LEGIONNAIRE: Five Years In The French Foreign Legion - часть 1

[interest2012war]

LEGIONNAIRE: Five Years In The French Foreign Legion
Simon Murray

Легионер. Пять лет во Французском Иностранном легионе
Саймон Мюррей

В меркнущем свете ранних сумерек, сквозь завесу снежных хлопьев, я увидел батальон солдат. Они шли с гордо поднятыми головами, шли так, будто им принадлежал весь мир. Они были крепки, суровы, подтянуты, хорошо вооружены и четко печатали шаг на марше. Это зрелище я не забуду.
Фельдмаршал виконт Аланбрук. Отрывок из военного дневника, описывающий встречу с солдатами Иностранного легиона.

ПРОЛОГ

Я вступил в ряды Французского Иностранного легиона 22 февраля 1960 года, когда мне не было и 20, и прослужил в нем 5 лет. Все это время я не расставался с ручкой и бумагой и каждый день, за очень редкими исключениями, записывал все, что с нами происходило. Для этой книги я постарался отобрать из этих записей наиболее интересные, отбросив скучные. А скуки в легионе хватало, и эти периоды были, пожалуй, самыми тягостными. Герои книги – мои боевые товарищи. Я никого из них не выделял, тем более что по вечерам в казарме было не до задушевных разговоров и каждый старался держаться особняком. Из событий я описывал прежде всего те, что касались лично меня, оставляя след в памяти, как каменные ступени, по которым я поднимался в течение долгих пяти лет.
Когда много лет тому назад в сырой и холодный февральский день я остановился в Париже перед воротами Иностранного легиона, я еще вовсе не был уверен, что выбрал правильное решение. Я понимал, что грядущее будет в корне отличаться от всего, что мне доводилось видеть в жизни, в общем-то огражденной от реальных опасностей. Одним словом, я отдавал себе отчет в том, что был не совсем типичным кандидатом в легионеры, хотя многие в нашем роду избирали военную карьеру.
Мой старший брат был офицером 2-го драгунского полка; отец, дед, прадед и прапрадед тоже служили офицерами в прославленных воинских частях вроде «Черной стражи». [«Черная стража» - неофициальное название Королевского горного полка]
А я собирался стать обыкновенным рядовым.
Я окончил одну из старейших в Англии закрытых частных школ; предками моими были вполне добропорядочные буржуа, сколотившие состояние во времена промышленной революции и умножившие его успешной игрой на бирже – впоследствии, однако, мои деды безрассудно растранжирили капитал. Тем не менее семейные традиции вкупе со школой привили мне качества, которые считались – да и сейчас считаются – необходимыми для молодого джентльмена, вступающего в жизнь.
Как и всякий англичанин, я читал «Благородного Жеста» Рена и разделял традиционный английский взгляд, что в начале жизни не мешает послужить в иностранной армии за границей («отправиться в крестовый поход», как это называли). Не подозревая в то время, что Рен в своей книге описал далеко не полный опыт легионера, я собирался пуститься в весьма нелегкий путь, к которому совершенно не был подготовлен. На деле оказалось, что в службе легионера меньше романтики, чем где бы то ни было, а сам я в корне отличаюсь от обычных новобранцев легиона.
Многие спрашивали меня, зачем я вступил в легион, и, хотя за этим не кроется никакой тайны, простого ответа я дать не могу. Проницательный читатель моего дневника сам сделает определенные выводы. Ну да, жила-была девушка по имени Дженнифер… но она была далеко не единственной причиной. Я жил в своей берлоге в Манчестере, работал на чугунолитейном заводе за семь фунтов в неделю – не слишком увлекательная жизнь и никаких перспектив. В британскую армию меня не взяли, велели прийти через полгода. Просто, я думаю, дело в том, что я был молодым, не слишком уверенным в себе парнем и хотел убедиться, что я смогу пробить себе дорогу в суровом мужском мире – доказать себе, что я чего-то стою. Я довольно много читал, у меня были любимые герои и кое-какие мечты.
Наверное, в те дни жизнь была не такой однообразно серьезной, мы имели больше возможностей отдаваться своим увлечениям. У нас не было страха потерь. У нас не было ничего такого, что было бы жаль потерять, и жизнь тогда для нас, наверное, казалась длиннее. А может быть, и не так уж важно, почему я вступил в легион? Главное, что я сделал такой шаг – и это стало фактом моей биографии.

ЧАСТЬ 1
ИНКУБАТОР

22 февраля 1960 г., Париж
Я проснулся задолго до восхода солнца и к тому времени, как небо стало светлеть, решил окончательно: сегодня я иду в легион. В восемь часов я уже ехал в вагоне метро в сторону Старого форта в Венсенне, где находился вербовочный пункт Иностранного легиона. На улицах людей было мало, а те, что попадались, имели типичное для утра понедельника унылое выражение лица. Возможно, такое же выражение было и у меня.
Пройдя какое-то расстояние от станции метро «Венсенн», я оказался перед массивными воротами Старого форта. На стене была доска с лаконичной надписью:
BUREAU D'ENGAGEMENT – LEGION ETRANGERE – OUVERT JOUR ET NUIT.
(«Иностранный легион. Пункт набора. Открыто круглые сутки»)

Я постучался в громадную дверь, и она распахнулась. Войдя в мощенный булыжником двор, я впервые в жизни увидел легионера. Он был в форме цвета хаки, с широким синим камербандом, обмотанным вокруг талии, и ярко-красными эполетами на плечах. На голове он носил белое кепи, на ногах белые гетры и выглядел очень внушительно. Но его допотопная винтовка меня разочаровала. Легионер захлопнул ворота и кивком велел мне следовать за ним. Мы прошли в помещение с табличкой «BUREAU DE SEMAINE» [«Кабинет дежурного»], как я понял, что-то вроде канцелярии. Это была непритязательная комната с дощатым полом, деревянным столом и стулом. На стенах висело несколько пожелтевших фотографий, изображавших легионеров с полковым знаменем, легионеров на танке среди пустыни и легионеров, марширующих по Елисейским Полям.
Сержант, сидевший за столом, окинул меня взглядом с ног до головы, но промолчал. Я первым нарушил молчание и сказал по-английски, что хочу вступить в Иностранный легион. Сержант посмотрел на меня с удивлением и симпатией и спросил: «Зачем?» По-английски он говорил вполне сносно, с легким немецким акцентом.
Я произнес избитую фразу о жизни, полной приключений, и тому подобном, и он ответил, что я не туда попал. Меня ждут 5 долгих и очень трудных лет, сказал он, и лучше мне отбросить свои романтические представления о легионе, пойти домой и хорошенько подумать. Я возразил, что уже думал об этом достаточно долго, и в конце концов он со вздохом проговорил: «О'кей» – и провел меня в зал на втором этаже, служивший сборным пунктом.
В зале на скамейках вдоль стен сидело четыре десятка мужчин. Сорок пар глаз уставились на меня, а я в свою очередь окинул взглядом их всех. Ни один из них не был хоть чем-то похож на меня. Сразу было видно, что у меня нет абсолютно ничего общего с ними.
Я сел на свободное место в конце одной из скамеек и уставился в пол, чувствуя, что все остальные продолжают пялиться на меня. Это была невообразимая смесь темнокожих и белокожих, смуглых и бледных, бородатых, усатых, лысых и косматых людей, одетых кто во что горазд, но одинаково неряшливо; чувствовалось, что все они потрепаны жизнью. Я проклинал себя за то, что не надел джинсы со старым свитером вместо костюма-тройки с двубортным жилетом.
Двое в дальнем конце комнаты все время фыркали, разглядывая меня. Я старался не смотреть на них, хотя внутри у меня закипало раздражение. Так мы просидели долго, пока наконец не пришел офицер с 2 врачами в белых халатах, и нам велели раздеться до трусов.
Одного за другим нас стали вызывать на медицинский осмотр. На это ушло 2 часа, после чего мы опять вернулись на скамейки. Многие после осмотра стали словоохотливее и начали переговариваться на разных языках, в основном на немецком. Я предпочел не вступать пока в разговоры и гадал, успею ли я в аэропорт Орли на шестичасовой рейс до Лондона.
Спустя час вернулся офицер в сопровождении сержанта из канцелярии. Офицер объявил что-то на французском. Как я понял, он сказал, что им требуется только 7 человек, а остальные могут отправляться восвояси. Он зачитал список принятых, и я услышал свое имя.
Меня вместе с 6 другими вывели из помещения, а оставшимся предложили покинуть вербовочный пункт и вернуться в гостеприимные объятия французской столицы. Мы же долго шли темными коридорами старого здания, затем по каменной лестнице поднялись на верхний этаж, где хранилось обмундирование. Там каждому выдали походную форму с ботинками и шинелью, после чего покормили в грязной комнатушке с металлическими столами и табуретами.
Все поглощали еду молча; когда трапеза была закончена, нас провели в другую маленькую комнату, освещенную единственной лампочкой ватт в 40, свисавшей на длинном шнуре с потолка, и дали прослушать магнитофонную запись на нескольких языках. Обстановка была довольно зловещая. В компании со мной оказались 2 немцев, 2 голландцев, испанец и бельгиец. Все они, как и я, чувствовали себя неуютно.
Из записи на английском я узнал, что должен подписать контракт сроком на 5 лет, после чего обратного пути у меня уже не будет. Голос на пленке звучал торжественно и сурово, как у судьи, выносящего смертный приговор. Мне хотелось бы посоветоваться с говорившим или хоть с кем-нибудь, знающим английский язык, но общение было односторонним, я должен был принимать решение самостоятельно. Все прослушали запись в молчании, никто не впал в панику и не стал кричать, чтобы его отпустили. После этого нас одного за другим пригласили в какой-то кабинет, где мы подписали контракт. Он представлял собой 3 папки бумаг, написанных на совершенно невразумительном канцелярском языке. Попытки внимательно прочитать контракт не одобрялись да были бы и бессмысленны. У меня возникло такое чувство, словно я выписал чек первому встречному.
Вечером нас отвели в спальню, где стояли металлические кровати с матрасами, набитыми соломой, и одеялами. Где-то в ночи горнист сыграл «отбой», который звучал то громче, то тише в зависимости от того, куда дул ветер. Итак, мой первый день в легионе закончился – приключения начались. Наверное, сержант был прав: впереди у меня долгий и трудный путь. Я нахожусь вроде бы в самом сердце Парижа, а кажется, что меня забросили на Луну.

На следующий день

Рано утром задиристые трели горна разогнали наш сладкий сон. Умывшись холодной водой и получив по кружке кофе, мы принялись за чистку картофеля, уборку территории и прочие хозяйственные работы, называемые здесь корве. Друг с другом мы почти не разговариваем – в основном из-за того, что не знаем чужих языков. День пролетел быстро, а вечером мы отправляемся поездом в Марсель. Путешествие начинается.

24 февраля 1960 г.
Ночью в поезде произошел неприятный случай, в результате которого я уже нажил себе врага. Сидячих мест на всех не хватало, так что кто успел, тот и сел. Вечером я вышел из купе в туалет, а вернувшись, обнаружил, что на моем месте сидит испанец. Мне такой оборот совсем не понравился. Я попытался, как мог, объяснить ему, что он занимает мое место и листает мой журнал, но он сделал вид, что не понимает меня. Не хотелось начинать службу с драки, но еще меньше хотелось производить впечатление, что я боюсь драк. Я понял, что придется отстаивать свои права.
Без лишних рассуждений, которые могли бы остановить меня, я схватил испанца за отвороты шинели, рывком поднял на ноги и швырнул вдоль коридора.
Мы оба были удивлены: он – тем, что его так внезапно куда-то швырнули, я – тем, что сделал это. Роста я совсем небольшого, и у меня нет привычки расшвыривать людей.
Его удивление быстро сменилось бурными эмоциями, и он кинулся на меня. Надетые на нас шинели и узкий коридор не позволяли нам развернуться вовсю, так что никому из нас не удалось добиться перевеса, но я думаю, что выступил неплохо. В конце концов окружающим наша потасовка надоела, и они растащили нас. Общественное мнение было на моей стороне, испанца вытолкали в коридор. Он бросил на меня злобный взгляд, ругаясь по-испански и, по-видимому, обещая отомстить. Так что придется быть начеку.
Утром поезд пришел в Марсель. Нас отвезли на грузовике в форт Сен-Николя, расположенный на холме над портом. Здесь уже околачивались сотни три рекрутов, и каждый день из Страсбурга, Лиона и Парижа прибывали новые партии человек по 30. Раз в 10 дней примерно половину людей переправляли пароходом в Алжир.
Первым делом выданную нам форму обменяли на грязное и рваное хэбэ, без пуговиц. Вместо пуговиц – шнурки. По всей вероятности, форма нужна была только для того, чтобы публика в поезде не пугалась, что вместе с ней перевозят арестантов, на которых мы теперь стали похожи.
Центральный двор форта выглядит точь-в-точь как внутренние тюремные дворы, знакомые всем по кинофильмам. Люди либо сидят, привалившись к стене, либо, разбившись на группы, шепчутся с заговорщицким видом. А может, мне просто так кажется, потому что я не понимаю их языка. У сержантов свирепый вид – и, возможно, характер тоже не подарок. Непонятно, какого черта они держатся как тюремные надзиратели?
В казармах холодно, обстановка мрачная. Санитарные условия просто невообразимы. В помещении, напоминающем пустую конюшню зимним утром, из стены торчит всего один кран, под которым устроен желоб. Помещение не имеет ни окон, ни электрического освещения; из крана течет ледяная вода, и он служит умывальником для целой сотни людей. В туалетах проделаны дырки в полу, по бокам от них подставки для ног. А что, если у человека болит спина или поясница? Койки в спальне установлены в три этажа, между ними оставлено такое узкое пространство и по горизонтали, и по вертикали, что едва можно протиснуться. Это похоже на концентрационный лагерь в Бельгии, где я был на экскурсии. Он оставлен как страшное напоминание о холокосте. Еда же, в отличие от всего остального, хорошая – если ты успеешь ее схватить. Тут самообслуживание и действует правило: «ранней пташке – жирный червячок».
Вечером я лежу на своей койке, со всех сторон окруженный чужими людьми. Никто не обращает на меня внимания, и это меня вполне устраивает. За столами в центре комнаты разыгрываются карточные баталии, все тонет в густом облаке табачного дыма и разноязычном гомоне, из которого я не понимаю ни слова.
За окном льет дождь, дует сильный ветер. Вечером я прошелся по укреплениям форта, с которых видно гавань и замок Иф, где был заключен граф Монте-Кристо. Мне кажется, я понимаю, что он чувствовал. Меня тоже охватило странное чувство, когда я смотрел на притягательные огоньки ночной марсельской жизни. Лодки, покачивавшиеся у причалов в ожидании летнего солнца, выглядели очень заманчиво.
Трудно поверить, что я здесь всего один день. Я ощущаю себя скорее заключенным, чем солдатом. Да, я поистине порвал с прошлым. Я теперь очень далеко и от дома, и от всего, что я знал раньше. Только подумать, что судьба могла распорядиться иначе и я вполне мог попасть в британскую армию, был бы зачислен офицером драгунского полка, как мой брат Энтони, и находился бы совсем в другой обстановке. Я не страдаю от одиночества, но чувствую себя полностью отрезанным от своего привычного окружения. Это немножко пугает. Если бы меня завтра утянуло в сливное отверстие, никто здесь и глазом бы не моргнул.
Не скоро увижусь я снова с друзьями, выпью с ними пива, сыграю в крикет или схожу в «Националь». Крикетному клубу Дидсбери нелегко будет играть без меня в ближайшие выходные. Но, думаю, я привыкну к этому. Умные люди говорят, человек со временем ко всему привыкает. Только они не говорят, сколько времени для этого требуется.

