. Я в очередной раз подумал о том, что война, скорее всего, проиграна.
Через два дня мы получили приказ Гитлера удерживать позиции и не отступать ни на единый метр. Это сразу напомнило мне наши боевые действия зимой в России, наши боевые действия в Италии. Все это не предвещало ничего хорошего.
В течение следующих четырех месяцев мы вели упорные бои. Ситуация с каждым днем становилась безнадежнее. До нас постоянно доходили слухи о новых поражениях немецкой армии на всех фронтах. Нам оставалось уповать только на чудо. В этот период я уже твердо ненавидел Гитлера за то, что он втянул нас во все это, но при этом считал, что если кто-то и может нас спасти, то только он.
Однако фюрер не нашел выхода из безнадежной ситуации, в которой оказалась Германия. Красная Армия подошла к Берлину, и Гитлер начал стягивать войска для его обороны. Американцы очень теснили войска Вермахта на участке, где находилась 4-я парашютная дивизия, поэтому для защиты немецкой столицы из дивизии был отправлен только один наш полк.

Глава четырнадцатая
Берлин: последняя битва

Мы выехали в Берлин вечером 16 апреля. Перед тем как погрузиться в грузовики, мы еще успели услышать по радио воззвание Гитлера. Он обещал нации, что Берлин останется в немецких руках, а наступление врагов Рейха захлебнется в крови.
– Да, оно захлебнется в крови, но только в нашей, – мрачно пошутил Конрад. Он словно предчувствовал свою судьбу.

Надо сказать, к тому времени уже никто не боялся отпускать подобные шуточки и критиковать действия властей. Гестапо и партия уже практически не контролировали взгляды военных, вся эта система разваливалась буквально на наших глазах.
По дороге мы с Михаэлем и Конрадом разговаривали о том, какой будет наша судьба, если врагам Германии удастся удержать победу. Среди нас ходили тревожные слухи о том, что русские расстреливают большинство офицеров в частях, которые сдаются им в плен, а солдат отправляют в лагеря в Сибирь, где морозы еще страшнее, чем те, которые пережили мы под Москвой.
Примерно через час пути наши грузовики остановились. Мост через небольшую речушку, преграждавшую нам путь, был разрушен. Мы получили приказ продолжать двигаться к Берлину пешим маршем.
Мы шли всю ночь и часть следующего дня, пока не достигли небольшого городка, где столкнулись с колонной беженцев, двигавшихся из Берлина. Люди, проходившие мимо нас, смотрели на нас с озлоблением и укором. Во всех своих несчастьях они винили нас, военных. Это было вдвойне обидно, ведь мы, сражаясь с врагом, каждый день делали все и даже больше, чем было в наших силах.
Пригорода Берлина мы достигли вечером 17 апреля. К этому моменту мы были уже окончательно измотаны и удручены происходящим. В самом Берлине около четверти зданий оказалось в руинах. Правда, надо сказать, в городе было немало и очень крепких зданий, устойчивых к бомбовым ударам. Особенно это относилось к ряду строений 18-го века. Для их разрушения русской артиллерии пришлось обрушить буквально град снарядов на каждое из них.
Мало того, под большинством жилых зданий был глубокий фундамент. В них были многочисленные подвалы. Подобные архитектурные особенности города, само собой, были использованы для его обороны. Многие дома и подземные коммуникации были превращены в крепости. Для этого жителям Берлина было приказано рыть траншеи и оборудовать огневые позиции.
В обороне нам помогали и естественные препятствия, находившиеся в черте города. Так, река Шпрее шла через северо-западную часть Берлина, его центр и выходила на юго-восток. Южные подходы к городу были прикрыты Тельтовым каналом. Все это создавало серьезные препятствия при продвижении войск противника.
Для защиты Берлина в него были стянуты те немногие силы, которые у нас оставались. Так, город защищал LVI танковый корпус генерала Карла Вейдлинга, однако он был укомплектован лишь отчасти и состоял всего из двух дивизий: 20-й танковой дивизии войск СС и недавно сформированной дивизии «Мунхеберг». Обе эти дивизии были истощены предыдущими боями. Кроме того, Берлин оборонялся артиллерийскими и пехотными частями, в том числе и войсками СС. Однако большинство пехотинцев были мальчишками из «Гитлерюгенда» и стариками из «Фольксштурма». При этом во время сражения непосредственно за Берлин советские войска обладали едва ли не десятикратным численным преимуществом.
Только беспримерный героизм и отчаяние помогли нам продержаться так много дней. Окончательно осознав безнадежность нашего положения, мы сражались уже ради того, чтобы дождаться, когда к Берлину подойдут войска американцев и англичан. Мы понимали, что если город возьмут армии этих стран, гораздо более цивилизованных, чем Советский Союз, то участь немецкой столицы не окажется столь тяжкой. Но наши надежды были напрасными: американцы и англичане принесли Берлин в жертву Сталину и не спешили продвигаться к городу.
