interest2012war

24 августа 1960 г.
Хоть какой-то проблеск. Нам с Гарри Штоббом и Генри Шеффером удалось получить увольнительные в бель-Аббес. Шеффер – молодой немец. Он в отличной форме, – наверное, с ним не сравнится никто в нашем взводе; при этом ему всегда и во всем обязательно надо быть первым. В целом, он мне нравится, однако полного доверия не вызывает. Бегает он быстрее меня, но я побиваю его в лазании по канату, прыжках в высоту и стрельбе, и его это явно заедает. Однажды, когда подсчитывали очки, заработанные нами в разных видах спорта, я слышал, как он ревниво спрашивал сержанта, сколько очков у меня. Он видит во мне соперника. Начисление очков происходит непрерывно, и Шефферу очень хочется возглавлять этот список, хотя не думаю, что набравшего наибольшее количество очков ожидает сколько-нибудь завидная награда.
Итак, мы попали в город и направились прямиком в бордель. Как-то мой старинный приятель Фрэнсис Видрингтон вспомнил наставление своего гвардейского командира: «Член – это самое драгоценное, что у вас есть, а между тем некоторые суют его туда, куда я не стал бы совать даже зонтик!». Мы с Гарри оставили Шеффера в борделе и пошли в закусочную под названием «Фут-бар», где по-королевски пообедали и полностью растворили мерзкий осадок Сюлли в нескольких галлонах превосходного красного вина.
Затем мы перебазировались в «Садовый бар». Там работает восхитительная барменша по имени Патриция. Фигура у нее не хуже, чем у Джины Лоллобриджиды, и в основном именно благодаря ей бар пользуется большой популярностью и считается лучшим в городе. Разумеется, поклонников у нее хоть отбавляй, и мои попытки привлечь ее внимание к моей особе пока не имели особого успеха, если не считать нескольких улыбок, которые были слишком мимолетны, чтобы увидеть в них обещание чего-то более существенного в будущем. Но настойчивость, я думаю, может принести свои плоды.
Гарри Штобб напился до того, что стал блевать. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь пил и блевал одновременно. Это, несомненно, уникальное достижение.

26 августа 1960 г.
Весь день провели на полигоне. Одна из первых заповедей при стрельбе из автомата заключается в том, что, когда ты отстрелялся, желательно и даже необходимо вынуть магазин и передернуть затвор – убедиться, что внутри не осталось пули. Этому обучают при первом же твоем появлении на стрельбище и впоследствии вдалбливают тебе это как заповедь. Сегодня легионер Белом об этом забыл.
Белом – француз, очень крепкий и выносливый парень и к тому же очень обаятельный, намного лучше всех остальных наших французов. Сравняться с ним в флегматичности не может даже мечтать ни один англичанин; Белом пьет как рыба, невозмутим при любых обстоятельствах и никогда ничему не удивляется – даже тому, что случилось сегодня. Он очень медлителен и хладнокровен. Кажется, что у него не голова, а бетонный шар.
Закончив сегодня стрельбу, он, не вынув магазина и не сняв пальца с курка, выпустил из автомата очередь, которая едва не уложила пол взвода. То, что пули никого не задели, просто чудо.
Когда все вернулись в лагерь, Белома заставили выполнять пелот в полном боевом снаряжении, с камнями в вещмешке. Побегав, попрыгав и покувыркавшись 2 часа под свистки сержанта, он переоделся в форму одежды номер один и продолжал выполнять те же упражнения. Меняя обмундирование каждые 2 часа, он развлекался таким образом до полуночи. Когда сержант уставал свистеть, он уходил выпить пива, а его сменял другой. Что и говорить, наблюдать часами за тем, как человек ползает на животе, – утомительная работа. В полночь Белом заступил на 8 часов в караул, после чего его ожидают 15 суток ареста. Но он, как я уже говорил, парень выносливый и выдержит все, что бы они ни придумали. Сержанты понимают это, и это их ужасно злит. А ему наплевать.

29 августа 1960 г.
Появился новый сержант, которого зовут Бланко. (Вот повеселились бы над такой фамилией в британской армии!) [Blank – пустой, невыразительный, «пустое место»]
Он испанец, и его соотечественники в нашем взводе потирают руки в предвкушении всевозможных послаблений. Испанцы действительно относятся друг к другу очень благосклонно в таких ситуациях, в отличие от немцев, для которых чин – это святое.
Летан – никчемный офицер, просто тряпка; сержанты вертят им как хотят. У него нет качеств, необходимых руководителю, да и вообще каких-либо определенных качеств. Мне он не нравится, и он, я думаю, чувствует это. Я ему, похоже, тоже не нравлюсь.
В последние два дня мы знакомились со взрывчатыми веществами и минами. С минами шутки плохи, и парни, которые их обезвреживают, заслуживают всех тех наград, какие получают. Среди ближайших холмов разбросаны сотни брошенных арабских мехт (жилищ), и для нас они прекрасный материал, позволяющий изучить подрывное дело на практике. Мы вовсю развлекаемся, взрывая эти домишки один за другим.
А вообще-то, эти загубленные фермы представляют, конечно, печальное зрелище. Когда-то здесь были маленькие крестьянские хозяйства с козами, жили мирные люди, а теперь вся жизнь среди холмов замерла. Бесформенные груды камней – это следы, оставленные французами, которые прошлись по всему Алжиру в 1957 году, применяя тактику «выжженной земли». Все отдаленные фермы, где могли укрыться феллахи, были уничтожены. Фермеров переселили в коллективные хозяйства, которые напоминали, скорее, концентрационные лагеря. Это называлось политикой централизации, проводившейся, чтобы защитить крестьян от партизан. Послужили ли эти меры на пользу Франции – большой вопрос. С одной стороны, конечно, феллахам стало труднее найти укрытие и пропитание, но с другой – оттолкнуло многих арабов, которые до этого были настроены по отношению к французам лояльно. Победа или поражение в войне с партизанами зависит от отношений с местным населением: как только лишаешься его поддержки, можешь считать, что война проиграна – это лишь дело времени. Но вот какой срок это время займет – совсем другое дело.
В городах французы тоже не слишком-то мягко обходились с местным населением. После Битвы за Алжир в 1957 году они потеряли немало сторонников. [В 1957 г. алжирские повстанцы захватили крепость Касбу в г. Алжире. Восстание было подавлено французскими войсками]
Ходит много рассказов о том, с какой жестокостью французы допрашивали захваченных в плен арабов. Понятно, пытками можно заставить человека предать своих товарищей и благодаря этому выловить многих партизанских вожаков, но постоянный страх, в котором жило население при терроре, порождал у него ненависть к французам. И эта ненависть сплачивала всех арабов, прежде разобщенных и враждовавших друг с другом; они почувствовали, что им надо объединиться, чтобы выжить, и, объединившись, они начали осознавать свою силу. У арабов зародилась идея национального единства, ранее им чуждая; на французов стали смотреть как на иноземных захватчиков. Французы своей недальновидной политикой сами навязали арабам национализм, и вопреки открытому заявлению де Голля о намерении сохранить за Алжиром статус французской метрополии это ему вряд ли удастся. Война истощает казну Франции. Дело, за которое сражаемся мы, наемные солдаты, обречено из-за неумелого руководства – но не здесь, на поле боя, а в кулуарах французской политики. Людские потери возрастают с каждым днем, конец предопределен, и наш путь к нему отмечен белыми могильными крестами. Поражение неизбежно; происходит то же самое, что во многих британских колониях, – их потеря лишь вопрос времени. Бог знает сколько еще появится белых крестов, прежде чем на карте появится новое государство.

4 сентября 1960 г.
Летнее солнце совершенно неожиданно куда-то исчезло; когда мы встаем утром, еще темно и холодно. Дизель включают лишь по вечерам, и подъем в холодной темноте превращается в мучительную процедуру. Внезапный крик «Debout la dedans!» (Эй, вы там, поднимайтесь!) вырывает тебя из сладкого сна и бьет по нервам, а звяканье черпака о стенки бака с кофе заставляет проснуться окончательно. От металлического звона веет таким же холодом, как от лязга замка в тюремной камере. Темная фигура вырастает около твоей койки и выливает черпак кофе в кружку, которую ты бессознательно протягиваешь. Глоток кофе приводит в действие спрятанный внутри тебя маленький тепловой двигатель, и застывшие пальцы начинают шевелиться. Несколько мгновений мы растягиваем удовольствие, пока наши глаза не начинают улавливать зарождающийся свет нового дня, затем крик капрала ускоряет ток крови по сосудам, мы выбираемся из палаток, строимся и устремляемся трусцой навстречу рассвету, в пятикилометровый пробег до Сиди-бель-Аббеса.
Нам представили сержанта Люстига, переведенного в легион из немецкой армии, где он, по слухам, отличился в качестве парашютиста. Говорят о его беспримерной храбрости и безрассудстве, с которым он прет напролом вопреки всему. Так, однажды, прыгая с парашютом, он якобы раскрыл его всего в двухстах футах над землей, когда все, застыв на месте, уже ожидали его неминуемой гибели.
Люстиг красив – если вам нравятся белокурые арийцы с голубыми глазами. Ему 45 лет, хотя на вид не дашь больше 35, и весь он как кусок гранита. Он во многом напоминает Крюгера: не скупится хвалить за успехи и не менее горячо распекает за малейшую слабость. В последнем сегодня убедились во время прыжков с вышки те, кто не проявлял при этом достаточного рвения, для того чтобы перекувырнуться надлежащим образом.
Малейшее колебание, по мнению Люстига, признак слабости и заслуживает немедленного наказания. Наказание заключается в том, что он ставит человека по стойке «смирно» и со всей силы бьет кулаком в солнечное сплетение. Такого не выдерживает никто. Человек складывается пополам, падает, как сваленный ударом молота бык, и катается по земле, корчась и ловя воздух ртом. Люстигу же это доставляет огромное удовольствие.
Понаблюдав эту картину пару раз, я стал слетать с платформы, как ядро, выпущенное из пушки, а на земле кувыркался, как мячик для гольфа. Люстигу это понравилось, и англичане сразу выросли в его глазах. Тем не менее я на всякий случай усердно качаю пресс, так как до сих пор не проявлял чудес выносливости в подобных случаях.
Летан решил, что мы ведем себя слишком расхлябанно, и составил программу по укреплению дисциплины. Все увольнительные отменены до особого распоряжения, без конца устраиваются всевозможные проверки, и все наше свободное время уходит на подготовку к ним. Общее мнение, к которому я присоединяюсь, выражается фразой: «Чтоб этому Летану пусто было!» Если до сих пор какие-то крупицы боевого духа еще оставались в подразделении, то теперь они окончательно улетучились.
Бланко сегодня тоже показал, на что он способен, и подтвердил давно сложившееся у меня мнение, что испанцы и немцы друг друга на дух не переносят. По-видимому, это у них в крови. У нас завершилась одна из бесчисленных проверок, во время которой Бланко наорал на Риевского за какое-то упущение. Когда сержант перешел к следующему легионеру, Риевский отпустил по-немецки какое-то замечание своему соседу. Это он сделал зря, потому что, каким бы невинным ни было замечание, Бланко заподозрил, что относилось оно на его счет, и набросился на легионера с кулаками. 5 раз Риевский падал, и 5 раз Бланко поднимал его на ноги и продолжал избиение, непрерывно понося при этом и Риевского, и весь мир в целом. В конце концов он выскочил из комнаты, оставив на полу тело жертвы без признаков жизни. Все дружно перевели дух, ибо во время этого торнадо боялись даже дышать, и тут Риевский потряс нас всех, поднявшись как ни в чем не бывало с пола с широкой ухмылкой на лице. Да, ребята здесь собрались крепкие, ничего не скажешь.
Недалек тот день, когда мы переедем в Блиду, под Алжиром, где совершим свои первые 6 прыжков и получим нашивки в виде крылышек. Мы ждем не дождемся этого момента. Но прежде, чем попасть в Блиду, надо выдержать целую серию испытаний, чтобы доказать свою пригодность. Первое из них – марш-бросок на выносливость – будет завтра.

2 дня спустя
Это был не марш, а настоящая душегубка. Мы протопали по холмам 54 мили со средней скоростью 3 мили в час. Вышли мы уже к вечеру, чтобы идти было прохладнее, и к полуночи проделали часть пути. Затем был сделан перерыв для сна, но в 4 утра марш возобновился. Вскоре наша колонна растянулась и стала похожа на разорванную нитку бус, в которой часть бусин утеряна. Мы тащили на себе кучу всякого снаряжения: винтовки, гранаты, боеприпасы, продовольственные пайки, спальные мешки, аптечку, лопатки и пиво – и к полудню представляли собой довольно жалкое зрелище. Капралы, которые прогуливались в ботинках на мягкой подошве и без груза, подгоняли плетущихся легионеров угрозами. В какой-то момент легионер Клаус упал на землю ничком, но тут же был оживлен несколькими пинками и продолжил путь. Клаус довольно криклив и любит прихвастнуть в казарме, но замолкает, когда приходится туго, однако в целом он безобидный парень.
Наконец в полубессознательном состоянии мы вернулись в Сюлли. У большинства все ноги в крови, так что скоро раны начнут гноиться, и это будет продолжаться несколько недель. Это самое пакостное в этих маршах. Особенно пострадали ноги у Клауса. Он боится, что никогда уже не сможет ходить нормально, и считает, что жизнь для него кончена. Думаю, он все-таки выживет как-нибудь. Те, кто имел глупость надеть в поход носки, теперь расплачиваются, потому что носки превратились в вонючее клейкое месиво и отдираются вместе с кожей и гноем. При длительной ходьбе кожаную обувь лучше надевать на босые ноги. Вообще, относительно обуви существует много разных теорий, и среди них одна довольно интересная, которая гласит, что надо наполнить ботинки мочой и походить в них – тогда они вечно будут сидеть на ногах как влитые. Я пока еще не проверял эту теорию на себе, но, может быть, стоит попробовать.

9 сентября 1960 г.
Старина Кракер попал в беду прошлой ночью в карауле. Кракер – немец, крупный нескладный малый, симпатичный и дружелюбный. Он простая душа, всегда пребывает в хорошем настроении, усердно выполняет все, что ему поручено, и даже чуть больше, время от времени бывает на взводе и при этом становится еще симпатичнее. Сложен он как бык, так же силен, но абсолютно лишен какой-либо агрессивности – одним словом, большой плюшевый мишка. В мире много таких парней, и они всегда оказываются в хорошей компании.
И вот он заснул на посту, а Виссман засек его. Схватив винтовку Кракера, он ударил того прикладом наотмашь. Можно представить себе, каким приятным было пробуждение!
После краткого визита в санчасть Кракер, с лицом, напоминающим футбольный мяч, отсиживается на губе и больше не улыбается, бедняга. Такие Кракеры есть в каждом взводе любой армии и в каждом классе любой школы, все их любят. А Виссман – жуткая сволочь. Каким животным надо быть, чтобы поступить так!
Серия испытаний между тем продолжается. Неутешительная новость: нам предстоит марш-бросок на 5 миль с полной выкладкой – вещмешками и винтовками. Пройти дистанцию надо за 60 минут, и это вполне возможно, если поддерживать равномерный темп. Де Грааф не уложился в положенное время – как он говорит, из-за того, что у него болят ноги. Однако у других с ногами не лучше, но они справились. Старина де Грааф лишился и тех остатков бодрости, какие у него оставались. Я бежал вместе с ним значительную часть пути, но это не помогло. Он совсем пал духом – Сюлли доконал его.
Вечером я все же уговорил его пройти дистанцию еще раз и буквально притащил его к Люстигу, чтобы получить у него разрешение сделать эту попытку завтра. Люстиг отнесся к просьбе очень благосклонно, но сказал, что сам не может решить этот вопрос и передаст просьбу Летану. Будет очень жаль, если де Грааф не попадет в Блиду после того, как ему пришлось ради этого вынести столько всякого дерьма. Мне будет не хватать его – мы уже давно держимся вместе; де Грааф здесь единственный человек, кого я могу назвать другом и кому могу доверять.