10 дней спустя

Эти несколько дней пролетели незаметно. Каждое утро в шесть часов мы выстраиваемся на стене форта. Мы стоим на холоде в своем хэбэ и по очереди кричим: «Ici» [«Здесь»], когда называют наши имена, после чего нас разделяют на группы для выполнения различных корве [хозработы].
В последние дни я работал на лесопилке. Непрерывно льет дождь, мы в насквозь промокшем хэбэ дрожим от холода и с трудом ворочаем бревна посиневшими руками. Скорей бы уж в Африку!

11 марта 1960 г.
Здесь полно немцев, чуть меньше испанцев и итальянцев. Итальянцы большую часть времени торгуют всяким барахлом или меняют валюту, хотя денег у народа не так уж много – даже не знаю почему. Итальянцы прирожденные маклеры, но безоговорочно доверять им не стоит. Я познакомился с голландцем по фамилии Хэнк, который говорит по-английски. Он мучится из-за того, что поссорился с женой и сбежал из дому, а теперь жалеет. Хэнк просил, чтобы его отпустили, но вряд ли на это пойдут, иначе откроется лазейка для всех остальных, кто взял и передумал становиться легионером.
Кроме того, здесь есть бродяга из Австралии, и я рад человеку, с которым можно поговорить на более или менее общие темы. Его зовут Трирс, он прослужил 3 года палубным матросом в торговом флоте, и несколько раз ему случалось подхватить триппер, о чем он постоянно с гордостью всех извещает.
Дня через два после Трирса прибыл канадец Ганьон, который утверждает, что он долго и успешно служил в канадском военно-морском флоте в качестве офицера. Трирс не верит ему – не понимаю почему – так что они не очень ладят друг с другом. Ганьон довольно скользкий и неприятный тип. Он привез с собой 2 чемодана всякой всячины и неплохо «приподнялся». Итальянцы только глазами хлопали.
Нам выдали жалованье – около 3 фунтов, в переводе на нашу валюту. Неплохо за 2 недели. Но вот с кормежкой дела обстоят не слишком хорошо: её не хватает на всех, и за столом постоянно происходят стычки. Еда исчезает мгновенно – просто удивительное зрелище. За стол садятся 8 человек, на середину ставится хлебница. Тут же в хлеб вцепляются, как коршуны в добычу, 16 рук, и в мгновение ока хлебница пустеет.
Атмосфера в нашей компании улучшилась. Утром люди приветствуют друг друга, то и дело слышится «Хай!».
Меня называют Джонни. По-видимому, это общепринятое прозвище всех англичан – бог знает почему. Я немного болтаю по-французски, но в основном общаюсь с Трирсом, мы обсуждаем всех остальных.
Во французской армии есть так называемый Второй отдел, который осуществляет всевозможные разведывательные функции. Он, по-видимому, поддерживает связь с Интерполом и получает от него сведения о рекрутах Иностранного легиона. Все рекруты проходят проверку во Втором отделе, и если за кем-нибудь из них числится что-то интересующее Интерпол, то отдел оставляет за собой право решать, выдать ему этого человека или спрятать в рядах легионеров. Как правило, легион предоставляет убежище почти всем и выдает людей лишь в том случае, если Интерпол ищет их уж очень настойчиво или знает, что они прячутся в легионе, и может это доказать.
2 дня назад меня тоже допрашивали во Втором отделе – бомбардировали вопросами около часа. Их интересовало, где я родился, кто мои родители и чем занимаются, где и как я учился и еще куча всяких вещей, но прежде всего - «Зачем?». Зачем мне нужен Иностранный легион? А действительно, зачем? Я не могу ответить на этот вопрос кратко и однозначно. Причин много, и объяснить их не легко. Я сказал им то, что они, как мне казалось, хотели услышать: я стремлюсь приобрести военный опыт и тому подобное. Похоже, их это удовлетворило.
Сержант-немец, который знает английский, переводил мои ответы французскому офицеру. Тот фактически продублировал сержанта в Париже, сказав, чтобы я забыл о езде на верблюдах и прочих романтических бреднях из «Благородного Жеста». Я ответил, что день за днем забываю эту книжку главу за главой. В заключение офицер спросил, не одумался ли я? Я ответил «нет», и на этом допрос закончился.
Завтра мы отправляемся в Алжир. Все взбудоражены. Воображение работает вовсю, сверхурочно и бесплатно. Нам сделали прически, подобающие легионерам – стрижка наголо, голова как яйцо – это называется буль а зеро - «под ноль», что довершило наше сходство с арестантами. Не терпится выбраться из этой дыры.

12 марта 1960 г.
Нас подняли в 5 утра и посадили на машины, которые отвезли нас в гавань. Над Марселем было чистое голубое небо, когда мы покинули порт на борту судна «Сиди-бель-Аббес» водоизмещением 5000 тонн, предназначенного для перевозки войск или скота. Спальные места устроены глубоко в трюме и представляют собой тысячи палубных шезлонгов, расставленных как попало вплотную друг к другу, так что мы упакованы как сардины в банке. Я оставался на палубе, пока постепенно сужавшаяся полоска земли не исчезла за линией горизонта. Итак, с Европой я распростился и теперь жду встречи с Африкой.
Монотонность плавания была несколько скрашена Трирсом и Ганьоном, которые наконец сцепились. Пребывание на борту пробудило страсти как в палубном матросе, так и в офицере канадского флота, и после ленча они открыли военные действия. Драка сопровождалась разбрасыванием шезлонгов. Трирс в конце концов одолел противника и совсем уже было свернул ему шею, но тут я его оттащил. Теперь мы, по всей вероятности, не скоро услышим что-нибудь о канадском военно-морском флоте.
К вечеру поднялся ветер, и завтра кое-кого из «сухопутных моряков» наверняка укачает.

На следующий день
Проснулся, как только рассвело, посреди самой ужасной неразберихи. Море разбушевалось не на шутку. Шезлонги оказались разбросаны по трюму. На всем обозримом пространстве трупами валялись люди, словно напившиеся до потери сознания. Многих рвало прямо на месте, и они были не в силах даже шевельнуться. Пробиться к гальюнам было невозможно, да и сами гальюны были до такой степени заблеваны, что счастливчики, выбравшиеся на свежий воздух, испражнялись прямо на палубе или писали за борт – зачастую против ветра! Судно превратилось в плавающую клоаку.
На борту были и пассажиры – несколько арабских женщин с детьми, разочаровавшихся в метрополии и возвращавшихся на родину. Когда я спросил, почему они путешествуют вместе с нами, они объяснили, что наш пароход идет четвертым, дешевым, самым низшим классом. То, что мы оказались пассажирами четвертого класса, не вызывало сомнений. То, что этот четвертый класс низший – тоже: пятый был бы недопустим даже по французским меркам.
Море не успокаивалось весь день, мучения продолжались. Подали что-то вроде еды, но почти никто к ней не притронулся. В конце концов мы кое-как добрались до Орана. Вряд ли отцы-пилигримы, прибыв в Америку, с большей радостью ступили тогда на твердую землю.
Нас погрузили в грузовики и довезли до лагеря, где каждый получил по миске супа. Вечер был холодный, и суп пришелся кстати. Уже в полночь нас посадили в разболтанные вагоны со сломанными деревянными скамейками, и мы медленно тронулись во тьму, держа курс на юг, в Сиди-бель-Аббес, где находится штаб-квартира Иностранного легиона.

14 марта 1960 г.
В Сиди-бель-Аббес мы прибыли в 3 часа ночи – не самое удачное время. Но особой усталости никто не испытывал – очевидно, мы уже свыклись с ней.
На станции нас встретил сержант – первый из настоящих легионеров. Ему удалось кое-как построить нас и провести маршем по ночным улицам, скудно освещенным желтыми фонарями. Мы даже выглядели при этом почти как солдаты – призрачные фигуры в бесформенных шинелях, нарушающие топотом тяжелых ботинок предутреннюю тишину под равномерные гортанные выкрики сержанта, отсчитывающего шаги.
Я очень хорошо помню, что чувствовал, шагая тем утром по пустынным улицам Сиди-бель-Аббеса. Во всем этом было, несомненно, нечто романтическое. Возможно, я ощущал и холодок страха, но любопытство заглушало его. Примерно то же самое я испытывал в свой первый день в закрытой школе: ты брошен на произвол судьбы и оттого немного несчастен. Но преобладала над этими смешанными чувствами уверенность, что я нахожусь там, где надо, и делаю то, что надо. Пожалуй, впервые в жизни я отправился в самостоятельный путь. Это было похоже на то, как будто летишь с горы на машине со все возрастающей скоростью, понимая, что тормозить надо было еще в Париже, а теперь – поздно. Но я почему-то был уверен, что все будет хорошо, я справлюсь.
Наконец мы дошли до лагеря, имевшего наименование «СР-3». Распахнулись большие железные ворота. Перед нами были часовые в белых кепи, с пистолетами-пулеметами «стен». Мы пересекли большой двор и оказались в бараке. Путешествие было окончено. Нас предоставили самим себе, и, повалившись на бетонный пол, мы отдались во власть сна.
Казалось, прошло всего несколько минут, когда дверь вдруг распахнулась и капрал заорал, чтобы мы выходили из барака. Снаружи нас встретила темнота и пронизывающий холод. Нам разлили по кружкам кофе из гигантского котла. Такого восхитительного кофе мне никогда еще не доводилось пить – и никогда больше не доведется. Вместе с кофе нам выдали по ломтю хлеба и куску холодного незасоленного бекона, после чего нас построили и обыскали. У меня отобрали записную книжку с адресами и конверт с географической картой Алжира. В этом было что-то зловещее, словно отрезали все пути, по которым ты мог вернуться домой.
Затем последовал горячий душ – впервые за две недели – и это было очень здорово. Горячая вода отчасти сняла напряжение, в котором мы пребывали.
Здешние казармы не имеют ничего общего с тем, что мы видели в форте Сен-Николя. Повсюду идеальная чистота. В помещении свежий воздух, койки расставлены свободно и очень удобны. В умывальнике ни пятнышка грязи. Нам выдали новую хлопчатобумажную форму и ботинки. Наше моральное состояние сразу улучшилось. Чувствуешь себя человеком, а не какой-то вошью. Все повеселели и держатся уже свободнее. Такое ощущение, будто мы проснулись после недельного сна. Люди стали разговорчивее, я расширяю свой запас французских и немецких слов. В толпе появляются знакомые лица, и некоторые из них даже улыбаются!
Только что был проведен аппель (вечерняя поверка). Мы стоим по стойке «смирно», после переклички сержант проверяет, все ли в порядке, и на этом все заканчивается, мы можем спать. Наконец-то!

15 марта 1960 г.
Побудка в 5.00. Умывание холодной водой, бритье, завтрак – примерно такой же, как вчера. Кофе, однако, уже не кажется таким вкусным! После завтрака нас посадили на грузовики (мы уже привыкаем к жизни на колесах) и отвезли в карьер, где добывают песчаник. Там мы весь день махали кирками и кидали лопатами песок. Ледяной ветер вздымал тучи песка, так что работка была не из приятных. И все время над нами стоял сержант с автоматом. Трудно сказать зачем: то ли для защиты в случае внезапного нападения врага, то ли для того, чтобы у нас не возникало мыслей о побеге.
Во время короткого перерыва на обед мы подкрепились сардинами с хлебом, после чего продолжали работать до вечера, когда нас отвезли в лагерь. Поездка туда и обратно дала возможность взглянуть на Сиди-бель-Аббес. Европейцы здесь – почти все без исключения военные. Арабы представляют интересное зрелище. Женщины с ног до головы закутаны в белые одежды, только черные ресницы видны, но наблюдательный человек может заметить и пятки с татуировкой. Мужчины одеты в тряпье: мешковатые брюки и джеллаба – балахоны с огромными капюшонами, похожие на ковры. Они сидят группами на корточках у дороги и таинственно шепчутся о чем-то (возможно, лишь тогда, когда наши грузовики останавливаются около них). Периодически они сплевывают черный жевательный табак.
Мальчишки гоняют по улицам стада овец и коз, военные грузовики застревают в этих пробках и без толку сигналят, требуя, чтобы им уступили дорогу. В центре города чисто, построены привлекательные современные магазины из желтого песчаника. Много баров, что свидетельствует о наличии страдающего от жажды военного населения. Нас, новобранцев, по-видимому, не будут выпускать в город еще месяца два, так что с местными достопримечательностями мы познакомимся позже.