О боях за Берлин я не смогу рассказать подробно. Слишком много лет я старался стереть из своей памяти то, что было связано с ними. В них я потерял многих своих самых близких товарищей, а после этих боев наша Германия оказалась на коленях. Однако некоторые моменты я прекрасно помню и теперь.
Русские танки продвигались в город целыми колоннами. У нас крайне не хватало противотанковых орудий и опытных бойцов, умеющих бороться с танками. Однако у нас были «панцерфаусты». Эти гранатометы действительно представляли собой чудо-оружие, обращаться с ними могли как 14-летние подростки, так и 70-летние старики. Но, что самое главное, «панцерфаусты» были просты в изготовлении и наши войска были обеспечены ими в достаточной мере.
Самым главным было подбить передний танк. После этого остальная колонна уже не могла двигаться вперед, и тогда на нее обрушивались новые и новые снаряды, выпущенные из «панцерфаустов». Нам, снайперам, оставалось только добивать выпрыгивавших из подожженных машин танкистов и советскую пехоту. Это приносило очень хорошие результаты на первом этапе советского наступления и даже подняло наш боевой дух. Нам казалось, что у нас есть шансы остановить продвижение Красной Армии.
Однако вскоре русские начали прибегать к абсолютно варварской тактике. Они массированно обстреливали из артиллерийских орудий район будущего продвижения войск. Но этого им было мало. После артобстрела по тому же району начинали вести огонь «катюши». И только после этого начиналось продвижение танков. Конечно, подобная тактика была эффективной. Но в результате ее применения мирные жители гибли гораздо чаще, чем военные. Русские были безжалостны к жителям Берлина. Для ведения огня по центру города они доставили из Померании крепостные орудия, которые стреляли снарядами весом в полтонны. За время сражения русские сделали по городу около двух миллионов орудийных выстрелов. В результате этого на Берлин обрушилось почти 40 тысяч тонн снарядов.
Неудивительно, что весь город был устлан дымом не стихавших пожаров. От бушевавшего вокруг огня даже ночами было настолько светло, что можно было читать газеты. Конечно, если бы они выходили в осажденном Берлине… В центре города буквально бушевал ад. Стены зданий трескались от жары, в прудах и каналах закипала вода. Мы с трудом находили в себе силы, чтобы выдерживать эту жару, мы задыхались от гари и копоти, но мы продолжали сражаться. Бои шли за каждую улицу, за каждый дом, а в домах – за каждый лестничный пролет. Мы старались как можно дороже «продать» свои жизни. Зато полиция и ряд партийных чиновников обратились в бегство. Многие из них пытались прорваться на запад, чтобы сдаться в плен американцам или англичанам.
30 апреля советская пропаганда донесла до нас через громкоговорители известие о смерти Адольфа Гитлера. Нам не верилось в это, но вскоре эта новость подтвердилась. Как я узнал впоследствии, фюрер умер как настоящий солдат. Он отверг все предложения его подчиненных бежать из осажденного Берлина и покончил с собой, отказавшись видеть крах Германии и подписывать условия ее позорной капитуляции. Возможно, именно Гитлер был виноват в случившейся с нами трагедии, но он ушел достойно, в отличие от многих его сподвижников.
Подтверждение новости о смерти Гитлера, несмотря на мои крайне противоречивые чувства к нему, стало для меня последней каплей. К этому моменту Конрад и Михаэль уже погибли во время ближних боев с советской пехотой. Ни одного, ни другого не спас ни их опыт, ни их смелость. Я в этих боях каким-то чудом оставался невредимым. Возможно, только потому, что Ингрид беспрестанно молилась за меня в те дни.
Однако под конец битвы за Берлин я был измотан, деморализован, и моя бдительность притупилась. В результате в следующем ближнем бою я был ранен в предплечье правой руки. Рольф, ему также каким-то чудом удавалось выжить до этого времени, помог мне дойти до ближайшего пункта медицинской помощи.
Пункт первой медицинской помощи находился в подвале одного из массивных зданий. Рольф попрощался со мной на входе. О его дальнейшей судьбе мне ничего не известно.
Войдя внутрь, я увидел стол, застланный белым полотенцем, на котором лежал скальпель, пинцеты и другие инструменты. Однако меня ждали лишь две инъекции: одна в плечо и одна в ягодицу. Ни слова не говоря, медсестра расстегнула мои штаны и сделала укол. После этого она повесила мне на шею карточку и отправила на осмотр к хирургу. Происходящее напомнило мне конвейер. Раненые двигались непрерывным потоком, проходя осмотр у медиков, которые действовали как роботы. Тех из раненых, кто не мог передвигаться самостоятельно, оставляли на пункте медицинской помощи, остальных отправляли в медицинский центр, расположенный на соседней улице.
Я отправился туда вместе с еще несколькими ранеными, способными ходить. По пути меня вдруг охватил панический страх смерти. Город непрерывно обстреливался, и я боялся, что погибну по дороге и больше никогда не увижу ни Ингрид, ни Курта. Однако мы добрались благополучно.