На следующий день
Де Грааф не едет в Блиду. Бедняга все еще надеется, что благодаря письму его родителей к мадам де Голль его отпустят. Блажен, кто верует. Помимо де Граафа, в Блиду не берут Абуана, Блода (о ком я ни капельки не жалею), маленького подонка-француза Ласаля и еще одного француза – Планше. Компания – не позавидуешь.
Из прибывших сюда 26 человек нас осталось 16. Остальные дезертировали, заболели желтухой, попали под арест или не выдержали испытаний.

12 сентября 1960 г.
Слава богу, Летан ушел от нас. Вместо него прямо из Сен-Сира [французская военная академия] прислали нового лейтенанта, Риголо. Мне он понравился с первого взгляда. Чувствуется, что это правильный человек.

Спустя неделю
На рассвете нас подняли и отвезли в Сиди-бель-Аббес, где посадили на грузовой поезд, идущий в Оран, – это был первый этап нашего путешествия на восток по Северному Алжиру. Радость оттого, что мы покидаем Сюлли, была омрачена расставанием с де Граафом. Возможно, я никогда больше его не увижу, но запомню навсегда – мы вместе прошли курс начальной подготовки в легионе. Это забыть невозможно.
Ехали мы долго, останавливаясь в каждой крошечной деревушке, попадавшейся по пути. И на каждой станции тысячи арабских детишек облепляли окна поезда, как саранча, протягивая ручонками свой товар: дыни, финики, кускус, лимонад и порченые апельсины.
По пути произошел инцидент, который запал мне в память, потому что я никогда больше не видел такого уникального удара. В Сиди-бель-Аббесе мы 2 часа ждали поезда до Блиды и стояли небольшой группой около железнодорожного полотна. Среди нас были Мариноли и Гарри Штобб. Штобб – это столб из крепких мускулов высотой 6 футов 3 дюйма. Весит он, наверное, фунтов 195. Мариноли пониже его, но тоже плотно сбит. Марио, как мы его зовем, уже 2 месяца ходит с открытой раной на ухе – в этом климате раны отказываются заживать: они постоянно гноятся и доводят нас порой до исступления. Так и случилось с Марио сегодня.
После нескольких недель мучений его рана наконец стала зарастать, покрылась коростой. Штобб с самого начала пути праздновал расставание с Сюлли и был слегка пьян. Пока мы стояли и разговаривали, он дружески потрепал Марио по уху, и рана тут же открылась вновь. Попытайтесь представить себе, как Марио страдал все эти недели из-за гноящейся раны, какое облегчение он испытывал оттого, что она заживает, и в какую ярость его должен был привести тот факт, что из-за дружеского жеста нализавшегося с утра тупицы все началось по новой. Лишь прочувствовав все это, вы поймете реакцию Марио.
Не задумываясь ни на секунду и не готовясь, он нанес Штоббу удар снизу в челюсть, от которого тот со всеми своими 195 фунтами взлетел в воздух и приземлился на спину с другой стороны железнодорожных путей. В этот удар была вложена сила скорого поезда и поистине бешеная энергия. Все, наблюдавшие это, разинули рот, не веря своим глазам. Такого никто из нас, без сомнения, никогда не видел и вряд ли увидит когда-либо еще, разве что Штобб по глупости поднялся бы на ноги. Но он не поднялся и некоторое время лежал неподвижно, затем сел, бессмысленно озираясь, не в состоянии сфокусировать на чем-нибудь свой взгляд. Марио тем временем мало-помалу остыл и помог Штоббу встать. Все остальные взяли себе на заметку, что надо держаться подальше от уха Марио и что ссориться с итальянцем нельзя ни в коем случае.

25 сентября 1969 г.
Блида – сказочное место. Это гигантский военный лагерь, который служит центром общеармейской подготовки парашютистов. Нас тут принимают как гостей! По сравнению со всем тем, что мы видели до сих пор, здесь невообразимая роскошь. Питание просто фантастическое – в легионе таким и не пахнет. Ежедневно нас кормят восхитительными бифштексами с зеленым салатом, а за завтраком мы до отвала наедаемся омлетами и тостами.
В лагере 2 кинотеатра, 4 или 5 столовых и 3 больших фойе, где можно заказать банкет из 5 блюд. Тут осознаешь, что по части снабжения Иностранный легион значительно уступает регулярной французской армии – за исключением вооружения.
В первый же день в лагере я познакомился с отличным медиком, который пришел в ужас, увидев рану на моей ноге, – она до сих пор не зажила. Он часто бывал в Лондоне, и мы долго беседовали с ним о старушке Англии, по которой он тоскует, похоже, не меньше моего. Да, вот бы оказаться сейчас в Англии: друзья, вечеринки, «Таймс», подземка, кинотеатры на Лестер-сквер, уик-энды за городом… Все это осталось где-то далеко-далеко, в другой жизни и другом времени.
Подготовка здесь серьезная. За день мы узнаем больше, чем усвоили за месяц в Сюлли. Сержанты, которых здесь называют монитёрами (инструкторами), – отличные парни, у них нет этой постоянной нарочитой жесткости, которую сержанты и капралы в легионе носят с собой как непременную часть снаряжения. Мы, легионеры, входим в смешанную роту продвинутой подготовки (промосьон), где мы составляем лишь шестую часть, а все остальные из регулярной армии. В первый же день мы проходили квалификационные испытания. 24 человека из регулярной армии не выдержали их, так что численность нашей промосьон чуть меньше, чем планировалось.
Промосьон разделена на взводы. Мы целыми днями прыгаем с платформ, отдельно отрабатываем элементы воображаемого приземления или болтаемся над землей на специальных подтяжках, с помощью которых имитируется приземление при сильном ветре. Время от времени устраиваются перерывы для кассекрут (легкого завтрака) с пивом. Атмосфера неизменно дружеская и жизнерадостная, так что настроение у всех бодрое и воинский дух, соответственно, на высоте.
Монитёр нашей группы – сержант Лежен. Потрясающий парень, лучшего командира не придумаешь. Он дает нам массу ценных советов, например:
– Если при прыжке ваш парашют не раскрылся, держите левую руку как можно выше.
– Зачем? – недоумеваем мы.
– Чтобы не разбить часы.

Мы научились идеально складывать парашюты (в легионе мы сами складываем свой парашют, чтобы некого было винить, если он не раскроется). Мы досконально знаем все, что можно знать о парашютах: как направлять их в ту или иную сторону, как ускорять или замедлять спуск. Так что осталось только подняться в воздух и прыгнуть.
Вчера получил письмо от Дженнифер. Она развлекается в Италии. Да, неплохо живут девочки! Кроме того, пришло длиннющее послание от Алистера Холла из Гонконга – прямо крик души на 14 страницах. Он разочаровался в своем уланском полку и в армейской службе в целом. Отсутствие настоящего дела, тем более в Гонконге, порождает у него вопросы: «Какой в этом смысл?» и «Зачем мне это надо?» Ответ на подобные вопросы чаще всего неутешителен: «Это одному богу известно, но нам Он не скажет». Ну, Алистеру, по крайней мере, осталось служить 2 года, а не 5, как мне, и я, честно говоря, думаю, что условия у него полегче.
И еще мы летали сегодня с парнями, выполнявшими затяжные прыжки. Выглядит это просто фантастически, но когда смотришь из люка вниз и думаешь, что в следующий раз и тебе придется прыгать отсюда, это основательно взбадривает.

28 сентября 1960 г.
Сегодня нас подняли рано, но я проснулся еще до того, как прозвучал горн. Для нас наступил наконец День «D», [Первоначально – день высадки союзников в Нормандии (6 июня 1944 г.); традиционно употребляется как обозначение начала какой-либо операции] и адреналин бурлил вовсю.
Внешне, однако, это бурление никак не проявлялось. Все неторопливо оделись и так же неторопливо направились в рефектуар выпить кофе. Обычной болтовни и шуток почти не было. Так же молчаливо мы доехали до летного поля, где нам выдали парашюты. Мы примерили их, проверили все ремни и стропы, после чего снова сняли и уложили рядами, а сами, стоя поблизости, курили и переговаривались в ожидании самолетов и приказа на посадку. И вот раздалась команда: «Equipez-vous!». [«Надеть снаряжение!»]
Тут уже прилив адреналина сорвал меня с места, и я кинулся к своему парашюту.
Надев парашюты, мы стали застегивать ремни. Мы проделывали это тысячекратно и справились бы с этим с закрытыми глазами, но на этот раз все было не понарошку, а всерьез. Пальцы не слушались, дышалось почему-то с трудом. «Интересно, – подумал я, – другие чувствуют то же самое или только я трясусь?» У всех, мне казалось, был такой вид, словно они одевались на вечеринку. Я тоже старался принять спокойный и непринужденный вид и неистово жевал с этой целью резинку, но это плохо помогало. Наконец снаряжение было надето, и монитёры прошлись вдоль строя, проверяя, все ли в порядке. И надо же, почти у каждого что-нибудь было упущено! Один не закрепил стропы, другой не застегнул пряжку, у третьего парашют был плохо сложен и свешивался чуть не до земли – конфуз, да и только.
Монитёры устранили все неполадки, и мы пошли на посадку. На борту было 36 парашютистов. Мы сидели на банкетках вдоль стенок, но четверым места не хватило, им пришлось устроиться на полу. Все были страшно возбуждены и не описались от страха, я думаю, только потому, что испытывали необыкновенное любопытство.
Старина Лежен ухмыльнулся мне, я криво улыбнулся в ответ, и он расхохотался, скотина. Кто-то затянул бравую песню, все тут же ее подхватили – прямо признание в собственной трусости! Начальник отделения личного состава, руководивший нашей подготовкой, тоже был на борту и расхаживал взад и вперед, не скрывая насмешливой улыбки. Потратив уйму часов на то, чтобы научить нас прыгать правильно, он хотел убедиться, что не напрасно извел на нас время.
Самолет медленно выкатил на взлетную полосу, яростно взревел моторами и оторвался от земли.
Мысленно отсчитывая минуты, я смотрел в иллюминатор и видел землю в тысяче футов под собой. Набрав высоту, самолет стал кружить. Сердце у меня стучало, как двухтактный двигатель, а челюсти, наверное, побили рекорд в скорости жевания резинки.
Неожиданно в переборке зажглась красная лампочка, и Лежен, взмахнув рукой, крикнул: «Debout! Accrochez!». [«Встать! Прицепить тросы!»]
Мы поднялись и прицепили парашюты к проволоке, протянутой под потолком. Монитёры быстро прошли мимо двух наших колонн, проверяя, правильно ли застегнуты замки. Мы напоминали рыбу, развешанную на проволоке для сушки; мне казалось, что ноги у меня отнялись.
«Bon voyage!» [Счастливого пути!] – напутствовал меня Лежен, проверяя мое снаряжение. Я ответил ему слабой улыбкой. Внезапно с устрашающей пронзительностью взвыла сирена, заглушив даже рев двигателей. Внутри у меня все куда-то ухнуло. Вместо красной лампочки зажглась зеленая, и первый парашютист подошел к раскрытому люку, готовясь прыгать.
Монитёр скомандовал: «Пошел!» – хлопнул парня по спине, и тот исчез. Наша колонна сместилась вперед, в дверях стоял уже следующий. Дыхание у меня сперло, во рту было сухо, как в солончаке посреди Сахары. Вот уж не думал, что могу испытывать такой страх. Господи, что я за трус! Но если уж перетрусил, так перетрусил, ничего не поделаешь.
Мы неумолимо продвигались все ближе к дверям, передо мной оставался один только Мараскал. Лежен крикнул ему: «Пошел!» – однако легионер явно не хотел никуда идти. Лежен опять дал команду и сильно хлопнул Мараскала по спине, но тот будто прирос к полу. Тогда сержант заорал так, что на миг заглушил двигатели, и пнул упрямца ногой в зад, выпихнув его наружу. И вот уже я стоял в дверях, выдвинув вперед одну ногу, вцепившись обеими руками в края дверного проема и глядя с небес на далекую землю внизу.
Я лихорадочно пытался вспомнить, что написано в инструкции о прыжках с самолета. Сбоку от дверей примостился начальник отделения личного состава, который наблюдал за тем, как мы прыгаем, и делал пометки в блокноте. Меня совершенно оглушил рев двигателей; время, казалось, остановилось. Наконец откуда-то издалека прозвучал голос Лежена, однако что именно он кричал, я не мог разобрать. Может быть, обнаружили какую-то ошибку и прыжки отменяются? Но тут кто-то хлопнул меня ладонью по спине.
И внезапно мне захотелось прыгнуть. Я со всей силы оттолкнулся ногами и вылетел из самолета с максимально возможной скоростью. И стал падать все ниже и ниже в бездонную пропасть. Я так сильно зажмурил глаза, что они чуть не вдавились в мозг. Но вот раздался резкий хлопок – раскрылся парашют. Я парил в воздухе в подвешенном состоянии. Это было потрясающе.
Полная тишина, полная неподвижность. Фантастическое, ни с чем не сравнимое ощущение. Будто ты в каком-то другом мире. Но позади я видел самолет, из которого вслед за мной выпрыгнули еще двое и повисли на своих парашютах. Парашюты раскрывались на вытяжных стропах и плыли в воздухе, покачиваясь, как 2 чайки на своих крыльях. На земле виднелись белые пятна – уже приземлившиеся парашютисты. А мы все еще болтались в воздухе, словно прицепленные к воздушному шару. Но вот земля стала стремительно приближаться. Настал момент, опасный для лодыжек. Ноги держать вместе, колени слегка согнуть, локти упереть в бока, руками обхватить плечевые ремни под подбородком, голову наклонить. В таком положении ждать столкновения. Я дождался и рухнул на поле, но чувствовал себя при этом отлично, лучше не бывает.
Говорят, что первый прыжок обычно самый хороший. Незабываемый, это точно. Он длится очень долго и дарит удивительные ощущения. Жду не дождусь завтрашнего второго прыжка.
Мы накинулись на булочки и пиво. Все наперебой делились своими впечатлениями. Оказалось, что мы в отличной форме. Мы были страшно довольны собой. Подошел начальник отделения личного состава и, схватив меня за ухо, вытащил вперед и объявил:
«Voici mon champion de promotion. Il a fait saut sensationnel». [«Вот чемпион нашей роты. Его прыжок был сенсационным»]
Мне было неудобно, но вместе с тем, конечно, очень приятно. Он сказал, что за все время своей работы в Блиде ни разу не видел, чтобы кто-нибудь так прыгал в первый раз. Обычно все бесхитростно вываливаются из самолета, я же вылетел, как пробка из бутылки с шампанским. Начальник был в восторге, и я, в общем-то, тоже. Вот сколько адреналина выделяется при панике и вот какую прыгучесть он придает человеку!
Общий итог: 2 сломанные ноги и несколько растяжений. 10 человек в последнюю секунду, когда наступил момент истины, отказались прыгать, и один из них был легионер. Для них этот эпизод явился тяжелым переживанием, и оно будет теперь преследовать их всю жизнь. В тот момент, когда они не смогли преодолеть свой страх, они стали трусами – и не только в глазах всех остальных, но и в своих собственных. Это настоящая трагедия. Они вернутся в свою часть самолетом, который полетит за следующей группой парашютистов. Их ожидает еще один неприятный момент, когда они будут со стыдом выходить из самолета навстречу этой группе. В их глазах они прочтут удивление и презрение. Их друзья будут в шоке. А уж легионер, наверное, почувствует, что подвел весь легион. Представляю, какой ужас он должен был испытать в самолете, раз предпочел не прыгнуть, как другие, а вернуться к товарищам с клеймом труса. Его можно только пожалеть.
Когда мы вернулись в лагерь, какой-то неизвестный мне сержант из легиона прочел нам целую лекцию о трусости и посоветовал проучить несчастного парня, опозорившего легион, избив его как следует в казарме. Чего ради? Чтобы доказать, что мы, легионеры, несгибаемы и не потерпим трусости? Доказать кому? Самим себе? Мы воспринимаем это по-другому. Мы знаем, что у каждого человека бывают моменты, когда он испытывает страх, и в этом нет ничего позорного. Одни преодолевают его, другие нет, но решение принимается в какую-то долю секунды, и если мы струсим и уклонимся от опасности, то в дальнейшем уже не сможем избавиться от сознания собственной трусости. Так и этот бедняга. Никто его и пальцем не тронул.