9 дней спустя
Трирс по горло сыт всем этим и хочет уволиться. Мы готовимся к переезду в Маскару, городишко в 150 милях к востоку, где будет проводиться инструксьон, наша начальная военная подготовка. Существуют два центра инструксьон – один в Сайде, другой в Маскаре – и нас разделят, соответственно, на 2 группы. В районе Маскары, по слухам, довольно неспокойная обстановка. А вообще, если послушать, что говорят об этой инструксьон, то ничего хорошего, похоже, ждать не приходится.
Нам выдали обмундирование и предметы первой необходимости – начиная с ботинок и кончая зубными щетками – а нашу штатскую одежду, хранившуюся в шкафчиках, отобрали. Взамен каждый получил по 5 пачек сигарет – независимо от количества и качества его одежды. Больше всех потерял на этом Рене Бауманн из Кюрасао, который привез с собой 6 чемоданов со шмотками. Он довольно интересный парень, говорит на 6 языках. Мы с ним в хороших отношениях.
За последние дни мы прошли еще несколько медицинских осмотров; нас опять допрашивали во Втором отделе, где задавали те же самые вопросы, что и в Марселе. Очевидно, хотели проверить, не будут ли ответы отличаться от данных ранее. Одному парню здорово досталось за то, что он заново насочинял с три короба, напрочь забыв о том, как отвечал при первом допросе. Этого сотрудники отдела не любят.
Проводился также IQ-тест. Обычные вопросы на сообразительность с различными геометрическими фигурами и рисунками плюс проверка элементарных знаний по математике и истории. Кроме того, в тест был добавлен ряд вопросов для рекрутов разных национальностей. Мне досталась история Англии.
Это, по-видимому, первый из серии IQ-тестов, которые мы будем проходить время от времени. От результатов теста будет зависеть размер нашего жалованья. Судя по растерянному виду некоторых наших мудрецов, строивших недоуменные гримасы и чесавших голову, в карманах у них будет не слишком густо.
С Трирсом долго и обстоятельно беседовали, выслушали множество историй о его злосчастной судьбе и в конце концов отпустили с миром. Я рад за него, так как он очень уж здесь приуныл и вряд ли выдержал бы курс начальной подготовки, хотя физически он развит неплохо. И в то же время мне жаль с ним расставаться – он был постоянным моим собеседником. С Ганьоном я не хочу иметь никаких дел, и хорошо, что его отправляют в Сайду.
Вчера мы встречались с командиром части в Маскаре капитаном Прат-Марка. Типичный француз с усиками на красивом сильном лице и прямым взглядом ясных глаз с насмешливым прищуром. Мне понравилось в нем все: и стек, которым он похлопывал по сапогам, прохаживаясь вдоль наших рядов, и лихо заломленное набекрень кепи. Однако при всем внешнем добродушии и изящных манерах в нем чувствуется твердость, присущая людям с сильным характером.
Итак, завтра мы едем в Маскару, где наконец начнется настоящая служба: из нас будут лепить образцовых солдат. Нам опять заплатили – столько же, сколько в прошлый раз. Вечером мы пили пиво в клубе-столовой, так называемом фойе.
Настроение у всех праздничное. Немцы за пивом пели песни – они отличные певцы, приятно было послушать. Старые немецкие походные песни здорово поднимают дух. У меня хорошее настроение; думаю, и все остальные в порядке и готовы к завтрашнему дню.

25 марта 1960 г.
В этот день 20 лет назад я родился. Какой удачный момент для того, чтобы разменять третий десяток! Я попрощался с Дэниелом Трирсом, и наша длинная колонна грузовиков «СИМКА» двинулась из Сиди-бель-Аббеса в направлении Маскары. Сначала мы ехали по узкой дороге, петлявшей среди пустынного ландшафта, затем взобрались на гряду пологих холмов, с которой спустились уже в долину Маскары, плоскую, как взлетно-посадочная полоса, протянувшаяся до самого горизонта и исчезающая за ним.
Маскара, можно сказать, миниатюрный бель-Аббес, только более захудалый. Говорят, что все городишки, построенные французами в Северной Африке, выглядят одинаково. В центре неизменная ла плас с деревьями, аккуратными цветочными клумбами и скамейками для тех прогуливающихся, которым захочется присесть и поглазеть на других прогуливающихся. Рядом муниципалитет, имеющий нарядный и серьезный вид, а на въезде в город – жандармерия, солидное величественное здание, символ всего французского, и прежде всего французской колониальной власти. Вдоль улиц – обшарпанные бары и кафе. Самое большое из них - «Кафе дю коммерс», где проводят время арабы, обсуждая свои дела, потягивая кофе и пожевывая табак.
Мы проехали мимо базара, где сотни арабов толпились вокруг сотен лотков с тканями, горшками и котлами самых разных форм и размеров, а также тысячей прочих изделий и мелочей, продуктов и товаров. Наши грузовики медленно ползли, ревя моторами и громыхая, по запруженным улицам, и на одной из них нам повстречалась колонна легионеров – очевидно, рекрутов, прибывших сюда раньше нас. Они во всю мочь горланили песни на немецком и французском языках и маршировали удивительно медленным шагом, почти тащились, что выглядело даже немного зловеще, но их пение идеально соответствовало их замедленному движению. От глубокого низкого звучания голосов мороз пробирал по коже и захватывало дух, это была поразительная гармония, как будто пел профессиональный хор – потрясающе!
И вот мы уже у казарм 5-й роты Учебного батальона; по бокам массивных ворот из кованого железа часовые, которые смотрятся безукоризненно со своими белыми кепи, пистолетами-пулеметами «стен» и плотно сжатыми губами. Грузовики остановились посреди обширного, утопающего в грязи строевого плаца; с одной стороны его обрамляет уходящий в бесконечность желоб, из каких поят лошадей. Впоследствии выяснилось, что это наш умывальник. Не успели мы выгрузиться, как на нас со всех сторон набросились капралы, толкавшие нас куда-то и кричавшие что-то невразумительное по-французски. Наконец нас кое-как построили, зачитали наши имена и распределили по взводам и казармам.
Казармы того же типа, что и в марсельском форте Сен-Николя – холодный серый камень как снаружи, так и внутри. Каждому выделили металлическую кровать с соломенным матрасом и металлической тумбочкой рядом с ней. В тумбочке следует хранить одежду: рубашки, брюки, майки, носки и прочее – сложив ее стопкой так, чтобы получился правильный прямоугольник. Спереди тумбочка закрывается куском картона и белой тканью поверх него, так что взгляду предстает только аккуратная белая панель. Кровати состоят из трех отдельных частей, мы должны разбирать их и чистить. Во время аппель сержанты в белых перчатках проверяют, не осталось ли пыли на койках или тумбочках.
Атмосфера в части тревожная, как будто вот-вот должно произойти что-то скверное. Это действует на нервы. Мы, прибывшие, чувствуем себя беспомощными зелеными новичками. Французы, правда, почему-то называют новобранцев ле блё, то есть «синими».
Рота, которую мы должны заменить, пока еще находится здесь в ожидании, когда ее распределят по разным полкам. Глядя на легионеров, мы видим, какими мы будем через несколько месяцев – или какими мы надеемся стать. В отличие от нас, они похожи на стадо молодых бычков, которые не срываются с места, круша все на своем пути, только потому, что их удерживает какая-то внутренняя дисциплина. В них чувствуется высокий моральный дух и клокочущая энергия, ищущая выхода. Они находятся в непрерывном движении, бегают туда и сюда, собираются небольшими оживленными группами или маршируют с высоко поднятой головой, а руки в это время работают как какая-нибудь адская машина. Все их действия находятся в полной гармонии, и это впечатление усиливается благодаря замечательным песням, не смолкающим с утра до вечера. Все легионеры в отличной форме и излучают силу. Остановить их не легче, чем танк на полном ходу.
Мы лишь наблюдаем за ними со стороны, ожидая, когда они освободят нам место и наступит наш черед выйти на сцену. У нас нет такого высокого морального духа, нет чувства товарищества, нет песен; пока мы ничего не умеем. Мы скованны, пребываем в каком-то нервном напряжении и реагируем на окружающее с некоторым раздражением. Наверное, мы еще слишком озабочены собственными проблемами, беспокоимся, как бы не выкинуть что-нибудь неподобающее, и предпочитаем не выделяться на общем фоне. Нам еще нужно время.
За обедом «старики» опять продемонстрировали, как нам еще далеко до них. Нас построили перед рефектуар, и по свистку колонна в строгом порядке зашла в помещение столовой. Вдоль длинных накрытых столов, вытянувшись в идеальную прямую линию, стояли маленькие металлические табуреты. Легионеры, входя, снимали кепи и вставали по стойке «смирно» за своими табуретами.
Полная тишина, абсолютный порядок, строгая дисциплина. Каждый знал свое место, никто не бродил в поисках свободного. Последним в рефектуар зашел капрал и дал команду петь песню, ла тон.
Одиночный голос пропел в тишине несколько первых тактов, затем крикнул: «Trois», и все остальные, мысленно отсчитав 4 такта, дружно рявкнули: «Quatre» (4) - словно из пистолета выстрелили в туннеле, после чего разразились песней «Легион на марше». В закрытом помещении это прозвучало так мощно и оглушительно, будто в соборе грянули 16 хоров одновременно, фантастическое впечатление! Когда песня стихла, капрал произнес. «Asseyez-vous. Bon appetit!» («Садитесь. Приятного аппетита!») - и мы все, проорав: «Merci, corporal», («Спасибо, капрал») накинулись на еду, быстро и пожирая все подряд – артишоки, яйца под майонезом, бифштекс, салат и сыр – и запивая все это терпким маскарским вином. Завязались оживленные разговоры, и, когда гомон становился совсем уж оглушительным, капрал кричал: «Un peu de silence» [«Чуть тише» ].
Все переходили на шепот, но постепенно громкость снова нарастала, пока истошный вопль капрала не заглушал очередного всплеска.
Мы быстро усвоили кое-какие полезные правила поведения за столом. Первое из них: никогда не бери артишоков, предлагаемых соседом – это фатальная ошибка. Пока ты очищаешь артишок, твой бифштекс может бесследно исчезнуть в желудке соседа вместе со всем гарниром.
Второе правило: нельзя ставить ноги на перекладину табурета, они должны все время оставаться на полу. Если ты нарушил это правило, следует суровое наказание: капрал незаметно подкрадывается к тебе сзади и бьет ребром ладони по твоей шее как раз в тот момент, когда ты собираешься сделать глоток вина. Ощущение крайне неприятное, и достаточно испытать его однажды, чтобы запомнить это правило навсегда.
После ужина нам предоставляется около часа свободного времени, когда можно пойти в фойе и выпить пива, прежде чем приниматься за приведение своего имущества в порядок перед аппель.
В фойе имеется бар со стойкой, несколько круглых металлических столиков, стол для французского бильярда и сломанный бильярдный автомат. Пиво поглощается в больших количествах, и выявляются личности, обладающие недюжинными способностями в этом отношении.
Немцы держатся очень дружно. Да и все другие предпочитают водиться со своими. Оно и понятно, когда не знаешь чужого языка. Если же приходится переходить на французский, то все – голландцы, немцы, испанцы и итальянцы – сталкиваются с одними и теми же трудностями. По-французски говорят капралы и сержанты, на этом же языке отдаются приказы, но в казармах и фойе его полностью вытесняют немецкий, итальянский и испанский. В легионе представлены 52 национальности. Больше всего немцев, за ними в порядке убывания идут испанцы, итальянцы, венгры, голландцы, скандинавы, греки и все остальные. Англичане замыкают список.
У нас образовался маленький кружок людей, говорящих на английском. Помимо меня, в него входят Рене Бауманн, голландец де Грааф, который занимает соседнюю со мной койку, затесавшийся в наши ряды немец Дамс и еще один англичанин, Робин Уайт. У нас свой столик в фойе, и мы скидываемся на пиво.
Уайт завершил курс начальной подготовки и убывает вместе со своей ротой. Он очень высокого мнения о легионе и о нашем командире. Уайт говорит, что начальная подготовка – суровое испытание, но его можно выдержать, если подойти к делу правильно. Что именно он имеет в виду, не совсем ясно. Уайт не слишком разговорчив, и трудно понять, что у него на душе. В обмен на полезную информацию о легионе я рассказал ему, что сейчас происходит в Англии – хотя обмен вряд ли равноценный. Ближайшие 2 недели будут, по-видимому, посвящены генеральной весенней уборке, которая всегда предшествует начальному курсу. При этом казармы внутри красятся заново, полы отдраиваются, все оборудование, оружие и прочее имущество чистится до блеска. Если верить Уайту, потрудиться придется основательно.
В нашей казарме, помимо Дамса, де Граафа и меня, еще 9 человек, по большей части немцы. Среди них выделяется здоровенный парень по фамилии Вормсер, он говорит громче всех и знает всё лучше всех. Он, похоже, заправляет всей их компанией, и лучше держаться от него подальше. Да и дружить с ним никакого желания нет. Его первый приспешник – некий Мальц, который первым смеется, когда Вормсер отпускает шутку, и первым бежит в фойе, если Вормсеру хочется пива.
Аппель прошел спокойно. Мы стояли возле своих постелей, готовые к тому, что на нас обрушится крыша, однако обошлось без ЧП. Сержант медленно прошелся вдоль рядов, бросая на нас угрожающие взгляды, но этим все и ограничилось. Капрал вовсю старался внушить нам, что курс молодого бойца толком еще не начался, а вот когда он начнется, аппель (вечерняя поверка) будет выглядеть совсем иначе.

28 марта 1960 г.
Генеральная уборка началась. Весь день мы красили стены казармы с помощью распылителей. Известь, содержащаяся в краске, ужасно воняет, а попадая в глаза и в горло, вызывает болезненные ощущения. От холода у меня растрескались руки, и известь их еще больше разъедает. А я-то надеялся погреться здесь на солнце!

29 марта 1960 г.
Сегодня опять целый день возились с краской, после чего надо было как следует отмыться. Здание казармы трехэтажное, но водопроводные краны и канализационная система есть только на первом этаже, а чтобы краны работали, надо таскать воду ведрами на третий этаж, откуда она поступает вниз. Каких-либо шлангов и насосов не имеется. Помывка личного состава занимает 2 часа. Солдаты с ведрами непрерывно карабкаются вверх по ступенькам, вода расплескивается и низвергается Ниагарским водопадом по 6 лестничным маршам. Капралы ругаются и бегают взад и вперед, пытаясь навести порядок, но лишь усиливают всеобщий хаос.
Погода ухудшается, мы все время мерзнем. От краски щиплет глаза, болит горло и зудит кожа. Из-за всего этого жизнь становится тягостной. У меня проснулся волчий аппетит, и, к сожалению, у других тоже. Еды на всех явно не хватает. Согласно пророчествам Уайта, с началом инструксьон аппетит возрастет еще больше, денег не будет, и тогда-то люди предстанут в своем истинном обличье. Возобладают жадность и эгоизм, каждый будет за себя и против всех.
С сигаретами тоже плохо, хотя нам и выдают по 16 пачек в месяц. Заядлые курильщики, у которых кончились деньги, рыскают по всей куартье (территории части) в поисках «бычков». Наиболее изголодавшиеся по куреву продают часы и другие личные вещи за бесценок, чтобы купить несколько пачек.

31 марта 1960 г.
У многих расстроен кишечник. Тем, у кого он в порядке, счастье: больше еды достанется!

2 апреля 1960 г.
Капитан Прат-Марка, который представляется мне образцом французского офицера – держится спокойно и замкнуто, строго следит за дисциплиной, но справедлив – приехал сегодня посмотреть нашу работу и посочувствовал тем, кто распыляет ядовитую краску. Я уже не могу ни говорить, ни притронуться к чему-либо. Когда моешь руки, кажется, что суешь их в огонь.