В огромном подвале, где располагался медицинский центр, находилось более сотни раненых солдат. Но уход за ними осуществлял всего один врач, две медсестры и несколько санитарок. Моя рука к этому моменту уже начала нестерпимо болеть и сильно распухла. Меня переодели и наложили на руку шину. После этого я получил койку в одном из сырых подвальных помещений, где на трехъярусных настилах спали раненые.
Поскольку я не был тяжело ранен, то мне досталось место на самом верхнем ярусе. Потолок в подвале был низким, и поэтому, забираясь на свое место, мне пришлось согнуться. Мой сосед с пропитавшейся кровью повязкой вокруг головы предложил мне сделать глоток из его фляжки, в которой было бренди. Употребление спиртного в медицинском центре противоречило правилам, но я с радостью принял его в свое горло.
В медицинском центре были раненые из самых разных частей, но особенно много было мальчишек из «Гитлерюгенда». Они очень плохо переносили боль, непрестанно стонали и даже плакали. Подобная обстановка очень сильно давила мне на нервы. Чтобы отвлечься, я пытался думать об Ингрид и Курте. Но от этого мне становилось еще неспокойнее, я ведь даже не знал, живы ли они.
1 мая доктор приказал нам всем сдать оружие. Капитуляция Берлина была очевидна, и он надеялся, что захватчики не причинят нам вреда, если мы будем безоружными. Сдав оружие, с которым я не расставался долгие годы, я почувствовал себя голым и совершенно беззащитными. Впрочем, здравый смысл подсказывал, что в городе, занятом советскими войсками, от моей винтовки и пистолета-пулемета все равно было бы не слишком много толку.
Тем не менее с улицы до нас по-прежнему доносился грохот боя. Он окончательно смолк только во второй половине дня 2 мая. Я высунулся наружу, чтобы осторожно посмотреть, что происходит, и увидел вдалеке несколько советских танков, к которым были прикреплены цветы и красные флаги. Русские праздновали взятие Берлина. Они палили в воздух из всех видов оружия, которое у них было. В небо то и дело взмывали осветительные ракеты. Мне было горько, а к тому же и небезопасно долго смотреть на это, я поспешил вернуться в подвал.
Вечером до нас дошли слухи, что весь день улицы города были заполнены колоннами военнопленных, а русские солдаты разогревают себе еду на кострах, разведенных прямо напротив Рейхстага. При этом немецкие трупы, среди которых было очень много мирных жителей, в том числе женщин и детей, так и валялись неубранными на улицах города.
От подобных новостей меня охватывала жгучая злоба. Кто знает, если б у меня осталось оружие и я не был бы ранен в правую руку, я, возможно, в тот же вечер убил бы несколько русских. Правда, это наверняка стоило бы мне жизни.
На следующее утро нам было приказано выйти наружу. Снаружи нас ждали русские. Они, видимо, опасались сами спускаться в подвал, а потому ждали нас на входе с автоматами наготове.
Убедившись, что в подвале лишь раненые, советские солдаты потеряли к нам интерес. Однако во второй половине дня русские снова пришли за нами и приказали тем из нас, кто мог ходить, выстроиться в колонну и двигаться к окраине города. Пока мы строились, они подходили к солдатам, казавшимся им подозрительными, и начинали кричать на плохом немецком:
– Ты из СС!

Среди нас не было эсэсовцев, и бойцы, привлекшие внимание русских, оправдывались как могли. Тем не менее советские солдаты избили нескольких из них. А одного офицера, державшегося с захватчиками подчеркнуто презрительно, застрелили на месте. Что удивительно, русские даже не искали татуировки под мышкой на левой руке у тех, кто показался им подозрительным. Возможно, они просто не знали, что у каждого эсэсовца на этом месте была татуировка с его группой крови.
Я сам, к счастью, не показался советским солдатам похожим на эсэсовца. Однако они отобрали у каждого из нас те ценные вещи, которые у нас оставались. Так я лишился медальона, подаренного Ингрид, и своих серебряных карманных часов, принадлежавших еще моему отцу, которые исправно мне служили даже в суровые русские морозы.
Вскоре я оказался во временном лагере для военнопленных. Однако благодаря моему ранению я был непригоден для работ в России. При этом мне удалось вовремя уничтожить все свои документы, в которых упоминалось о том, что я был снайпером. Благодаря этому я был освобожден вскоре после окончания войны.
Ингрид и Курта мне удалось найти на ферме ее дяди Фридриха под Гамбургом. К моей огромной радости и удивлению, место, где находилась ферма, практически миновали бои. Мои жена и сын были целы и невредимы. А вот сам дядя Фридрих, несмотря на возраст, был призван в «Фольксштурм». О том, что с ним сталось, нам так и не удалось узнать даже годы спустя.
Так окончилась моя война. О тяготах жизни в послевоенной Германии и о том, как я мучился, когда мне долгие годы подряд снились кошмары и вспоминались бои, тоже можно было бы написать отдельную книгу. Но эта книга о моей службе в качестве снайпера Вермахта, и на этом ее пора закончить.