Несколько дней спустя
Все кончилось. Завтра мы возвращаемся в Сюлли. Блида волшебна и незабываема. К тому же жить здесь было весело – ничего похожего на то безрадостное существование, какое мы вели раньше. Мы выполнили по 6 прыжков, каждый из которых чем-то отличался от других, и получили свои Бреве (свидетельства).
Во время нашего пребывания не обошлось и без ЧП. Я в этот момент был на земле и наблюдал за прыжками. После первого прыжка мы стали прыгать один за другим почти без пауз из двух дверей сразу, так что при этом 36 человек успевают очистить помещение за 9 секунд. Это впечатляет! В этот раз я любовался белыми парашютами, плававшими в воздухе наподобие мыльных пузырей, но один парашют не раскрылся, и человек падал камнем. Все, находившиеся на земле, замерли и в гробовом молчании смотрели, как маленькое черное пятнышко человеческой жизни стремительно приближается к неминуемому концу. Внезапно монитёр, стоявший рядом со мной, набрав полную грудь воздуху, завопил отчаянно и протяжно: «Ventral!» [спереди, на груди!]
Вряд ли падавший мог его услышать. Но вдруг, когда до земли оставалось совсем немного и ее притяжение должно было нанести свой смертельный удар, парашютист выстрелил чем-то белым, и купол развернулся над ним во всю ширину. Это был запасной парашют. На последних ярдах спуск был медленным и плавным, и мы, с облегчением вздохнув, вернулись к своим кассекрут с пивом.
Это был наш последний день в Блиде. Днем нас всех построили и выдали нам нашивки-крылышки. Начальник отделения личного состава вызвал меня из строя вместе еще с одним легионером и 4 солдатами регулярной армии, объявил, что, по его мнению и по мнению всех сержантов, наша шестерка проявила себя лучше всех в нашей промосьон, и вручил нам памятные подарки. Это было очень трогательно. Мне достался портсигар, и старина Лежен расписался на нем. Отличный парень, никогда его не забуду.
И еще одна хорошая новость: моя нога заживает. Вот что значит нормальное питание. Я чувствую себя на миллион долларов.

ЧАСТЬ 3
В ПОЛКУ

2 ноября 1960 г.
В лагере Пео, находящемся в непосредственном соседстве с приморским городом Филипвилем, базируется 2-й Иностранный парашютно-десантный полк (или просто 2-й парашютно-десантный). Лагерь расположился на высоком холме над морем, к нему ведет крутой серпантин, заканчивающийся у внушительных ворот. Территория части – сплошной песок, на котором расставлено несколько казарм из желтого камня, крытых оранжевой черепицей. В казармах поддерживается чистота, на голом каменном полу нет ничего, кроме двухъярусных металлических кроватей. На каждой койке пайясс (соломенный тюфяк) и подушка из ткани серого цвета, также набитая соломой. В конце казармы находится помещение с водопроводными кранами, из которых иногда течет вода, но не всегда. Во дворе имеется также ниссеновский барак – сборная металлическая конструкция с полукруглой крышей. Это наше фойе, где по большим праздникам крутят кино.
Личный состав полка в данный момент отсутствует: они проводят какую-то операцию в горах Орес, примерно в 300 милях к югу. В лагере осталась лишь хозяйственная рота, состоящая, судя по всему, в том числе и по внешнему виду, из самых никчемных воинов.
Мы проведем в лагере дня три, пока нас не экипируют, а потом отправимся с очередным транспортом к боевым подразделениям полка.
Последние 3 недели в Сюлли было хуже, чем когда-либо. В Риголо я не ошибся, он оказался хорошим командиром. А сержанты свирепствовали по-прежнему. Как только мы вернулись из Блиды, они набросились на нас и ни секунды не оставляли в покое. Слава богу, теперь все позади. Большинство наших парней были отправлены в 1-й парашютно-десантный полк. Он фактически ничем не отличается от нашего, 2-го; численность пополнения зависит в основном от того, какой из полков понес в последнее время большие потери. В Пео попали шестеро наших: помимо меня, здесь Штобб, Мариноли, Шеффер, Пелони и Лефевр. Старых товарищей становится все меньше и меньше.

3 ноября 1960 г.
В армии существует негласное правило, согласно которому новичкам достается повышенная норма всевозможных работ. Пео отличается в этом отношении от других частей лишь тем, что на нас взвалили Всю работу. Таким образом, наше пребывание здесь не отличается от первых дней службы в Париже и Марселе, где мы не выпускали из рук нож для чистки картофеля, швабру или лопату. У хозяйственной роты жизнь непыльная: отличной пищи и вина навалом, днем купание в море, по вечерам выход в город – чем не курорт?
Вечером в фойе я разузнал, как в полку организована борьба с феллахами.
Как правило, полк проводит боевые операции непрерывно в течение 4 месяцев, после чего возвращается на 15 дней в Филипвиль, чтобы отдохнуть и привести в порядок оснащение.
Когда полк покидает лагерь Пео, вместе с ним отправляются вспомогательные службы: фойе, полевая кухня, бротель и прочие. В районе проведения операций обустраивается временный передовой базовый лагерь, откуда подразделения совершают трех- или пятидневные вылазки. Все это время легионер таскает на себе шестидневный запас боеприпасов и продовольственный паек, а также половину двухместной палатки, которая соединяется на ночь с половиной, находящейся у товарища. Передовой базовый лагерь меняет свою дислокацию примерно каждые 3 недели – в зависимости от активности феллахов.
Похоже, в Филипвиле мы будем проводить совсем мало времени.

4 дня спустя
Рано утром мы покинули лагерь Пео с транспортной колонной, составленной из 6 грузовиков, и провели в пути весь день. Вскоре яркие краски средиземноморского побережья остались позади, и с приближением к голым скалам массива Орес местность становилась грязно-коричневой. Проехав Батну, мы повернули на юго-запад по дороге, ведущей в Руфи, и уже в сумерках увидели передовой лагерь полка. Зрелище было просто невероятное.
На огромном пространстве, насколько хватает глаз, были рассыпаны беспорядочной массой тысячи палаток. Присмотревшись, однако, можно было заметить, что они установлены строго по прямым линиям, просто их такое количество, что они сливаются в один сплошной ковер. Среди маленьких палаток попадались большие, очевидно офицерские, лазарет, фойе и тому подобное. С одной стороны виднелась полевая кухня с огромными котлами, испускавшими пар и обещавшими горячий ужин.
Вся территория покрыта толстым слоем пыли. В ней буквально утопаешь, а лица людей настолько присыпаны этой пылью, что черты стираются. Пыль покрывает волосы и брови, забивается в нос. И вдобавок здесь ужасно холодно. Девицы из борделя, должно быть, выносливы, раз терпят все это.
Меня и Гарри Штобба направили в 3-ю роту. Мы пошли к ее командиру, чтобы доложить о прибытии. Он сидел в своей палатке за маленьким столиком, на котором горела свеча, дававшая слабый свет. Обстановка была довольно мрачная, да и капитан Вильмен встретил нас без всякого энтузиазма и говорил холодно и отрывисто, совсем не так, как Глассе. Он представил нам лейтенанта Л'Оспиталье, командира 3-го взвода, к которому нас приписали. Л'Оспиталье тощ и на вид жёсток, как нейлоновый канат.
Завтра полк перемещается на новое место, а мы вместе с несколькими другими легионерами задержимся, чтобы снять и перевезти палатки. Все остальные проведут 2 дня в окрестных холмах, а затем присоединятся к нам уже в новом лагере. Мы со Штоббом установили свою палатку, в ней едва можно повернуться. Лагерь погружается в сон. Бормотание переходит в шепот, затем наступает тишина. Вот уж поистине затерянный мир! И ни деревца, ни кустика, ни травинки. Арктический пейзаж.

8 ноября 1960 г.

Когда утром рота покинула лагерь, мы погрузили самые большие палатки и прочее оборудование на грузовик Джи-Эм-Си и отправились через горный хребет на запад, в Эль-Кантару, где будет устроена новая база. Эль-Кантара – маленькая арабская деревушка (дуар), состоящая из нескольких глинобитных хижин. Мы разбили лагерь на плато рядом с ущельем. На дне его бежит горный ручей, один вид которого освежает. Вдоль ручья длинной цепью до далеких холмов тянутся тысячи пальм.
Уже вечер. Установив палатки, мы посидели у костра, разогревая консервированные бобы с мясом и тихо беседуя. Внезапно ночную тишину прорезал пронзительный вой шакалов, так же внезапно прекратившийся. Среди нас есть бельгиец, у которого завтра дембель – он отслужил 5 лет. Меня вдруг охватила черная зависть – я ведь еще в самом начале! Затем мы с Пелони выпили по паре бутылок пива, сидя над ущельем и беседуя о том о сем. Пелони потянуло на романтику, и он спросил меня, осталась ли у меня в Англии девушка и верю ли я, что она меня дождется. Я ответил, что это вполне возможно, а он сказал, что я чокнутый. Вот это похоже на правду.

9 ноября 1960 г.
Продолжали оборудовать лагерь. Солнышко пригревает, и времяпрепровождение это очень приятное. Слишком приятное, чтобы длиться долго. Пелони и Мариноли посылают обратно в Филипвиль, учиться на водительских курсах. Парням крупно повезло: ни тебе кроссов, ни маршей; самое трудное, что им предстоит, – возиться с автомобилем. Таким образом, из всех, служивших в Сюлли, остаются, кроме меня, только Шеффер, Штобб и Лефевр. А в Маскаре нас была целая сотня. Очевидно, легион разбросан по всему Алжиру.
Прибыл полк. Все до предела измотаны.
Ручей – идеальное место для мытья, стирки, бритья. Когда глядишь на обнаженные тела, плещущиеся среди скал, вспоминаются «Дети воды» Кингсли.
Ручей извивается среди пальм на протяжении многих миль. Сказочный уголок для уик-энда у костра.
Днем меня вызвали в сержантскую палатку, где я познакомился со старшим сержантом Катценбергером, прежде служившим в СС, и еще двумя сержантами-немцами, Каросом и Дорнахом. У Катценбергера, заместителя командира взвода, вид и в самом деле настолько злобный, что лучше ему не перечить. Впрочем, он не без юмора, так что время покажет. Катценбергер сказал, что за все время службы в легионе, то есть за 12 лет, он имел дело с 5 англичанами и все они дезертировали, поэтому он будет следить за мной в оба.
Карос вроде бы абсолютно флегматичный тип, а Дорнах похож на мясника со скотобойни – жирный боров и, вероятно, задиристый. О моих товарищах по взводу пока рано говорить что-либо определенное. Сейчас они отдохнули и довольны жизнью, а кто они такие на самом деле – время покажет.
Наш экип (отделение) состоит из 4 человек: кроме меня, в него входят Теобальд, Демар и итальянец Ауриемма. Командует нами капрал Хиршфельд, немец, ветеран с восьмилетним стажем. У него множество наград, свидетельствующих о том, что он опытный комбатант (боец). Ему примерно 32 года, пока он вполне дружелюбен.
У немца Теобальда внешность грека, а характер итальянца. Он всегда готов радоваться жизни – любит выпить и еще больше поговорить. Мне он понравился с первого взгляда.
Демар тоже немец, держится отчужденно и независимо – сразу видно, парень крутой и шуток не любит. Сказал мне, что марш на длинную дистанцию – смертельный номер и поначалу мне придется тяжко. Новичкам всегда тяжело, какими бы крепкими они себя ни считали, и, если они отстают от других, к этому поначалу относятся с пониманием. Не слишком обнадеживающая перспектива.
Ауриемма, как я уже сказал, итальянец-шалопай, ленивый до крайности и беспечный, ему на все наплевать. Типичный мелкий жулик из итальянской провинции. Прекрасно характеризует Ауриемму ответ, который он дал, когда его спросили, чем он занимался на гражданке. «Je donne un coup de main а mon pere» («Помогал отцу»), – сказал он. Тогда спросили, чем занимается отец. Ответ был: «Eh rien» («Он безработный»).

11 ноября 1960 г.
Воскресенье. Полевые кухни пыхтели с утра, и на обед нам достался жареный цыпленок. Я постепенно знакомлюсь с товарищами по взводу. Почти все они прослужили уже по три года и больше. Держатся все по-дружески, охотно отвечают на вопросы – в целом, приняли меня со сдержанным гостеприимством. Люди готовы помочь, поделиться чем могут и поболтать, но в основном не о себе, а о чем-нибудь другом.
Большинство согласны с Демаром, что марш-броски очень утомительны, и вспоминают, как они однажды намаршировались до отупения. Этим марш-броскам, похоже, придают здесь первостепенное значение. Либо ты выдержишь их и тогда будешь считаться своим, либо нет – третьего не дано. Я чувствую себя достаточно подготовленным и не могу представить, чтобы я сломался на броске. Правда, жизнь полна неожиданностей.
Наступил вечер. В нашей палатке разыгрывают одновременно две партии в покер. Темные силуэты игроков колеблются в свете свечей, установленных возле каждой койки. В нашем взводе я уже знаю всех по именам и мысленно повторяю их, чтобы не забыть. Прежде всего это младший сержант, или, как здесь говорят, старший капрал, Подель – очень спокойный немец, на вид хитроватый.
Во взводе есть еще два капрала, Питчиделли и Вайс. Питчиделли – итальянец, очень шумный, но, если я не ошибаюсь, толковый и стоящий парень. Говорят, что справедливый. Вайс – бельгиец, тоже невероятно шумный, весьма скромных умственных способностей. Он из тех, кто часто выводит других из себя. Радист Чарли Шовен – уникальный тип. Ему 30 лет, но выглядит на 50. Пьет больше, чем все остальные легионеры взвода, вместе взятые. Помимо радиостанции, весившей 22 фунта, он таскает в вещмешке уйму банок пива, которым можно напоить человек сорок, а также две фляги вина. Ноги у него тонкие как спички, но, по-видимому, сделаны из стали. Говорят, что за все время службы он ни разу не свалился на марше.
Поляк Скарсинский, по прозвищу Старри, имеет специальность медика. Открытый и довольно веселый парень, дружит с Панзасом – смуглым черноволосым испанцем. Панзас похож на человека, который будет улыбаться, перерезая горло младенцу.
Молодой немец Кох энергичен и жизнерадостен, голова набита всякой чепухой, но мне он нравится. Принц служит ординарцем при Л'Оспиталье, Физель – при Катценбергере. Оба немцы, и оба не просыхают. Есть еще два немца из Восточной Германии – Плауманн и Ротлофф по прозвищу Сохатый, он действительно похож на лося. Это очень серьезные парни, как и полагается восточным немцам. Молодой немец Штеффен характером похож на Коха, а другой немец, Грубер, приятен в обращении, но, по-моему, немножко не в себе. Он единственный, кто говорит по-английски, и акцент у него почти незаметен. Грубер успел поделиться со мной своими чрезвычайно странными взглядами на последнюю войну. И наконец, во взводе есть молодой француз Колье – новичок, как и мы со Штоббом. Он проходил обучение в Сайде.
В этой компании мне предстоит прослужить много месяцев. Со временем образы этих людей станут яснее и добавятся новые краски.