Несколько дней спустя
Завтра начинается курс начальной подготовки. Рота полностью укомплектована и насчитывает около сотни человек. Нас разделили на четыре взвода. 1-м взводом, в который я попал, командует лейтенант Отар (судя по тому, что здешние офицеры, похоже, почти все время под мухой, не исключено, что он из того самого знаменитого семейства – французская винодельческая фирма Отар).
Да и у него самого, с его большими встрепанными рыжими усами и грузной фигурой, тоже такой вид, будто он навеселе. К тому же создается впечатление, что он пасует перед сержантами – одним словом, бесхарактерная личность.
Его заместитель – сержант Вольмар, очень спокойный и очень жесткий. По большей части молчит, а когда говорит, то нередко со сдержанным юмором. Улыбается обычно только глазами. Мне Вольмар нравится: в нем есть ощущение силы. При всей его жесткости он, я думаю, должен быть хорошим отцом. Он женат. Интересно, есть ли у него дети? В нем проскальзывает, как мне кажется, также что-то печальное.
Ему непосредственно подчиняется старший капрал Крепелли, итальянец. Лицо его за 13 лет службы в легионе стало похоже на высушенную сливу. Он худ и жилист, как моток проволоки, щеки так ввалились, что встречаются посреди рта. Форма у Крепелли всегда в идеальном порядке, он непрерывно курит, а глаза у него – как два черных окатыша. Любая кобра отдала бы свои ядовитые зубы за один такой взгляд. Он пользуется репутацией прирожденного убийцы и уступает в этом только датчанину Нильсену, сержанту 2-го взвода. Нильсен носит большую черную бороду и прозвище Шериф. По слухам, у него есть банка заспиртованных ушей, которые он своими руками срезал с арабских голов. Человек с характером, что и говорить. Крепелли же с гордостью утверждает, что за последние 2 года отправил в госпиталь больше 30 новобранцев, находившихся под его началом. Он будет обучать нас рукопашному бою, и не могу сказать, что мне не терпится приступить к занятиям.
Таковы 3 человека, которые будут нашими непосредственными командирами в ближайшие недели. В помощь им приданы три капрала: итальянец Батиста, шумный и крикливый, немец Лоренц, чуть потише, и еще один немец Вайс, который кричит по вечерам, когда пьян, а днем молчит, борясь с похмельем.
На этой неделе великая весенняя чистка была завершена. Строевой плац фактически соорудили заново; на территории, где у нас проходят полевые занятия, вырвали все до единой травинки. Когда мы орудуем где-нибудь лопатами и кирками, а капралы стоят над нами с автоматами, то картина точь-в-точь такая, как в каком-нибудь японском лагере для военнопленных из черно-белой хроники или в исправительной колонии из голливудского кино. Мы трудились безостановочно целыми днями, прекращая работу за полночь, а в 5 утра поднимались и продолжали ее.
3 дня я провел в медицинском изоляторе. Раз побывав в этом месте, никогда уже его не забудешь. Существующие там санитарные условия дают яркое представление о том, что такое «мерзость запустения» и как выглядит «земля обетованная» для бактерий. На кроватях грязные, набитые клопами матрасы, сверху накинуты одеяла, валяющиеся здесь с доисторических времен. Пищу, которую в изоляторе предлагают, есть невозможно. Меня кормили также таблетками висмута и давали запивать их настоем горечавки фиолетовой. Одно можно сказать точно: изолятор является мощным удерживающим от болезней средством.
По возвращении в казарму я был вызван во Второй отдел, где меня встретили лейтенант и 2 капрала, один из которых выступал в роли переводчика. Мне передали письмо от матери и сообщили, что она беспокоится обо мне – так явствует из письма. Письмо было месячной давности, в нем мама просила меня подумать как следует, прежде чем предпринимать какие-нибудь решительные шаги. Я, вообще-то, прежде чем покинуть Англию, сказал брату, куда направляюсь, и он обещал поставить в известность всех близких после моего отъезда.
Когда письмо пришло, я, по всей вероятности, был еще в Марселе, но командование, очевидно, решило, что мне надо сначала обосноваться на новом месте, а потом уже читать письма из дому.
Офицер сказал, что британское посольство в Париже подняло шум в связи с моим исчезновением, и спросил, хочу ли я, чтобы Второй отдел подтвердил, что я нахожусь в легионе, или предпочитаю, чтобы он скрыл это. По-видимому, если тебе еще не исполнился 21 год и доказано, что ты в легионе, то, проявив настойчивость, ты можешь добиться, чтобы тебя отпустили. Я ответил, что вполне доволен легионом и не хочу его покидать, но не хочу также, чтобы они отрицали мое присутствие здесь, так как это встревожит маму еще больше. Тогда они попросили меня написать ей письмо, что я и сделал. Я написал, что у меня все замечательно, я по доброй воле наслаждаюсь африканской экзотикой и никто не пытается удержать меня насильно. Письмо было запечатано и передано лейтенанту. Если раньше у меня еще была какая-то возможность улизнуть отсюда, то теперь я сжег все мосты.

10 апреля 1960 г.
Все вдруг сразу стало по-военному. До сих пор с нами обращались как с обитателями исправительного дома, а теперь – как с настоящими рекрутами. Не знаю уж, что хуже. Никаких изменений к лучшему не произошло, просто все стало иначе. Первое построение ровно в 7.00 и тут же тщательная проверка. Здесь не стремятся пустить пыль в глаза показным блеском, как в британской армии, но чистота соблюдается. Ботинки могут не сиять, но должны быть хорошо смазаны. Обмундирование следует стирать и гладить каждый день, и сержанты проверяют, сделали мы это или нет, осматривая наши воротнички. Все обмундирование нам выдали в двойном экземпляре, и разумнее, конечно, надеть только что выстиранную и влажную гимнастерку, демонстрируя тем самым свое прилежание, нежели щеголять во вчерашнем комплекте формы, чей воротничок мог и запачкаться. Наши уши и зубы тоже осматриваются, так что день начинается с ощущения чистоты и свежести. Правда, это ощущение быстро проходит.
Сегодня после утренней проверки и раздачи внеочередных нарядов тем, кто недотянул до установленных стандартов, все под командой капрала Батисты совершили пятикилометровый марш-бросок по окрестным холмам. После броска большинство из нас еле двигались. Но нас разделили на маленькие группы, и начались занятия по основам военного искусства строевой подготовке, умению обращаться с оружием и с топографическими картами. К тому же с нами проводятся занятия по французскому языку. Еще мы начали разучивать нашу первую маршевую песню. Маршировать в замедленном темпе гораздо труднее, чем может показаться. Пока что у нас полный разнобой, и мы топчемся, как стадо коз. Сержанты впадают в неистовство.
День тем не менее прошел в хорошем рабочем ритме, и даже сержанты с капралами присоединялись порой к общему смеху, когда кто-нибудь совершал идиотские, но характерные для новичков ошибки. Впрочем, это вполне простительно в иностранной армии, где приказы отдаются на чужом языке и смысл их доходит до многих очень медленно.
Когда мы к вечеру вернулись в лагерь, нас подвергли еще целой серии жутких испытаний. Мы должны были бегать с мешками песка за спиной, лазить по канату, отжиматься, приседать, качать пресс, бегать на короткие и средние дистанции, перепрыгивая через барьеры, и ползать на скорость под натянутой над землей колючей проволокой. Результаты тщательно записываются в тетрадь, по всей вероятности, для того, чтобы в будущем проверить, каких успехов мы добьемся. Это пробуждает в людях дух соперничества: все интересуются своими результатами и сравнивают их с чужими.

15 апреля 1960 г.
Погода теплее, моральный дух на высоком уровне, мы постепенно становимся спаянным воинским коллективом. Всех объединяет также недовольство сержантами – как известно, ничто так не сплачивает людей, как общая ненависть. Наши сержанты не придерживаются строго научной методики преподавания и убеждены, что при невозможности вдолбить новобранцу учебный материал обычным путем – через уши, можно достичь этого, проделав дырку в его голове. Ярым поборником такого метода обучения является Крепелли, терроризирующий нас на занятиях по владению оружием. Если ты не можешь разобрать и собрать винтовку за положенное количество секунд или не знаешь названия детали, то именно этой деталью тебе бьют по лбу. Эффективность такого метода покажет будущее, но стремление к приобретению знаний это, несомненно, подстегивает.
Большое место в распорядке дня отводится наказаниям, которым нас подвергают за наши проступки. Обычно наказания выражаются в том, что мы ползаем на животе, бегаем по холмам с мешками песка или стоим на месте, держа винтовку в вытянутых руках. Это утомительно.
Основная задача сержантов – заставить нас как следует испачкать хэбэ, чтобы вечером оставшиеся у нас крохи свободного времени были потрачены на стирку.
Удивляя самих себя, мы делаем кое-какие успехи. Я совершенствуюсь во французском, говорю на нем теперь куда увереннее, и все мы стали прямо-таки оперными певцами. Пению придается чрезвычайно важное значение. Возвращаясь вечером в лагерь с холмов, мы гордо маршируем по улицам Маскары, распевая песни и стараясь петь так громко, чтобы вылетали стекла в окнах домов. Никогда не видел и не слышал ничего подобного большой воинской колонне, марширующей медленным шагом и гармонично поющей песни низкими звучными голосами.
Местные жители стоят и глазеют как загипнотизированные. Так они стояли, вероятно, уже много лет и так же будут стоять в будущем, ибо зрелище легиона на марше никогда не может наскучить, оно непреодолимо захватывает тебя и пригвождает к месту. И когда видишь взволнованные лица толпящихся вокруг зрителей, мурашки так и бегают у тебя по спине и ты понимаешь, что такое чувство законной гордости. Я действительно горжусь тем, что нахожусь в рядах марширующих, потому что в такие моменты на лицах людей оживают тысячи легенд об Иностранном легионе, вся его история. Даже капралы, величаво выступающие рядом с нами павлиньим шагом, преисполняются доброжелательства. Они выпячивают грудь и поглядывают на зрителей, как бы говоря: «Это наша работа, мы их обучали и тренировали». Они купаются в лучах славы.
Но, разумеется, мы еще далеки от совершенства и иногда поем нестройно. В таких случаях ведущий нас сержант дает команду остановиться, будь то даже посреди города, и заставляет нас ползти по улице на животе, а капралы пинают нас при этом и орут, как на бродячих собак. Дух воинской славы сразу испаряется, горожане глядят на это непотребство сначала с недоумением, затем с насмешкой и расходятся, благодаря небеса за то, что находятся не на нашем месте. Вся наша гордость съеживается, как проткнутый булавкой воздушный шарик, и мы видим наш славный легион в его истинном свете. Валяясь лицом в пыли и чуть не утыкаясь носом в ботинки соседа, мы начинаем ненавидеть тупых сержантов. Они все в мире видят в черно-белом свете – либо как законченное совершенство, либо как его отсутствие – и реагируют (возможно, даже не отдавая себе в этом отчета) заученными похвалами или оскорбительными выкриками.

18 апреля 1960 г.
Вчера была Пасха. На обед нам приготовили праздничные блюда, и притом в большом количестве. Во время обеда в рефектуар пришли офицеры с женами и принесли яйца, горячие «крестовые булочки» и сигареты. Это было проделано с естественной доброжелательностью. Им явно хотелось доставить нам удовольствие, и это у них получилось. Командир части Прат-Марка, обычно холодный и замкнутый, носился по залу, как несушка, откладывающая яйца. Это был хороший день, и я вспомнил о своих друзьях, но без особой грусти.
В эту неделю дежурным сержантом по части является не кто иной, как ужасный Шериф, и мне уже пришлось сегодня столкнуться с ним. По уставу легионеры должны отдавать честь офицерам, сержантам и капралам, когда проходят мимо них или перед тем, как просят разрешения обратиться к ним. Я прошел мимо Нильсена, который разговаривал с другим легионером, и не отдал ему честь. Это была серьезная ошибка. Неожиданно он выбросил руку, схватил меня за отвороты гимнастерки, зажав как в тисках, и продолжал разговор. Я, можно сказать, висел у него в руке, едва доставая ногами до пола. Закончив разговор, он повернулся ко мне и, рассматривая меня сквозь темные очки, которые постоянно носит, спросил, почему я не отдал ему честь. Я думал, что он занят разговором и не видит меня, объяснил я. Шериф буркнул, что он видит все, и отпустил меня. Да уж, с таким человеком лучше не связываться.
А во время Аппель он развернулся во всю мощь. При проведении аппель ты должен либо лежать в постели, убедительно притворяясь спящим, либо стоять в полной форме возле койки по стойке «смирно». Лежать в постели рискованно – это наводит на мысль о чрезмерной самоуверенности и побуждает сержантов с садистскими наклонностями, каких тут более чем достаточно, перевернуть койку. Хотя мы в ожидании Шерифа тщательно вычистили все свое обмундирование и имущество, надраили до блеска полы, помыли окна, очистили от пыли постели, тумбочки и абажуры – пострадавших было немало. Кровати были перевернуты, тумбочки опустошены, а их содержимое, включая личные вещи, выкинуто из окна на улицу. Пинков и зуботычин тоже хватало. Больше всех досталось Энгелу.
Энгел – личность темная, с какой стороны ни посмотри. Сегодня Шериф заподозрил, что он пьян, а это смертный грех, так что сержант избил его до полусмерти. У Энгела физиономия и без того малопривлекательная, а теперь она вообще ни на что не похожа.
Для подобной жестокости нет никаких оснований, и я не могу понять, почему офицеры закрывают на это глаза и во время утреннего построения не обращают внимания на то, что некоторые легионеры стоят с синяками. Возможно, они считают это неизбежной частью воинской подготовки, но, скорее, я думаю, остерегаются портить отношения с сержантским составом, потому что даже капралы обладают очень большой властью и имеют возможность при случае отомстить.
Однако справедливости ради надо заметить, что, как бы ни любили Шериф и Крепелли пускать в ход кулаки, они вполне способны отдать тебе должное, если ты как следует выполняешь все, что требуется. Крепелли с таким же энтузиазмом приветствует успехи новобранцев, с каким он набрасывается на них в случае их промахов.
Он, к примеру, пришел в полный восторг, увидев, что я взбираюсь по канату вдвое быстрее других, даже не захватывая его ступнями.
Похоже, англичане здесь в почете, что меня, разумеется, устраивает. Наверное, мы кажемся какими-то необъяснимыми существами. Нас в легионе очень мало, и у меня такое ощущение, что нас считают немного свихнувшимися и отчасти небезопасными представителями рода человеческого, а потому предпочитают не трогать. Уроки войны не прошли даром!
Вольмар действительно хороший человек, я был прав. Я думаю, он не одобряет некоторые воспитательные методы Крепелли, но, понятно, ни за что не станет высказывать свое мнение. О других рекрутах пока мало что могу сказать. Мы не слишком-то тесно общаемся друг с другом, все держатся независимо. Ни у кого нет особого желания выделяться из общей массы или излить душу другому, опереться на плечо соседа, не зная толком, что он собой представляет. Лучший способ выжить – полагаться на самого себя.
Конечно, мы дружно горланим песни и вместе пьем пиво по вечерам в фойе, но в отношениях между людьми пока чувствуется неуверенность. Что хорошо развито, так это дух соперничества, особенно среди немцев. Они не любят быть последними ни в физических упражнениях, ни на марше. Очевидно, в этом проявляется их национальная гордость.
Средний возраст легионеров в моей роте – 22 года. Большинство парней – уличные головорезы, некоторые с явным уголовным прошлым, однако в легионе все равны и имеют одинаковые права. Свободного времени мало, так что разбиваться на группы и сколачивать какие-либо компании практически нет возможности. Хотя, разумеется, люди одной национальности тусуются со своими. Злостных задир или законченных ублюдков не наблюдается, кроме Вормсера, который, похоже, вселил немалый страх в своих соотечественников. Тип крайне неприятный, но, пока он меня не трогает, мне, в общем-то, наплевать на это.
Ежедневно в течение часа мы обучаемся приемам рукопашного боя у Крепелли – он дзюдоист. Прежде всего он научил нас ловко падать на землю из любого положения. Теперь мы знаем все уязвимые места своего тела, удар по которым может убить. По полчаса в день мы колотим ребрами ладоней по бетону, превращая их в смертоносное оружие.
Деньги кончаются, и постоянно хочется есть. Завтрак, состоящий из куска хлеба – совершенно неадекватное питание, если учесть, сколько энергии мы тратим. Сигареты тоже стали дефицитом, Уайт был прав в этом отношении. Наблюдать за парнями, тратящими половину свободного времени на розыски окурков – хорошая пропаганда против курения.