12 ноября 1960 г.
Численность полка примерно тысяча человек, из них 800 относятся к боевому составу. Рот всего 8: 4 боевые, одна транспортная, одна «ударная», одна компани д'аппюи (рота поддержки) и одна хозяйственная, квартирующаяся в Филипвиле. Сегодня 4 боевые роты проводили операцию, а нас оставили в резерве и держали наготове вертолеты, которые должны были доставить нас к месту активных боевых действий, ежели таковые развернутся. Но они не развернулись, и вечером мы спокойно потягиваем пиво в фойе.

13 ноября 1960 г.
Мы опять в запасе. Это дает возможность заняться личными делами: написать письмо, сыграть партию в покер. Официально покер запрещен, но большинство сержантов и офицеров смотрят на эту игру сквозь пальцы. Запретили его из-за того, что проигравший, как показала практика, стремится всеми правдами и неправдами вернуть деньги и пускается даже на воровство, а воровство считается в легионе более страшным грехом, чем убийство.
Перед самым отбоем к нам в палатку пришел Катценбергер с двумя другими сержантами и отдал приказ на завтра. Подъем в 4.30. Нас перебрасывают на восток для проведения операции в горах Орес. Каждому выдали паек на 3 суток.

14 ноября 1960 г.
Ранним утром, когда мы одевались и снаряжались, было еще темно и холодно. Впрочем, нам к этому не привыкать. В слабом свете свечей прыгали тени легионеров, укладывавших боеприпасы, пайки, радиостанции и прочее снаряжение. Ночью винтовки или автоматы висят вместе с патронными сумками или поясами над нашими койками. Мы, новички, пребывали в некотором возбуждении. Капралы подгоняли людей, отдавая команды сделать то-то и принести то-то, хотя все и так знали, что надо делать, и препирались с теми, кто выражал недовольство в связи с приказом взять дополнительный груз – радиостанцию или боеприпасы: «Nom de Dieu, (боже мой) неужели сегодня их не может тащить кто-нибудь другой?»
Наконец нас построили в темноте у палаток по взводам. Старшие сержанты доложили о построении заместителям командиров взводов, заместители командиров взводов доложили старшине роты, то есть аджютан-шефу
Каутцу, а Каутц уже доложил командиру роты капитану Вильмену. Капитан отдал приказ о выступлении, старшина передал его заместителям командиров взводов, которые передали его старшим сержантам. Мы при этом вытягивались по стойке «смирно» при каждом очередном докладе или отдаче приказа, чередуя ее со стойкой «вольно».
Таков порядок. Так делалось во всех армиях, начиная с армии Александра Македонского, и на то есть причины. Правда, что это за причины, никому не известно.
Мы расселись по грузовикам, которые сначала везли нас в течение трех часов в южном направлении через Бискру, затем на северо-восток по автостраде № 31. В Тиффелеле мы повернули на восток и стали подниматься в гору по некоему подобию дороги, проложенной ездившими здесь ранее машинами. Когда встало солнце, мы уже выгрузились и взбирались по склону пешком.
Скорость подъема была феноменальной – мы практически бежали.
Часа за три мы поднялись на высоту 3500 футов. На вершине горной гряды мы могли наконец передохнуть. Операция началась.
Мы засели цепью вдоль хребта, словно охотники, поджидающие стаю куропаток. Сверху нам была хорошо видна вся огромная лесистая долина. Два пикирующих бомбардировщика разносили долину в пух и прах, а где-то позади нас глухо бухала артиллерия. Неподалеку от нас послышался треск и взметнулся столб дыма и земли, взорванной упавшим снарядом. В дальнем конце долины появилась большая стая вертолетов, высаживавших воинов 1-й роты. Это был буклаж (оцепление), который должен был замкнуть долину с противоположной стороны.
Затем мы получили приказ начать прочесывание территории. Это опасное занятие, так как бомбы и снаряды почти не причиняют вреда прячущимся в лесу партизанам – разве что их накроет прямым попаданием – а поскольку выходы из долины перекрыты, им остается только занять оборонительную позицию и обстреливать наши цепи, спускающиеся по склону. В любой момент ты можешь оказаться под прицелом винтовки или пулемета и надеешься только на то, что кто-то из своих заметит стрелков прежде, чем они откроют стрельбу. Мы, конечно, превосходим партизан численно; их стрелковое оружие, как и наше, предназначено для ближнего боя, и дальность его действия небольшая, так что они вынуждены ждать, когда мы подойдем ближе; кроме того, есть шанс опередить их, угадав их местонахождение. Тем не менее они имеют фору, поскольку курки у них взведены, в то время как мы не можем держать палец на спусковом курке: продираясь сквозь подлесок с пулеметом, снятым с предохранителя, можно запросто споткнуться и скосить своих товарищей очередью из 20 пуль.
Первая рота прочно засела на своей вершине; они сегодня играют роль наковальни, а мы – молота. Но никаких следов противника мы за весь день не обнаружили и вечером раскинули палатки. По ночам в этих горах чертовски холодно.

15 ноября 1960 г.
Подъем в 4.00. Два часа ехали на машинах вглубь горного массива, затем снова бежали на своих двоих и к полудню достигли высоты 6000 футов. Марш поистине изматывающий. Хорошо, что на этой высоте лежит снег, который очень освежает. На вершине горы устроили получасовой перерыв, чтобы заправиться горячим кофе и сыром. Затем стали спускаться. Перевернули буквально каждый камень, но не нашли под ними никого, даже ни одной змеи. В два часа ночи вернулись в Эль-Кантару и с превеликим удовольствием попадали в койки.

17 ноября 1960 г.
Поднявшись в 3.00 во тьме и холоде, мы обычным порядком двинулись в горы. Предстояло обыскать еще одну долину. Шли мы на фантастической скорости, казалось, еще чуть-чуть – и задохнешься. Пот лил с нас градом, и в конце концов влаги в наших телах не осталось вовсе. Чувствуешь себя точь-в-точь как выжатый лимон.
Встретили несколько огромных медведей. Они без всякого предупреждения выскакивают на тропу из зарослей, но, как правило, не нападают, ковыляют с опущенной головой довольно неуклюже.
С наступлением ночи мы разбили лагерь на небольшом плато. Каждый возвел вокруг своей койки маленькую стену из камней на случай внезапного нападения. Я сегодня с двух до трех в карауле, а ревей (подъем) в 4. Значит, после двух уже не поспишь. Если уж тебя ночью подняли, то снова заснуть невозможно из-за холода.

18 ноября 1960 г.
Еще один день прошел. На этот раз поставили палатки в долине и разогрели на костре ужин из консервированных бобов. Люди сгрудились вокруг костров. Язычки пламени, пляшущие в ночной тиши, притягивают взгляд и не отпускают его. Я гляжу на лица собравшихся: все они задумчивы, все вспоминают прошлые радости и беды, связанные в основном с близкими людьми, с друзьями. Конец дня – самая лучшая его часть: лежишь в тепле у огня, горы погружены в ночной покой, а ты – в свои мысли.
Днем с горной вершины видны бесконечные холмы, которые простираются до синеющего вдали горизонта. Зрелище фантастически красивое, приводящее в трепет. Правда, немного портит впечатление бесприютность этих мест. Ни людей, ни деревьев, ни птиц, только пыль, голый камень и кусты. По ночам от скал веет холодом, днем от них отражаются палящие солнечные лучи; они скрывают в себе множество пещер, где прячется враг, выжидая удобного момента, когда мы расслабимся и потеряем бдительность. Сегодня мы столкнулись с 5 арабами. 4-й взвод обнаружил пещеру с партизанами, которые попытались оказать сопротивление, но, после того как в пещеру кинули гранату, двое из них были убиты, а трое уцелевших сдались.

19 ноября 1960 г.
Операция продолжается. Мы на марше уже пятые сутки. Сегодня это было нечто особенное, я уже думал, что упаду. Теобальд предложил понести мой вещмешок, и это сразу придало мне сил. Что за чудесный парень – дьявольски выносливый, маленький, нечесаный – прямо шетлендский пони. По пути нам часто попадаются арабские мехты.
Считается, что мы имеем право поживиться на этих фермах скотом и птицей – правило, конечно, негласное, но офицеры смотрят на это сквозь пальцы. Бывает, что после подобного набега в вещмешке у идущего впереди что-то копошится и кудахчет. Эта добыча служит прекрасным дополнением к нашему основному обеду. Для фермеров это, естественно, досадная потеря.
После длительного фуйяжа (поиска) в долине, заключавшегося в хождении вверх и вниз по холмам, и последующего пятимильного забега мы наконец добежали до ожидавших нас грузовиков. Один их вид вызывает прилив бодрости, словно глоток холодной воды после блужданий по пустыне. Я был уверен, что еще сотню ярдов ни за что не протянул бы.
Мы вернулись в базовый лагерь, где впервые за 5 дней имели возможность прилично пообедать, а также вымыться в ручье. Сняв с себя одежду, с которой не расставался 5 дней и ночей – и на марше, и во время сна – испытываешь неповторимое ощущение, словно сменил изношенную, засалившуюся кожу на новую.
Прибыла почта, а с ней письмо от Дженнифер. Удивительно, как много радости может доставить человеку клочок бумаги, преодолевший такое расстояние. Получить здесь письмо – это все равно что внезапно увидеть лондонский автобус, неожиданный проблеск цивилизации в этом забытом богом уголке земли. С письмом пришла к тому же посылка – плитка шоколада «Кэдберри». Вот уж не думал, что какая-то шоколадка может так на меня подействовать, вызвав странное сочетание полнейшего удовольствия и мучительной ностальгии. Возникает ощущение, будто снова находишься вместе с друзьями, перенесенными к тебе вместе с письмом, и тут же испытываешь прилив сокрушительного одиночества, осознав, какое расстояние и какой промежуток времени отделяют тебя от осуществления этой мечты. Я думаю о том, может ли понять Дженнифер, что значат для меня ее письма, и спрашиваю себя, не прав ли был Пелони – может быть, время действительно разрушит тонкую нить, связывающую наши души, и отдалит нас друг от друга. Сегодня я витаю в облаках, а завтра меня будет ждать разочарование.

20 ноября 1960 г.
Все роты, за исключением нашей, заняты на операции в горах. Мы оставлены в лагере для проведения хозяйственных работ в качестве сексьон дю жур (дежурного подразделения). На мою долю выпал кухонный наряд. Полевые кухни действуют чрезвычайно оперативно и могут по первому требованию накормить тысячу человек. Это, если разобраться, нервный центр полка, управляющий его моральным духом. Служба не так утомительна, если хотя бы один день в неделю питаешься нормально, ну а уж если два, то это просто праздник. Шеф-повар – итальянец мощного сложения и примерно одинаковых размеров в ширину и в высоту. Одним ударом своей мускулистой руки он может уложить быка. В темном переулке с таким лучше не встречаться. Все ласково называют его Педро и, обращаясь к нему, улыбаются, чтобы, не дай бог, он не понял их неправильно из-за языкового барьера.
Четвертая рота вчера привела нескольких коров, и Педро забивает их одну за другой по мере надобности. Мне было очень жаль животных, которые ожидали очереди, даже не пытаясь избежать своей участи.
Познакомился с отличным парнем из 2-й роты, турком по имени Джо – так он сам себя называет. Джо жил в Лондоне и свободно говорит по-английски. Он отслужил в легионе 4 года и строит грандиозные планы, за осуществление которых примется через 10 месяцев, после дембеля. Вечер мы с ним провели в фойе, где поболтали за превосходным «Кроненбургом».

21 ноября 1960 г.
Наш базовый лагерь переносят в Медину, примерно в 80 милях к востоку от Эль-Кантары, в самое сердце горного массива Шелия. Высота там достигает 7000 футов, и находиться в таком разреженном воздухе довольно трудно. Передовой отряд послали в Медину рано утром на грузовиках для обустройства лагеря, а остальные в три часа ночи отправились пешком на операцию. Прошагав 5 часов под проливным дождем, мы достигли вершины горного хребта, чтобы взяться за дело при первых проблесках солнца.
Однако горы окутал густой туман, видимость сократилась до одного ярда, и фуйяж в этих условиях был бессмыслен. Мы просидели весь день в холодном, влажном и липком тумане, ожидая приказа о выступлении и потихоньку замерзая. К ночи, так и не дождавшись приказа, мы поставили палатки.
Дождь при этом не прекращался ни на минуту, так что водой пропиталось все и вся. Земля покрылась толстым слоем вязкой грязи, холод был невыносимый. Мы развели маленькие костерки, стараясь соблюсти маскировку, и разогрели воду в жестяных кружках, чтобы развести суповой концентрат. Добравшись до желудка, суп высек искру тепла в наших организмах, свидетельствуя о том, что кровь в нас пока еще осталась. Впереди была холодная и сырая ночь.
Полночь миновала, закончились мои 2 часа в карауле, в течение которых я стоял под непрерывным проливным дождем. Грязь покрывает меня с ног до головы. Рядом со мной в нашей до смешного крошечной палатке спит Демар. Мой спальный мешок промок насквозь, и ничего не остается, как забраться в него прямо в ботинках и облепленной грязью одежде и попытаться уснуть, но вряд ли это удастся.

23 ноября 1960 г.
Наступил свинцово-серый рассвет. Барахтаясь в грязи, мы запихали мокрые спальные мешки в пропитанные водой саки, взгромоздили их на спину и отправились в долгий путь к нашим грузовикам, которые доставили нас в Медину. Каждый из нас таскает на спине более 30 килограммов груза: еду, снаряжение, оружие и боеприпасы, одежду, спальный мешок, лопатку, батареи для радиостанции, палатку и прочее. В мокром виде все это весит вдвое больше!
Медина расположена на широкой равнине, окруженной горами Шелия. Здесь стоит адский холод, и каждому взводу выдали по печке, что немного облегчает положение. Целый день мы рыли канавы вокруг палаток и ямы для отходов и туалетов, пилили дрова для костров.
В небольшой мехте неподалеку торгуют яйцами, но в целом это поистине забытое богом место. Ветер завывает, простреливая равнину холодными стальными стрелами, которые пронзают тебя насквозь, сколько бы одежды ты на себя ни напялил. Quelle misere! (Какая жалость!)

25 ноября 1960 г.
День получки. Покер во всех палатках. Торговля в фойе процветает – в роте нет почти никого, кто не приобрел бы у них пару ящиков пива. Старшина Каутц волком смотрит на нас, когда мы тащим в палатки эти ящики. Он, похоже, не пьет совсем и набрасывается как коршун на того, кто чуть перебрал. Верный признак излечившегося алкоголика.
В бордель деньги тоже текут рекой, как и на ферму, торгующую яйцами. Счастливое времечко для всех – полно еды и пива – пока не кончились деньги.
10 часов вечера. Издалека доносится звук горна. Мы догадываемся, что это сигнал «погасить огни», хотя ветер заглушает мелодию и узнать ее трудно. В палатках тушат свечи – естественно, кроме тех, которые нужны картежникам. Теобальд увяз в игре по уши и уже проиграл жалованье за 4 месяца. Ненамного отстал от него и Демар – у него трехмесячный долг. Чарли Шовен накачался пивом, но пока еще на плаву. Между тем холодает, того и гляди, пойдет снег.

26 ноября 1960 г.
Середина дня. Мы растянулись цепью на вершине горы и обозреваем долину, в которой разбросаны одиночные мехты. Феллахи часто используют эти фермы для пополнения запасов продовольствия – иногда с согласия хозяев, но чаще без него. Мы сидим тихо, высматривая какое-либо оживление на фермах, указывающее на присутствие партизан. Работа нетрудная. Все притащили с собой запас пива и еды, чтобы пополнить наш скудный паек. Демар в 20 футах справа от меня уже спит, Ауриемма читает какой-то роман, забравшись в самую середину куста. В общем, приятно проводим время.
Местность здесь замечательная. Когда видишь эту мирную картину: дым, клубящийся над трубами фермерских домов, коров, отдыхающих на травке, – трудно представить себе, что здесь идет война и мы, вооружившись до зубов, ждем момента, когда появятся феллахи, чтобы обрушиться на эту ферму всей своей мощью. Это будет настоящая бойня. Но сегодня бойня не состоялась, и вечером мы возвращаемся в лагерь.
Я постепенно знакомлюсь с людьми в полку. Несколько немцев бросили своих жен и сбежали в легион от уплаты алиментов; несовершеннолетних преступников в Германии тоже ожидает гораздо более серьезное наказание, чем, например, в Англии. За довольно незначительное нарушение закона там можно заработать трехлетний тюремный срок, так что парни выбирают легион. В Англии к такому же проступку, тем более совершенному человеком моложе двадцати одного года, отнеслись бы намного мягче. Впрочем, возможно, за здешними парнями числятся и не такие уж незначительные правонарушения.

27 ноября 1960 г.
Совершили многомильный марш-бросок, который загнал бы и мула. Забрались на высоту 6000 футов. Поскольку сегодня опять наша очередь быть сексьон дю жур, наш взвод двигался впереди всех цепью, что в 20 раз хуже, чем идти колонной, особенно когда подразделение ведет Хиршфельд, который подгоняет нас и требует держать строй. Приходится нестись чуть ли не галопом. Забываешь о страшной боли в ногах и спине, сосредоточившись на том, чтобы не задохнуться. Буквально заталкиваешь воздух в легкие, с некоторым испугом ощущая при этом в горле привкус крови. Не знаю, каким чудом мне все-таки удалось, шатаясь и спотыкаясь, добраться до вершины. Иногда думаешь, пускай бы уж лучше тебя пристрелили. Да и все остальные были уже на пределе.
Сейчас уже вечер, и, как всегда, жуткий холод. Я чувствую, что еще не стал «своим» во взводе, и не столько из-за языкового барьера – я говорю по-французски и по-немецки вполне сносно – а из-за того, что я пока не доказал свою способность совершать марш-броски. У француза Колье с этим гораздо хуже, чем у меня, но он не вольтижёр, шагающий впереди со «стеном», а экипирован всего лишь винтовкой и идет в задних рядах, где не так бросается в глаза. Но со временем я, конечно, привыкну к этой беготне по горам.
У Вайса на бедре рана, в которую можно запихать мячик для гольфа. Выглядит отталкивающе, наверняка там уже завелась инфекция. Наш медик Скарсинский поливает рану коньяком и уверяет, что это поможет. Вайс молчит и пьет пиво вместе с лечащим врачом.
Неразлучная парочка – Панзас и Скарсинский – распалась-таки. Бессмысленное шатание по горам, пьянки, холод – все это расшатывает нервную систему. Сегодня вечером они поссорились, и Старри предложил Панзасу выйти из палатки и разобраться. Это общепринятый способ разрешать все споры. Однако испанец не сдвинулся с места, как, само собой, и все прочие: это считается сугубо личным делом, в которое не должны вмешиваться ни товарищи, ни какие-нибудь там сержанты или капралы. Старри обозвал испанца всеми прозвищами, какие только существуют, не говоря уже об обвинении в трусости, прозвучавшем тысячу раз, но Панзас, к моему крайнему изумлению, и не подумал пошевелиться, несмотря на осуждающее молчание всего взвода. Каждый может испытывать страх, это всем понятно, но трусость не прощается никогда. Своим отказом ответить на вызов Панзас пал во мнении своих товарищей ниже некуда.

30 ноября 1960 г.
Еще один кошмарный марш-бросок, начавшийся с восходом солнца и продолжавшийся до заката с одним часовым перерывом. Дождь при этом льет непрерывно, а мы мотаемся вверх и вниз по холмам. Опять вконец сорванное дыхание, панический страх, что ты свалишься просто из-за нехватки кислорода, и сильнейшая боль в спине из-за мешка. В какой-то момент ноги буквально подогнулись подо мной.
Хиршфельд, подгонявший меня весь последний час, окончательно вышел из себя и, подскочив ко мне, стал пинать меня в спину, заставляя подняться. В результате мне все-таки удалось продолжить путь.
Карос объяснил мне впоследствии, что ему уже приходилось видеть такое и, хотя Хиршфельд, конечно, самая мерзкая двуногая скотина на этом свете, его понукания станут для меня в конечном итоге благом. Чистокровная лошадь бежит до тех пор, пока не упадет замертво от разрыва сердца. Человек падает, исчерпав 30 процентов своих потенциальных сил, но он еще далеко не труп. Сила воли, страх или какая-нибудь посторонняя сила могут привести в действие еще по меньшей мере 30 процентов. Думаю, если я выложусь даже на 70 процентов, то Хиршфельд выбьет из меня еще 20 и на жизнь мне останется какой-то несчастный десяток. Кстати, интересная подробность: сегодня на марше свалились 5 ветеранов 2-го взвода. И ради чего все это, спрашивается? Хоть бы какой-нибудь занюханный арабский след попался – так нет же.

1 декабря 1960 г.
Наконец-то феллахи! Утром мы вышли, как обычно, на их поиски и после обеда начали карабкаться на главную вершину всего массива высотой 7000 футов.
2-ю роту, находившуюся справа от нас на соседней горе, неожиданно обстреляли, и нам был дан приказ бегом подниматься на вершину, откуда был хорошо виден тот холм, где засели партизаны. Не прошло и нескольких минут, как прибыло подкрепление, в воздухе зажужжали вертолеты. Оглушительно и неумолчно застучали пулеметы, стали рваться ручные гранаты. Сражение развернулось по полной программе.
Командование хотело было высадить 1-ю роту с вертолетов на вершину, занятую арабами, но первый же вертолет, попытавшийся сделать это, был прошит пулеметной очередью и кое-как покинул опасный участок. Однако перед этим он успел высадить первого десантника, и тот оказался в одиночестве лицом к лицу с противником, поливавшим его градом пуль. У него было 5 ручных гранат, и каким-то чудом, бросая их направо и налево, он сумел унести ноги целым и невредимым.
Мы между тем смогли нанести кое-какой урон противнику с помощью миномета и легких пулеметов, а также отчасти и винтовок. От автоматов было мало толку, поскольку арабские укрепления были очень хорошо замаскированы.
Вторая рота, наткнувшаяся на заградительный огонь арабов, потеряла 20 человек. 5 были убиты на месте, остальные ранены. Особенно ужасной была гибель одного из сержантов, сраженного разрывной пулей. Она попала в ручную гранату, висевшую у него на ремне, и взрывом его буквально разорвало пополам. Лефевр, который был вместе с нами в Сюлли, был убит пулей, попавшей ему в голову и прошедшей сквозь кокарду на его берете. Его служба продолжалась 9 месяцев. Погиб и Джо, с которым мы пили пиво и шутили, казалось, всего несколько минут назад. Прахом пошли все его планы будущей счастливой жизни.
Весь длинный жаркий день мы дрались с арабами до победного конца. Они так тщательно окопались, что с одними минометами, без поддержки вертолетов мы вряд ли выкурили бы их из укрытий. Лишь когда быстрые «алуэтты» стали интенсивно поливать их пулеметными очередями, нам удалось сломить сопротивление противника. Примерно в четыре часа 1-й и 4-й ротам был дан приказ «Montez a l'assaut!» («Вперед! В атаку!») и они начали цепью подниматься на холм.
Мы наблюдали за тем, как они взбираются по склону перебежками от одного валуна к другому, задерживаясь за ними лишь для того, чтобы перевести дух, и продолжая наступать. Наша 3-я рота прикрывала их непрерывным огнем, арабы угощали нас ответным. Они так легко не сдаются. 2-я рота, воевавшая на холме целый день, была отведена в укрытие подкрепиться – люди не ели с самого утра.
К вечеру все было завершено. Воины 1-й и 4-й рот были уже на вершине холма и, перебегая от куста к кусту и от блиндажа к блиндажу, поливали арабские траншеи из автоматов и забрасывали их гранатами. В итоге были убиты 53 араба. Пленных в этот день не брали. Все рвались отомстить за утреннее нападение и решили, что Женевские конвенции на таком расстоянии от Женевы не действуют.
С нашей стороны были убиты 9 человек и ранены 30. У арабов мы захватили около 20 автоматов, полдюжины легких пулеметов, ручные пулеметы «брен», немецкие пулеметы MG-42 и несколько винтовок. Неплохие трофеи! Но на этом события этого дня не кончились.
За холмом, на котором мы закрепились, находилась долина с очень крутыми склонами, практически ущелье. С вертолетов в этой долине были обнаружены феллахи, и, поскольку наша рота еще не входила в прямой контакт с противником, нам приказали обыскать эту долину. 13-я бригада механизированной пехоты, также базирующаяся в этой провинции, выслала роту, которая перекрыла нижний выход из ущелья; мы же начали двигаться сверху вниз.
Ущелье протянулось на полторы мили; склоны его были невероятно крутыми, а дно заросло густым кустарником и высокими елями, полностью закрывавшими обзор сверху. Мы двигались расчлененным строем. Наш взвод, как сексьон дю жур, занимал положение в середине, где идти было особенно трудно, а 1-й и 4-й взводы шли по бокам от нас.
Продвигались мы медленно – во-первых, из-за подлеска, а во-вторых, из предосторожности. Видимость не превышала нескольких ярдов, и было неизвестно, что ждет нас впереди, поскольку 13-я бригада блокировала выход из ущелья и деваться партизанам было некуда.
На полпути я увидел вход в пещеру, перед которой валялась солома, – без сомнения, партизанское гнездо. Вот только неясно было, улетели ли птички? Л'Оспиталье подошел ко мне разведать обстановку, и вместе с ним еще полвзвода. Он связался с кружившим над нами вертолетом, и вертолетчики подтвердили, что видели арабов именно в этом месте. Л'Оспиталье приказал Дорнаху послать в пещеру добровольца на разведку, но таковых не нашлось. Сержант окинул легионеров взглядом, и на всех лицах можно было прочитать одно и то же: «Лезь туда сам, балбес!».
Пещера – смертельная ловушка для всякого, кто сунется в нее, и, разумеется, могила для сидящих внутри. Когда ты входишь в пещеру, то не видишь ничего, зато сам служишь прекрасной мишенью для того, кто прячется в темноте.
Неожиданно Дорнах вызвал меня и сунул мне в руки фонарик. Стало быть, роль подсадной утки досталась мне. Теобальд и Ауриемма что-то проворчали в связи с этим, но дела это не меняло.
Привязав фонарик к концу палки и держа его как можно дальше от себя в левой руке, а автомат со взведенным курком в правой, я ввалился в пещеру, кидаясь от одной стенки прохода к другой и не задерживаясь на месте ни на секунду. Я ждал, что вот-вот прозвучит пулеметная очередь, но никаких выстрелов не последовало, и вместо этого внезапно раздался громкий крик Л'Оспиталье: «Sortez! Sortez!» «Выходи! Выходи!».
Я вылетел из пещеры как пробка из бутылки. Наблюдатель на вертолете заметил 3 арабов в 100 ярдах впереди нас.
Мы двинулись по ущелью с еще большей осторожностью. Когда ты знаешь, что недалеко от тебя в кустах или, может, на дереве прячется человек с ружьем или автоматом, поджидающий тебя, чтобы продырявить насквозь, у тебя неизбежно возникнет очень неприятное ощущение на дне желудка и ты не полетишь вперед сломя голову. Чем ближе ты к нему подходишь, тем меньшее преимущество он имеет перед тобой, поскольку видимость становится одинаковой для обоих. Незаметно для самого себя ты начинаешь красться на цыпочках.
Слева от меня был Мартинек, за ним Ауриемма, ярдах в пяти правее шел Тео. Мне не было их видно, но я слышал, как они продираются сквозь кустарник. Передо мной появился просвет в зарослях шириной не больше 15 ярдов, и мне показалось, что кусты в противоположном конце просвета зашевелились.
Внезапно Мартинек крикнул: «Attention!» «Внимание! Берегись!» – и раздалось стаккато пулеметной очереди. Я имел возможность убедиться, что пули действительно свистят, когда пролетают у тебя над ухом. В ту же секунду я шлепнулся плашмя на землю и стал поливать автоматными очередями кусты в том месте, где я заметил движение, – примерно так же, как я поливал бы розы водой из шланга. Тео, Мартинек и Ауриемма тоже безостановочно стреляли. Неожиданно раздался крик Тео: «Граната!» – и все мы, прекратив стрельбу, уткнулись носом в землю и, затаив дыхание, закрыли голову руками. Секунда-другая напряженной тишины, затем мощнейший взрыв, пробивающий барабанные перепонки и разнесшийся по ущелью эхом.
Это была наступательная граната, брошенная Тео. Не осколочная, а обычная, предназначенная для того, чтобы противник прекратил на какое-то время стрельбу, зарывшись в землю. И не успело еще замолкнуть эхо взрыва, как мы принялись снова поливать огнем кусты, где прятались арабы. Пулеметные очереди прозвучали сразу после взрыва как предсмертный хохот каких-то злых духов.
Сзади послышалась команда: «En avant! En avant!» «Вперед! Вперед!».
Мы вскочили на ноги – и схватка была закончена. В кустарнике мы нашли 3 молодых арабов, чьи лица были так изрешечены пулями, словно на них высыпала оспа.
Они были капитально оснащены: 2 винтовки «энфилд», английский пулемет «стен», бинокли, компасы, хорошие ботинки. В мюзет (вещмешках) у всех были бритвенные принадлежности, зубные щетки, одеяла, в карманах письма, документы. Мы взяли их оружие и снаряжение; Ауриемма снял у одного из арабов ботинки – они оказались ему впору. Затем мы дошли до конца ущелья, где встретили бойцов 13-й бригады, уже разводивших костры, вокруг которых мы и собрались, ожидая приказа разбивать лагерь.
Французские регулярные войска набирают в свои ряды лояльных местных жителей, которые служат под началом офицеров-французов. 4 дня назад батальон таких арабских добровольцев, составлявших гарнизон одного из фортов в горах, взбунтовался. Солдаты перебили французских офицеров, а также некоторых своих товарищей, отказавшихся участвовать в мятеже, разорили форт и ушли к феллахам.
Французское командование имеет фотографии и досье этих мятежников и, само собой, не успокоится, пока не выловит их всех до единого. Поэтому теперь всякий раз, когда в этом районе берут в плен или убивают какого-нибудь араба, обязательно приезжает сотрудник Второго отдела, чтобы проверить, не служил ли этот человек в форте. Так было и сегодня. Спустившись к выходу из ущелья, мы рассчитывали отдохнуть и спокойно провести вечер, но тут объявился офицер Второго отдела. Наш взвод сегодня экип дю жур (на дежурстве), и потому именно ему было приказано выделить двух добровольцев, которые должны были вернуться к тому месту, где были убиты три араба, отрезать их головы и принести для опознания.
Дорнах, проявив похвальное постоянство, выбрал меня и Ауриемму, и мы отправились в обратный путь на поиски трупов. Быстро темнело, и мы с трудом нашли то самое место, потратив на это целый час. Дорнах, отчаянно жестикулируя, свистящим шепотом велел нам держаться как можно тише и смотреть в оба. В этом он был прав: если бы какие-нибудь арабы вдруг наткнулись на нас и увидели, что мы отрезаем головы их товарищам, вряд ли нас ожидала бы легкая смерть.
Дорнах достал маленький острый перочинный нож и принялся за работу. Я в каком-то оцепенении наблюдал за тем, как он кровавыми руками перерезает трупам шеи. Прямо сцена из «Макбета»! Дорнах же проделывал все это не моргнув глазом, спокойно и сосредоточенно, словно тушку кролика свежевал. На то, чтобы отрезать две головы, у него ушло полчаса, и к этому времени, обеспокоенный нашей задержкой, командир роты послал людей на поиски. Мы услышали, как они окликают нас, но Дорнах приложил окровавленный палец к губам, запрещая нам отвечать. Голоса приблизились – и вот уже совсем рядом выкрикнули мое имя. Я откликнулся, и в ту же секунду Дорнах, бросив нож, схватил свой «стен» и, вскочив на ноги, направил его на меня. Он процедил сквозь зубы, что пристрелит меня на месте, если я издам еще хоть один звук. У него был вид абсолютно невменяемого, и сомневаться в том, что этот ублюдок так и сделает, не приходилось. Он закончил возиться со второй головой, а третью не имело смысла брать, так как лицо было обезображено пулями до неузнаваемости. В наказание за мой «проступок» Дорнах велел мне тащить обе головы в моем мюзет.
Пока мы шли вниз, кровь сочилась из голов на мой спальный мешок и на продовольствие и стекала у меня по спине.
Головы весят немало, и на обратный путь у нас ушло минут 45. К этому времени совсем стемнело. Люди готовили пищу на кострах, но при нашем появлении побросали все и сбежались посмотреть на трофеи, освещенные фарами джипа. Их сфотографировали, и мне велели выкинуть их. Взяв головы за окровавленные волосы, я забросил их подальше в кусты.
Спустя некоторое время произошел инцидент, который я буду до конца жизни вспоминать с содроганием, хотя тогда он заставил нас всех кататься от хохота. Испанцы из 2-го взвода приготовили котел супа, растворив в воде пакетики сухого концентрата. После того как все насытились, значительное количество супа осталось, и испанцы пригласили немца из соседнего взвода разделить их трапезу. Когда немец налил себе в миску супа и собирался приступить к еде, один из испанцев с хохотом вытащил из котла голову араба, которую он отыскал в кустах. Хохот привлек наше внимание, и мы увидели незабываемую картину: испанец в вытянутой руке держит за волосы отрезанную голову, с которой стекает суп, а немец в ужасе застыл на месте, бледный как полотно. Затем немец резко отвернулся и его вырвало. Испанец вместе со своими товарищами захохотал пуще прежнего. Юмор, конечно, своеобразный, но тут со вкусами спорить бесполезно; в тот момент и я вместе со всеми умирал со смеху – со всеми, кроме несчастного немца, разумеется. Он так и не притронулся к супу: ему стало худо уже оттого, что он чуть не съел его; примерно то же самое испытываешь, едва избежав автомобильной катастрофы.
Это был, наверное, самый длинный день из всех, что я провел в легионе. После ужина мы забрались в грузовики, которые отвезли нас в Медину. Там мы часа два снимали палатки и грузили их вместе с прочим оборудованием на машины при свете фар, а уже в полночь отправились в долгий путь «домой», в Филипвиль. Ночь была ясная, мы дрожали от холода и думали о приближающемся Рождестве.