23 апреля 1960 г.
Сегодня я в первый раз самостоятельно ходил в город – относил записку Вольмару домой. Жена у него настоящая красавица. Она, похоже, знала обо мне, залила меня по горло чаем и закормила кексами и пирожными. Фантастическая женщина. Я чувствовал себя школьником, которого пригласили в гости к учителю. Когда ходишь по улицам Маскары сам по себе, возникает удивительное ощущение свободы. Этой прогулки было достаточно, чтобы весь день стал необыкновенным.

25 апреля 1960 г.
Сегодня впервые были на стрельбище. Стрельба, естественно, занимает большое место в нашей учебной программе, и Вольмар говорит, что нам предстоит заниматься ею много часов. Французы используют 3 типа винтовок калибра 7,5 мм, которые производятся разными заводами и отличаются годом выпуска – совсем как марки вина.
Оружейные заводы находятся в Сент-Этьенне, Тюле и Шательро. Винтовки образца 1936 и 1949 годов имеют скользящий затвор и магазин; последняя снабжена также приспособлением для стрельбы гранатами. Новейшая модификация была выпущена в 1956 году, это легкая полуавтоматическая винтовка, идеальная для условий, в которых скоро придется воевать нам. С 200 ярдов она бьет наповал. [Имеется ввиду Винтовка MAS-49/56 1956 г. , Вес без патронов 4,1 кг, Емкость магазина 10 патронов]
Помимо винтовок, у нас на вооружении есть автоматы, которые называются пистоле митрайет-49 (автоматический пистолет) и аналогичны «стенам» [пистолет-пулемет MAT-49, 9 мм, вес пустого пистолета-пулемета в 3.5 кг], а также легкие пулеметы образца 1952 года [7,5 мм AA-52, Вес (без патронов, кг): 9,75 кг], очень удобные в использовании. Они могут быть снабжены как лентами, так и магазинами и в умелых руках стреляют очень метко. Правда, весят они 26 фунтов, так что таскать их – удовольствие ниже среднего. Кроме того, в нашем арсенале имеются весьма затейливые гранаты. Короче, вооружены мы хорошо.
Мы досконально изучаем все это оружие: названия всех деталей, их размеры, вес и прочие характеристики – и уже умеем разбирать и собирать его с закрытыми глазами.
Нам сообщили самые общие сведения о составе легиона. В настоящее время он насчитывает около 30000 человек, и части его разбросаны на обширной территории. Ему приданы 4 дополнительных пехотных полка в северной части Алжира и 3 на Мадагаскаре, в Джибути и на Таити. Еще есть 4 пехотных полка, окопавшиеся в песках Сахары, а также 2 парашютно-десантных и 2 кавалерийских. Этим его силы исчерпываются, но каждый полк Иностранного легиона стоит десятка любых других.

26 апреля 1960 г.
Шериф сегодня вечером добрался наконец и до меня, придравшись к тому, что мои ботинки якобы недостаточно начищены. Он очень ловко и далеко выкидывает вещи из окна, скотина.

28 апреля 1960 г.
Дни загружены под завязку. К вечеру все выматываются, отработав дополнительные наряды, которые выдаются нам в наказание за малейшее несоответствие требованиям.
Аппель после этого становится еще одной лишней нагрузкой. Но мы все в форме и ведем активную, подвижную жизнь на свежем воздухе. На то, чтобы сидеть и предаваться горестным размышлениям, времени не остается. И мы многому уже научились – не сравнить с тем, что мы собой представляли всего две недели назад. В строю мы держимся бодро и энергично, маршируем ритмично и слаженно, а в песни вкладываем душу. Все это проделывается с гордостью и необыкновенным подъемом.
Сегодня преодолевали паркур де комбатан (полосу препятствий). Это тяжелое испытание. Мы взбирались по веревочным лестницам, перемахивали через стены, лазили по канатам, прыгали в глубокие траншеи и выбирались из них. Побегаешь так взад и вперед, вверх и вниз в разгар дня при удушающей жаре, и больше тебе уже ничего в жизни не нужно. Чтобы вконец измучиться, вывернуться наизнанку, сорвать дыхание и растратить все свои силы, ничего лучше паркур де комбатан не придумаешь.
Приближается День Камерона. В календаре Иностранного легиона это самый знаменательный день, когда отмечаются годовщины героической битвы, в которой войска легиона участвовали 30 апреля 1863 года в Мексике.
В этом сражении 60 легионеров бились насмерть, сдерживая натиск двухтысячного мексиканского отряда, наполовину состоявшего из кавалеристов. В этот день в легионе все вверх дном. Всю грязную корве выполняют офицеры и сержанты, они даже прислуживают за столом. Будут разыграны разнообразные интермедии, по городу пройдет процессия на платформах, и в придачу состоится коррида. Одним словом, будет самый настоящий карнавал и ведутся лихорадочные приготовления к нему.

30 апреля 1960 г.: День Камерона
Праздник удался на славу: было много еды – при этом очень хорошей – и полно выпивки. На городском стадионе состоялось грандиозное представление: бой быков, велогонки и заклинание змей; была также разыграна битва Камерона – не хуже, чем на съемочной площадке Голливуда.
Вечерним номером программы была массовая попойка, порой с плачевными результатами. Немцы всегда заводятся, если кто-либо, по их мнению, ведет себя неподобающе и нарушает некий воображаемый кодекс, так что, когда де Грааф заблевал всю казарму (что и с самими немцами до этого случалось), они устроили ему экзекуцию: избили, облили водой, «помыли» жесткими швабрами и подвергли издевательствам. Мне было жаль де Граафа, но я практически ничего не сделал, чтобы помочь ему. Так кто же я такой после этого?

На следующий день
Благодатное воскресенье, день протрезвления. Если у кого-то этот процесс происходит недостаточно быстро, сержанты приводят его в чувство парочкой тумаков. Я сегодня ночью дежурю в пике (патруле). Как раз то, что требуется. Через каждые 3 часа я должен пробуждаться ото сна и в течение часа обходить улицы города. После того как смиришься с тем, что тебя подняли среди ночи, очень приятно бродить по пустынному городу, размышляя о чем-нибудь своем. Плохо только, что после этого наступает понедельник.

Спустя неделю
Становится невыносимо жарко, алжирское солнце демонстрирует, на что оно способно. Слово «вода» приобрело новое, неведомое нам доселе значение. Изменений в нашей жизни не произошло, но солнце выпарило из нас значительную долю энтузиазма. Каждое утро, едва забрезжит свет, мы уже на паркур де комбатан, после чего следуют занятия по рукопашному бою, строевая подготовка, стрельба и, разумеется, наказание – часа два дополнительной строевой муштры или тройной набор тех же паркур.
Сейчас 2 часа ночи, а мы только что вернулись в лагерь. Бродили по холмам, осваивая искусство ночного ориентирования по компасу и звездам.
Я люблю ночные марши: после изматывающих дневных пробежек они действуют успокоительно. Мне нравится мягкий шелест сухой травы под ногами, нравится громкий топот каблуков по твердому грунту. Небо с миллионами звезд – естественный планетарий, а непрестанное пульсирующее стрекотание сверчков навевает мысли об Англии, воспоминания о хороших временах в прошлом и надежды на будущее. Перед глазами мелькают знакомые лица, которых я не видел уже вечность; они улыбаются и уплывают; воображаемые голоса приветствуют мое неизбежное возвращение домой. Я мысленно уношусь за тысячу миль отсюда, мои ноги сами знают, куда идти, – и вдруг, очнувшись, я вижу, что мы идем по улицам Маскары. Две сотни голосов запевают одну из тягучих, сопровождающих нас повсюду маршевых песен. Уже далеко за полночь. В окнах отдергиваются занавески и появляются заспанные лица. Часто это дети, которые держатся за отцовскую руку и с трепетом смотрят на солдат, марширующих в ночи. Кто знает, какие романтические видения пробуждает в детских умах проходящий мимо них легион? Даже по нашим рядам пробегает мощная эмоциональная волна. Одним словом, маршировать со своим легионом ночью – это здорово, но впереди нас ждет очередной тяжелый день.

10 мая 1960 г.
В одной из рот, дислоцированных в Маскаре, также служит англичанин. Два дня назад он дезертировал, а сегодня его задержали. Дезертирство, с точки зрения большинства легионеров, – вещь вполне понятная, но вот быть пойманным – значит покрыть себя несмываемым позором, и неудачливый дезертир не вызывает почти ни у кого сочувствия, хотя его ожидает жестокое наказание. Этот англичанин – водитель такси из Йоркшира. Его обрили наголо и посадили на гауптвахту, где ему приходится несладко, судя по доносящимся оттуда звукам. Сегодня на «губе» дежурит сержант Пельцер из Румынии. О нем ходят слухи, один диковиннее другого. Рассказывают, что однажды были найдены тела двух дезертиров, которых арабы зарезали и сбросили в старую траншею. Пельцер приказал перенести тела в часть и положить в центре строевого плаца. Затем, собрав на плацу всех рекрутов, чтобы они видели, чем кончают дезертиры, он стал пинать вздувшиеся тела и поносить их на чем свет стоит. Боже, помоги бедному йоркширцу!

11 мая 1960 г.
Сегодня утром мы совершили десятимильный марш-бросок с касками на голове, вещмешками и винтовками за спиной. Отныне такие броски предстоят нам каждую неделю, и каждый раз дистанция будет удлиняться на пять миль. Холмы высоки, а долины глубоки, солнце палит, а движемся мы на большой скорости, так что занятие это поистине изматывающее.
Получил письмо от своего закадычного друга Иэна Маккалема. Вот молодец. Это так здорово – получить весточку из дому, сесть и прочитать письмо, написанное знакомым почерком. Письма сокращают дистанции. Я уверен, что не выдержал бы без них. Да, наверное, и все остальные тоже. Человек, получивший письмо, преображается самым удивительным образом. Когда он видит конверт из дому, лицо его светлеет и он ищет уголок, где он мог бы уединиться с письмом и своими мыслями, – совсем как маленький мальчик с шоколадным пирожным. Сначала человек ревниво оберегает письмо от посторонних глаз, пока не проникнется тем, что в нем написано, а со временем уже делится этим с другими. Он зачитывает друзьям отрывки из письма и, поломавшись, все же показывает им фотографию жены с детьми или любимой девушки. Да, почта – великое дело!

14 мая 1960 г.
Наконец-то сегодня вечером меня вместе с Вебером отпустили в увольнение в город. Вебер – маленький швейцарец, чрезвычайно серьезно воспринимающий самого себя. Мы долго ждали этого вечера, набили карманы деньгами и думали, погуляем на славу. Но все планы пошли прахом: увольнительные нам выдали только до девяти часов, а это означало, что мы должны будем присутствовать на аппель.
Явиться же на аппель пьяным – все равно что подписать себе смертный приговор.
К тому же оказалось, что дежурит по части сегодня не кто иной, как Шериф. Я, слава богу, был лишь слегка навеселе. Но два-три парня вернулись после славного загула практически в невменяемом состоянии и внезапно обнаружили, что стоят качаясь перед черной бородой Нильсена. Живого места на них не осталось.
И опять больше всех досталось Энгелу. Он у Шерифа на особом счету. У Энгела от выпитого помрачился рассудок, и он замахнулся на капрала Вайса. Когда Шериф узнал об этом, он в полном смысле слова измочалил беднягу. Я никогда ничего подобного не видел, зрелище было ужасное. Меня буквально мутило оттого, что человека чуть ли не убивают у меня на глазах, а все, включая меня, молча наблюдают за этим, слишком запуганные, чтобы вмешаться.
Маскара того не стоит. Это очень скучное место по вечерам. Вся жизнь замирает, на улицах никого, кроме сотен легионеров и такого же количества убогих баров. Только и остается, что дрейфовать из бара в бар и либо напиваться, либо умирать от скуки. Шансов встретить девушку, которая, по моим понятиям, была бы «хорошенькой француженкой», примерно один на двадцать миллионов. А вот провести время со сговорчивой проституткой вполне можно, так что не все потеряно.
Сегодня мне попалась в музыкальном автомате песня Джима Ривза, и она напомнила мне о чем-то – даже не знаю, о чем именно – наверное, о каких-то более счастливых днях. Я проигрывал ее снова и снова, пил пиво, и мне было очень грустно.

15 мая 1960 г.
Получил сегодня письмо. На конверте было написано просто: «Алжир. Иностранный легион. Саймону Мюррею». В нем оказалось два письма: от Дженнифер и ее подруги Кристи. Они написали их в клубе «Лэндс-даун». Дженнифер укоряет меня за то, что я бросил ее, и пишет, что ей на меня наплевать и что я заслуживаю того, что со мной происходит. Ничего себе заявки! Кристи же одобряет мое решение оставить компанию беспутных подростков и вступить в мир взрослых мужчин. Умница!