ЧАСТЬ 4
КОЛОНИСТЫ

17 декабря 1960 г.
Вот уже две недели мы живем в Филипвиле. Дни заполнены всевозможными скучными хозяйственными работами и бесконечными проверками, но время от времени мы выбираемся в город развлечься. В воскресенье – выходной (картье либр), в течение недели по вечерам тоже дают увольнительные, но тут есть одно небольшое препятствие.
Препятствием служит старшина Берггруэн, который подвергает осмотру всех выходящих в город. Он человек с характером и определенными способностями, и то и другое не доставляет никакой радости окружающим. По рождению он француз, но его вдохновенное сотрудничество с гитлеровскими штурмовиками в годы войны существенно подпортило его отношения с соотечественниками. Садистские наклонности Берггруэна свидетельствуют о том, что он кое-чему научился у нацистов, которым служил, и теперь он не упускает случая применить приобретенные навыки на практике, когда имеет дело с такими отбросами общества, как мы. Осмотр проводится очень придирчиво, и если обнаруживается какой-либо непорядок в одежде – цветные носки, к которым имеют пристрастие итальянцы, или маленькое пятнышко на кепи, – то увольнительная рвется в клочки, а сам провинившийся нередко получает в придачу чувствительный удар под дых.
Со временем это стало эффективным сдерживающим фактором, и количество желающих получить на вечер пермиссьон ан виль (увольнительную в город) с каждым днем уменьшается. Да Филипвиль и не стоит таких жертв. Все его развлечения ограничиваются барами и борделями. Правда, при первом же выходе в город я обнаружил очень симпатичный салон дю те (чайную) с не менее симпатичной официанткой, но, увы, помимо меня, ее обнаружили многие. Я не пробыл в чайной и 5 минут, как она стала наполняться легионерами; все они в доказательство своей преданности заведению и официантке накинулись на пирожные с кремом. Однако в придачу к пирожным каждый из нас получил лишь очень сладкую улыбку, дальше ни у кого из нас дело не пошло. Зовут официантку Шанталь.
Согласно заведенному порядку, в городе мы перебираемся из бара в бар, нагружаясь черным аперитивом «Перно», болтаем с другими легионерами или солдатами регулярной армии, пока нам не надоедает военная тема, затем заваливаемся по выбору в кино или бордель, и на этом развлечения заканчиваются. В лагерь невозможно вернуться ранее часа ночи, когда за легионерами приходит в центр города грузовик. После полуночи все, как правило, впадают в тоску. Спрашиваешь себя, стоило ли вообще идти в увольнение. Город вымирает: бордели закрыты, в немногих еще открытых барах пьют или спят за столами одиночные наиболее стойкие посетители. Я в этот час обычно покупаю какой-нибудь кассекрут и гуляю с ним по улицам. Иногда меня окликают с противоположной стороны улицы, и я различаю в темноте расхристанную фигуру нетрезвого сотоварища, которому хочется напоследок выпить с кем-нибудь на двоих. Я отклоняю предложение и продолжаю бесцельно бродить по городу, пока нас не подбирает грузовик, и мы возвращаемся в лагерь с песнями и шутками после «потрясающего вечера».
Завязать какие-либо контакты с местными жителями невозможно: стоит нам появиться в городе, как все они куда-то исчезают, а если и появляется кто-нибудь в воскресенье, то нас в упор не замечает. На самом-то деле они нас, конечно, замечают и именно поэтому сторонятся. Я однажды завязал разговор с владельцем небольшого бистро, поглотив неизменный бифштекс с фрит (с жареным картофелем) и запив его литром красного вина. Мы поговорили о том, что ожидает Алжир в будущем. Хозяин бистро смотрел на вещи с оптимизмом. Вот уже третье поколение его семьи живет в Филипвиле, сказал он, и почему бы не прожить здесь еще как минимум трем? Город, по провинциальным меркам, не маленький, и, как он говорит, французы строят его вот уже больше ста лет, так что вполне имеют право жить здесь. Мне его доводы кажутся разумными, но далеко не все местные согласны с ним.
Недавно де Голль приезжал в Алжир и выступал здесь с речами, которые многие здешние французы сочли предательскими, потому что президент сказал, что алжирским мусульманам нужно дать возможность самим решить свое будущее. Он хочет во что бы то ни стало покончить с затянувшейся войной – и не просто ради мира как такового, а потому, что война опустошает французскую казну и, если ее не прекратить, экономика Франции потерпит крах. В 1958 году, повторно придя к власти, де Голль обратился к французским колонистам в Алжире со словами: «Je vous ai compris – Algerie francaise». «Я вас понимаю: Алжир должен быть французским»
А теперь он, похоже, изменил свою позицию и ищет компромиссное решение, которое дало бы стране независимость, но оставило бы Алжир в сфере французского влияния.
Однако арабы выступают за полную независимость, а французские ле колон, со своей стороны, не желают отдавать ничего из того, что они здесь имеют. Ле колон не согласны ни на какие уступки и готовы пойти на крайние меры, чтобы сохранить за собой все то, что принадлежит им по праву.
В последние дни не раз возникали беспорядки, во время которых были убиты около 200 человек, так что мы приведены в состояние ан алерт (готовности). В начале января намечается провести референдум как во Франции, так и в Алжире. По-видимому, референдум нужен де Голлю для того, чтобы иметь свободу действий на переговорах с Фронтом национального освобождения [FLN, Front de la liberation nationale – первоначально отряд алжирских патриотов, сражавшийся против французских колонизаторов; впоследствии стал партией, возглавившей общенациональную борьбу за освобождение] о статусе будущего алжирского государства, – очевидно, он хочет предоставить стране независимость, но на своих условиях.
Несколько дней назад европейцы напали на группу мусульман в Белькуре, пригороде Алжира. Разъяренные мусульмане в отместку убили нескольких европейцев и сожгли их магазины. Это, в свою очередь, спровоцировало возмущение против арабов по всей стране.
Французские силы безопасности находятся в щекотливом положении. Известны случаи, когда их войска разгоняли демонстрантов-европейцев и даже застрелили двоих.
Французская армия легко могла бы справиться с бунтующими арабами, но ее командование знает, что де Голль не одобрит меры, подобные тем, с помощью которых была потоплена в крови Касба в 1957 году. Вся загвоздка в том, что теперь об этом знают и мусульмане. Одной из таких мер было бы привлечение Иностранного легиона к подавлению антифранцузских выступлений, и тогда уж точно мусульманам была бы крышка. Пока что мы застыли в ожидании, как псы в «Ферме животных» (роман-аллегория английского писателя Джорджа Оруэлла).
Я надеюсь, что нас не спустят с цепи, и расхожусь в этом, похоже, с большинством своих товарищей, которым, подобно доберманам с оскаленной пастью, не терпится кинуться на толпу мусульман и разорвать их в клочки. Пулеметы тоже пригодятся.
Де Голль еще не сказал своего последнего слова, но среди ле колон растет недоверие к нему; оппозиция набирает силу, и, если она увидит, что президент готов предать их, может произойти взрыв с непредсказуемыми последствиями.
Так что не исключено, что де Голлю придется воевать не с арабами, а с французскими поселенцами. Любопытно, как поведут себя при этом французские военные, будут ли они по-прежнему выступать против тех, с кем сражались все последние годы, или подчинятся приказу и обуздают непокорных ле колон?

19 декабря 1960 г.
Обстановка вроде бы разрядилась, и через пару дней мы отправляемся в Медину. Жаль, что праздновать Рождество придется не в Филипвиле. При всех своих недостатках он является островком какой-никакой, а цивилизации, а главное, здесь тепло. Медина же – нечто прямо противоположное. Должно быть, это самая засранная дыра в мире.

ЧАСТЬ 5
ДЖИБЕЛЬ

21 декабря 1960 г.
Мы выехали из Филипвиля под проливным дождем, который вместе с пронизывающим ветром неотвязно следовал за нами сначала на юг по автостраде № 3 через Константину и Батну и затем на восток по затерянной в горах дороге вплоть до самой Медины. Здесь было точно так, как мне и запомнилось: мрачно и холодно, как в дартмурских болотах.

23 декабря 1960 г.
Дождь не прекращается с тех пор, как мы сюда приехали; разъезжающие взад-вперед грузовики и непрестанно толкущиеся в лагере легионеры замесили землю, превратив ее в топкую трясину. Проводим все время в поисках дров и перетаскивании каменных глыб из полуразрушенных мехт.
Глыбы мы крошим кувалдами до размера щебенки, из которой устраиваем проходы в грязи. Наконец, слава богу, пошел сильный снег, и есть надежда, что к утру земля замерзнет. Хуже грязи нет ничего, кроме разве что холода.
Начали готовиться к Рождеству. Немцы называют его Weihnachten и относятся к этому празднику очень серьезно. Все палатки украшаются внутри с большим усердием и изобретательностью; каждый взвод сооружает собственный рождественский вертеп, которым очень гордится. Празднество состоится завтра вечером, а в первый день Рождества мы, как предполагается, будем восстанавливать силы. Это мое первое Рождество в легионе, а впереди еще целых четыре. Кошмар!
Сейчас полночь. Только что освободился от двухчасового дежурства в карауле. Мороз кусачий. Он пронзает тебя, как скальпель хирурга, только без наркоза. В палатке полная тишина – все погрузились в сон, хотя и не очень глубокий. Это, наверное, самое унылое место на земном шаре.

Канун Рождества 1960 г.
Все готово к грандиозному празднеству. Все койки свалены в углу (стало быть, сон на сегодня отменяется). Во всех палатках установлены на козлах праздничные столы, устланные многоцветными арабскими коврами. Столы уставлены всевозможными бутылками, их содержимого хватило бы, чтобы утопить весь полк. Рождественские ясли выглядят вполне достойно; сцена освещена множеством свечей. Атмосфера вполне рождественская или, по крайней мере, праздничная. Каждый из 24 легионеров нашего взвода поставил на общий стол по два ящика пива, сержанты с капралами добавили еще по 5. Командование роты щедро снабдило нас всевозможными винами, коньяками, аперитивом «Рикар» и прочими напитками; нас ожидает беспрерывная многочасовая трапеза из восьми наилучших блюд, какие способен произвести Педро со своей бойкой кухонной командой.
В 7 часов полковник пройдется по палаткам и пожелает каждому взводу «Bon Noel» «Счастливого Рождества». В благодарность за что выслушает «Stille Nacht» «Тихая ночь» [немецкая песня] или еще что-нибудь рождественское, а затем начнется пьянка, которая обещает стать незабываемой.

Первый день Рождества 1960 г.
Даже не знаю, как описать события этой ночи. Прежде всего мы собрались в главной палатке, и каждый получил от капитана Вильмена в подарок спортивный костюм и пуловер, после чего наконец наступил момент, когда мы уселись за стол. Стол блистал королевским великолепием. Здесь были самые разные холодные закуски, жареные цыплята, окорока и бараньи ноги, торты с горами крема, фрукты и сыры (в том числе бри со слезой), сельдерей и салат, шоколад и ликеры, коньяк и шампанское, красные, белые и розовые вина – и все это в количестве, которого хватило бы войску, численно превосходящему нас примерно в пять тысяч раз. Каким образом Педро удалось приготовить все это – уму непостижимо.
Но теперь кажется, что этот момент где-то далеко в прошлом; прекрасное начало вечера, который обернулся страшным сном. Было такое впечатление, что все до одного задались целью как можно быстрее напиться до полного бесчувствия, и очень скоро наше жилье превратилось в лохань со свиными помоями. Это было не веселым застольем, а какой-то эпидемией, неудержимо охватывавшей одного за другим, издевательской насмешкой над праздником, который мог бы пройти так замечательно. К нему очень хорошо подготовились, что в этой дикой местности было огромным достижением. Столько усилий затрачено, и все они полетели псу под хвост. Поведение пьяных бывает самым разным – от горделивого оцепенения до яростной агрессии, и сегодня ночью можно было наблюдать все варианты.
К еде едва прикоснулись, но спиртное было уничтожено без остатка. Куда оно делось – одному Богу известно. За столами очень скоро никого не осталось – легионеры бродили, шатаясь, по всему лагерю, а если не бродили, то валялись в беспамятстве или барахтались в снегу, выворачивая наружу все съеденное и выпитое. Шум стоял такой, будто взбесился целый стадион фанатов «Арсенала»; вскоре начались и драки. Где-то к утру впал в неистовство Хиршфельд. Он рыскал повсюду в поисках Грубера, кляня его на чем свет стоит и вопя, что его надо прикончить. Обладая по меньшей мере одной лошадиной силой, он, вероятно, так и сделал бы, если бы нашел его. Понадобилось 10 человек, чтобы обуздать его и усадить, но он и от них в конце концов вырвался и кинулся во тьму за растаявшим в ней Грубером.
В полночь один из легионеров 2-й роты, полностью сойдя с катушек, помчался в горы с автоматом, запуская очереди в небеса в ознаменование Рождества Христова. По пути он уложил на месте одного из своих товарищей – пуля прострелила тому шею. Около палаток жгли костры; пиротехника не умолкала. Мне все это больше напоминало «Пороховой заговор» Гая Фокса, нежели Рождество. Никто не ограничивал себя ни в чем, люди потеряли контроль над собой. Долго сдерживаемые эмоции вырвались наружу, как вода под напором из прорвавшегося шланга.
Праздничная ночь мало-помалу переходила в утро; в свете костров виднелись слоняющиеся по лагерю неприкаянные тени. Некоторые бродили в одиночестве, погрузившись в мрачное раздумье; их фигуры, завернутые в шинели, выглядели прямо-таки зловеще. Другие расхаживали группами, обнявшись и распевая песни, как компания гуляк, возвращающаяся с городской попойки. Это тоже было безотрадное зрелище. А может быть, и не такое уж безотрадное. Во всяком случае, это был не самый подходящий момент, чтобы предаваться меланхолии.
Я безостановочно пил всю ночь, но голова оставалась холодной и трезвой. Я не мог целиком погрузиться во всеобщий разгул и был этому рад. Наверное, все это меня немного ошеломило и вогнало в какой-то ступор – и холод, и жесткая заданность навязанной нам праздничной атмосферы – как будто был дан приказ напиться всем до одного в хлам. Никакой радости во всем этом не было. Наполнив себя алкоголем по самую завязку, я в конце концов рухнул в углу на упаковочный ящик рядом с напившимися товарищами и провалился в окоченелое забытье.
Утро было ни дать ни взять воскрешением из мертвых – зрелище поистине удручающее. Похмелье накрыло всех своей тенью, не пощадив никого. Нашлось и немало бравых парней, продолживших празднование в первый день Рождества и, судя по всему, не собиравшихся останавливаться вплоть до Нового года. Среди них были и Тео с Ауриеммой. День тянулся медленно, нервы у всех расшатались, мороз кусался все сильнее, проникая до костей, назойливо требуя внимания и не позволяя ни минуты посидеть спокойно. День был, естественно, выходной, и надо было как-то его прожить. Уснуть мы не могли, так что ели, пили, притворялись, что получаем от этого удовольствие, и мечтали о завтрашнем дне, чтобы вернуться в трезвое и нормальное состояние.
Итак, мое первое Рождество в легионе было не самым веселым, но не по моей вине. Я старался как мог. Четверо моих старых друзей прислали мне поздравительные открытки. Как же они далеко отсюда!

День подарков, 1960 г.
Сегодня проводили обычную операцию. Весь день валил снег, мы шатались по горам до темноты. Шовен поскользнулся и сломал руку. Теперь отдыхает в госпитале в Батне, везунчик. Когда мы вернулись в лагерь, оказалось, что один из клапанов нашей палатки оторвался и всю ее завалило снегом. Час назад к нам заглянул Катценбергер и передал распоряжение на следующий день. Мусульмане ведут себя неспокойно, и 8 января, в день проведения референдума, ожидаются серьезные беспорядки, так что нас перебрасывают в Алжир. Отныне мы будем выступать в роли миротворцев между здешними европейцами и арабами. Это, возможно, будет небезынтересно.

27 декабря 1960 г.
Рано утром под низким нахмурившимся небом, с которого сыпал густой снег, мы покидали в грузовики кое-что из необходимого снаряжения и поехали на север. Самые большие китун мы оставили, а с ними в качестве арьергарда небольшой отряд, включавший по нескольку человек из каждой роты.
Весь день мы провели в открытых грузовиках на ледяном ветру, безжалостно продувавшем нас насквозь. Весь кузов машины засыпало снегом, и мы не превратились в примерзшие к сиденьям ледышки только потому, что время от времени вылезали, чтобы обмотать колеса цепями или, наоборот, снять их на участке с нормальной проходимостью. Делать это приходилось довольно часто. Хотя на мне был длинный вязаный жилет, пуловер, спортивный костюм, походное обмундирование и легкая шинель, я никогда так не замерзал, как сегодня. Вечером мы сделали остановку и, перекусив холодными сардинами, расставили наши маленькие палатки, чтобы как-то переночевать. У меня появился очень болезненный свищ, из-за которого непрерывно дергает правую половину лица, так что вряд ли мне удастся сегодня выспаться.

29 декабря 1960 г.
Никогда за всю историю человечества никто не встречал утро среди такой мерзости, в какой мы оказались сегодня. По сравнению с этим отступление Наполеона из России было легкой прогулкой по Гайд-парку в летний день.
В 5 утра с черного как деготь неба полил проливной дождь. Через 15 минут нас полностью затопило. Дождь шел целый час, пока мороз не превратил его в лавину града, а затем в снег. Тут же разыгралась сильнейшая метель, и все покрылось слоем снега толщиной в 5 дюймов. Все это происходило в полной темноте. Ни проблеска смысла или логики в этом не было. В мире воцарился хаос. Наша палатка обрушилась, люди ползали друг по дружке в поисках выхода. Мы очутились по колено в грязи и безуспешно пытались нашарить в ней утонувшее снаряжение. Мы промерзли настолько, что наши тела и руки отказывались повиноваться, когда мы кое-как грузили на машины то, что уцелело. В темноте люди спотыкались о растяжки, одежда и одеяла исчезали в грязном месиве, а с ними и продовольствие с боеприпасами. Грязь покрывала все вокруг, она набивалась в нос, глаза, уши и рты. Вместе с имуществом люди потеряли и всякое терпение, не в силах вынести этого кошмара. А мороз не унимался, обжигая кожу и пробирая до костей; мозги одеревенели и отказывались действовать. Временами я впадал в полную прострацию, застывая на месте, пока кто-нибудь не налетал на меня в темноте или чей-нибудь голос вдруг не орал что-то над ухом, не давая упасть в снег и грязь и уснуть, свернувшись калачиком.
Наконец над горизонтом забрезжил утренний свет, и мы смогли хотя бы что-то разглядеть. Не сказал бы, что нас порадовало то, что мы увидели. Закончив погрузку снаряжения на грузовики, мы вытолкали их по хлюпающей грязи на дорогу и в 8 часов продолжили путь на север. Все было по вчерашней программе: мы сидели, скукожившись, в кузове, вконец замерзая, и каждый час возились с колесами и цепями. Из-за свища у меня страшно болело лицо; было такое ощущение, что откуда-то изнутри нарывает правый глаз, и казалось, еще чуть-чуть, и я сойду с ума.
Вечером мы опять остановились на ночлег – даже не знаю где. Я так измучился, что мне было не до того. Ставить палатки было бессмысленно, спальные мешки превратились в мокрые, облепленные жидкой грязью тряпки, так что все просто повалились на землю, укрывшись палатками, и стали ждать утра, надеясь не подцепить воспаления легких.
На следующий день опять ехали к северу, но, не доезжая до Алжира, повернули на запад. Мне было жаль, что мы не увидим этого славного города, о котором я столько слышал, но в котором никогда не был. Проехав какое-то время по дороге вдоль побережья, мы свернули к югу и в середине дня достигли Сиди-бель-Аббеса.
Весь город высыпал встречать нас. Здешние легионеры прошествовали парадным строем под оркестр, наяривавший все свои славные марши, в то время как наши грузовики медленно ползли по улицам, запруженным народом. В проплывавшей мимо толпе мелькали знакомые лица, друзья тянулись к нам, обмениваясь рукопожатиями, но особенно приятно было узнавать старых товарищей по инструксьон.
В кузов грузовика летели бутылки пива и вина, музыка гремела, вопли не смолкали – карнавал, да и только.
Но вот радостные толпы остались позади, музыка затихла, мы проехали свой центр. Однако встреча, какой бы короткой она ни была, оставила очень теплое чувство, пробудила воспоминания о минувших веселых днях. Ничто так не поднимает настроение и не придает столько сил, как осознание, что у тебя есть друзья. Между тем мы продолжали свой путь на запад, к марокканской границе. Около Тлемсена мы остановились на отдых в заброшенных ниссеновских бараках и получили наконец нормальную горячую пищу. А какое блаженство спать под крышей, где дождь на тебя не льет, снег не сыпется и ветер не продувает тебя насквозь!

30 декабря 1960 г.
Путешествие наше наконец закончилось. Роты разместились в небольших военных лагерях, расположенных милях в десяти друг от друга в окрестностях Марнии. Нашей 3-й достался лагерь морских пехотинцев регулярной армии, которых в данный момент отправили в столицу. Лагерь небольшой и компактный, а главное, удивительно хорошо благоустроенный, что нас всех очень радует.
Граница с Марокко проходит всего в 3 милях отсюда, и ясно, что нас сюда кинули на тот случай, если феллахи, засевшие по ту сторону границы, решат, что проведение референдума служит сигналом к их возвращению на родину. Чтобы они не впали в это заблуждение и не развили активную деятельность преждевременно, мы и поджидаем их тут со своими пулеметами.

Канун Нового года
Кончается год, который я никогда не забуду. Это мой первый год в легионе, и я просто счастлив, что он позади. Кажется, что февраль был в далеком прошлом. А у нас накануне Нового года нет даже ни одной бутылки пива! Совсем не так его встречают на Трафальгарской площади и на Пиккадилли!

1 января 1961 г.
Около часа ночи в казарму ввалился Катценбергер и поднял всех на ноги. Он каким-то чудом раздобыл целый ящик пива – должно быть, выпросил (или украл) в одном из ближайших лагерей регулярных войск. Вот молодец! Не мог допустить, чтобы парни его взвода проводили ушедший год трезвыми. Он обошел всех, обменялся с каждым рукопожатием и вручил по паре бутылок. Это было очень здорово и трогательно, просто слов нет.
Я попросил транзистор у Старри и поймал Лондон. Там время отстает на час, и я как раз попал на новогоднее поздравление по Би-би-си. «Счастливого вам всем Нового года!» – донесся до меня такой знакомый, такой замечательный голос, который я не слышал столько месяцев. Я стоял у своей койки, прижимая к уху приемник, и в нем раздавался призывный бой Биг-Бена. А между ударами часов продолжал звучать тот же голос, в котором сливались голоса всех моих друзей: «…всем, кто находится далеко от родных, кто лежит в больнице…» Это привело меня в ностальгическое и приподнятое настроение. Вокруг меня буйствовали со своим пивом мои товарищи, но я был очень далеко от них.

4 января 1961 г.
Здесь есть всё: отличная еда, удобные постели, водопровод, душ в любой момент и даже кино. Прямо батлинский рай [Имеются в виду английские пансионаты для семейного отдыха, основанные Билли Батлином ] по сравнению с тем, к чему мы привыкли.
И погода здесь гораздо теплее. Проснувшись сегодня, я впервые за много дней с удивлением увидел, что на моей постели не намело сугроба снега. Теобальда, Декалёва и капрала Вилке застукали сегодня в 2 часа ночи за покером. Всем им объявили по 8 суток ареста и пелот в течение двух дней, а также, разумеется, для проветривания мозгов их постригли буль а зеро.
Утром совершили патрульный обход нашего участка границы. Удивительное зрелище. Французы возвели целую сеть заминированных укреплений из колючей проволоки, которая тянется от средиземноморского побережья через весь Алжир, заканчиваясь далеко на юге, в песках Сахары. С востока страна отгорожена таким же барьером от Туниса. Образцом для этих укреплений послужила линия Мажино, но, конечно, они не являются абсолютно непроницаемыми. Арабам часто удается прорвать их с помощью так называемой бангалорской торпеды. Она представляет собой кусок трубы, начиненный взрывчаткой. Труба просовывается под проволочные заграждения и при взрыве подрывает все ближайшие мины, проделывая тем самым безопасный проход. Арабы тут же устремляются в проход и быстренько рассеиваются в горах. Наша роль в этой игре состоит в том, чтобы угадать, где они собираются прорваться, а самим устроить засаду и всех их захватить.
За линией заграждений тянется полоса ничейной земли шириной примерно милю, огороженная с противоположной стороны марокканскими укреплениями. Этот участок мы регулярно и патрулируем, как и марокканцы. Однако полоса время от времени подвергается с обеих сторон артиллерийскому обстрелу, так что задерживаться там надолго не рекомендуется.
Мне доставили две неподъемные посылки от фирмы «Фортнум и Мейсон». Рождественский торт, консервированные фрукты, сигареты и куча всего прочего. Это такое же фантастическое событие, как получение в школе-интернате коробки со сладостями из дому – оно сокращает расстояние, и кажется, что в этот момент вокруг тебя стоят твои близкие и родные. В алжирскую глубинку неожиданно вторгается цивилизация. Мы устроили во взводе настоящее пиршество. Парни со смехом говорят, что я, очевидно, какой-то эксцентричный сынок миллионера, и не могут понять, чего ради я корячусь тут вместе с ними. Не уверен, что я сам это до конца понимаю. А вслед за этим пришла еще одна посылка, на этот раз от Иэна Маккалема – сотня турецких сигарет и томик Оскара Уайльда. Я с огромным удовольствием тут же всем им написал письма. «Фортнум и Мейсон» в Марнии – свихнуться можно!

8 января 1961 г.
Сегодняшний день должен стать поворотным пунктом в истории Алжира. Сегодня был сделан первый реальный шаг к заключению мира, который даст стране независимость. Подавляющее большинство сказало на референдуме «да», что развязывает де Голлю руки на переговорах с FLN. Здешние европейцы восприняли результаты референдума вроде бы спокойно, и это удивляет и даже немного настораживает.
Нас отпустили на целый день в увольнение, и мы высадили массовый десант в этой заштатной Марнии. Я уже давно ничего не получал от Дженнифер и в приливе сентиментальных чувств потратил шестимесячное жалованье на дамские часики ей в подарок. Я оставил их владельцу магазина, наказав отправить их Дженнифер, а теперь жалею об этом и боюсь, что часы до нее не дойдут.

8 дней спустя
Похоже, никто не имеет представления, как будут развиваться события дальше. Ясно только, что скоро должны начаться переговоры между французами и Фронтом национального освобождения. А что будет с нами – непонятно. То ли мы снова будем воевать, то ли сдадим оружие и разъедемся по домам, то ли еще что-то. Интересно, кто первым сделает следующий шаг – арабы или французы? А может быть, не те и не другие, а ле колон (поселенцы)?
В последние несколько дней мы продолжали патрулировать приграничную территорию и никаких намеков на военные действия с марокканской стороны не замечали.
Однажды мы работали вместе с подразделением Специального военно-воздушного полка. Полк состоит из арабов, вступивших во французскую регулярную армию. И надо сказать, это просто образцовые солдаты. Они обыскивают местность с невероятной тщательностью, не оставляя необследованным ни одного дюйма. Если французы уйдут из Алжира, этим арабским наемникам придется несладко. Скорее всего, они будут вынуждены уехать во Францию и перебиваться там случайными заработками. В любом случае им не позавидуешь: французы не самый благодарный народ.