23 мая 1960 г.
Один из испанцев решил, что с него хватит, и застрелился сегодня ночью в карауле. Первое самоубийство на моей памяти! По-моему, не настолько уж все здесь плохо.
Днем в казармах произошел инцидент с винтовкой, оставивший неизгладимое впечатление у всех, присутствовавших при этом. Мы занимались чисткой оружия, и Дамс шутки ради вложил пулю для автомата калибра 9 мм в казенник своей 7,5-миллиметровой винтовки и прицелился в де Граафа. Винтовка случайно выстрелила, и де Грааф рухнул на пол.
Все застыли и секунд тридцать не могли сдвинуться с места. Первым пошевелился де Грааф. Оказалось, что он цел и невредим: пуля не вылетела, застряв в стволе. Нам пришлось потратить какое-то время, чтобы убедить де Граафа, что он жив. Его можно понять: если человек заряжает винтовку, наводит ее на тебя на расстоянии в 10 футов и спускает курок, то при звуке выстрела ты поневоле будешь считать себя трупом.
Оправившись от шока, мы стали лихорадочно вытаскивать пулю из ствола до прихода Крепелли, который должен был появиться через несколько минут, чтобы произвести осмотр оружия. Дамс так нервничал, что едва мог держать винтовку в руках. Мы пытались вытолкнуть пулю шомполом, но безрезультатно. К сожалению, звук выстрела достиг ушей старшего капрала, и его шаги уже были слышны в коридоре. Он, разумеется, тут же обнаружил винтовку с застрявшей в стволе пулей и быстро добился признания от заикающегося Дамса.
И тут мы остолбенели, увидев, как Крепелли неожиданно ударил Дамса по уху прикладом винтовки, размахнувшись так же деловито и хладнокровно, как лесоруб топором. Дамс в полубессознательном состоянии упал на пол, а Крепелли принялся пинать его, изрыгая поток итальянских ругательств. Мы застыли, как горгульи с разверзнутой пастью, не осмеливаясь пошевелиться, дабы ярость капрала не обрушилась и на нас. Избиение кончилось так же внезапно, как и началось. Крепелли выскочил за дверь, крича, что убьет на месте всякого, кому вздумается еще раз наводить на других заряженное оружие в казарме. Теперь уж это точно никому не придет в голову. Наконец мы перевели дыхание и стали медленно приходить в себя. Умыв Дамса, мы с удивлением убедились, что, помимо кровоточащей ссадины, почти никакого вреда ему причинено не было. Тем не менее зарубка в памяти у нас осталась навсегда.
Спустя 10 минут пришел Крепелли проверять состояние оружия. Никогда еще ему не приходилось видеть таких вылизанных винтовок.

24 мая 1960 г.
Солнце с каждым днем шпарит все сильнее. После обеда у нас теперь сиеста. Слишком жарко. Спать на такой жаре невозможно, поэтому мы просто неподвижно лежим или сидим, а вокруг нас жужжат мухи.
Сегодня мы опять тренировались в холмах, и солнце терзало нас. В полдень оно невыносимо. Все склоняется перед ним и замирает, даже высокая сухая трава никнет под его раскаленным оком. И вздохнуть-то тяжело, мы лежим и медленно таем, только мозг продолжает работать. Сегодня, распластавшись под деревом, я видел мула, впряженного в тележку. Он тащил ее очень медленно в знойном мареве примерно в миле от меня, но я слышал стук копыт и скрип деревянных колес, потому что все остальное было абсолютно лишено звука. Лишь птицы, спрятавшиеся в ожидании вечерней прохлады, нарушали время от времени тишину своими трелями. Пока я лежал под деревом, я мысленно перебрал, наверное, все 20 лет моей жизни и вспомнил всех людей, с которыми мне довелось встречаться. Вечером, когда стало прохладнее, мы отправились в лагерь. Проходя через Маскару, мы затянули песню. Пели мы хорошо.

30 мая 1960 г.
Весь день мы возились с легким пулеметом. При стрельбе из него главное – не слишком отличиться (хотя за плохую стрельбу тоже наказывают). Если ты покажешь хорошие результаты, тебя зачислят в тирёры (стрелки). Это, конечно, очень почетно и престижно, но пулемет, хоть и называется легким, на самом деле весит немало, и на марше тебе придется тащить его на себе. Так что лучше в эту ловушку не попадаться.
Кроме того, сегодня мы впервые плавали в бассейне. Отто Шмидт боится воды и не умеет плавать, тем не менее его заставили прыгать с высокой вышки. Результаты были плачевные. Он повис, вцепившись в трамплин, а Вормсер с Мальцем и всей их компанией били ногами по его пальцам, чтобы он отпустил доску. Но страх был сильнее боли, и Шмидт продолжал висеть, раскачиваясь. В конце концов им удалось разжать его пальцы, и он полетел вниз в сторону бетонного бортика бассейна. Он ударился о его край и сломал три ребра. Бедный Отто. Но я не очень глубоко скорблю по этому поводу. Он порядочная скотина. Они с Мальцем были зачинщиками избиения де Граафа в День Камерона.

4 июня 1960 г.
Сегодня вечером я был в увольнении в Маскаре и зашел в бордель, носящий название бротель милитер контроле, или, сокращенно, БМК (бордель, контролируемый военными). Заведение не слишком вдохновляющее, и после того, как я познакомился с некоторыми здешними потаскушками, мой пыл быстро угас. Французы, надо признать, подошли к этому делу очень рационально. За каждым полком легиона закреплен определенный бордель, который следует за ним, когда полк отправляют на задание вглубь страны. При создании этой системы совершенно справедливо рассудили, что легионеры так или иначе будут посещать бордели, так пусть уж лучше посещают те, в которых женщины проходят медицинский осмотр и потому опасность подцепить заразу гораздо меньше.
Каждая женщина имеет свой номер, каждое посещение клиента и его имя регистрируются, так что если кто-то подхватит триппер, то установить источник будет нетрудно. Если легионер заразится в борделе, не относящемся к легиону, он получит в наказание 8 суток ареста, а если это произойдет в БМК, что легко проверить, то обойдется ему всего лишь серией инъекций. Однако многие находят, что в других борделях более высокий уровень обслуживания, и предпочитают отправиться в один из арабских кварталов. После этого, чтобы замести следы, они сразу же отправляются в военный бордель. Если окажется, что они что-либо подхватили, они сваливают вину на БМК, но девица, с которой они переспали, к этому моменту успевает заразить полдюжины других легионеров, а если это день получки, то и половину полка. Так что такая система тоже не дает стопроцентной гарантии.
В борделе есть бар, где царит непринужденная атмосфера. Можно зайти и посидеть в баре, заказав всего лишь выпивку и наблюдая за живым товаром. Бывает, конечно, что, проведя некоторое время у бара, посетитель снижает свои запросы и кидается в авантюру, на которую не решился бы в трезвом состоянии. Цены варьируют от одного фунта стерлингов за одноразовое обслуживание до 5 фунтов за ночь. Начинаю откладывать деньги.

6 июня 1960 г.
Хорошая новость: Вормсер сегодня ночью дезертировал. Большинство легионеров в нашей казарме вздохнули с облегчением. С Мальцем без его шефа справиться будет легче. Два-три человека, включая де Граафа, не прочь свести счеты со стариной Мальцем.

Спустя две недели
Время идет. Мы становимся крепче, тридцатимильная прогулка по холмам для нас теперь плевое дело. На марше наша колонна растягивается на несколько миль, и, когда поднимаешься на очередной холм, видишь бесконечную вереницу людей, которые бредут друг за другом, подобно цепочке муравьев, взбираются на гребень холма и спускаются в долину, превращаясь постепенно в точки, исчезающие вдали.
И стрелять мы навострились неплохо – не только днем, но и ночью. Мы знаем свое оружие и умеем с ним обращаться. Практики у нас было предостаточно. Мы провели на полигоне бессчетное количество часов и извели миллион пуль. Мы ходим туда ежедневно, стреляем с расстояния двухсот ярдов, и, если результаты неудовлетворительные, мы ползем к мишени, заклеиваем дырки в ней и повторяем все снова.
Сержанты не ослабляют давления. Бесконечные проверки, бесконечные чистки оружия и имущества, натирание полов и уборка туалетов, вслед за чем непременные наказания и дополнительная работа. Но мы начинаем походить на ту роту, которая была здесь до нас и произвела на нас большое впечатление в день нашего приезда. Наш взвод становится единой командой, хотя в личных отношениях все держатся по-прежнему довольно замкнуто. А в роте многие до сих пор остаются незнакомы друг с другом.
Де Грааф поквитался-таки сегодня с Мальцем. Не знаю, с чего у них началось, но неожиданно они стали орать друг на друга и сцепились. Остальные не вмешивались. Де Грааф невысокого роста, но плотно сложен, к тому же он чувствовал, что правда на его стороне. Он пнул Мальца в пах, тот повалился на колени, и де Грааф кончил дело ударом в челюсть. Не всем присутствующим это понравилось, однако никто не тронулся с места. Я поставил де Граафу пару кружек пива в нашем фойе как спортсмену, победившему в соревнованиях. Бедняга де Грааф признался мне, что очень тоскует по дому и хочет сбежать, однако не думаю, что он на это решится. Он сказал, что его родители написали мадам де Голль, попросив ее похлопотать о том, чтобы его отпустили. Пустой номер.
Крепелли в последнее время несколько поостыл и однажды даже разговорился и рассказал нам о своем доме. Его мать завела маленький бордель в Южной Италии. По его словам, дело это прибыльное, и он собирается в будущем прибрать его к рукам. Завидное наследство, что и говорить.
Лейтенант Отар уговаривает меня пойти добровольцем в один из парашютно-десантных полков. Но их постоянно кидают не только с самолетов, но и во всех остальных смыслах, и меня не тянет на героические поступки. Отару моя позиция не нравится, и боюсь, отказ обойдется мне боком.

24 июня 1960 г.
Нас подняли по тревоге. 3 дня назад были сожжены дотла 3 французские фермы, и теперь наши взводы по очереди патрулируют окрестные холмы. Время от времени мы возвращаемся, чтобы поспать, но как-то так получается, что нас опять отправляют в дозор, прежде чем я успеваю уснуть.
В 3 часа ночи, когда мы собирались совершить очередной променад, Отар вызвал меня в кабинет дежурного и дал мне на подпись бланк заявления о принятии в парашютно-десантный полк. Я заартачился было, но, после того как он намекнул, что я просто боюсь (что было правдой), я сдался и подписал заявление. Все это меня не радует, так как я плохо переношу высоту. Нет справедливости в этом мире – или это только здесь так происходит?

Неделю спустя
Первый этап начальной подготовки позади. Были проведены экзамены, на которых проверялось все, что мы должны были выучить за прошедшие недели. Экзамены сдали. Иначе и не могло быть; это плохо отразилось бы на настроении сержантского состава. Теперь нас на несколько дней отправляют на побережье, чтобы проветрить наши мозги.

3 июля 1960 г.
Мы живем в лагере возле маленькой рыбацкой деревушки Сассель на берегу Средиземного моря. Эта деревушка – излюбленное место отдыха богатых французских колонистов, ле колон.
Два года назад на Сассель напали феллахи и убили 70 с лишним французов. Теперь рядом с деревней устроен лагерь Иностранного легиона, и французы считают, что могут провести здесь уик-энд в безопасности.
Наши палатки, растянувшиеся бесконечной линией на дюнах вдоль берега, – зрелище поистине уникальное. Жара несносная, у всех хроническое несварение желудка, полчища мух не дают ни минуты покоя, и тем не менее по сравнению с Маскарой все это вполне терпимо. За порядком следят уже не так строго, и поведение сержантов наводит на мысль, что они, возможно, все-таки тоже люди.
Пару раз я заходил по вечерам в деревню. Там чувствуешь себя почти как штатский. Что это значит, может понять лишь тот, кто провел несколько месяцев в легионе.
Я довольно близко сошелся с венгром по фамилии Д'Эглиз. Хороший парень. Более флегматичный, чем большинство его соотечественников, по преимуществу амбициозных и вспыльчивых, но вполне может постоять за себя, если его достанут.
Сегодня сидел несколько часов на береговых скалах, загорал и смотрел на море.
Вспомнил свое плавание в Южную Америку на корабле «Сент-Арванс», которое я предпринял, когда окончил школу и бредил морем. Я устроился помощником кока на камбуз и часто, сидя на палубе, чистил картошку и любовался вечным колыханием океана.
В Марселе я тоже смотрел однажды на море и пытался представить себе, что со мной будет через полгода.
И вот полгода прошло. Я всегда считал, что воображение у меня развито хорошо – так говорил наш учитель истории. Мы оба ошибались.
Сейчас вечер, солнце село – как всегда, очень быстро. Большой оранжевый шар медленно опускается за горизонт, и вдруг – раз! – и нет его, и сразу наступает темнота. Слышнее становятся звуки, нарушающие тишину. Из палаток доносится отдаленное пение, сливающееся с плеском волн, гонимых морским бризом, который почему-то тоже становится заметен только после того, как солнце исчезает. Я люблю эти вечера: можно спокойно посидеть, погрузившись в свои мысли и вглядываясь в бесконечную черноту моря. А можно, наоборот, пошуметь с ребятами в фойе, распевая песни и попивая пиво.
Я играю в шахматы под руководством Д'Эглиза, настоящего гроссмейстера. Он повсюду таскает с собой маленькую шахматную доску и устраивается с ней прямо на песке, как только предоставляется такая возможность.

4 июля 1960 г.
Сегодня я подрался-таки с Отто Шмидтом. Он хотел пролезть без очереди за водой. Я полчаса простоял на изнуряющей жаре, а вода, похоже, кончалась. Мне не хватало только втиснувшегося передо мной Отто, чтобы терпение мое лопнуло. Это напоминало тот давний случай в поезде Париж-Марсель. Я развернул Отто лицом к себе и сильно ударил его в грудь, подставив сзади ногу, так что он шлепнулся на спину. К сожалению, я ударил его недостаточно сильно: он тут же вскочил и ринулся на меня, как разъяренный носорог. Он с размаху ударил меня, и мы, сцепившись, стали кататься по земле и молотить друг друга руками и ногами. Мне удалось взять в замок его бычью шею (было такое ощущение, будто я обнимаю бочонок с маслом), и я повис на ней мертвой хваткой, в то время как Отто катался и брыкался и колотил меня локтями по животу – типичная схватка мангуста и кобры. Я знал, что, если я отпущу ублюдка, мне конец, так что продолжал сжимать его шею, пока Отто не выдохся и его исполинские силы не стали ослабевать.
Вокруг нас собралась толпа, и, когда Шмидт затих, кто-то оттащил меня от него. В первый момент я испугался, потому что Отто лежал неподвижно с багровым лицом. Однако, после того как ему вылили на голову ведро столь драгоценной воды, он пришел в себя. Де Грааф тоже наблюдал эту сцену, и для него это был лучший момент за все время службы в легионе. Вечером мы отпраздновали это событие в фойе, подняв тост за то, чтобы типы, подобные Отто Шмидту и Мальцу, были осуждены на вечные муки. Надеюсь, теперь проблем с их стороны будет меньше. Единственное, что плохо – я получил довольно глубокую рану на ноге, а все раны здесь, благодаря мухам, гноятся, так что в ближайшем будущем можно ожидать осложнения.

10 дней спустя
Сассель утратила всю свою привлекательность – если вообще обладала таковой. Солнце жарит вовсю, мухи окончательно озверели, наша одежда и еда присыпаны песком. А ночи при этом холодные. Рана у меня на ноге гноится, и хотя фельдшер ежедневно поливает ее йодом, это не помогает.
Правда, не обошлось и без развлечений. Как-то ночью двое наших парней угнали в деревне катер и укатили на нем в сторону Марокко. Настоящее морское приключение! Но на восьмидесятой миле у них кончился бензин, так что им пришлось плыть до берега, где их засек патрульный вертолет, и в конце концов их задержали. Теперь их, по всей вероятности, отправят в штрафной батальон в Колом-Бешаре, в песках Сахары. Грустный конец веселой затеи.
День в Колом-Бешаре начинается в 4.30; в 6.00 – проверка в казарме. После этого заключенные работают кирками и лопатами или дробят камни тяжелым молотом – и все это под палящим солнцем пустыни. Проверки следуют одна за другой в течение всего дня. Развлечений никаких – ни фойе, ни кино. Нет ничего, что могло бы развеять тоску и монотонность существования. С заключенными обращаются крайне жестоко и наказывают их с холодной безжалостностью. Месяц за месяцем тянутся в полной изоляции, люди не имеют возможности ни выйти за пределы лагеря, ни посидеть хотя бы изредка с товарищами и выпить пива – только каторжный труд в беспощадном зное и тоска смертная. Для этой тоски есть местное название. Кафар – это состояние, когда тебе кажется, что у тебя в голове копошатся миллионы крошечных насекомых, и, если ты не избавишься от этого ощущения, тебе грозит настоящее умопомешательство. Кафар – это паразит, который питается твоим мозгом, разрушает твой дух и постепенно превращает тебя в развалину.
Завтра мы возвращаемся в Маскару. Не могу сказать, чтобы я чувствовал себя отдохнувшим.

18 июля 1960 г.
Завтра нас посылают на курсы, где мы будем учиться прыгать с парашютом. Всего нас 9 человек. Де Грааф поддался на мои уговоры и тоже записался, хотя, боюсь, не подумав как следует. Вольмар пригласил меня к себе домой на ужин и сказал, что я могу взять с собой кого-нибудь из товарищей, и мне, естественно, сразу пришел в голову де Грааф. Но из-за приготовлений к отъезду мы смогли выбраться из казармы только в 10 часов, и это была настоящая трагедия, потому что супруга Вольмара, эта необыкновенная женщина, хотела устроить нам настоящий пир, а когда мы не явились в назначенное время, они решили, что мы вообще не придем. Когда мы все-таки пришли, они уже поужинали и все убрали. Я чувствовал себя ужасно из-за того, что мы их так разочаровали, тем более что с их стороны это был потрясающе щедрый жест, совершенно необыкновенный для легиона. И это событие – хотя, конечно, и не такое уж значительное – запомнится мне как одно из самых печальных в моей жизни, потому что мы пропустили его, а оно было чрезвычайно важно для меня, да и для них, я думаю, тоже. Мы распили бутылку шотландского виски и тем самым хотя бы отчасти спасли положение.
Позже к нам присоединился Шериф, и вместе с Вольмаром они рассказали нам много интересного о легионе. Оба отслужили в нем по 11 лет, легион был у них уже в крови, в каждой морщинке их задубевших лиц. Оказалось, что Шериф вполне великодушный и не плохой человек.
В конце концов мы распрощались. Мне было очень грустно расставаться с Вольмаром. Скорее всего, я его больше не увижу. Подразделения легиона разбросаны по большой территории, а Вольмар через 4 года увольняется. Он с самого начала принимал во мне участие, и его поддержка, его великолепное чувство юмора всегда придавали мне сил. Такого человека хорошо иметь рядом, когда дела идут не лучшим образом; мне будет не хватать его. Это была наша последняя ночь в Маскаре, и, покинув дом Вольмара, мы решили выпить все имеющиеся в городе запасы спиртного – все равно ведь мы больше сюда не вернемся!

19 июля 1960 г.
Наша великолепная девятка вышла рано утром на отдельный строевой смотр. Смотр проводил Прат-Марка, который пожал каждому из нас руку и пожелал успеха, а затем мы в последний раз выехали за ворота 5-го батальона. Все легионеры высыпали из казарм, чтобы проводить нас. Вокруг был лес машущих рук, в толпе мелькали дружеские лица – таких было большинство, – и каждое оставило зарубку в нашей памяти. Одни будут долго вспоминаться по тому или иному поводу, другие, наверное, со временем забудутся. Тут были Вебер, Батиста, Д'Эглиз, Лоренц, Вернер, Рене Бауманн и даже Мальц с Отто Шмидтом – эту парочку я уж точно запомню, хотя и против воли. Оставив их всех позади, мы прогрохотали по улицам Маскары и, кинув последний взгляд на городишко, устремились в направлении Сюлли. Первый этап службы завершился.

ЧАСТЬ 2
СЮЛЛИ

Уже к вечеру перед нами предстал Сюлли – сущая клоака, в которой мы проторчим примерно шесть недель, пока из нас будут делать десантников. Сюлли – это ферма милях в десяти от Сиди-бель-Аббеса. Опочивальней нам служит огромная перестроенная конюшня, желоб-поилка для лошадей во дворе – наш лавабо (умывальник), а надстройка над бывшим винным погребом – рефектуар.
Туалета как такового не существует, вместо него в двухстах ярдах от казармы вырыта траншея, где нас всегда приветствуют тучи мух.
Едим мы не с тарелок, как в Маскаре, а из котелков, что отнюдь не способствует аппетиту – все равно что пить «Дом Периньон» из чашки с кофейной гущей. Короче, Сюлли – дыра из дыр, и мне она ни капельки не нравится.
Вечером мы познакомились с командиром части, капитаном Глассе. По виду типичный француз – служака, суровый и здравомыслящий.

20 июля 1960 г.
Воинская часть в Сюлли состоит из двух взводов, в каждом примерно по 20 человек. Поскольку мы только что прибыли, то стали 2-м взводом, а 1-й занимается здесь уже около месяца. Нашим взводом командует лейтенант Летан.
Он, кажется, не слишком уверен в себе, и распоряжаются от его имени, как правило, 2 сержанта. Первый из них – по фамилии Крюгер, с лицом не более выразительным, чем бетонная глыба. Говорит очень тихо с заметным славянским акцентом. Он, несомненно, опасен. Крюгер был парашютистом в немецкой армии и участвовал в обороне Монте-Кассино [В битве на холме Кассино под Римом («Битве за Рим») в начале 1944 г. союзники нанесли поражение немецким и итальянским войскам], что уже само по себе никому не доставляет радости. Второго сержанта зовут Виссман. Он голландец, чрезвычайно энергичный и довольный собой. Очень хорошо говорит по-английски.
Помимо двух сержантов, нами командуют 2 капрала – итальянец Маллони и немец Кан. На первый взгляд, оба настроены довольно благодушно.
День начался с того, что нам выдали новое обмундирование, включая пару хороших ботинок. Мы были донельзя рады избавиться от кошмарных сапог, в которых ходили до сих пор.
Затем последовала серия обычных испытаний, от которых нам, похоже, никуда не деться. Сегодняшний график включал лазание по канату, отжимания, упражнения для пресса, пятимильный бег трусцой с полной выкладкой, ряд забегов на короткие дистанции, в том числе на полтора километра, и еще несколько видов пыток. Парни явно проверяли нас – обстукивали штукатурку, чтобы обнаружить под ней слабые места.
Рана у меня на ноге не заживает и превратилась в открытую язву. Здешний фельдшер окончил, по-видимому, то же училище, что и его коллега в Маскаре, и прописывает мне йод ведрами. Жжет неимоверно, а толку никакого.
Из 1-го взвода дезертировал голландец Хайнц. Виссман уверяет нас, что далеко он не уйдет: ближайшая граница – с Марокко, а там беглец наткнется на проволочное заграждение под током и минное поле. Такие заграждения, возведенные французами вдоль границ с Марокко и Тунисом, тянутся далеко вглубь пустыни и не дают тысячам алжирских феллахов проникнуть на родную землю, с которой их согнала война, развернувшаяся в середине 50-х годов не на шутку.

Несколько дней спустя
Виссман проводил сегодня утром занятия по ближнему бою. Они проходят на бетонной площадке, и отношение к ним здесь гораздо серьезнее, чем в Маскаре. Этого никто из нас не ожидал – мы думали, что достаточно уже наломались во время начальной подготовки. Мы жестоко ошибались, и у меня закрадывается подозрение, что настоящие испытания только начинаются. Виссман немного с придурью, так что лучше не выводить его из себя. Сегодня он придирчиво следил за тем, чтобы во время рукопашных схваток никто не работал вполсилы. Он дважды подзывал к себе легионеров, которые, по его мнению, вкладывали слишком мало чувства в броски через плечо, и показывал на их примере, как это надо делать. Демонстрация была, прямо скажем, жестокая. Такие парни, как Виссман, получают удовольствие, причиняя другим боль. Что нас ждет впереди?

4 дня спустя
Наступили суровые времена. Целыми днями мы отрабатываем на солнцепеке все те же хорошо известные нам приемы и упражнения, к тому же нас достает Виссман со своими туповатыми подручными, капралами Маллони и Каном. Пища здесь поражает своей несъедобностью, особенно после Маскары. Там еды не всегда хватало, но сама по себе она была вполне качественной. Здесь же продукты явно порченные, да в придачу не хватает пресной воды. Ее привозят ежедневно из бель-Аббеса в цистерне. К полудню она нагревается и становится непригодной для питья.
Сегодня, демонстрируя один из приемов дзюдо, Крюгер сломал ногу Мартинесу. Мартинес – испанец и обладает свойственным этой нации обостренным чувством гордости. Он не издал ни звука, когда это произошло, и кое-как добрел до своего места в строю, в то время как Крюгер насмехался над ним, изощряясь в придумывании обидных прозвищ. Мартинес в ответ лишь слабо усмехался, и даже это, вероятно, причиняло ему боль. После занятия мы отвели его в санчасть, и фельдшер констатировал перелом. Теперь Мартинес лежит в гипсе в изоляторе, а Крюгеру ровным счетом наплевать. У де Граафа тоже проблемы со здоровьем. Он заявил, что у него что-то не в порядке с ногой, и его отправили в бель-Аббес к врачу. Тот не нашел никаких болячек, и в результате де Граафу впаяли 8 суток гауптвахты (стандартный срок за симуляцию). Очевидно, другого лечения здесь не признают.

29 июля 1960 г.
Сегодня во время послеобеденной сиесты дезертировали Лефевр и Абуан, а в 7 вечера уже пришла весть, что их задержали моторизованные войска регулярной армии. Я в это время был в карауле, и мне велели ехать на джипе с командой, отправившейся за ними. Команда состояла из старшины роты Вестофа и Виссмана. Когда мы приехали в моторизованную часть, к нам вывели двух задержанных, и тут Вестоф буквально огорошил всех, включая меня, вытащив свой пистолет и уложив обоих на месте ударом рукоятки по голове. У Лефевра кровь брызнула фонтаном. После этого их запихнули в джип.
Надо было видеть, какое изумление и ужас выразились на лицах наблюдавших за этим французских солдат. Да и у меня, наверное, с лицом было не все в порядке. Мы вернулись в Сюлли, арестованных провели к капитану Глассе. Меня поставили караульным у дверей его кабинета. Глассе избил их до полусмерти, и это было лишь прелюдией к их дальнейшим мучениям.
Для начала им назначили трехчасовой пелот (дисциплинарную трепку). Это наказание заключается в том, что провинившемуся надевают на спину набитый камнями вещмешок с проволочными лямками, а на голову стальную каску без подкладки и заставляют бегать по кругу. При этом сержант (в данном случае Виссман) стоит в центре круга со свистком. При одном свистке провинившийся должен совершить кувырок вперед, при двух – ползти на животе, а при трех – маршировать с согнутыми коленями. Если он снижает темп или падает (что с Лефевром и Абуаном случалось сегодня неоднократно), сержант подгоняет его. Когда у Лефевра с Абуаном уже не было сил держаться на ногах, их заставили проползти по открытой сточной канаве, а затем, в довершение всех унижений, ползать на животе по казарме. Мы все должны были стоять навытяжку у своих коек, а эти двое, измазанные в грязи и нечистотах, ползали у наших ног, задыхаясь и стеная, и были даже мало похожи на людей.
Так здесь наказывают дезертиров, и этот случай послужил уроком нам всем. Среди нас не было ни одного, кому не приходила мысль о бегстве, и не осталось ни одного, кто, при всем своем негодовании по поводу этого бессмысленного варварства, не был бы в глубине души напуган тем, что садист вроде Виссмана может беспрепятственно вытворять такое. Жаловаться некому – в легионе нет такого понятия, как жалоба. Власть полностью принадлежит тем, кто ею облечен, начиная от капрала и выше.

31 июля 1960 г.
Лефевру и Абуану прописали пелот по 4 часа ежедневно: 2 часа утром и 2 после обеда, в самое жаркое время дня. Абуан негр и вроде бы переносит это довольно стойко, хотя у него, как говорят, поздняя стадия сифилиса и его каждый день накачивают пенициллином. Лефевр же выглядит лишь наполовину живым. Глаза его ввалились и блестят, как два сапфира, погруженные в черные распухшие мешки; он совершенно пал духом и передвигается чисто автоматически. Надеюсь, он все-таки выдержит. Сейчас у него вид человека, которому не хочется жить.

3 августа 1960 г.
Сегодня утром приступили к практическому изучению прыжков с парашютом и погрузились на самолет «норд-норатлас», приспособленный для перевозки десантников. Машина довольно древняя. К бортам прикреплены откидные скамейки, а сверху вдоль салона натянута проволока для зацепки строп, и больше ничего нет. Хотя мы сами сегодня не прыгали, нам хватило того, что мы наблюдали, как это делают другие. Зрелище, надо сказать, устрашающее, и как подумаешь, что в следующий раз будешь на их месте, – пробирает нервная дрожь.
В последнее время мы вдоволь набегались по окрестным холмам – обучались тактике передвижения в гористой местности. Эти тренировки вкупе с утренним десятимильным пробегом до бель-Аббеса и обратно так развили нашу мускулатуру, что дальше, уж кажется, некуда.
Паркур де комбатан здесь гораздо труднее, чем в Маскаре, и теперь мы перемахиваем через стены, перепрыгиваем через канавы и взлетаем по канатам не хуже обезьян, резвящихся на деревьях. У нас не осталось ни грамма лишнего жира.
Днем обучались прыжкам без приземления. Осуществляется это с помощью специальной платформы, установленной на высоте 25 футов над землей. Ты стоишь на платформе с прицепленной к тебе подвесной системой и по команде «Вперед!» прыгаешь вниз (упражнение не для слабонервных). Когда ты почти совсем уже шмякнулся о землю, подвесная система резко останавливает твое падение – если на то будет воля богов – и ты повисаешь, беспомощно болтаясь в воздухе. Затем так же внезапно система отпускает тебя, и ты шлепаешься на землю как куль картошки. Однако все должно быть так, как при настоящем приземлении с парашютом, и надо кувыркаться по земле по всем правилам, как будто упал с большой высоты. За последние недели мы накувыркались до полного отвращения, но толку от этого, похоже, мало. Виссман крайне неудовлетворен нашими достижениями. Особенно огорчил его Планше, который отказался прыгать. Виссман избил его до полусмерти, что никого не тронуло, потому что Планше нам не нравится. Он француз со смуглым лицом и на первый взгляд самый обыкновенный уголовник, однако, присмотревшись, замечаешь пару змеиных глаз с отчетливыми желтыми прожилками. Он очень вероломен, насквозь лжив и весь пропитан кислятиной. Короче, от него блевать хочется.
Из легионеров-французов есть еще Фоглуар, тоже малопривлекательная личность. Сегодня вечером он заявил, что у него украли деньги. У нас такого еще не случалось. Фоглуар доложил об этом Крюгеру, тот рассвирепел. Был произведен тщательный обыск всего нашего имущества, включая личные вещи, и отныне до особого распоряжения мы должны есть стоя и перемещаться бегом, а если кого-то заметят расхаживающим, он будет автоматически подлежать наказанию. Кроме того, каждый вечер после ужина будут проводиться дополнительные занятия с оружием, а затем проверка личного имущества и снаряжения. Одним словом, нас ждет не жизнь, а каторга, и все из-за этого Фоглуара. Вполне может быть, что он продул деньги в карты или пропил их в увольнении.
В казарме воцарилась атмосфера всеобщей подозрительности. В этой среде подозревать можно любого. Мне лично кажется, что если уж кто и украл деньги, так это Планше, – у него и койка рядом с Фоглуаром.
Вот парадокс: буквально все негодуют по поводу того, что в лагере объявился вор, а между тем среди легионеров не наберется и 10 процентов таких, кто не сидел за воровство или не скрывается здесь от полиции. И тем не менее первейшая заповедь в легионе – «не укради». Наказание за это преступление может быть самым разным и зависит в значительной степени от того, какие настроения преобладают в подразделении. Наказывая всех, Крюгер стремится, чтобы атмосфера максимально накалилась к тому моменту, когда вора разоблачат. Если ему удастся выжить после первой вспышки общей ярости, его пригвоздят к столу, проткнув руки штыками, – такова традиционная расплата за кражу. Мне не довелось этого видеть, но я наслушался жутких подробностей от человека, который видел такую пытку. Звучит это, конечно, ужасно, но действует, я думаю, не хуже арабского обычая отрубать руку за подобное преступление.
Прошел слух, что голландец Хайнц, сбежавший три недели назад, пойман и отбывает наказание на гауптвахте бель-Аббеса. Виссман потирает руки в предвкушении момента, когда Хайнц вернется в Сюлли.

Спустя неделю
Жизнь продолжается. Мы проводим все больше времени среди холмов и неплохо изучили местность. Чтение топографических карт похоже на чтение книг. Еще мы играем в прятки. Крюгер прячется где-нибудь в зарослях с отделением, изображающем арабов, а остальные ищут их. Он хорошо знает все уловки, к каким прибегают феллахи, и мы нередко попадаем в устроенную им засаду, что показывает, как мы пока еще неопытны.
Часами мы прослушиваем лекции о том, как живут и воюют феллахи, как они перемещаются на местности, как обнаружить их следы, а самое главное, как распознать приготовленные ими ловушки. Когда мы движемся ночью, идущий впереди держит перед собой длинный и прочный стебель травы, чтобы с его помощью обнаружить тонкую незаметную проволоку, которая может быть натянута поперек тропы и соединена с прикрепленной на каком-нибудь дереве гранатой с наполовину вытащенной чекой. Малейшего натяжения проволоки достаточно, чтобы выдернуть чеку до конца, взорвать гранату и прикончить идущего по тропе человека.
Феллахи очень изобретательны и хитры. В придорожных кустах висит потрепанный флаг. Ничего не подозревающий человек берет полотнище в руки, приводит в действие мину и лишается головы. В банке консервированных бобов, лежащей с невинным видом на обочине дороги, спрятана пластиковая бомба с детонатором, а любая дверь в заброшенном доме может взорваться при прикосновении к ней.
Феллахи никогда не прекращают своей деятельности, и, если мы расслабимся хоть на минуту, она может оказаться последней в нашей жизни. Тот, кто усвоит этот урок, благополучно прослужит свои 5 лет. У того, кто не усвоит, нет никаких шансов.
Сейчас сезон созревания винограда, его здесь полно, он очень хорошо освежает и восстанавливает силы на марше. Единственное, что плохо, – он оказывает мощное слабительное действие.
Крюгер выпал на пару дней из потока событий из-за зубной боли, и это, похоже, заставило его забыть о пропавших деньгах Фоглуара – по крайней мере, на время. Мы радуемся: вечерняя муштра прекратилась. Думаю, мы никогда не узнаем, кто украл эти деньги – если они вообще существовали.
Вечером получил очень милое письмо от Дженнифер – на этот раз без особых претензий. Они с Кристи разъезжают по всей Европе, устроив себе каникулы – думаю, более веселые, чем мои в Африке.

9 августа 1960 г.
Прошлой ночью дезертировал Эстобан, испанец из нашего взвода, и при этом совершил роковую ошибку, прихватив с собой автомат. Побег без оружия – одно дело, а с оружием – верное самоубийство. Нас подняли на рассвете, и, возглавляемые двумя псами, мы кинулись в погоню. Виссман приказал пристрелить Эстобана на месте. Я спросил, а что нам делать в том случае, если Эстобан захочет добровольно сдаться, и Виссман ответил, что попасть к нам в руки мертвым в его же интересах. В 5 утра подобное заявление хорошо прочищает мозги.
Я не очень хорошо знаю Эстобана – его перевели сюда из лагеря в Сайде. Он молчалив, но по утрам всегда бодро со всеми здоровался. Я сказал бы, вполне симпатичный парень. По словам его друзей-испанцев, у него дома умирает больная мать и он сбежал, чтобы успеть увидеть ее. Не уверен, что это у него получится.
Весь долгий жаркий день мы вместе с собаками носились, высунув языки, по близлежащей местности, поднимаясь на холмы и спускаясь в долины, продираясь сквозь заросли и перебираясь через русла ручьев, и к вечеру и собаки, и мы выдохлись окончательно. Многие из тех, кто поначалу в глубине души желал Эстобану удачи, теперь были настроены иначе. Но никаких его следов мы не обнаружили, так что до утра он в безопасности – если только его не схватят арабы.
1-й взвод сегодня отправили на пятидневную операцию, а меня и несколько других легионеров послали вместе с ними, чтобы сопровождать на обратном пути машины. Когда едешь ночью в кузове грузовика, который мчится по пустынной дороге, испытываешь какое-то особое чувство, и мне это очень нравится. В том, что люди отправляются куда-то ночью, есть что-то таинственное, чуть зловещее и вместе с тем романтическое. Никаких происшествий по пути не было, и тем не менее я никогда не забуду ночей вроде сегодняшней, потому что они пронизаны приключенческим духом, который, в общем-то, мною и движет. Иногда он ненадолго исчезает, и думаешь: «А зачем это тебе надо?» – но затем он возвращается, и вместе с ним возвращается энергия, любопытство, желание продолжать двигаться дальше.
Так что мне запомнится эта ночная поездка: черные человеческие фигуры, сидящие в молчании на фоне неба, слабо освещенного миллионами звезд, черные силуэты деревьев, проплывающие мимо нас, задние фонари машины, идущей впереди, и смутные очертания той, что сзади. Разговаривать и зажигать огонь запрещается, так что лишь время от времени кто-нибудь украдкой закуривает, прикрывая пламя обеими руками, и оно выхватывает из темноты на мгновение лицо человека, а затем ты улавливаешь острый запах сигаретного дыма, который тут же подхватывается и уносится прочь ветром. И все время слышишь равномерный жалобный скрип покрышек, трущихся о щебенку.
Неожиданно мы оставляем цивилизацию позади и сворачиваем на каменистую дорогу, взбирающуюся по склону в неизвестность. Ревя моторами и скрежеща шестернями, грузовики поднимаются в гору, притормаживая на рискованных поворотах. Прямо за бортом проплывают бездонные провалы, а далеко-далеко виднеется светящаяся точка, как одиночная звезда посреди ночной темноты, – арабское жилище, где, как хочется думать, мирно устраиваются на ночь его обитатели. Это наводит на мысль об Эстобане – где-то он сейчас? Машины останавливаются, все высаживаются, звучат приглушенные приказы. Люди вполголоса ругаются, взгромождая на спину тяжелые рюкзаки; у кого-то лязгает автомат, ударившись о скалу – опять ругань, усмиренная свистящим шепотом сержанта; топот сапог в темноте. Шаги быстро затихают вдали, и наступает полная тишина. С полчаса мы выжидаем – мало ли что? – и сидим в грузовиках. Можно перекурить, но так, чтобы не было видно огонька. Затем резкий шепот: возвращаемся в лагерь.
Двигатели ревут, машины разворачиваются, и мы устремляемся сквозь темноту в обратный путь. Становится холодно, звезд не видно, неожиданно начинается дождь – не повезло парням, которых мы высадили.
У нас же все мысли о своих постелях – таких, оказывается, теплых и уютных. Нет, подобные моменты не забываются.

Спустя неделю
Вчера было воскресенье. Мы с Гарри Штоббом собирались вечером в город, но мою увольнительную порвали – я по ошибке проставил на ней не то число. Ну что за ублюдки! Якобы пекутся о поддержании порядка, а по-моему, поддерживают только безалаберщину.
Беднягу Эстобана поймали 2 дня назад; на его счастье, это были регулярные войска, а не легионеры. Сейчас он сидит на гауптвахте в бель-Аббесе, ожидая своей участи. Виссман говорит, что тому предстоит военный трибунал, а затем полгода или год в штрафном батальоне в Сахаре. И надо же, чтобы так не повезло симпатичному безобидному парню, который жил себе тихо и никого не трогал. Его почти и не замечали, пока он не сбежал. Представляю, как ему сейчас одиноко.

8 дней спустя
Время тянется ужасающе медленно. Каждый день одно и то же: стрельба, изучение оружия, беготня вверх и вниз по холмам, приемы ближнего боя, караулы, проверки, наряды, опять стрельба и опять наряды. Сержанты изощряются в изобретении все новых видов наказаний. Один из них, называемый теню кампань («сборы в дорогу»), заключается в том, что перед аппель мы складываем все свое имущество в три огромных тюка. Провинившийся должен быть облачен в походную форму, включая шлем и шинель. Начальник караула отводит его со всеми его тюками в караульное помещение, где высыпает его вещи на пол и проверяет, нет ли на них какого-нибудь пятнышка. После этого сержант приказывает ему вернуться со всеми вещами в казарму, переодеться в другое обмундирование и через 3 минуты снова явиться в караулку.
Это повторяется многократно. Каждый раз, когда несчастный приходит в караульное помещение, ему говорят, что он опоздал на несколько секунд, и велят снова переодеться в казарме и вернуться через 3 минуты. В этой игре участвуют все, помогая бедняге одеваться. В казарме разложены наготове разные виды обмундирования, и, когда наказуемый влетает в помещение и говорит, в какое именно он должен переодеться, на него набрасываются, сдирают с него форму и напяливают то, что требуется. Каждому из нас выдано по 20 видов обмундирования. Так, имеются 4 вида караульной формы: летняя дневная и летняя ночная, зимняя дневная и зимняя ночная, – и все они совершенно разные. Кроме того, есть спортивная форма, походное обмундирование, хэбэ, маскировочная экипировка, парадная форма и другие, каждая в летнем и зимнем вариантах.
Как правило, начальник караула бывает удовлетворен лишь после того, как заставит провинившегося переменить каждую форму по нескольку раз; обычно этот момент наступает уже далеко за полночь. Сержанта это нисколько не волнует: он все равно находится на дежурстве и отоспится на следующий день, для нас же это сущее мучение. Мы и без того к концу дня валимся с ног от усталости, и каждая минута сна для нас драгоценна. Только нам и не хватает, чтобы какой-нибудь тупица-сержант измывался над нами чуть ли не до утра.
В результате настроение у всех хуже некуда. Ничего подобного не было в Маскаре. Здесь же не жизнь, а тягомотина. Пища по-прежнему негодная, что также не способствует поднятию духа. Никакого товарищества между нами не чувствуется, наш коллектив – 24 солдата, каждый сам по себе. Де Грааф пребывает в унынии. Мы уже видеть не можем этих никчемных сержантов с их фокусами, а в особенности капралов, в которых нет ни капли юмора и которые не способны хоть сколько-нибудь вдохновить нас. Мы не видим никакой цели, никакого смысла в том, что делаем. Мы просто плывем по течению. Нам не на чем сконцентрировать свои усилия, не к чему стремиться. Полный застой, как в засорившейся канализационной трубе. Сержантам так же скучно, как и нам, но они могут хотя бы как-то развлечься в своей столовой, или уединиться в своей комнате, или в любой момент окунуться в ночную жизнь Сиди-бель-Аббеса, или, в конце концов, отвести душу, гоняя нас целый день и наблюдая за нашими мучениями.
Изнуряющий зной, естественно, лишь усугубляет наши мытарства – мы постоянно потеем, ночью и днем, когда бодрствуем и когда спим, – облегчения не наступает ни на минуту. К тому же постоянно не хватает воды, и она строго нормирована. Надо так распределить свою норму, чтобы хватило и на питье, и на мытье, и на бритье. К полудню вода нагревается настолько, что пить ее становится невозможно, – еще одна неурядица, порожденная бестолковым руководством. Моя рана, полученная в незабываемой схватке с Отто Шмидтом, до сих пор гноится, и я уже с отчаянием думаю, что в этом климате она так и не заживет. Мы все мечтаем поскорее выбраться из этого болота и вернуться в полк, пока окончательно не свихнулись.