26 января 1961 г.
20 января мы оставили лагерь регулярных войск и опять поехали на восток, в Сиди-бель-Аббес. Было очень жаль покидать этот уютный уголок, в котором мы провели 2 недели. Так приятно было возвращаться сюда вечером, находившись целый день по горам. Солидный кирпичный дом или жалкая палатка – большая разница, особенно когда непрерывно льет дождь. Жить в кирпичном здании – значит вести стабильное и надежное существование, а кочевать с палатками, меняя место каждые 3 недели, очень утомительно.
В бель-Аббесе мы разместились в казармах лагеря «СР-3», куда я прибыл однажды утром, оставившим о себе смутные воспоминания. Кажется, это было очень давно. Тогда я был робким зеленым новобранцем, а теперь я «старик» (ансьен). В легионе уже через 2 дня становишься ветераном.
Нас обрадовали: задержимся в бель-Аббесе на пару дней. В первый же вечер накинулись на город, как стая шакалов, устроили большое гулянье. Оказалось, что мы пользуемся успехом у местных европейцев, в барах все наперебой угощали нас. Это что-то новенькое. Мы для них нечто вроде символа их права на жительство в Алжире, они думают, мы служим гарантией, что их не выгонят. Мы так не думаем. Нам платят не за то, чтобы мы думали. Я пошел в «Садовый бар», который мы облюбовали еще в то время, когда пребывали в Сюлли, и почти весь вечер проболтал с Патрицией. Нас тянет друг к другу, и отношения наши развиваются как надо, но время, увы, не на моей стороне. Мне бы еще хоть пару дней! Выглядит она потрясающе, одаривает меня улыбками, но дальше дело пока не продвигается.
Мы с Гарри Штоббом обошли все наши старые забегаловки. Там почти ничего не изменилось. В последний день мы прошли парадом по улицам бель-Аббеса. Как обычно, весь город высыпал посмотреть на нас. На тротуарах толпились люди, улыбавшиеся нам и махавшие руками; наш оркестр превзошел самого себя. Все это очень благоприятно действует на психику.
Перед самым отъездом я неожиданно встретил лейтенанта Риголо. Я был очень рад увидеть его. При других обстоятельствах мы могли бы подружиться. Здесь же офицерам не полагается якшаться с рядовыми. Мы вспомнили Сюлли. Риголо сказал, что трое из нашего взвода погибли: необузданный венгр Крюгер, Клаус и Дамс. Вместе с Лефевром это 4 человека за 3 месяца. Неужели мы были там всего 3 месяца назад? Учитывая, что мне служить еще 48 месяцев, такие показатели смертности меня не устраивают. Бедняга Дамс. Мне он нравился, я запомнил его с тех пор, как Крепелли избил его в Маскаре за то, что он чуть не застрелил де Граафа при чистке оружия. А Клаусу больше не будут досаждать его сбитые на маршах ноги.
В тот же вечер мы покинули Сиди-бель-Аббес. Офицерский корпус вышел проводить наши грузовики к воротам, оркестр сыграл нам прощальный туш. Среди офицеров был и Риголо. Мы уважительно отсалютовали друг другу. А за воротами в открытом красном автомобиле нас ждала Патриция – фантастическое зрелище! Она вопила: «Джонни!» – перекрикивая гомон толпы, и отчаянно махала руками, а потом пристроилась за нашим грузовиком и сопровождала нас до самого выезда из города. Я сидел у заднего борта, мы смотрели друг на друга, между нами была целая жизнь; наши чувства выражались во взглядах, но мы не могли прикоснуться друг к другу даже кончиками пальцев. У развилки дорог ее автомобиль исчез из виду. Время – наш господин; оно, как всегда, настояло на своем. С Патрицией и Риголо оно явно пожадничало. Бог знает когда я увижу их снова. Мы с Патрицией разошлись как ночью в море корабли. Так ничего у нас с ней и не вышло, и гложет мысль, что ведь могло бы выйти.
Проехали Маскару, тоже пробудившую воспоминания, но не задержались в ней, а направились в Тиарет, где и заночевали. Утром продолжили путь, держа курс на Батну и горы Орес. Чем дальше на юг, тем хуже была погода, температура воздуха падала как пикирующий бомбардировщик. Переночевали около самой Батны и вконец замерзли, а утром получили приказ произвести поворот на 180 градусов и ехать на север, в Филипвиль. Однако погода при этом отнюдь не стала улучшаться. Когда проезжали через селения, страшно было смотреть на арабских детишек, бродивших по грязи босиком.
Вечером прибыли в лагерь Пео, «наш милый грязный домишко», la merde.

3 дня спустя
Вчера на рассвете выехали из Филипвиля на запад, в направлении Колло. В 7 утра выгрузились из машин и стали прочесывать местность. Местность гористая. По сравнению с сухими безжизненными склонами в горах Орес здесь просто тропики. Густой труднопроходимый подлесок свидетельствует о том, что здесь часто идут дожди – похоже, никогда не прекращаются. Мы продирались сквозь него весь день, орудуя ножами типа мачете под названием куп-куп, и прошли всего миль 20. Дождь, пот и горные ручьи не оставляют на тебе ни одной сухой нитки. Существуешь в среде с влажностью сто процентов. Возможно, и держишься-то только за счет постоянного водообмена: вся влага выходит из организма с потом, но тут же поступает извне.
Вечером, вымоченные и умученные до предела, в разодранной одежде, с расцарапанными руками и лицами (так природа, очевидно, дает нам понять, что недовольна нашим вторжением), мы прибыли к месту, где нас должны были ждать машины, но выяснилось, что они не смогли сюда добраться, так как размыло дороги. Уже из последних сил протопали еще 15 миль до лагеря. Не жизнь, а сказка.
Спать почти не пришлось: небеса проводили испытания палаток, поливая их дождем, и в результате эксперимента было установлено, что они протекают. Чтобы их совсем не затопило, мы полночи рыли вокруг палаток дренажные канавы. А в 5 утра подъем и построение все под тем же проливным дождем. Наши гребаные сержанты к тому же продержали нас на плацу лишних 15 минут, допивая свой кофе. Убить их мало.

10 февраля 1961 г.
Демар был прав насчет того, что хождение по горам – дело серьезное. Каждое утро мы поднимаемся с восходом солнца и отправляемся в путь. Мы ходим и ходим без отдыха с согнутой спиной, истекая потом. И даже ночью мы не знаем покоя: рыскаем среди холмов в поисках невидимого врага, стараемся поймать его на ошибке.
Однажды мы вышли из лагеря уже после полуночи и совершили кошмарный переход в 20 миль по пересеченной местности в полной темноте. Дождь не прекращался уже бог знает сколько времени, сильный ветер повалил много деревьев, о которые мы то и дело спотыкались. Мы переходили вброд стремительные горные речки и взбирались на четвереньках на их скользкие берега. Видимость была нулевой, и единственным ориентиром служило тяжелое дыхание человека, идущего впереди. Люди то и дело падали; их поднимали силой, угрожая в противном случае бросить в лесу. Колье свалился после первых 5 миль, на которые мы потратили больше часа.
Наконец к утру мы куда-то прибыли и залегли на позиции с пулеметами. Наши коллеги из 2-й роты должны были спугнуть дичь и заставить ее податься в нашем направлении, а нам надо было подстрелить ее. Однако никакой дичи на нашем горизонте не появилось, и вечером – слава богу, еще засветло – мы тем же путем отправились обратно в лагерь с пустыми желудками. На душе у нас было так же пусто, а в голове крутился вопрос: какой во всем этом смысл?
На следующий день была развернута крупномасштабная операция с участием 30 000 человек, которые должны были охватить плотным кольцом как можно большую территорию, а затем как следует прочесать ее. Попавшим в такое окружение почти не останется надежды на спасение, разве что им удастся проскользнуть через кордоны под покровом ночи. И это довольно часто им удается! Войска при таких масштабных операциях действуют, основываясь на донесениях разведывательных самолетов и вертолетов о перемещениях феллахов, а успех зависит в основном от оперативности, с которой эта информация используется.
В этот день горячка началась с утра. В считанные минуты небо над лагерем почернело от тучи вертолетов, которые подхватили нас и перенесли на один из горных хребтов. Там стоял сплошной гул и жужжание: вертушки пачками высыпали людей по всему склону. Разделившись на группы, люди поспешно разбегались в поисках подходящего укрытия, поскольку операция должна была вот-вот начаться. Мы обыскали все ближайшие долины, переворошили все кусты и перетрясли все деревья, но ни одного партизана не обнаружили. Куда, черт побери, попрятались эти ребята? Так ни с чем мы и потопали в лагерь, добравшись туда через три часа с отнимающимися ногами и разламывающимися под грузом спинами – мы тащили на себе оружие и боеприпасы, продовольствие и бутылки с водой, гранаты, лопатки, радиостанции и еще кучу всякого ненужного барахла. И ради чего все это, спрашивается?
А в лагере меня ждало письмо от Дженнифер. Она помолвлена с другим. Вот чем завершилось ее долгое молчание. Я почему-то предчувствовал это. Правду говорят, что неожиданная сильная боль в одном месте заставляет забыть о болячках, которые мучили тебя раньше. Я уже не чувствовал ни ног, ни спины – грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Как далеко я – и во времени, и в пространстве – от нормальной человеческой жизни! Наверное, в такие моменты человек меняется.

Неделю спустя
Проснувшись сегодня утром, обнаружили, что исчез Демар. Испарился бесследно. Его оружие и снаряжение как лежали, так и лежат рядом с койкой. Кто-то видел, как он выходил из палатки – очевидно, отлить – примерно в половине шестого, но обратно он так и не вернулся. Туалет находится в доброй сотне ярдов от лагеря, и все склоняются к мысли, что по пути его похитили арабы. Маловероятно, чтобы он дезертировал, – в палатке остались его сигареты. Заядлые курильщики так не поступают. Вчера Демар был в хорошей форме, что для него довольно необычно. Он замкнутый парень, и надо быть специалистом по чтению чужих мыслей, чтобы понять, что прячется за его непроницаемой маской.
Вечером отправляемся в очередной поход. Предполагается, что к утру мы дойдем до места, где прячутся феллахи, застигнем их врасплох и перестреляем их всех, пока они пьют кофе. Замысел из тех, что никогда не осуществляются.

23 февраля 1961 г.
Уже третьи сутки караулим партизан в кустах над пересечением двух горных троп. Все это время просидели не двигаясь, не считая коротких отлучек ползком в кусты по зову природы. Ночью сыро и холодно, так что просыпаешься в грязно-серых утренних сумерках с застывшей в сосудах кровью и затекшими конечностями. У меня кончаются сигареты. Сегодня утром нам доставили свежий паек – кофе, пиво и апельсины. Кажется, служба снабжения начинает исправляться.
Наши войска сжимают кольцо вокруг долины, а постоянный обстрел картечью по ночам не дает арабам покоя, заставляя непрерывно перемещаться. Рано или поздно они должны попасться в одну из наших ловушек. Наступает ночь.

На следующий день
Снова нас окружает темнота, и мы готовимся ночевать в кустах четвертый раз подряд. Пустили по кругу последнюю сигарету. Мы решили выставлять часовых, чтобы иметь возможность спокойно спать по очереди. Часовой дежурит в течение двух часов прямо на пересечении двух тропинок, затем его сменяют. За соблюдением очередности следит шеф де гар (начальник караула).
Только что узнал, что буду в карауле с 11 вечера до часа ночи.

25 февраля 1961 г.
Мышеловка захлопнулась. Вскоре после полуночи я сидел в засаде, укрывшись за большим валуном у перекрестка, наслаждаясь ночной тишиной, как вдруг ее нарушил звук, который не мог быть не чем иным, как звяканьем оружия о камень. Звук раздался слева от меня, где тропа шла вверх, извиваясь среди густого кустарника. А вслед за этим я услышал, что по тропе крадутся люди.
Они направлялись в мою сторону. Я испугался, не дышу ли я слишком громко, и закрыл рот носовым платком. Видимость была никакой, да и валун, за которым я прятался, заслонял от меня тропу.
Люди двигались удивительно медленно, но все-таки постепенно приближались. Я надеялся только, что им не вздумается обойти камень позади меня и выстрелить мне в спину. Судя по доносившимся до меня звукам, их было человек 5. Стараясь унять дрожь, я тихо взвел курок автомата. Когда собираешься открыть стрельбу по пятерым врагам, которые вот-вот появятся из-за угла, поневоле вспотеешь, каким бы смельчаком ты ни был. При мысли, что у тебя кончатся патроны прежде, чем ты убьешь их всех, во рту становится сухо, а уж о том, что может произойти осечка, и думать не хочется. Единственная надежда на темноту и на то, что ты будешь целиться им в спину. Согласно инструкции, ты должен пропустить их и только после этого открыть огонь. Стрельба противнику в лицо рассматривается как преступное лихачество, а то и попытка самоубийства.
Они были уже ярдах в 20 от меня, когда рядом со мной вдруг появился Пудолл, который решил проведать меня в качестве шеф де гар.
Он был не из тех, с кем мне хотелось бы быть в одной компании в нормальных условиях, но сейчас меня устроил бы кто угодно. Он сразу понял, в чем дело, а может, еще раньше услышал крадущихся арабов. У Пудолла был с собой только пистолет, и он, наклонившись ко мне, взял мой автомат и тихонько постучал по гранатам, давая понять, что стрелять будет он, а моя задача – кидать гранаты. У меня было 4 своих, Пудолл вручил мне еще 2. Хотелось бы, конечно, позвать на помощь и других наших товарищей, но малейшее наше движение спугнуло бы арабов. Оставалось только ждать.
Они шли ужасно медленно, останавливаясь время от времени на целых 5 минут. Если бы хоть один из спящих легионеров кашлянул во сне или захрапел, арабов мигом бы как ветром сдуло. Они знали каждый камень и каждый куст в этой долине. Они двигались так бесшумно, что я даже стал сомневаться, идут они на самом деле или мне послышалось это. Однако ночью малейший звук становится громким, и слабое шуршание сухих листьев подсказало нам, что они рядом.
Я чувствовал, что они находятся с другой стороны нашего валуна, меньше чем в 10 ярдах от нас. Последние минут 10 я старался не делать глубоких вдохов. Пудолл легонько стукнул меня по руке, и я вытащил чеку из гранаты. Услышав звук, арабы тут же молнией кинулись обратно, вверх по тропе.
Первая граната еще перелетала через валун, а я уже вытаскивал чеку из второй. Пудолл, сделав шаг в сторону и дождавшись вспышки взрыва, пустил очередь вслед убегавшим арабам. При разрыве второй гранаты он уже вел огонь, распластавшись на земле.
В это время к грохоту взрывов и автоматной стрельбы прибавились крики наших пробудившихся товарищей. Казалось, барабанные перепонки у меня вот-вот лопнут. Я бросил третью гранату как можно дальше вверх по тропе, но тут Пудолл завопил, чтобы я перестал их швырять, и кинулся в погоню за убегавшими. Я побежал вслед за ним, но, оставшись без оружия, мало чем мог помочь. Он вдруг остановился и пустил очередь, уложив на месте одного из арабов. Крикнув мне, чтобы я подобрал автомат убитого, он снова бросился бежать. Я опасался, не забыл ли он, что взял у меня только два магазина, – если он будет расходовать патроны в таком темпе, то скоро они у него кончатся.
Но тут и преследование кончилось. Какое-то время еще слышалась стрельба выше по ущелью, где сидели в засаде наши соседи. Вообще, конечно, стрелять в таких условиях, когда не видишь толком, что происходит, очень опасно, тем более что ущелье заполнилось нашими товарищами, которые спустились к нам, прихватив карманные фонарики. По соседству с трупом цепочка людей с фонариками была похожа на похоронную процессию. Постепенно выяснились результаты проведенной операции. Рядом с нами валялись 2 убитых араба, чуть выше на тропе был найден третий. Остальные – если они вообще были – бесследно исчезли, выскользнув из мышеловки.
Мы вернулись в Филипвиль, оставив позади незахороненные тела арабов, воспоминания о ночной схватке и призрак Демара.
Фойе этим вечером было набито до отказа, как всегда бывает, когда полк возвращается с операции. Мы горланили песни, пока не охрипли, и пили пиво, пока оно не полилось у нас из ушей.

27 февраля 1961 г.
Сегодня был картье либр. Я пошел в город, пошатался по барам и борделям и вернулся в часть, не обогатившись никакими впечатлениями.

28 февраля 1961 г.
Грубер пожаловался начальству, что у него пропал сак марен (матросский вещмешок) со всем содержимым, и утверждал, что его украли. На самом деле он, скорее всего, продал его и придумал это, чтобы оправдать пропажу. В результате вся рота подверглась небывалому тщательнейшему обыску. Мы разложили свое имущество на строевом плацу, и сержант сверял его со списками, в которых было указано абсолютно все, что нам когда-либо выдавали, вплоть до зубной щетки. Если чего-то не хватало, это записывалось, чтобы выдать замену и вычесть ее стоимость из жалованья. Продолжалась эта процедура четыре с половиной часа.
Сак марен Грубера так и не был найден, однако у некоторых легионеров обнаружился избыток кое-каких вещей, и он был конфискован в пользу неимущих. Таким образом равенство было отчасти восстановлено.
Получил письмо от Дженнифер, где она расписывает своего жениха, гвардейского офицера. Истинный джентльмен! Надеюсь, она почувствует угрызения совести, получив от меня часы.

LEGIONNAIRE: Five Years In The French Foreign Legion - часть 2

LEGIONNAIRE: Five Years In The French Foreign Legion - часть 2

Profile

June 2024

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags