Из дома в дом (House to House) / военные мемуары - часть 1

[interest2012war]

Из дома в дом (House to House)
Мемуары солдата (A Soldier's Memoir)

Старший сержант Дэвид Беллавиа и Джон Брюнинг (By Staff Sergeant David Bellavia With John Bruning)
[Стафф-сержант Дэвид Г. Беллавиа, родился 10 ноября 1975 г., служил в 3 взводе, рота Альфа, 2-й батальон, 2-й пехотный полк, боевая группа 3-й бригады, 1-я пехотная дивизия.
Летом 2003 года подразделение Bellavia было переброшено в Косово на 9 месяцев, прежде чем был получен приказ о развертывании непосредственно в Ираке для поддержки Operation Iraqi Freedom (операции «Иракская свобода»). С февраля 2004 г. по февраль 2005 г. Беллавиа и 2-й батальон 2-го пехотного полка дислоцировались в провинции Дияла вдоль иранской границы. В течение года его оперативная группа принимала участие в боях за Наджаф, Мосул, Бакубу, Мукдадию и Фаллуджу.
Беллавиа покинул армию в августе 2005 года и стал соучредителем Vets for Freedom, ветеранской правозащитной организации.
Беллавиа вернулся в Ирак в качестве репортера в 2006 и 2008 годах, где он освещал тяжелые бои в Рамади, Фаллудже и провинции Дияла. В 2007 году он написал книгу «House to House», в которой описал свои приключения в Фаллудже]

For the Ramrods of the 2nd Battalion, 2nd Infantry Regiment
Noli Me Tangere (по латыни – «Не прикасайся ко Мне»)
«Do Not Touch Me» (Не задевай меня)

ПРОЛОГ

Гробы из Микдадия [Город в 80 км к северо-востоку от Багдада] (The Coffins of Muqdadiyah)

9 апреля 2004 г.
Провинция Дияла, Ирак (Diyala Province, Iraq)
Пыль покрывает наши лица, проникает в пазухи носа и щиплет глаза. Жара неумолимо отнимает у нас влагу. Температура наших тел колеблется на уровне 40 градусов по Цельсию. В ушах звенит. На грани теплового удара у нас кружится голова и бунтует живот.
У нас кишки скручивает от дерьмовых спазмов с уколами боли, когда кишечник разжижается благодаря зверинцу местных бактерий. Внутри грязных домов нашей базы над нами ползают стаи мух. Без вентиляции эти дома представляют собой печи, пропитанные едким запахом хорошо приготовленной мочи.
Ко всему прочему, в нас стреляют.
Добро пожаловать в пехоту. Это наш день, наша работа. Это отстой, и мы ненавидим это, но мы терпим по двум причинам. Во-первых, в нашей жизни есть благородство и цель. Мы класс воинов Америки. Мы защищаем; мы мстим. Во-вторых, каждое мгновение в пехоте – это испытание. Если мы будем проверены худшими днями, такими как этот, это доказывает, что мы отдельная каста и стоим особняком от всех остальных мужчин.
Там, где мы работаем, нет кабинок. Нет комнат для отдыха. Галстуки – посторонние предметы; мы ездим на боевых бронированных машинах.
Наше рабочее место – это не какой-то стерильный офис или гудящая фабрика. Это отрезок заброшенной дороги на обширной и пустой земле. На заднем плане горит сторожевая вышка. На земле вокруг нас валяются искореженные тела. Глаза выпотрошенного трупа, выпученные и пораженные ужасом, смотрят на нас. Густой запах обожженной плоти проникает в наши ноздри. Когда-то это был контрольно-пропускной пункт Корпуса гражданской обороны Ирака (ICDC – Iraqi Civil Defense Corps), предназначенный для регулирования движения в Мукдадии, одном из ключевых городов провинции Дияла, и выезде из него. Благодаря внезапной атаке, совершенной ранее утром, это не более чем погребальный костер. Мы прибыли слишком поздно, чтобы помочь, и наши отважные, но неподготовленные союзники ужасно погибли, когда повстанцы захватили их. Один иракский солдат получил прямое попадание из реактивного гранатомета (rocket-propelled grenade – RPG). Всё, что от него осталось – это его ботинки и мокрые груды окровавленного мяса, разбрызганные вокруг сторожевой башни.
Это наше рабочее место. К таким ужасам мы начали привыкать сразу после приезда в страну. Во время нашего второго патрулирования в Ираке гражданский грузовик с конфетами попытался слиться с колонной наших бронетранспортеров, но был сбит и раздавлен. Оккупанты были раздавлены до неузнаваемости. Мы впервые увидели смерть, когда мужчина и его жена были разорваны и расчленены, их кишки были разбросаны по разбитым коробкам шоколадных батончиков. Весь взвод не ел 24 часа. Мы остановились и, стоя на страже вокруг обломков, становились всё более голодными. Наконец, я стащил несколько наиболее чистых шоколадных батончиков. Остальные парни тоже вытерли кровь и топливо с оберток и присоединились ко мне.
Это было 3 недели назад. Теперь мы ветераны и гордимся тем, что можем спокойно смотреть на такие достопримечательности и по-прежнему выполнять свою работу. Именно эти страдания определяет нас, дают нам нашу идентичность. Он также отделяет пехотинцев от всех остальных в форме. Некоторые называют это высокомерием. Пусть будет так. Мы называем это гордостью, так как горячо верим в то, что делаем.
«Проверьте это», - звонит старший сержант Колин Фиттс. Он указывает на «Хаммер», катящийся по шоссе к нашему полю битвы.
Мы вдвоем останавливаемся и наблюдаем за приближением машины. Фиттс – житель Миссисипи с хрипловатым голосом и пристальным взглядом. Мы так близки, что я давно уже научился рассказывать все занимательные истории из его жизни более подробно, чем он, и он может сделать то же самое с моими историями.
Хаммер с визгом останавливается недалеко от нас. На правом сиденье сидит крупный майор. В своих крошечных очках в металлической оправе он выглядит как бухгалтер в кевларе. Он такой чистый, что я сомневаюсь, что после его последнего душа прошло больше нескольких часов. А я даже не могу вспомнить, когда у меня был такой душ в последний раз. Мы довольствуемся «ваннами для шлюх» – детскими салфетками для подмышек и интимных частей, поскольку проточная вода – роскошь, которой не доставляют пехоту.
Именно здесь у нас в наличии дихотомия, которая определяет наши вооруженные силы. Мы все носим одну и ту же форму, но с таким же успехом можем быть из двух разных армий. Мы на передовой. Этот офицер воплощает в себе всё то, что мы презираем в другой половине. Он вычищен; мы грязные. Его кожа редко видела солнце. Мы загорелые и с грубой кожей. Он пухлый и хорошо накормлен. Большая часть нашего взвода потеряла более десяти фунтов с момента прибытия в Диялу. Может быть, это потому, что когда у нас есть возможность поесть, аппетит не сохраняется надолго. Наша столовая – заброшенный иракский морг.
«Мальчики», - говорит майор, - «скажите своему сержанту, что кавалерия здесь!». Майор, очевидно, думает, что имеет талант драматического актера. Он не понимает, что просто оскорбил нас обоих. Фиттс и я оба штатные сержанты; наши знаки отличия не легко пропустить. Фиттс становится ярко-красным.
В нашем мире, мире пехоты, этот майор просто подражатель. Он безопасно сидит за колючей проволокой, но пытается действовать как боевой лидер. Большую часть времени мы должны просто терпеть таких мудаков, как он, занимаясь своими делами.
Я готов к этому. У Фиттса же нет внутреннего цензора. У него аллергия на чушь и он никого не боится. За это он нажил себе множество врагов в нашем батальоне, но вы должны восхищаться человеком, который честно реагирует на любую ситуацию и никогда, ни разу не думает о последствиях для своей карьеры. Ему это тоже дорого стоило. Несколько раз он терял звание, но всегда зарабатывал его обратно.
Фиттс кивает майору и кричит через дорогу лидеру своей команды: «Привет, сержант Миса! Quarter Cav здесь. Что это такое? Тебе тоже насрать? Ну, получается нас двое из двухсот пятидесяти тысяч, если считать весь сектор».
У меня отвисает челюсть. Фиттс только что опустил майора так же, как рядового. Я жду последствий.
Майор заикается, поправляет очки на носу, поворачивается к водителю и говорит: «Давай».
Humvee ускоряется по шоссе в сторону безопасной передовой оперативной базы Нормандия. Тот факт, что мы готовы жить в грязных условиях и участвовать в жестоких боях, иногда дает нам свободу действий с другой половиной армии. Это единственная карта, которая спасает наши задницы от обвинений в неподчинении.
Сержант Уоррен Миса переступает через накрытый тряпкой иракский труп и подходит к Фиттсу. Мускулистый филиппинец, родившийся на Себу, выросший в Цинциннати, Миса – единственный человек, которого я когда-либо встречал, который говорит на тагальском языке с акцентом Огайо. Мы его едва понимаем.
«Сержант Фиттс?»
«Да, Миса?»
«Они пытаются связаться с тобой по радио. В Мукдадии снова неприятности».

Мы направляемся к нашим боевым машинам Bradley [M2 Bradley – боевая машина пехоты США, экипаж – 3 человека] и забираемся внутрь. На иракской жаре интерьер этих бронетранспортеров похож на передвижные печки. В наших 23 килограммах полной боевой нагрузки – бронежилета, боеприпасов, оружия, воды и прибора ночного видения – мы исторгаем килограммы пота в каждой поездке. Это заставляет нас тосковать по менее жарким пристройкам в условиях FOB (передовая оперативная база).
Bradley кидаются вперед, оставляя разбитый блокпост в пыли. После короткой поездки мы достигаем центра города Мукдадия. Именно здесь накануне наш взвод увидел самые тяжелые бои за свою короткую боевую карьеру.
«Черт возьми», - из внутреннего динамика Bradley раздается голос сержанта нашего взвода Джеймса Кантрелла. Я выглядываю в смотровую щель и тяжело вздыхаю.
Нас окружают гробы.
По обеим сторонам улицы стоят свежие деревянные гробы. Местами они сложены по два-три в высоту. Рядом с двумя досками наклоняется старик и размахивает молотком. Я понимаю, что он делает крышку гроба. На улице вокруг него валяются ещё крышки, преграждая нам путь впереди.
Кантрелл приказывает нам спешиться. Пандус нашего автомобиля с лязгом падает на улицу. Мы выбегаем на жестокое утреннее солнце. Здания все еще тлеют. Разрушенный в боях дом уже выпотрошен людьми с кувалдами. Вокруг нас, среди гробов, плачут женщины, а дети смотрят в космос. Старики, оставшиеся в живых после жестокого правления Саддама, войны с Ираном и Первой войны в Персидском заливе, смотрят на нас впалыми глазами.
Мы медленно проходим мимо дома, который накануне служили местом сбора раненых. Спереди сложены три гроба. Интересно, есть ли в одном из них ребенок-подросток, которого мне пришлось застрелить.
В середине вчерашней битвы мой отряд подошел к закрытому и обнесенному стеной дому. Сержант Хью Холл, коренастый, ломающий двери бык нашего взвода, выбил ворота и вошел во двор. Как только мы вошли внутрь, фасад дома внезапно взорвался. Кусок вращающегося бетона врезался в Холла, и всех нас отправили в укрытие. Внезапный обстрел последовал, когда 3 бронемашины Bradley открыли огонь из своих 25-миллиметровых пушек Bushmaster в ответ на взрыв вражеской ракеты. Когда осколочно-фугасные снаряды разорвали территорию за пределами дома, грохот был настолько сильным, что я едва мог слышать.
По радио я услышал, как Кантрелл кричит: «Беллавиа, дай мне ёбаный SITREP».[SITREP – Situation Report - Отчет о ситуации] Голос Кантрелла - единственное, что может подняться над какофонией перестрелки. У него настоящий дар.
Сбитый с толку и ошеломленный, я сначала не ответил. Кантреллу это не понравилось.
«БЕЛЛАВИЯ, ебать, с тобой всё хорошо?»
Наконец-то я нашел способ ответить. Всё, что я слышал, это огонь Bradley, поэтому я, наконец, закричал в ответ: «Прекратите стрелять! Вы долбите в нашу локацию».
«Привет, засранец, это были не мы. Это был ебаный РПГ», - гремит голос Кантрелла по радио. «А вот и ещё один».
Верхушка большой пальмы во дворе внезапно взорвалась над головой. Кантрелл и Bradley немедленно открыли ответный огонь. На нас сыпались обломки дерева и обгоревшие листья. Холл, уже покрытый бетонной пылью, грязью и кровью, выпалил: «Этого уёбка уже убили?».
«Иди внутрь и заберись на крышу», - кричу я, перекрывая грохот огня нашего Bradley.
Бойцы двинулись к двери. Когда они ворвались внутрь, я выглянул из-за угла и увидел ганмэна на ближайшей крыше. Я некоторое время изучал его, не зная, на чьей он стороне. Он мог быть дружелюбным местным жителем. Мы видели их до того, как стреляли в одетых в черное ополченцев Махди, которые проникли в эту часть города ранее во время боя. Не каждый с винтовкой был врагом.
Ганмэн на крыше был подростком лет шестнадцати. Я видел, как он ищет цели, спиной ко мне. Он держал АК-47 без приклада. Был ли он просто глупым ребенком, пытающимся защитить свою семью? Был ли он одним из шиитских фанатиков Муктады ас-Садра? [Muqtada al-Sadr – иракский шиитский священнослужитель, политик и лидер ополчения. После падения правительства Саддама в 2003 году Муктада ас-Садр организовал тысячи своих сторонников в политическое движение, в которое входит военное крыло, известное как «Армия Махди». В своих проповедях и публичных интервью 2004 года аль-Садр неоднократно требовал немедленного вывода всех коалиционных сил под руководством США, всех иностранных войск, находящихся под контролем Организации Объединенных Наций. В конце марта 2004 г. власти Коалиции (759-й батальон военной полиции) в Ираке закрыли газету Садра аль-Хауза по обвинению в подстрекательстве к насилию. Последователи Садра провели демонстрации протеста против закрытия газеты. 4 апреля начались бои в Эн-Наджафе, Садр-Сити и Басре. Армия Махди Садра захватила несколько пунктов и атаковала солдат коалиции, убив десятки иностранных солдат и понеся при этом множество собственных потерь. В то же время суннитские повстанцы в городах Багдад, Самарра, Рамади и Fallujah подняли восстания, что стало самым серьезным вызовом для коалиционного контроля над Ираком. Во время первой осады Фаллуджи в конце марта и апреле 2004 года садристы Муктады отправляли конвои помощи осажденным суннитам. Пол Бремер, на тот момент представитель администрации США в Ираке, заявил 5 апреля 2004 года, что ас-Садр объявлен вне закона и что восстания его сторонников недопустимы] Я не спускал с него глаз и молился, чтобы он положил АК и вернулся в свой дом. Я не хотел стрелять в него.
Он повернулся и увидел меня, и я увидел ужас на его залитом потом лице. Я взял его в прицел, когда он поправил свой АК на плече. Я обыграл его вчистую. Моя собственная винтовка прижалась к моему плечу, прицел упирался в него. У малыша не было шансов. Моему оружию был нужен просто щелчок предохранителя и легкое, как бабочка, нажатие на спусковой крючок.
Пожалуйста, не делай этого. Тебе не нужно умирать.
АК вышел в полную боевую готовность. Он целился в меня? Я не мог быть уверен, но ствол был направлен в мою сторону. Я стреляю? Я рискну не стрелять? Он молча пытался спасти меня от какой-то невидимой угрозы? Я не знал. Я должен был принять решение.
Пожалуйста, простите меня за это.
Я нажал на спуск. Подбородок парня упал на грудь, и с его губ сорвался гортанный стон. Я выстрелил ещё раз, промахнулся и снова нажал на курок. Пуля оторвала ему челюсть и ухо. Сержант Холл подошел ко мне, увидел АК и мальчика и прикончил его четырьмя выстрелами в грудь. Он рухнул на плоскую крышу уровнем ниже.
«Спасибо приятель. Я потерял мой ноль», - сказал я Холлу, объяснив, что мой прицел отключен, хотя это было последнее, что приходило мне в голову.
Сегодня, спустя день, на улице, окруженной гробами и скорбящими семьями, чьё горе слишком велико, чтобы мы могли быть свидетелями. Эти бедные люди оказались посередине, над ними надругались фанатики, которые решили бороться с нами. Ополченцы Махди Муктады ас-Садра являются пехотинцами шиитского восстания. Именно они создали этот хаос в Мукдадии. Они используют дома и предприятия ни в чём не повинных людей в качестве боевых позиций и засад.
Наполненные гневом сцены на улице не идут ни в какое сравнение с тем, что мы находим в этих изуродованных боями домах. Вчера мой отряд выбил одну дверь и наткнулся на женщину в пропитанном кровью фартуке. Она сидела на полу и выла от горя. На вид ей было больше 40 лет, а на лице были шиитские татуировки. Увидев нас, она встала, схватила специалиста Петра Сучоласа за плечи и поцеловала в щеку. Затем она повернулась и положила голову на грудь сержанта Холла, как будто хотела прикоснуться к его сердцу.
Я шагнул вперед и сказал на ломаном арабском: «La tah khaf madrua? Amreekee tabeeb. Weina mujahadeen kelp?» Не бойся. Пострадавшая? Американский врач. Где моджахедские псы?
Она наклонилась и поцеловала мое обручальное кольцо. «Baby madrua. Baby madrua». Отчаяние в её голосе было смыто смехом маленькой девочки. Когда хихикающая девочка вышла из кухни и схватила мать за ногу, мы сразу поняли, что у нее синдром Дауна. Меня поразила красота этого ребенка. Специалист Педро Контрерас, чье сердце всегда было самым большим в нашем взводе, опустился на колени рядом с ней и дал ей леденцы с ириской. Контрерас любил иракских детей. У него дома был шестилетний племянник, и при виде этих малышей ему стало больно и за своего мальчика.
Сначала мы не увидели раненого ребенка – у нас ещё была работа. Я поднялся наверх в поисках повстанца, который стрелял в наши Брэдли. На полпути я обнаружил на ступеньках пятно крови. Затем я нашел пучок человеческих волос. Сделав следующий шаг, я увидел крошечную ножку. Baby madrua.
Ах, бля. Ебать.
Ребенок был мертв. Он был разорван наверху лестницы. Специалист Майкл Гросс последовал за мной по лестнице. Я повернулся к нему и закричал: «Иди назад! Я сказал, съеби назад!». Гросс внезапно остановился, затем спрыгнул с лестницы с оскорбленным выражением лица. Я был слишком резок, но я не хотел, чтобы он видел, что осталось от этого мертвого ребенка.
Покинув отряд на первом этаже, я пошел чистить крышу в одиночку. Три дохлых козы лежали истекающие кровью на крыше рядом с мёртвым ополченцем Махди в черном одеянии с золотой повязкой на руке. Он умер с автоматом в руке, гранатомет был прислонен к стене сбоку. Мой живот скрутило. Был ли это муж женщины? Неужели он действительно поставил под угрозу свою семью, стреляя в нас со своей крыши? Что за человек это делает? Возмущенный, я сбежал вниз. Остальные члены отряда обнаружили гильзы в детской спальне. Там же из окна стрелял ополченец Махди.
Я никогда не забуду этот дом. Женщина поцеловала каждого из нас на прощание. Когда она коснулась губами моей щеки, я указал на свое обручальное кольцо и спросил её, где ее муж.
«Weina zoah jik? Shoof nee, shoof nee». Где твой муж? Покажи мне, покажи мне.
Она плюнула на пол и закричала: «Kelp». Псина. Я догадался, что это был труп на её крыше. Я потрогал свою грудь в районе сердца и попытался передать свои чувства, но языковой барьер был слишком велик.
Её выжившая дочь хихикнула и помахала рукой на прощание.
Теперь мне интересно, а не в толпе ли у гробов та женщина? Если бы я увидел её, что бы сказал?
Кантрелл приказывает нам вернуться в наши Брэдли. Я забираюсь внутрь. Пандус закрывается за мной. Мы выезжаем. По радио мы слышим, что командир нашего батальона подполковник Питер Ньюэлл и его охрана вступили в огневой контакт с повстанцами. Мы мчимся к нему для поддержки.
В Humvee Ньюэлла в башне установлен пулемет M2 калибра .50. Когда мы подъезжаем, его стрелок, сержант Шон Грейди, поливает огнем рощу деревьев, которую повстанцы используют для укрытия. В ответ перед его Хамви приземляется три реактивных гранаты. Наш командир батальона не обращает на это внимания и с правого сиденья координирует бой по рации. Он невозмутим.
Болтовня по радио заставляет нас напрячься и с нетерпением ждать возможности вступить в бой.
Конвой с двумя машинами Ньюэлла обстреливается с обеих сторон шоссе. Грохот нарастает по мере того, как через дорогу проносятся новые ракеты. Вдруг на улицу шагает маленький мальчик лет 5 – 6. Стоя рядом с Хамви Ньюэлла, ребенок поднимает сначала 2 пальца, затем 5 пальцев. Сержант Грэди размахивает автоматом. Совершенно очевидно, что мальчик сигнализирует ополченцам Махди, сколько там американских машин и солдат.

Когда Грэди передергивает затвор своего пулемета, Ньюэлл понимает, что имеет в виду его стрелок. «Не стреляйте в ребенка», - приказывает он.
«Сэр, ребенок выдает нашу позицию», - говорит Грэди, его голос почти заглушается нарастающей громкостью входящего огня.
«Не стреляйте в ребенка», - твёрдо повторяет Ньюэлл. Грэди получает сообщение. Наш полковник обладает черно-белым чувством морали. Ребенок, что бы он ни делал, не станет мишенью. Порой нас расстраивает то, что командир батальона соблюдает такие тонкости, но я знаю, что со временем мы будем его благодарить. Никто не хочет, чтобы ребенок был на его совести. С заднего сиденья «Хамви» офицер Корпуса обороны Ирака, сопровождавший Ньюэлла, наклоняется вперед и говорит: «Эти люди, сэр, они мои».
Никогда не пугающийся, Ньюэлл игнорирует иракского полковника и по-прежнему фокусируется на борьбе с его оперативной группой. Иракский полковник замолкает и смотрит в окно. Грэди видит, как он улыбается. Он тоже сторонник ополчения Махди?
К тому времени, когда мой Брэдли добрался до места боя и откинул аппарель, старший сержант Колин Фиттс был уже на земле впереди меня со всем своим отрядом и моей командой B. Под шквальным огнем они продвигаются на восток. Мы должны их догнать и поддержать. Мы несемся по открытой местности, делая безумный рывок сквозь сильный, но совсем неприцельный пулеметный огонь. Профессионал во мне высмеивает их мастерство.
Эти ублюдки могли бы убить нас всех, если бы они просто повели двумя пальцами. Утренняя жара уже накаляется. К тому времени, когда мы достигаем группы зданий, у меня легкое головокружение, и я немного нечетко воспринимаю реальность и близок к получению теплового удара.
Грохочут штурмовые винтовки. Пули гремят вокруг нас. Бежим вдоль стены, сворачиваем в переулок и начинаем обходить дома и лачуги. Каждый дверной проем, окно и крыша представляют собой потенциальную угрозу. Когда бежим, мы вертим головами во все стороны в поисках стрелков.
Мы пересекаем два переулка, прежде чем перед нами прокатилась волна очередей из стрелкового оружия. Стремительные металлические выстрелы винтовки М4 Фиттса следуют по пятам за более легкими звуками выстрелов из АК-47. Фиттс и дюжина хороших людей, его команда из 9 человек и 3 из моей команды, находятся там без поддержки. Я должен добраться до них. Мы прислушиваемся к звукам битвы.
Мы пересекаем больше переулков, проходим больше домов. Впереди, через несколько кварталов, я вижу троих людей Фиттса, обнимающих стену и стреляющих из винтовок. Где Фиттс? Я поворачиваюсь и веду своих людей по переулку. Я намерен двигаться параллельно позиции его отделения с намерением окружить врага, с которым столкнулся Фиттс.
Позади нас грохочет винтовка М4. Я оборачиваюсь и вижу лейтенанта Кристофера Уоллса, нашего командира взвода, с пальцем на спусковом крючке. Я знаю, что в лабиринте переулков ему будет сложно найти нас, пока мы продолжаем продвигаться. Я говорю специалисту Джону Руизу, рядовому первого класса Рэймонду Каллинсу и сержанту Алану Пратту подождать его, пока я буду двигаться вперед, чтобы найти Фиттса и выяснить, как мы можем объединить оба отделения.
Я дохожу до угла, оглядываюсь вокруг и, наконец, замечаю Фиттса и остальных членов первого отделения. Они скрылись от меня в маленьком переулке около футбольного поля. Они в 20 метрах от огороженного участка.
Внутри поселка находится небольшой дом, в одном из окон которого стоит пулеметное гнездо с мешками с песком. Гнездо выглядит пустым, а дуло оружия направлено ввысь. Тем не менее, многие ракеты и большая часть огня из стрелкового оружия, летящих в нашу сторону, похоже, исходят именно из этого места.
Фиттс тоже получает огонь с тыла. Повстанцы в черных капюшонах проскакивают переулки вокруг отряда Фиттса. Ракеты проносятся и взрываются над строениями с низкими стенами. Стук пулеметов. Я ясно вижу, что ополченцы Махди окружили первый отряд. У Фиттса есть только один вариант: затащить своих людей внутрь дома и захватить крышу, которую можно использовать в качестве оборонительной позиции. Ближайший дом – тот, что находится внутри огороженного комплекса. Это тот дом, который он займёт. Мы с Фиттсом думаем одинаково. Он меня не видит, но я знаю, что он делает. Если Фиттсу удастся захватить эту оборонительную позицию внутри комплекса, он получит прочную точку опоры в этом районе и позицию, которая сможет выдержать перекрестный огонь, в котором находится его отряд. Я готовлюсь к маневрированию своей огневой командой, чтобы поддержать его.
Пратт, Коллинз и Руиз продвигаются ко мне, только чтобы получить огонь из переулка. Они останавливаются для ответного огня, втянутые в собственную драку. Я понимаю, что моя команда не сможет поддержать Первый отряд. Мы растянуты примерно на 50 ярдов по кишащим врагами городским джунглям и озабочены собственным выживанием.
Поднявшись по переулку, я вижу, как Фиттс собирает своих людей клином, чтобы двинуться по территории и избежать перекрестного огня. Он ведет их вперед, образуя строй обратной подковы. Фиттс делает это по инструкции. Когда они выходят за пределы стены комплекса и движутся к парадным воротам, несколько пулеметов обстреливают их с верхних этажей другого укрепленного комплекса примерно в 300 метрах от них.
В отчаянии я ищу цели. Фиттсу нужно, чтобы я устроил подавляющий огонь по этому комплексу, но здания рядом со мной скрывают мой обзор. Я не вижу никого, кто стреляет.
Фиттс ведет людей вперед, в то время как Миса и другие выпускают залп 40-мм гранат в сторону укрепленного комплекса. Они гремят вдалеке, но приближающийся огонь не ослабевает. Когда отряд Фиттса приближается ко входу в комплекс, они попадают в ад. Пули бьют по ним на улице, летят со всех точек компаса. Повстанцы стреляют отовсюду. Первый отряд попадает под тройной перекрестный огонь. Их единственная надежда – попасть внутрь здания.
Когда серия пуль разрывает землю вокруг Гросса и Контрераса, Фиттс не колеблется. Его M4 пылает, Фиттс ведет свой отряд и мою команду B в рывок к дому. Трассирующие проносятся мимо них, как раскаленные угли от раздуваемого ветром костра. Я киплю. Я не вижу никого, кто стреляет. Я ничем не могу помочь. Мой первый инстинкт – выбежать на открытое пространство и дать нашему врагу возможность стрелять.
Я уже собираюсь двинуться с места, когда это произойдет. Фиттс пригнулся и стреляет в другую сторону соединения, когда его правое предплечье резко отскакивает. Струи крови наполняют воздух. Он не сбивается с пути. Он делает еще два шага, переключает винтовку в левую руку и кладет ее под мышку. Он стреляет из нее, как из детской игрушки, одной здоровой рукой.
Затем его левая рука дергается и опускается, когда другая пуля попадает ему в левый бицепс, прямо над локтем. Его винтовка наклоняется к земле, и он несколько раз стреляет по земле. Он шатается, роняет винтовку и падает.
В 10 футах от Фиттса специалист Дезин Эллис разворачивается и кричит. Даже с моей дальней точки обзора, почти в 100 метрах, я слышу ужасный звук рвущейся плоти, как будто джинсы рвутся на куски. Пуля попала ему в правую четырехглавую мышцу. Пока он крутится, я вижу малиновое пятно на штанах Эллиса. Он падает на землю.
Собрав последние силы, Фиттс достает свою винтовку М4 и встает на ноги. Он делает 4 или 5 быстрых выстрелов по дому, спотыкаясь. Позади него его люди «циклически» стреляют из автоматического оружия. Правильно обученные пехотинцы не делают этого в ближнем бою, кроме как в безвыходных обстоятельствах. Столкнувшись с потерей своего лидера, у них нет другого выбора, кроме как превратить свое оружие в смертоносные насадки для душа.
В дверном проеме появляется фигура. Фиттс стреляет в повстанца, приводя в действие его оружие большим пальцем и безымянным пальцем противоположной руки. Сержант Холл тоже дает залп. Враг рушится в дверях. Через несколько секунд его место занимает другой. Контрерас превращает его в труп двумя точными выстрелами.
Брошенный пулемет в окне второго этажа внезапно опрокидывается. Я вижу движение и понимаю, что оно означает. Кто-то сейчас укомплектовывает оружие, а наши люди на виду. У меня всё ещё нет чёткого выстрела. Я ничем не могу помочь. Мой живот скручивается. Я злюсь на собственную беспомощность.
Пулемет грохочет. Пули летят по всему отряду. Мужчины цепляются за свои жизни. У Фиттса нет шансов. Я вижу, как бьёт двойной фонтан крови с правого колена, его третье ранение. Он падает в грязь, вокруг него течет кровь.
Я не могу поверить в то, что вижу. В Фиттса, моего ближайшего друга, трижды стреляли, и я бессилен помочь. Обжигающий жар пробегает по моей спине. Я теряю чувствительность в ногах. Я не могу пошевелиться. Я не могу думать. Все, что я могу – это смотреть в ужасе. Я думаю о жене Фиттса. Она вернулась домой и беременна третьим ребенком. Как я объясню ей этот день? Я не могу смотреть, но я должен.
Фиттс лежит лицом вниз в грязи примерно в 10 метрах от входной двери дома. Миса запускает еще одну 40-миллиметровую гранату в пулеметное гнездо наверху, когда двое мужчин вылетают из парадной двери.
К моему удивлению, Фиттс снова хватает свой M4 и открывает огонь. В нем еще много боевого духа.
Специалист Майкл Гросс убивает первого человека, вышедшего за дверь. Второй, худощавый мужчина с темной бородой, вылетает в дверной проем и проходит прямо на линию огня рядового первого класса Джима Меткалфа. Он и специалист Лэнс Ол тратят несколько патронов, и худой человек умирает всего в нескольких шагах от Фиттса. Одновременно из соседнего дома выскочили еще 2 милиционеров. Специалист Джесси Флэннери срезает их, когда Контрерас бежит к Фиттсу, поднимает его и начинает тащить назад к убежищу за стеной.
«Съеби от меня и захвати охрану в той лачуге», - приказывает Фиттс. Позади отряда находится крошечная хижина у внутренней стены комплекса. Помимо самого дома, это их лучшая надежда. Кажется, что в доме нет вражеских боевиков. Опасность заключается в приближающемся пожаре из соседних домов. Посреди комплекса сидят Фиттс и Контрерас.
«Я не оставлю тебя здесь», - возражает Контрерас.
«Съеби от меня. Оставь меня здесь».

Неохотно Контрерас бросает Фиттса, когда ещё одна очередь огня пронизывает отряд слева от них. Контрерас падает на одно колено, поворачивается и опустошает свой магазин в направлении нападающих. Он разоблачен, но его это не волнует. Он продолжает бить по целям, которых я не вижу. Пустые гильзы вылетают через порт выброса гильз в ствольной коробке и падают на Фиттса, который начал ползти к противнику.
Я слышу где-то перед собой грохот винтовки. Я вижу темного иракца в Ray-Ban [защитные очки]. Он на крыше с винтовкой иранского производства. Я не могу сказать, на нашей стороне он или нет, но он, похоже, подавляет врага вокруг Фиттса и остальной части Первого отряда. Недалеко от комплекса из укрытия выходит ополченец с ракетометом. Мистер Ray-Ban с крыши роняет его серией точных выстрелов.
Я невъебенно сконфужен прямо сейчас.
Фиттс поднимается на ноги. Используя свою винтовку как трость, он разворачивается и хромает остаток пути к стене здания без посторонней помощи. Холл движется к Фиттсу, но я вижу, как он внезапно дёрнулся и крутнулся. Гейзер воды вырывается из его гидратора CamelBak.
«Холл, по тебе попали, чел?» кричит Миса.
«Я знаю. Я знаю, чувак». Холл и думает замедляться, хотя 3 пули только что попали ему в спину. Только бронежилет спас его.
Отряд укрывается за внутренней стеной комплекса. Через несколько секунд реактивная граната, предназначенная для Брэдли старшего сержанта Кори Брауна, высоко взлетает и взрывается у стены.
Ополченец выскакивает на крышу, ища новый угол, чтобы открыть огонь по заблокированному отряду. Он первая настоящая цель, которую я имею, и я стреляю по нему. Он падает и исчезает, а я чувствую, что скучаю по нему. Мой счет теперь не нулевой.
Позади меня Пратт и Руиз всё ещё сражаются в переулке. Боевики стреляют по ним между двух зданий. Они не могут нам помочь. Пули бьют по ним с большими искрами и воем.
Я решаю, что мне нужно переехать. Я вскакиваю на ноги и еду по переулку, затем поворачиваю за угол. Я останавливаюсь. Я вышел к мужику, курящему сигарету. Его золотая повязка, обозначающая членство в ополчении Махди, упала ему на запястье.
Он меня не замечает. Он озабочен мистером Ray-Ban на крыше всего в нескольких метрах от него. Он стоит ко мне спиной. Он небрежно продолжает курить, ремень его АК перекинут через правое плечо. Сначала мне кажется, что у меня галлюцинации. Этот болван думает, что в битвах есть перекур, санкционированный профсоюзом?
Мое оружие поднимается автоматически. Я даже не думаю. Через секунду, когда из винтовки вылетает очередь, мое удивление уступает место холодной ярости. Дуло почти соприкасается с его затылком. Ебаный ноль. Я не могу упустить эту возможность сейчас.
Мой палец дергается дважды. Шесть пуль пронзают его череп. Его колени сгинаются, как будто я только что сломал ему обе ноги. Когда он опускается, он издает фыркающий звук. Я опускаю ствол и выпускаю ещё одну очередь из 3 выстрелов ему грудь, для уверенности. Он плюхается на землю с мясистым шлепком.
Его голова качается взад и вперед. Он снова фыркает. Я убеждаю себя, что это тот человек, который застрелил Фиттса, и прихожу в ярость. Его лицо похоже на окровавленную маску Halloween, и я топчу её ботинком, пока он не умрет окончательно. Я ломаю его оружие, сгибая ствол, чтобы убедиться, что любой, кто снова его использует, причинит себе вред, и я замечаю, что весь мой ботинок залит кровью.
Летят ракеты. Наши артиллеристы в «Брэдли» теперь взяли прицел. Специалист Шейн Госсард, наводчик «Брэдли» старшего сержанта Брауна, стреляет по позициям повстанцев, пока они продвигаются к отделению Фиттса. Стрелок Кантрелла, сержант Чад Эллис, убивает двух бегущих мужчин с упаковками ракет за спиной. Прикрываясь этим хаосом, мои люди бегут и стреляют по комплексу. Наконец, я прохожу через ворота и мчусь к Фиттсу.
Он лежит на спине, его лицо восковое. Я могу сказать, что он в шоке.
«Как дела, бро?» [bro – слэнговое выражение, означает братан, брат, брателло]
«Было лучше. Это охуительно умно».
Это все, что он скажет, несмотря на то, что получил 3 пули из 3 разных видов оружия.
Я вызываю Кантрелла, чтобы вызвать медицинскую эвакуацию и вывести Фиттса и Эллиса. Когда наш взводный сержант понимает, что двое его людей ранены, он приходит в бешенство. Он ускоряет свой Брэдли, чтобы спасти нас. Сначала он не может нас найти, и его гнев вырастает настолько, что я боюсь, как бы он не получил аневризму. Он многократно ревет по радио.
Я снимаю с Фиттса его оружие, магазины, приборы ночного видения и инструменты. Он понимает. Он не в состоянии сражаться, а нам понадобится всё для того, что нас ждет впереди. Я снимаю с него всё, кроме банки Copenhagen-соуса.

Приходит Брэдли Кантрелла. Быстро загружаем Фиттса и Эллиса на борт. Даже когда пандус поднимается, я слышу, как Фиттс отдает приказы своим людям, в то время как Эллис кричит, желая быстрей домой.
«Брэдли» неуклюже уезжает, мой лучший друг истекает кровью.
Спустя несколько мгновений мы снова вступаем в бой. Мы сражаемся от здания к зданию. Убийства не утихают с приближением темноты. После наступления темноты преимущество будет за нами. Благодаря нашим приборам ночного видения ночь принадлежит нам. Ополченцы Махди фанатичны, но плохо обучены. Они умеют только умирать.
Самолет ВВС F-16 летает взад и вперед над головами, бомбы подвешены на пилоны вооружения под каждым крылом. Они остаются на этих стойках. Пилоту не разрешается сбрасывать бомбы. Дивизион не хочет восстанавливать урон, который нанесут его бомбы. Очевидно, мы ведем более доброжелательную и мягкую войну.
Добро пожаловать в пехоту. Где хаджи-строения стоят больше, чем наша жизнь. Хорошо, мы будем жить с этой ношей. Это просто ещё один тест, ещё одна мера, которая отличает нас от «Кавалерия»-майров и подобных ему.
В Дияле 9 апреля 2004 г. мы ведём полноценные бои. Высоко-интенсивные городские бои, поскольку нашу базовую подготовку теперь наконец-то разрешили использовать против нашего врага. Там нет слабонервного четырехзвездного генерала, который сдерживал бы наши поводья. Мы снова Первая пехотная дивизия Вьетнама и пляжей Нормандии. Мы вливаемся через ворота комплекса, винтовки у плеч, цели падают, когда мы жмём на спуск. Ополченцы-махди бегают из угла в угол, но мы стреляем быстро и точно. Мы вышибаем их из их ботинок. Наши «Брэдли» катятся, обрушивая залп за залпом своих Бушмастеров по соседним зданиям. Однако милиционеры отказываются прекращать бой. Трассирующие с невидимых позиций врага образуют паутину над головой. Они заставляют нас отбивать каждый дом и каждый дюйм.
Это наша война: мы не можем стрелять по каждой цели, мы не всегда можем сказать, кто является целью; но мы заботимся друг о друге и не против делать грязную работу нации. Пилоты ВВС и армейские специалисты по Microsoft PowerPoint прекрасно видят это. Мы не получим поддержки, если это создаст беспорядок.
Приведи это в соответствие.
Мы пехота. Война – сука, носи шлем.

ГЛАВА 1
В дерьме

2 ноября 2004 г. Провинция Дияла (Diyala Province)
Наша последняя миссия перед Fallujah.

7 месяцев спустя при свете полной луны мы пробираемся по канализации в воде высотой по грудь. Мы медленно продвигаемся вперед, держа руки с оружием над головой, чтобы оно не попало в грязь. Ил, в котором мы купаемся, изысканен. Рой мошек. Пируют комары и ползают мухи. Если бы мой первый день в армии был таким, я бы ушёл в самоволку.
Позади себя я чувствую, что мои люди в ярости. У нас есть миссия, но некоторые из них сомневаются в ней. Что не подлежит сомнению, так это тот факт, что я заставил их выйти сюда посреди ночи, чтобы они продирались через траншею из человеческих экскрементов. Я оглядываюсь назад как раз вовремя, чтобы увидеть, как Петр Сухолас чуть не упал головой в грязь. Джон Руиз вытаскивает руку из сточных вод и ловит Сучоласа, прежде чем тот затонет. Двое из них выплевывают жижу изо рта, а затем смотрят мне в глаза в течение наносекунды.
Часть меня чувствует себя виноватой в их тяжелом положении. От того, что они злятся на меня, становится еще хуже. Назовите это моей человеческой стороной. В то же время профессионал во мне, унтер-офицерское звено моего мозга, выделяет ровно две пятых из этой моральной ебанины на чувства моих людей. Этот внутренний конфликт обычно длится недолго. Унтер-офицер во мне вышибает дерьмо всеобщей любви с моей человеческой стороны. Значима только миссия.
Но сегодня я просто не могу помочь себе.
Тихим голос, почти шепотом, я спрашиваю: «Эй, ребята, вы в порядке?»
Руиз и Сучолас кивают. Как и Хью Холл, который рядом с Руизом.
«Напрягите свои яйца. Вы можете просто подохнуть в конце этой херни».
Они пялятся на меня без выражения, потоки дерьмовой воды бегут по их лицам. Сучолас снова плюет, но делает это тихо. Они поняли суть.
Тот факт, что мои люди не говорят ни слова в ответ, свидетельствует о дисциплине. Они злы и несчастны, но не проявляют этого. Мы оба играем в игру, солдаты и унтер-офицеры. Я горжусь их дисциплиной, но в то же время сверхбдительно реагирую на первое же нарушение правил.
Я так сильно прессовал свою команду за 10 месяцев, что мы были в Ираке, что меня должны презирать. Еще на базе ходит давний слух о носке, полном пятидолларовых купюр, которые собрал взвод, небольшая ставка на то, кого из трех ведущих сержантов подстрелят первым: Фиттса, Кантрелла или меня.
Продвигаемся по траншее. Нам осталось пройти еще почти 2 километра. Лунный свет указывает путь; он такой яркий, что мы не утруждаем себя очками ночного видения. Мы медленно спускаемся к большой трубе, которая пересекает канализационную траншею прямо на уровне головы. Оно старая, ржавая и выглядит нестабильно. Я поворачиваюсь к старшему сержанту Майку Смиту. Смитти проходит мимо меня в окопе и забрасывает ногу на трубу.
В ночи эхом разносится металлический стон. Смитти пытается сдвинуть свой вес, а труба ноет в знак протеста. Он начинает цепляться, и кусок хорошего размера отваливается, оставляя зияющее отверстие в одной стороне. В пальмовых рощах вокруг нас полно сторожевых псов – хаджи-версия системы безопасности ADT [ADT Security Alarm Systems – система для охраны дома]. Они слышат шум и злобно лают в ответ. Лай становится неистовым. Смитти снимает сломанную трубу. Мы не можем с этим справиться, и теперь мы рискуем быть обнаруженными благодаря собакам. Весь отряд замирает. Я напрягаюсь. Здесь на кону миссия.
Мы снова преследуем Аюба Али, террористического снабженца оружием, который принес столько страданий в провинции Дияла с начала восстания шиитов в апреле. Когда мы впервые приехали в страну, мы понятия не имели, кто он такой. Постепенно, в течение лета, мы собрали информацию, свидетельствующую о существовании сети, поставляющей оружие и взрывчатку как ополченцам Махди, так и суннитским повстанцам. Аюб Али восседает на вершине этой подпольной группы.
Мы уже несколько раз пытались его поймать, но ему везло, и он уходил от нас на каждом повороте. Чем больше я узнаю о нем, тем больше я хочу его смерти. Он не идеолог или джихадист, он просто преступник, продающий орудия смерти тому, кто больше заплатит. Он помогает взрывать женщин и детей с целью получения прибыли. Уничтожение Али спасет бесчисленное количество невинных жизней.
Сегодня вечером мы отправляемся на поиски его последнего убежища. По сообщениям разведки, Али переехал на коневодческую ферму в сельской местности за пределами Мукдадии. Наша задача – подобраться как можно ближе, хорошенько осмотреть место и убедиться, что он там. Дерьмовая траншея предлагала самый верный способ подойти незамеченными этими свирепыми дворнягами.
Теперь, когда мы застряли на трубе, пересекающей нашу траншею, мы сталкиваемся с вероятностью сорвать операцию вообще. На спутниковых снимках, полученных перед миссией, этой трубы не было видно. Теперь я должен действовать так, как предполагалось. Мы не можем пойти на попятную. Если мы это сделаем, это будет признанием ошибки, а унтер-офицеры никогда не ошибаются. Мы лжем, как профессионалы, чтобы защитить этот образ непогрешимости, потому что это то, что связывает нас с нашими бойцами.
Если они верят в вас и в ваш пример, эти люди сделают всё, что у них попросят. Эта связь между солдатами – глубокая связь. Это корень того, что значит быть пехотинцем. В этой жестокости здесь и сейчас это то, что придает моей жизни ценность и смысл. Это не значит, что мои люди не будут меня презирать. Природа военного дела привносит крайнюю интенсивность в каждую эмоцию, особенно в бою. Мы любим, ненавидим и уважаем друг друга одновременно, потому что альтернативой является безстрастное забвение в смерти.
Я смотрю на трубу и беззвучно ругаюсь. Бойцам придется принять ванну. Это единственный способ продолжить миссию.
Я подобирал этих людей для этой миссии. Я выбрал специалиста Лэнса Оле за его мастерство владения ручным пулеметом SAW. Во время перестрелки Оле на своей «Пиле» – художник за работой. Он говорит как гангста-рэпер, но носит ковбойские шляпы и слушает Metallica. Ни армия, ни другие миры, которые он оккупировал, не подготовили его к этому. Он протестующе стонет по поводу предстоящего нам заплыва брассом.
«Ох. Ооох».
«Заткни ебальник», - шипит Хью Холл.

Рядом со мной стоит старший сержант Майк Смит. Он наш гуру наземной навигации, хотя обычно он командир Брэдли, а не пехотинец. Я киваю ему и указываю вниз, и он гримасничает, прежде чем сделать глубокий вдох. Мгновение спустя он спускается в канализацию и крутится вокруг дна трубы. Я слышу, как он выныривает на поверхность с другой стороны и выдыхает. Кто-то вручает ему его оружие.
Следующим идет сержант Холл. Он не колеблется, и я не удивлен. Я считаю его одним из лучших солдат роты Альфа. Он ныряет в грязь и снова появляется на дальнем конце трубы. Лунный свет выдает адские страдания Холла. Он скользкий от сточных вод; с его кевлара капает охровая слизь. Джон Руиз видит его состояние, но не вздрагивает. Он ныряет под трубу и секунду спустя вырывается на поверхность рядом с Холлом.
Я следующий. Я закрываю глаза и зажимаю нос. Я иду в грязь, ощупывая путь под трубой. И вот я на другой стороне. Миса, Сухолас и сержант Чарльз Кнапп следуют за мной.
Мы продолжаем идти по траншее, больше заботясь о сторожевых псах, чем о стрельбе. Наконец, мы подошли к участку пальмовой рощи, где, кажется, нет собак хаджи. Выползаем из канализации и движемся по роще. Сейчас 03:00, и наступил ночной холод. Промокшие до костей, мы начинаем дрожать. Я почти желаю вернуться в дерьмовую траншею. Там было теплее.
Мы подкрадываемся к сараю примерно в 350 метрах от главной резиденции Али. Отряд прочесывает его, надеясь найти кого-нибудь и задержать, но он пуст. Мы маневрируем к комплексу. Наша задача – увидеть это место, изучить его расположение и оборонительные сооружения. Если возможно, батальон хочет, чтобы мы попытались вывести людей из комплекса. Если они залезут в машины, мы можем вызвать вертолеты, чтобы они последовали за ними, и другие поймают их с помощью Брэдли. Сразить этих парней на дороге, пока они сидят в машинах, будет проще, чем штурмовать укрепленный и защищенный комплекс.
На своих животах мы ползем вперед, тела всё ещё дрожат от холодного ночного воздуха. Мы уже почти достигли хорошей точки обзора в сотне метров от комплекса, когда рев двигателей нарушает тишину ночи. Какофония становится оглушительной. Вокруг нас от ярости воют сторожевые собаки. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как прямо над нами проносится пара вертолетов «Блэкхок». Они прижимаются к земле, затем парят над комплексом.
Я слышу, как люди кричат по-арабски. Один луч света пронизывает ночь, затем появляются другой. Охранники Али включают прожекторы. Вскоре весь комплекс в огнях, и вокруг нас рыскают прожекторы. «Птички» непреднамеренно скомпрометировали нашу миссию. Ругаясь, мы отползаем к сараю, затем устремляемся в пальмовую рощу. Позади нас комплекс полностью встревожен. Сторожевые собаки рычат. Прожекторы шарят. Мы не можем оставаться здесь. «Блэкхокс» падают и скользят над головой. Их вращающиеся роторы обрушивают на здания мини-ураганы ветра и пыли. То, что было тишиной, превратилось в полный хаос.
Мы идем пешком 4 километра обратно к нашим Брэдли, не говоря ни слова. Это была идеальная операция, пока она не была испорчена из-за недоговоренности парой вертолетных пилотов. Вонючие, разочарованные и вспыльчивые мы садимся в наши машины. Мы знаем, что это был наш последний шанс найти Али. Эта миссия - наша лебединая песня в провинции.
Наше подразделение собирается отправиться в Фаллуджу, город с населением около 350 000 человек в беспокойной провинции Анбар, на берегу реки Евфрат. Фаллуджа находится под полным контролем повстанцев с апреля, когда операция Vigilant Resolve («Бдительная решимость»), наступление морской пехоты, запланированное в ответ на ужасное и широко разрекламированное повешение 4 американских контрактников, была отменена по политическим причинам. [31 марта в центре Фаллуджи в засаду попали машины американских военных контрактников из частной фирмы «Blackwater». 4 из них были убиты, их тела пронесены через город и повешены на городском мосту. США провели две отдельные операции в Фаллудже: первую в апреле 2004 г. (Операция «Бдительная решимость» - начата 5 апреля 2004 года), а вторую – в ноябре и декабре 2004 г. - Операция «Аль-Фаджр» («Призрачная ярость»))] Джархеды просто возлюбили это [The jarheads – прозвище морпехов США]. Всё, чего они хотели – это покончить с повстанцами раз и навсегда. Морская пехота. Возможно, они просто худшие исторические ревизионисты всех времен. Но в своей сути они яростно гордятся и страдают от несправедливой борьбы. Бог любит их всех.
Через 2 дня несчастья Диялы останутся позади – СВУ на местной автомагистрали, ополчение Махди в районе Мукдадии и перестрелки между домов в центре города. Мы ещё не знаем, как сильно по ним будем скучать. Мы покидаем хорошую жизнь и отправляемся в мать всех городских сражений.
Я прислоняюсь к переборке «Брэдли», моя форма всё ещё мокрая. Мои мальчики сильно дрожат от холода. Некоторые вытирают лица тряпками. Петр Сухолас, мой новый руководитель группы «Браво», сидит рядом со мной, с оружием между ног, ствол касается пола. Я жду, что он снова начнет зло высказываться в адрес президента Буша. Сучолас – либерал нашего взвода. Он влюбился в Майкла Мура [Michael Moore - американский режиссер – документалист] после просмотра фильма Fahrenheit 9/11 на пиратском DVD. К счастью, его шаткие подозрения в том, что президент Буш намерен завоевать мир, ни в малейшей степени не влияют на его готовность к битве. Когда начинается стрельба, он думает только об убийстве других парней и спасении своих людей. Вот почему я люблю Петра Сучоласа.
Теперь он спокойно сидит рядом со мной. Новость о том, что мы едем в Фаллуджу, заставила всех задуматься. У Сучоласа ледяная вода вместо крови. В бою он совершенно спокоен, но даже ему тревожно думать о том, с чем мы скоро столкнемся.
Брэдли везут нас обратно на базу. Мы выходим и направляемся к нашему изолированному трехэтажному бараку. От того места, где мы живем, до телефона можно дойти пешком за 25 минут. Операционный центр батальона находится на расстоянии более километра. Даже бывший морг иракской армии, который служит нашей столовой, находится в полукилометре от нас.
Наша форма грязная. Чистка – непростая задача. У нас есть пара иракских стиральных машин, но в настоящее время в нашем здании нет электричества. Придется мыть вручную. Мы с Фиттсом приказываем людям собрать как можно больше аэрозольных баллончиков с чистящим средством Simple Green, сколько они смогут найти. У нас тоже нет водопровода, поэтому душевая на первом этаже бараков служит в основном складскими помещениями.
В темноте снимаем грязную форму и приступаем к работе. Вскоре мы все замерзли и неконтролируемо дрожали, пока чистили форму и отмывали её водой из бутылок. Когда форма станет настолько чистая, насколько это возможно, мы принимаем душ с бутилированной водой и намыливаемся остатками Simple Green. Грязь из канализационной траншеи стекает с нас, когда холодная вода обжигает наши тела. Нам нужно успеть поспать до рассвета, чтобы снова почувствовать себя хоть наполовину людьми.
Как только мой отряд окажется в своей локации, я рухну на свою койку в надежде быстро вздремнуть. Несмотря на усталость, сон дается нелегко. Мой разум отказывается отключаться.
Фаллуджа.
[Фаллуджа - город в иракской провинции Аль-Анбар, в 40 милях к западу от Багдада. В планировании США до начала операции было отмечено, что большинство из 50 000 зданий Фаллуджи были жилыми и густо забиты. Планировка города была случайной, без различия между жилыми домами, предприятиями и промышленностью, в то время как район Джолан на северо-востоке города был сформирован из «извилистых переулков и клубка улиц».
В 2003 году Фаллуджа описывалась как «самое враждебное место в Ираке», где «обстрелы с применением гранат и стрельба из проезжающих мимо проезжей части были повседневным явлением». Фаллуджа стала местом стремительного роста напряженности между США и оппозиционными силами. В апреле 2003 года американские войска открыли огонь по иракским демонстрантам во время антиамериканского митинга, в результате чего погибли 15 человек. В ноябре 2003 года, за 5 месяцев до первой операции в Фаллудже, американский вертолет Chinook был сбит зенитной ракетой за пределами города, в результате чего погибло 16 солдат, находившихся на борту.]

Когда я впервые узнал, что нас перебросят в Фаллуджу, я вскинул кулак и взволнованно закричал. Итог. Мы застряли в глубине войны, безуспешно гонявшись за дерьмоголовыми вроде Аюба Али через пальмы и долины. Мы пропустили августовскую битву при Наджафе, в которой были уничтожены сотни ополченцев Махди и парализована уличная армия ас-Садра – по крайней мере, на данный момент. [Najaf - Первая перестрелка произошла между подразделениями 11th Marine Expeditionary Unit (MEU – экспедиционный отряд морской пехоты) и «Армией Махди» 2 августа 2004. Патруль Объединенной противотанковой группы (CAAT - Combined Anti-Armor Team) Alpha подошел к родильному дому, расположенному прямо через дорогу от дома Муктады аль-Садра на окраине города. Морские пехотинцы сообщили о гибели более 70 противников после почти часа боев. Армия Махди постоянно пополняла запасы людей и оружия, используя путь через кладбище Вади-ус-Салам. CAAT Alpha столкнулся с огнем из минометов, гранатометов (реактивных гранат) и стрелкового оружия, в результате чего был ранен один морской пехотинец, пока у подразделения не закончились боеприпасы. Рота Браво была отправлена для прикрытия к СААТ Альфа. Вскоре после этого обе стороны отошли в свои опорные пункты.
Крупный конфликт начался 5 августа, когда армия Махди напала на иракский полицейский участок в час ночи. Их первая атака была отражена, но армия Махди перегруппировались и атаковали снова в 3 часа ночи. Вскоре после этого по просьбе губернатора Ан-Наджафа были отправлены силы быстрого реагирования (QRF - quick reaction force) из MEU. Около 11 часов утра QRF подвергся обстрелу из крупнокалиберных пулеметов и минометов Армии Махди в районе Вади-ус-Салам, крупнейшего кладбища в мусульманском мире площадью около 7 квадратных миль, с множеством больших подземных гробниц, туннелей и наземных памятников.
Вертолет морской пехоты США UH-1N был сбит огнем из стрелкового оружия на второй день боев при выполнении авиационной поддержки, экипаж выжил. 4 американских военнослужащих были убиты в тяжелых уличных боях между Армией Махди и американскими и иракскими войсками , пока 7 августа MEU временно не ушел. К 9 августа США добавили к сражению три армейских батальона: 1 батальон 5-го кавалерийского полка, 1 -я кавалерийская дивизия; 2-й батальон 7 кавалерийского полка, 1 -я кавалерийская дивизия; 1 батальон 227 авиаполка, 1 -я кавалерийская дивизия.
Бои начались в центре города, а затем перешли на кладбище. Через несколько дней боевые действия переместились в окрестности мечети Имама Али, когда армия Махди отступила и укрылась там. Армия Махди использовала большие отели, выходящие на кладбище, в качестве позиций для пулеметов. Брэдли выпустил ракеты TOW по позициям пулеметов Махди, в то время как солдаты из Alpha и Bravo Co. 1-5 Cav атаковали несколько из этих отелей. После ожесточенных рукопашных схваток и боев между комнатами отели были взяты под охрану. 26 августа 2004 года два F-16, вылетевшие из Балада, сбросили четыре 2000-фунтовых JDAM (Joint Direct Attack Munitions) на два отеля, которые использовались повстанцами. Успешный авиаудар нанес сокрушительный удар по Садру и привел к поспешному урегулированию конфликта с аятоллой Систани на следующее утро, что позволило Ас-Садру и остаткам его ополчения покинуть Наджаф.
Сражение закончилось 27 августа 2004 г. прекращением огня в результате переговоров: боевики армии Махди перед отъездом сдали оружие, и никто из них не был задержан, американцы умеют держать своё слово; Батальон морской пехоты и иракская полиция взяли под контроль безопасность в городе. Спорадические бои продолжались несколько месяцев. Окончательное соглашение между США и Муктадой ас-Садром было достигнуто к концу сентября, и боевые действия прекратились в начале октября. Бои распространились на провинцию Наджаф и продолжались еще несколько месяцев, прежде чем окончательно стихли.
Армия США – 8 убитых, 100+ раненых; повреждено 2 танка, уничтожено 4 бронетранспортера.
Армия Ирака – 40 убито, 46 ранено, 18 захвачено. Повстанцы – 1594 убиты, 261 взят в плен] Возможно, теперь у нас будет шанс принять участие в чем-то действительно решающем. Мой адреналин уже начал течь по венам.

Позже этим утром мы выходим из бараков, чтобы взорвать собственное оборудование. Сообщения разведки говорят нам, что защитники Фаллуджи, которых может насчитывать до 3000 суннитов и иностранных боевиков, хорошо вооружены – нашим собственным оружием. Помимо стандартных автоматов АК-47, пулеметов ПКМ и реактивных гранат, сунниты и иностранные боевики в городе приобрели американское оружие, бронежилеты, униформу и кевларовые шлемы. Они также использовали украденные заграждения Texas для блокировки дорог, ведущих в Фаллуджу. Барьеры Texas – это пятитонные железобетонные заграждения, которые будут препятствовать движению наших автомобилей.
Мы не знаем, как разрушить барьеры Texas, и никогда раньше не сталкивались с нашей собственной защитой и оружием. Джон Руиз, который написал на костяшках пальцев фразу «fuck you» в честь наших каникул в Фаллудже, во время одной встречи вслух задумался, могут ли наши пулеметы SAW пробить наши собственные бронежилеты.
Сегодня мы узнаем. Наши Брэдли доставляют нас на наше стрельбище, сразу за проволокой. Обычно мы стреляем по всплывающим целям, человеческим силуэтам, которые позволяют нам отточить меткость нашего оружия, убедившись, что наши прицелы точно настроены. Не сегодня. Вытаскиваем пару пластин из бронежилета и устанавливаем их с разными интервалами на полигоне. Пластины хорошо выдерживают даже наши бронебойные патроны. Это хорошие новости и плохие новости. Наше оборудование мирового класса, но некоторые из наших врагов будут носить его.
Наконец, с нашими SAW мы обнаруживаем слабость. Если мы поразим пластины несколькими концентрированными очередями, наши пули пробьют пласт брони, защищающую сердце и легкие солдата. Когда мы закончили, тарелки выглядят как решето. И это открытие также имеет двойное влияние на моральный дух – враг захватил наши SAW. Мы ведем гонку вооружений сами с собой – мы знаем, как убить врага, но он может убить нас точно так же.
Далее мы работаем над тем, как взорвать техасские заграждения. В этом упражнении мы работаем с Брэдли и танками и обнаруживаем, что выстрел из основного орудия из танка Абрамс – лучший вариант. 120-миллиметровый снаряд разрушает даже самый толстый бетонный барьер. Пока у нас нет оснований полагать, что боевики захватили танки.
После обеда появляется наш командный сержант-майор, сорокашестилетний Стив Фолкенбург с кучей оставшихся вкусностей Восточного блока. Он вооружается РПГ и АК-47 и целится в пару разбитых Хаммеров, которые вытащили на стрельбище. Он пуляет по машинам из гранатометов и стреляет из стрелкового оружия, каждые несколько минут останавливаясь, чтобы осмотреть повреждения. Он ищет слабые места в системе брони. Весь день он занимается этой работой и делает обильные записи. Наконец, удовлетворенный, Фолкенбург приступает к разработке дополнительных частей «деревенской брони», чтобы прикрыть наши уязвимые места.
Мы переходим к линейке техники и работаем с танками Bradleys и M1A2 Abrams, отрабатывая наши техники взлома укрепленных домов. Уже несколько недель мы работаем круглосуточно. День за днем, ночь за ночью маниакальная рутина утомляет нас. Мы репетируем наши роли взломщиков, уточняем основы зачистки помещений. Каждая миссия в Мукдадии служит тренировочным учением. Мы оттачиваем нашу тактику; мы тренируемся на разных системах вооружения. Теперь каждый во взводе хорошо знаком со всем, что есть в нашем арсенале. Каждый боец может водить Брэдли и работать на радио. Каждый человек в моем отряде проходит медицинские курсы боевых спасателей. Я говорю им, что они должны быть сами себе врачами.
В то же время мы продолжаем боевое патрулирование в районе Диялы продолжительностью от 12 до 15 часов. Мы готовимся к бою, продолжая оставаться в нём. Это делает нас хрупкими и усталыми.
Ближе к закату мы заканчиваем. Танки откатываются через дорогу на базу. Мой взвод остается, и ему поручено охранять мешки с песком и всплывающие цели от мародерствующих иракских воров. Местные все украдут.
Это легкая задача, и я растягиваюсь на трапе одного из наших Брэдли. Фиттс прихрамывает и садится рядом со мной. Пока сержант Кантрелл в отпуске, Фиттс исполняет обязанности сержанта нашего взвода.
«Не хочу тревожить тебя, но у меня начинаются ранние стадии предтравматического стрессового расстройства. Я хочу официально заявить, что я почти уверен, что мы все умрем, чувак», - говорю я с таким сарказмом, какой только могу собрать.
Фиттс усмехается. «Ты знаешь, ты трудный подчиненный».
«Может, ты просто не справляешься со мной как со своим подчиненным», - парирую я. Он уже реорганизовал взвод, что наверняка разозлит Кантрелла, когда тот вернется.
Пока мы вдвоем курили и шутили, наблюдая, как иракское солнце садится за горизонт, появляется капитан Шон Симс, командир нашей роты, и проходит мимо нас, чтобы забраться внутрь нашего Брэдли. Он садится и закидывает ноги вверх. Он был напряженным и вспыльчивым с тех пор, как мы получили заказ на Фаллуджу. Я также видел, как он почти каждую ночь приходил в колл-центр, чтобы поговорить с женой. До октября он делал это редко.
«Старший сержант Фиттс и старший сержант Беллавиа. Как ваши дела, джентльмены?»
Я немного удивлен дружелюбным тоном Симса. Когда Фиттс вернулся к нам летом, его раны зажили лишь наполовину, и наш капитан попытался выгнать его из роты. Фиттс разозлил его, ударив враждебно настроенного полицейского Мукдадии по лицу своим кевларовым шлемом. Старшие сержанты часто злили начальство, но Фиттс был особенно хорош в этом.
«У нас все хорошо, сэр. А у вас?» - осторожно отвечает Фиттс.

У меня с капитаном Симсом тоже напряженные отношения. В апреле во время перестрелок в Мукдадии мы сражались разрозненными отрядами без общей координации. Позже я слышал, что Симс никогда не покидал своего Брэдли во время боя. Командир, идущий на земле, всегда желаннее, чем тот, кто сидит в бронетранспортере. После этого я усомнился в его суждениях на поле боя. Позже наши отношения чуть не разорвались после того, как мой отряд застрелил трех иракцев, заложивших СВУ, которые оказались племянниками местного хорошего парня, иракского офицера безопасности. Вместо того, чтобы поверить в мою версию событий, он взял у моих людей показания под присягой и даже рассматривал возможность начать официальное расследование. Симс оставил эту идею по настоянию ответственного офицера нашей роты и других вышестоящих руководителей, но этот инцидент создал неприятный осадок между нами.
Капитан Симс молча смотрит на закат. Не уверенный, что он нас слышал, я спрашиваю: «Как вы, сэр?».
«Мне было лучше».

Мы сами можем сказать. Он выглядит измученным, и четверть его лица покрыто стресс-прыщами. С тех пор, как появилась новость, Симс неустанно работал. Он редко спит. Вместо этого он внимательно изучает поступающие разведданные, изучает и пересматривает планы, составляемые штабом батальона. Он часами сидел ночью с капитаном Дугом Уолтером, нашим предыдущим командиром роты, обсуждая детали и работая над новыми идеями.
Капитан Симс даже хотел использовать Мукдадию для генеральной репетиции перед Фаллуджей. Он предложил всей оперативной группе провести оцепление и обыск города, очистив каждую комнату и каждый дом. Я подумал, что это бриллиантовая идея, и она показала, что у Симса крепкие яйца, чтобы предложить такую идею. Конечно, командование батальона отвергло эту идею, опасаясь, что такая «тяжелая рука» взбудоражит местных жителей [heavy hand – идиома, означает проявление жесткой власти]. Тем не менее то, что он хотел это сделать, вселило в нас новое уважение к нашему командиру. Нам насрать на волнение местных жителей; это касается нас, а они и так уже взбудоражены. Использование максимальной силы – это именно то, что мы хотим сделать.
Капитан Симс отрывает взгляд от заката и поворачивается к нам. «Что ты думаешь о тренировке?».
Ни Фиттс, ни я не колеблемся. Мы даем ему некоторую информацию, и он делает записи. Я поражен. Он никогда раньше меня так не слушал. Мы говорим о работе, пока сумерки не настигают нас. Понятно, что капитан Симс искренне хочет нашего мнения. В конце концов разговор принимает другой оборот.
«Откуда вы оба?» - спрашивает Симс.
«Рэндольф, Миссисипи», - отвечает Фиттс.
«Буффало, Нью-Йорк», - отвечаю я.
«Почему вы двое пошли в пехоту?»
Я отвечаю первым: «Стивен Сондхейм».
«Какой?»
И Фиттс, и Симс смотрят на меня.
«Стивен ёбаный Сондхейм».
«Ты имеешь в виду композитора?» - спросил Симс.
«Какую херню ты несёшь, бро?» - говорит Фиттс. Итак, этот парень кое-что обо мне не знает.
«Я был театральным боссом», - начинаю объяснять я.
«Ни хрена себе».
«Несомненно. Руководство музыкальным театром и сценическое искусство. В итоге я основал свою собственную театральную труппу в Буффало. Сондхейм, ну, я любил его работы. Он был моим идолом, чел».
«Это совсем другая сторона тебя, сержант Беллавиа».
«Он написал мюзикл «Ассассины». В основе, бесправные американцы убивают президентов, кроме того, что они портят свою историю. Джон Уилкс Бут совершает самоубийство, Леон Чолгош убивает МакКинли из-за девушки, Ли Харви Освальд на самом деле стреляет в Джона Кеннеди – вот такое дерьмо».
Я затягиваюсь сигаретой. И Фиттс, и Симс просто смотрят на меня. Я думаю, седеющий пехотинец, который любит Сондхейма, шокирует больше, чем тот, кто любит Майкла Мура.
«Хорошо, поэтому я переписал его, чтобы сделать его исторически точным и показать, почему эти неудачники убили наших президентов. Когда моя театральная труппа поставила его, Сондхейм остановил мое представление и пригрозил подать на меня в суд. Я назвал это блефом. Только он не блефовал.
«Следующее, что я осознал, я – полевой пулеметчик».
Симс и Фиттс рассмеялись.
Я спрашиваю капитана Симса: «Что заставило тебя пойти в пехоту, сэр? Как ты здесь оказался?»
«Мой отец был полковником во Вьетнаме. Я пошел в Техасский A&M [Техасский университет]. Женился на любви всей моей жизни, решил пойти в армию. Отец сказал мне, что я могу быть тем, кем захочу, но никто не будет уважать меня, если я не начну в пехоте. И мне это понравилось, так что я здесь».
Он сделал паузу, затем добавил: «У меня есть маленький мальчик. Сержант Фиттс, у вас двое детей, верно?»
«Теперь трое детей, сэр. Два мальчика и двухлетняя дьяволица, которая управляет моей жизнью».
«Вы женаты, сержант Белл?» - спрашивает Симс.
«Так точно. У нас есть четырехлетний мальчик, Эван».

Симс снова смотрит вдаль. Обмен персональными данными кажется мне непрофессиональным, пока я не понимаю, что капитан Симс пытается здесь кое-что сделать. Он преломляет с нами хлеб, мирится. Улаживает наши разногласия.
«Как дела у твоих бойцов?» - спрашивает Симс.
«Они великолепны. Все они отличные дети», - говорит Фиттс.
«Нам повезло, сэр».
«Как они относятся к отчетам разведки?»
«Ну», - начинаю я, - «я нарисовал зеленую стрелку в нашей гостиной. Она указывает на восток. Думаю, мы могли бы теперь приучить их молиться 6 раз в день».
Я знаю, что бойцы готовы ко всему, но они тоже напряжены. В последние дни исчезли все типичные скандалы и ссоры, свойственные пехотинцам. Те, у кого есть обида, помирились друг с другом. Даже Кантрелл сделал это перед тем, как уйти в отпуск в начале месяца.
Однажды ночью Кантрелл возвращался в зону взвода, когда сержант-майор Стив Фолкенбург заметил его и подъехал на автомобиле «Хамви». Он сказал Кантреллу подняться на борт. Эти двое плохо скрывали ненависть друг к другу. Их взаимоотношения начинались не так, но конфликт в начале развертывания нанёс ущерб их отношениям. Это была возможность зарыть топор. Когда Фолкенбург попрощался с Кантреллом, он посмотрел ему в глаза и заметил: «Знаешь, мы не сможем вернуть их всех».
Наш взводный сержант мрачно кивнул. «Я знаю, но мы с этим разберемся».
Тот же дух примирения побудил капитана Симса разделить с нами этот закат. Уже последние недели изменили мое мнение о нём. Возможно, неуверенный в битве, Симс находится в своей стихии при планировании и подготовке к стандартному событию. У него нет эго, вложенного в его идеи, и он искренне стремится к тому, чтобы сделать компанию бойцов ещё более способной, ещё более жесткой.
«Знаете что, сэр?» - говорю я наконец: «Все будет хорошо».
Фиттс оглядывается, плюет жвачкой в пыль возле рампы. «Насколько я понимаю, сэр, Фаллуджа не может быть хуже, чем слышать блядские завывания сержанта Белла каждые 5 секунд из-за того, что у меня недостаточно батарей или сорокамиллиметровых патронов. Этот парень невероятный. Настоящая боль в заднице».
«Сержант Белл, ты правда такой требовательный?» - сказал Симс с притворным удивлением.
«У меня есть потребности, сэр», - объясняю я. «Сержант Кантрелл удовлетворил эти потребности. Этот новый парень, которого ты привел – он такой хуй. Доктринально, конечно. Но он просто не из общительных персон».
Фиттс усмехается: «Общительная персона».
Симс посмеивается, но вскоре снова становится задумчивым. Он ещё не закончил с нами. После ещё одной долгой паузы он спрашивает: «Вы хорошо знали старшего сержанта Розалеса?».
Розалес был убит весной во время боя по дороге в Наджаф. Его машина была атакована, и он был ранен. Несмотря на свои раны, он продолжал сражаться, стреляя из своего оружия, пока не умер. Он ни разу не сообщил никому о своем ранении.
«Да, сэр, я знал его. Все мы», - объясняю я, - «он был отличным парнем. Его жена была занята финансами, поэтому они отправились вместе. У них родился маленький мальчик».
Мы назвали наш импровизированный тир в честь Розалеса, но Фиттсу это показалось горьким. «А что мы ему даем? Это кусок дерьма в его честь».
Я киваю головой. «Да. Когда люди умирают в армии, это не так, как в реальном мире. Они умирают, и это просто как если бы они ушли в отпуск или отправились на новую станцию. Это нереально, пока не накроет совсем, я думаю».
Симс кивает: «Кажется, так оно и есть, не так ли».
«Когда вернетесь домой, сэр, усадите своего маленького мальчика рядом с отцом. Расскажите ему о нас, ладно? Наша война. Как мы сражались. Они нас не тронут. Они никогда нас не тронут. У нас все будет хорошо».
«Говоришь как человек, в которого никогда не стреляли повторно».
Фиттс в последнее время часто приземляет такой фразой.
«Чувак, мне нужно снова услышать эту историю?».
Симс усмехнулся: «Каждый раз, когда я это слышу, становится лучше».
«9 апреля 2004 года. Мы сталкиваемся с вражеским элементом размером с роту».
«Фигня, это был двенадцатилетний мальчик с винтовкой 22-го калибра».
Фиттс пожимает плечами: «Ну, этот маленький ублюдок мог стрелять».
Фиттс задирает штанину и рукава, и мы видим повреждения. Шрамы того дня в Мукдадии навсегда останутся на нём, как плохие татуировки.
Их вид отрезвляет капитана Симса. Он соскальзывает со скамейки в «Брэдли» и прыгает на землю рядом с рампой. Обернувшись, он смотрит нам в глаза.
«Вы двое – лучшие командиры подразделений в батальоне. Все это знают. И все ждут от вас двоих, что вы подадите пример». Комплимент застает нас обоих врасплох. «Мы потеряем людей».
«Мы знаем, сэр».
«Мы собираемся пройти испытания. Мы все будем проверены».
Тишина. Ждем.
«Единственный способ пережить это – оставаться вместе».
Мы киваем головами. Симс говорит от всего сердца.
«Я горжусь мужчинами», - продолжает он. «Я горжусь тем, что веду роту Альфа в бой».
«Hooah [Боевой клич армии США. Или же военный термин – How Our Opinions Are Heard – Как слышно наше мнение], сэр».
«Благодарю, сэр».
Мне нужно было, чтобы он все это сказал. Я смотрю, как капитан Симс уходит в сгущающуюся тьму, и все мое представление о нем изменилось менее чем за 20 минут.
Я бы умер за этого человека.
Мы с Фиттсом остаемся на трапе, тишина между нами густая, словно кокон. Солнце давно ушло, и мы смотрим в темноту.

[США начали операцию «Бдительная решимость» (Operation Vigilant Resolve) 5 апреля 2004 года. Все дороги в Фаллуджу были закрыты, а с 19:00 до 6:00 был введен строгий комендантский час. Женщинам, детям и пожилым мужчинам не разрешалось покидать город до 9 апреля 2004 г., когда в городе уже велись ожесточенные бои, включая бомбардировку комплекса мечети в центре города 7 апреля.
Необходимость минимизировать сопутствующий ущерб была четко обозначена при планировании операций. Защита гражданских лиц подчеркивается, например, в Правилах ведения боевых действий 1-й дивизии морской пехоты США в Фаллудже.
Две оперативные группы батальона численностью около 2000 солдат возглавили первый штурм Фаллуджи 5 апреля. Их поддерживали десять танков M1A1 и батарея мощных гаубиц M198. Полки морской пехоты атаковали с северо-запада и юго-востока. При поддержке реактивных истребителей и боевых вертолетов американские войска в течение нескольких недель вели интенсивные уличные бои в городах до 28 апреля 2004 г., когда город был передан иракским войскам.
В Полевом руководстве США 2004 года по противоповстанческим операциям говорится, что «Американский способ ведения войны заключался в замене людских ресурсов огневой мощью». В результате американские войска часто прибегают к огневой мощи в виде артиллерии или авиации при каждом контакте. Америка не надеется, что американские бабы новых солдат нарожают]

Глава 2

За гранью искупления (Beyond Redemption)

4 ноября 2004 г.
Ночь становится холодной, но мы не двигаемся. Фаллуджа давит на наши умы. Фиттс не говорит, но я знаю, что его мысли совпадают с моими. Мы столкнемся с с трудностями нашей жизни в Фаллудже. Я бы волновался больше, но с возвращением Фиттса во взвод, я чувствую, что мы с этим справимся.
По всем правилам, Колина Фиттса даже не должно было быть в Ираке. 3 пулевых ранения – это обычно билет на пенсию по медицинским показаниям и проверка на инвалидность. Но не для Фиттса. Он прошел через трубопровод раненых из Диялы и Багдада через Германию, а затем приземлился в Армейском медицинском центре Уолтера Рида в Вашингтоне, округ Колумбия. Он пробыл в США достаточно долго, чтобы увидеть, как родился его третий ребенок, а затем, издеваясь, вернулся в Германию, где дружелюбный сержант дал ему APFT тест [Army Physical Fitness Test].
Однажды летним днем он снова появился. Без фанфар, но я никогда не забуду, как он хромал обратно в расположение роты. Мой боевой дух резко вырос. Подполковник Ньюэлл даже наградил его Бронзовой звездой за доблесть.
Правда в том, что Фиттс не должен возвращаться к нам. Его тело не зажило полностью. Он прихрамывает. У него болят руки. Его нога всегда жесткая, и иногда я застаю его в приступе сильной боли.
Трудно не любить парня, который жертвует многим ради тебя.
Мы болтаем на рампе около часа, прежде чем нам разрешат идти домой. Мы собираем вещи, и наши Брэдли отвезут нас обратно в наши казармы, где мы обнаруживаем десятки тракторных прицепов Het и Hemmit, припаркованных рядом с территорией нашей роты. Это огромные буровые установки, используемые для перемещения наших танков и Bradley на большие расстояния. Транспортники практически заняли весь открытый грунт. Вокруг их гигантских грузовиков разбросаны мешки с бельем, набитые рюкзаки и груды снаряжения. Их прибытие подтверждает, что большие планы уже существуют. Фаллуджа – пункт назначения.
Мы складываем свое снаряжение и отправляемся перекусить. Когда мы с Фиттсом подходим к столовой, мы замечаем подполковника Питера Ньюэлла. Его окружают концентрические круги репортеров и видеооператоров. Они толкают друг друга, чтобы приблизиться, и соревнуются, чтобы задавать вопросы. Удивительно, что здесь, в глубине войны, такое волнение. Даже во время восстания шиитов прошлой весной здесь, в Дияле, было мало репортеров. Журналисты приехали в передовую оперативную базу Нормандия, чтобы поехать с нами в Фаллуджу. Теперь ясно. В отличие от апреля прошлого года, здесь не будет уступок.
Вид такого количества журнашлюх вызывает у нас дурное настроение. Хорошим пехотинцам неинтересно играть в нянек для репортеров в разгар боя.
Фиттс открывает дверь столовой. Когда мы заходим внутрь, я чуть не падаю на задницу. К нашему удивлению, помещение было благоустроено для репортеров как раз вовремя. Вместо бетонного пола, забитого грязью, столовая теперь облицована искусственным мрамором. Проблема в том, что тот, кто это придумал, забыл учесть, насколько это будет скользко, особенно для пехотинца в обуви с песком на подошвах.
Добираться до подносов с ужином – всё равно что идти по катку. За столами я смотрю, как молодой пехотинец поскользнулся и упал. Он падает на спину, еда, столовое серебро и посуда разлетаются во все стороны.
Репортеры везде. Они смирились с беспорядком и теперь собираются вокруг нас и глазеют. Эти журналисты безупречно одеты в дизайнерские брюки цвета хаки от Banana Republic [Банановая республика – идиома, так говорят о бедных странах, в которых высокий уровень коррупции и инфляции, слабая экономика, плохая медицина, низкая оплата труда, высокий уровень безработицы, пенсионный фонд разворован, для народа нет денег, но им советуют держаться]. Трудно не чувствовать тошноту.
Другой Джи-Ай поскользнулся и упал. Репортеры всё понимают, но не комментируют. Солдаты, смущенные, поднимаются.
Прямо перед обеденным залом репортер передает сигарету солдату и зажигает её для него. Внезапно у остального репортёрского стада появилась та же идея. Руки залезают в карманы, а большие пальцы поджигают сигареты перед усталыми пехотинцами.
«Это выглядит невъебенно глупо», - говорю я Гектору Диазу, сержанту снабжения компании «Альфа».
Сержант Кори Браун, неповоротливый монтанец, хватает поднос рядом с нами и становится в очередь рядом с Фиттсом. Он наш самый опытный командир Брэдли, но он совсем не ученый-ракетчик [Rocket scientist – особо компетентный в чем-либо человек], и я в настроении немного подкинуть масла в огонь.
«Диас. Следи за этим дерьмом», - шепчу я, и поворачиваюсь к Брауну.
«Привет, Гризли», - говорю я, - «эти ебаные репортеры съели последний бифштекс, чел. Чувак подобрал его, откусил, а потом плюнул в мусорное ведро. Ты можешь поверить этому засранцу? Ебаный Reuters. Я бы взял это у парня из AP, но у ебаного Reuters? Ты серьезно?»
Браун моментально доходит от нуля до бешенства. «Как его зовут? Рори Турдс? Ройтерс? ЭЙ, КТО РЕЙТЕР?!».
Фиттс хватает его за руку: «Браун, он просто трахает тебя, чувак. Reuters – это пресс-служба».
«Мне поебать, кто он! Он выплюнул хороший стейк в мусор, и я собираюсь избить его тупую задницу».
Мы с Диазом начинаем смеяться. Подходит первый сержант роты «Альфа», Питер Смит. Его воспитали в Германии отец-американец и мать-немка, его акцент настолько густой, что он может отразить осколки гранаты. Хотя на Октоберфесте он может чувствовать себя более комфортно, чем на параде 4 июля, наш сержант в роте «Альфа» - блестящий солдат.
«Беллавиа и Фиттс», - говорит он, - «Мне не нужно, чтобы его тупая задница устраивала блядскую сцену перед прессой».
Я пытаюсь вести себя возмущенно: «Первый сержант, что я, шепот призрачного замедлителя? Я не могу контролировать этого чувака. Это работа Фиттса».
«Мне плевать, чья это работа. Сделай это, или Кори в конечном итоге перестанет носить чин капрала и оденет хоккейный шлем для работы».
Мы с Фиттсом пытаемся успокоить Брауна, который, кажется, всё ещё ищет репортера, выплюнувшего стейк.
Когда мы садимся, чтобы поесть, лейтенант Эд Айван подходит к нам с журналистом, который держится в его тени. Айван, наш рыхлый рыжий ответственный офицер, работал на этой должности все 4 месяца. К его большому отвращению, Айван проводил импровизированное интервью с этим репортером от входа до салат-бара, а теперь уже перед нашим столом. Айван ставит поднос на стол и жует салат. Айван прищуривается с эрзац-озабоченностью, которая могла бы дать фору наиболее подготовленному выпускнику Джульярда [The Juilliard School - одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки]. Он вежливо улыбается на самые нелепые вопросы, касающиеся предстоящей операции в Фаллудже.
«О, я мало знаю о ядерном оружии или космической программе. Я думаю, что это намного выше уровня заработной платы младшего армейского пехотного офицера. Но стафф-сержанты Фиттс и Беллавиа могли ответить на этот вопрос, вероятно, лучше, чем я». Айван намеренно приподнимает бровь и тепло пожимает репортерам руку.
Мы с Фиттсом смотрим друг на друга, пока репортер задает нам вопросы без должного представления. Айван бросается прочь в толпу незнакомцев, слоняющихся по нашей новой столовой.
«Как бы вы описали бой обычным американцам дома?»
«Бой? Вы когда-нибудь играли в пейнтбол, сэр?» - Я спрашиваю его со всей серьезностью.
«Нет, но я разбираюсь в этом виде спорта».
«Скажите Америке, что бой похож на пейнтбол. За исключением того, что враг мотивирован фанатичной преданностью и использует пули, пытаясь убить вас. Но в основном это одно и то же».
«Убедитесь, что вы понимаете, что такое« убийство пулями», - добавляет Фиттс.
«Кто-нибудь из вас летает на вертолетах?»

На этот раз Айван возвращается к нашему столу с двумя другими репортерами. Он забирает у нас сбитого с толку журналиста и сбрасывает нашему взводу репортеров для Фаллуджи. Мы с Фиттсом пожимаем руку Майклу Уэру и его фотографу, хмурому русскому по имени Юрий Козырев. Эти двое резко контрастируют с подхалимничающими [brown-nosing – коричнево-носый - идиома, означает подлизываться, льстить] и постоянно сконфуженными когортами репортеров. Для этих двух нет ярлыка Банановой Республики. На груди у них перекрещиваются патронташи батареек для фотоаппаратов. Они носят зеленые брюки-карго, которые, возможно, грязнее всего, что носит специалист Тристан Максфилд. Максфилд – один из моих лучших солдат, но он категорически отказывается практиковать даже основы личного ухода. Его зловоние давно стало легендой и принесло моей команде прозвище «Грязные парни».
Уэр и Юрий тоже едят, как мы. Их не беспокоит столовое серебро, салфетки или правила поведения за столом. Они просто копаются руками, впитывая подливку быстрыми движениями хлеба по тарелкам, как будто не знают, сколько времени им придется есть и когда они получат новую еду. Они все пожирают. В любом ресторане дома их попросят уйти, но я заинтересован ими. Их манеры странно подходят для этой комнаты, где раньше проводились вскрытия.
Я слышал о Майкле Уэре. Он журналист журнала Time, у которого сложились тесные связи с повстанцами в Багдаде. Он присоединился к ополчению Махди во время наступления летом 2004 года в Ан-Наджафе. Несколько раз он чуть не погиб от огня американского танка. Al Qaeda передавала ему видео с обезглавливанием, пока он не перестал принимать их в сентябре. Он также написал душераздирающую статью о решительной перестрелке в Самарре. Он – лицо западной журналистики для джихадистов. Он также австралиец, и периодически обыгрывает этот факт, подчеркивая свой акцент.
[Статья из Time: Michael Ware. 11 октября 2004 г.
США предстоит много работы, если они собираются вернуть иракские города, удерживаемые повстанцами. Работа началась на прошлой неделе, когда 3000 американских и 2000 иракских солдат штурмовали Самарру. В сентябре переговоры с местными племенными группами помогли США приступить к размещению городского совета. Но соглашение было нарушено, и город перешел под контроль повстанцев. Шеф багдадского бюро Майкл Уэр сообщает из Самарры, где идет подготовка к битве за более жесткие опорные пункты, такие как Фаллуджа.
На прошлой неделе после того, как американские и иракские войска начали наступление рано утром в пятницу, в Самарре было много неприятных мест, но одно из самых неприятных было во взводе под командованием лейтенанта Райана Парди.
Потея на улицах, полных дыма и запаха кордита, Парди и его войска укрывались на огневых позициях, усеянных мясом повстанцев, разнесенных артиллерийским огнем из бронетранспортера США. Прижатые снайперами, люди оказались в ловушке рядом с трупами, борясь со зловонием, усиливавшимся с наступлением утра и повышением температуры. Когда, наконец, взвод смог двинуться с места, он мог делать это только под прикрытием грохота орудий и разноцветных дымовых гранат. К тому времени повстанцы, с которыми сражался взвод, просто растаяли. «Этот враг хочет разрушить наши силы, сохраняя при этом свои собственные», - сказал разочарованный Парди.
Если это цель повстанцев, им придется потрудиться, чтобы ее достичь. Наступление в Самарре разыгрывается по скользким правилам партизанской войны, которые американские войска все больше и больше осваивают. Основная часть того, что предполагает разведка, составляет от 200 до 500 повстанцев, как полагают, состоит из местных баасистов и бывших военных, борющихся за возвращение суннитского правительства или за национальное освобождение. Остальные - иностранные джихадисты и закоренелые иракские исламисты, которые прислушиваются к призыву террористических лидеров, таких как Абу Мусаб аз-Заркави. В течение нескольких недель боевики аз-Заркави заявляли о своем присутствии в городе. Всего за 2 дня до нападения появились сообщения о том, что по городу бродили вооруженные люди под характерными черно-желтыми знаменами, останавливали движение и конфисковали музыкальные кассеты, которые они считают антиисламскими, и заменяли их кассетами религиозного содержания.
В первые часы операции «Baton Rouge», поскольку штурм Самарры носил кодовое название, повстанцы даже не подозревали о том, что против них собираются тысячи солдат, тяжелая бронетехника и ударные вертолеты. Любую колонну, входящую в город, легко можно было принять за конвой для очередного патрулирования или зачистки. Но уже в понедельник вокруг города незаметно формировался отряд численностью в бригаду.
Сильнейшие бои достанутся бойцам закаленного в боях 1-го батальона 14-го пехотного полка. Батальон 1/14, дислоцированный в Киркуке на севере, кое-что знает об уловках и действиях повстанцев, столкнувшись с ними в Наджафе, Талль-Афаре и других местах. 1/14 будет следовать за 1-м батальоном 26-го пехотного полка, который первым нанесет удар по Самарре, пересекая длинный мост, ведущий в город, чтобы обеспечить плацдарм для войск, которые затем прибудут. Сразу после полуночи в пятницу утром сдвинулась 1/26. 1/14, не далеко позади, услышал стрельбу.
«Я нервничаю», - признался один из бойцов 1/14, 19-летний пехотинец с женой и младенцем дома. «Они говорят, что эти парни будут стоять и сражаться». Командир отделения делал все, что мог, чтобы озабоченные люди были сосредоточены на работе. «Давайте сделаем это утро худшим в их жизни», - бросил он вызов.
Может быть, но для обеих сторон. Сцена в Самарре была похожа на те, что были в Ираке, когда солдатам приходилось стрелять в городах. На одном перекрестке лежало тело мятежника, на куски разорванное 25-мм пушкой, в то время как мимо торопилась мать, держа своего малыша за руку. Ребенок уставился на останки. В какой-то момент группа людей Парди ворвалась в иракский дом в поисках безопасности и оказалась перед женщиной, обнимающей пятерых детей. Рассчитывая, что солдаты не причинят вреда ее семье, она предложила американцам воды. В других местах головы продолжали высовываться из парадных ворот, как тихие резиденты, когда жители – возможно, оцепеневшие после стольких месяцев конфликта – всматривались в переполох. «Зайди внутрь! Зайди внутрь!» - отчаянно кричали солдаты. Дети без конца носились по улицам, заставляя солдат стрелять над их головами. Мимо неторопливо прошел старик с шваброй. «Эти люди сумасшедшие», - сказал сержант.
Но беспорядочная война принесла быстрые результаты, по крайней мере, так казалось. Сообщалось, что более 100 повстанцев были убиты, и город, по большей части, был быстро возвращен под военный контроль - иракские войска проявили особую осторожность, чтобы захватить Золотую мечеть Самарры, лишив повстанцев своего рода сборного пункта. Хотя бои продолжались весь день и время от времени до вечера пятницы, после этого враг, казалось, просто испарился. «Примерно [14:00] они поняли, с чем столкнулись, и отступили», - говорит капитан Джим Панджелинан, который привел свою роту «Альфа» 1/14 к западной окраине города. Однако отступление может быть самым запутанным поступком повстанцев.
Бойцы аз-Заркави ничего не думают о мученической смерти, вызванной смертью в бою, и если они просто исчезнут на этот раз, американские войска обязательно увидят их снова. «Наш худший сценарий - это когда у нас есть враг, который не выходит в бой», - говорит Пангелинан.
Многие из повстанцев, вероятно, все еще скрываются в городе, надеясь снова слиться с ним или ожидая своего шанса сбежать. Теперь иракские силы должны их обнаружить. Некоторых повстанцев, возможно, уже задержали при их бегстве - например, 6 человек, которые были схвачены в лодке, переходящей реку в субботу, - но это трудно сказать, потому что, когда они сложат оружие, их можно будет так же легко увидеть, как и гражданских. Когда поздно в пятницу взвод попал в засаду на жилой улице, что вызвало бурную перестрелку между двумя американскими подразделениями, через час появились 4 безоружных мужчин, заявивших, что они просто ходили по магазинам. «Я говорю, что мы все равно их просто убьем», - мрачно пошутил стрелок, который участвовал в инциденте с дружественным огнем.
Министр внутренних дел Ирака Фалах ан-Накиб заявил на пресс-конференции в субботу, что битва за Самарру была «очень чистой» операцией, что стало мерой зазеркалья, которые стали применяться в этой все более импровизированной войне. Это может быть, но если так, американские планировщики не захотят видеть беспорядок.]

Вокруг нас в столовой сталкиваются два мира. Пехотинцы вылизывают испачканные обедом пальцы, в то время как элитные журналисты брезгливо размахивают серебряной посудой и вытирают уголки рта салфетками. Для меня это слишком. Я бросаю поднос и убегаю в ночную безопасность. В темноте я зажигаю сигарету и глубоко затягиваюсь. Я прохожу небольшой дворик и замечаю капеллана Рика Брауна, окруженного нимбом солдат. Они молятся.
Сначала я не могу сказать, кто в группе. Но когда мои глаза привыкают к темноте, я различаю несколько лиц. Один солдат склонил голову, держа в подмышке экземпляр Нового Завета.
Я нахожу стену и забираюсь на нее. Ночь поглощает большую часть молитв капеллана Брауна, но я ловлю пару отрывков. Он искренний, хороший человек, который, кажется, возвышается над всей порочностью, с которой мы сталкиваемся вне провода. Мы все его уважаем. Однажды, пара солдат из Грузии (бывшая советская республика) начали грубо его посылать, после того как он приказал удалить порнографию со своих компьютеров. Все американцы в этом районе бросились спасать капеллана Брауна.
Молитва заканчивается, и мужчины начинают отдаляться. Я курю молча, думая о своей вере или о том, что от нее осталось. У меня трое братьев, двое из которых окончили семинарию. Один стал министром. Когда мне было 5 лет, два моих старших брата участвовали в схватке, и один получил травму шеи. Я помню, как видел, как он лежал на полу, задыхаясь и захлебываясь, когда с его губ выступала пена. Я упал на колени и молился за него всем, что у меня было. Я не знал, что ещё делать.
Через несколько минут он открыл глаза. После этого на протяжении всего моего детства я действительно верил, что могу спасти людей силой своих молитв. Позже, когда умер друг семьи, за которого я молился, я винил себя в том, что молился недостаточно усердно. Мне снились кошмары о тех, кого я не смог спасти, почему-то не молясь с полной преданностью. Каждый раз, когда это происходило, меня несколько месяцев мучило чувство вины.
Я опять затягиваюсь сигаретой и снова иду. Я делаю обход и направляюсь к уборным. Как только я добираюсь туда, из ночи протягивается рука и хватает меня за руку.
«Сержант Беллавиа», - говорит нежный голос капеллана Брауна, - «не хотите ли помолиться со мной?».
Я христианин, но время, проведенное в Ираке, убедило меня, что бог больше не хочет слышать меня. Я сделал то, что даже он никогда не простит. Я делал это сознательно; Я принял решения, с которыми должен жить долгие годы. Я не жертва. В каждом случае я слышал, как моя совесть взывает к сдержанности. Я сказал ей заткнуться и позволить мне заняться своим делом.
Все грехи, которые я совершил, я совершил с одной целью: сохранить жизнь своим людям. Эти дети в моей команде, это мои дети, они все. Моя жена не понимает этой работы и не понимает, почему я ею занимаюсь. Мой сын слишком молод. Мой отец не понял бы, если бы я попытался объяснить. У моей мамы случился сердечный приступ. Необходимость сохранить жизнь моим людям делает всё остальное предметом сделки, а все и вся – потенциальной угрозой.
Я снова вспоминаю 9 апреля, когда мы врываемся в дом, полный мужчин, женщин и детей. Я разделил мужчин. Дети кричали. Женщины истерически рыдали. Мой отряд обнаружил в шкафах около дома автоматы АК и пулемет РПК. Они все еще были теплыми, и от людей пахло порохом. Они смеялись над нашей ситуацией, когда наши Брэдли стреляли, а снаружи гремели ракеты.
Один мужчина махнул пальцем и насмешливо прочитал мне лекцию: «Женевские конвенции. Ты должен делать добро, Амреекее. Ты хорошая Амреекее».
Я не мог оставить их в доме с одним из моих солдат в качестве охранника, потому что людей уже не хватало. Я также не мог оставить их одних. Когда мы уходили, они бы прострелили нам спину. Я решил приковать их к воротам и вернуться за ними после окончания боя. Но когда мы вышли из дома и двинулись вверх по улице, нас накрыла волна пулеметного огня. Я оглянулся. Четверо мужчин каким-то образом вырвались из ворот и бросились к ним во все стороны. Брэдли разрезал одного, и когда в него попали 25-мм снаряды, он взорвался. Его скованные наручниками руки перелетели через улицу и ударились о тротуар.
Один связанный повстанец пополз обратно к себе на территорию. Бородатый мужчина из другого дома выбежал, чтобы разрезать пластиковые наручники большими секаторами. Я вышел в открытую опасную зону и несколько раз выстрелил в спасателя. Мои пули попали в его ножницы и разбили их на куски.
Пулеметный огонь обрабатывал землю вокруг нас. Повстанец в гибких наручниках согнулся пополам, попав под случайную пулю. Извиваясь от боли, он начал кричать всего в нескольких футах от собственного дома. Его семья услышала его, и двое рыдающих детей вышли посмотреть, что случилось с их отцом. Я бросил дымовую гранату, которая загнала детей обратно в безопасный дом. Я сделал это, чтобы дети не пострадали, но и также для того, чтобы лишить их отца возможности попрощаться. У моих братьев, погибших в поле, не было такой возможности попрощаться с теми, кого они любили, и я не дам этому человеку ничего. Я хотел, чтобы он умер один, окутанный дымом, захлебываясь в собственной крови.
Их отец, совершенно подавленный, смотрел на меня умоляющими глазами, когда белый дым наполнял воздух вокруг него. Он умер, не имея возможности увидеться с детьми. Я отнял у него последнюю земную радость. Я был в восторге, глядя, как его жизнь угасает. Это было просто.
Во что я превратился? Меня, самого младшего из 4 мальчиков в нашей набожной семье, когда-то считали самым слабым звеном. У каждого сына была как минимум степень магистра, у некоторых – две. Я с трудом проучился в колледже, но не получил её. Я был сыном, которого нужно было приютить и защитить.
Так всё шло, пока не наступила точка кипения, вскоре после моего 23 дня рождения, когда я вернулся домой. Я был на заднем дворе родителей, когда услышал шум в доме. Когда я пошел на расследование, я столкнулся с парой взломщиков, взломавших гостиную. Моя мать только что вернулась домой после серьезной операции и не могла встать с постели. Мой отец остался в дверном проеме в спальне, готовый защитить ее.
Бандиты радовались и смеялись, не видя во мне никакой угрозы. Я сбежал вниз в подвал и нашёл дробовик моего отца. Я держал оружие, но понял, что не готов его использовать. Я даже не знал как. Я стоял там с ружьем в руке, не в силах выйти из подвала, пока эти два наркомана терроризировали моих родителей и грабили нас. Медленно, я убрал оружие. Я не знал, как им пользоваться, и, вероятно, был бы опасен для своей семьи. Вместо этого я нашел бейсбольную биту.
Когда я вернулся, бандиты насмешливо завыли, унося наши ценности. Один из них держал в руке нож. Он перерезал кабели в задней части развлекательного центра и взял оборудование, чтобы взять его с собой в машину. Я не мог их запугать, и у меня не было сил напасть на них. Когда они сделали еще один обход дома в поисках ценностей, они полностью проигнорировали меня. Я стоял, парализованный от испуга, и смотрел на них.
Когда они сели в машину на улице, мой отец вышел из спальни и уставился на меня со смесью отвращения и жалости. Я все еще был робким мальчиком, которого он и моя мать должны были укрыть от реального мира. Я ещё не был мужчиной, даже в 23 года.
Я попытался собраться. Мои ноги освободились от паралича, и я оказался во дворе дома, преследуя грабителей, когда они начали уезжать. Я сделал один взмах битой и разбил им лобовое стекло. Но потом они уехали, и их наркоманский смех остался позади.
Я едва мог смотреть в лицо своей семье. В тот день я был трусом. Я подвёл всех и доказал, что не могу позаботиться о себе, не говоря уже о защите тех, кого люблю больше всего. Я шутил, говоря, что Стивен Сондхейм был причиной того, что я пошел в армию. В самые честные моменты я должен признаться, что тот день решения выглядел как лицо моего отца. Этот взгляд пристыдил меня, и унижение заставило меня пойти в армию в поисках сердца и духа, которых мне так отчаянно не хватало. Мне нужно было понять смелость. Мне нужно было стать мужчиной.
6 лет спустя мальчик, который в тот день подвел семью, давно умер. Сменивший его человек чувствует себя непринужденно. Это его мотивация. Гнев, агрессия, ненависть – они подавили его робкий нрав. Через несколько дней на этот раз я стану домашним захватчиком, но только те, кого я найду в домах Фаллуджи, не будут возбужденными парнями, парализованными страхом. Они будут бессердечными убийцами, подогретыми религиозным рвением, пропитанными адреналином и наркотиками.
Всё в порядке. Я теперь тоже убийца. Я хочу убить. Я жажду убить своих врагов. Я вне искупления?
«Сержант Беллавиа? - снова спрашивает капеллан Браун.
Я не знаю, что сказать. Он приближается ко мне, и я вижу искренность на его лице. Меня это смущает. Я начинаю смеяться, чтобы отвлечь его внимание, но он смотрит прямо на меня. Моя вера проходит испытания, и я знаю, что не соответствую тому, чего бог от меня хочет. С этим трудно столкнуться в открытую.
Я хочу спросить капеллана Брауна, как бог простит такие вещи. Но он слишком хороший человек, чтобы обременять его воспроизведением ужасов, которые я сотворил – моей наглости и безжалостности. Я хочу сказать ему, что я не такой, как те другие напуганные дети. У меня есть вера, но я не хочу говорить с богом после того, что я сделал. Я не знаю как.
Капеллан Браун, должны быть другие люди, которым вы нужны больше. Поговорите с теми, кого можно спасти.
Я не могу выразить словами ни одну из этих мыслей. Всё, что я могу сделать, это склонить голову, когда капеллан Браун берет меня за руку.
«Господь, дай этому молодому человеку силу и мудрость, чтобы защитить своих солдат. Дай ему мужество и уверенность, чтобы избавить их от неизвестности. Дай ему веру и руководство, чтобы узнать твой путь, господь. Дай ему настойчивость, чтобы он оставался на этом пути. Мы молимся во имя Иисуса. Аминь».
Я знаю, что когда вернусь домой, я буду пришельцем среди тишины.
Молитва капеллана Брауна заставляет меня задуматься о своём будущем. Это оставляет меня холодным от страха. Я чувствую себя одиноко. Капеллан стоит рядом со мной, его рука в моей руке. Тишина – это пропасть между нами.
Капеллан Браун сжимает мою руку и уходит, не подозревая о его воздействии на меня. Дайте ему мужество и уверенность, чтобы избавить их от неизвестности. Через час я встречаюсь с Симсом, Айваном и Фиттсом для заключительного инструктажа. Мы выкатимся утром, и наша миссия определена. Симс подробно описывает план нападения и пошагово объясняет нашу работу. Каждый взвод будет играть свою роль в начальной атаке.
Фаллуджа – город, созданный для ведения осадной войны. От шпилей до минаретов – каждое проклятое здание – крепость. Дома представляют собой мини-бункеры с валами и амбразурами для стрельбы, прорезанными на каждой крыше. Мечети – это современные персидские замки с бетонными стенами толщиной в три фута. Внутри этих стен дворы из каждого окна представляют собой идеальные точки засады. Даже магазины и местные рынки укреплены. Блок за блоком, Фаллуджа – изощренная смертельная ловушка.
Если не считать архитектуры, у повстанцев были месяцы, чтобы подготовиться к этой битве. Они вырыли боевые позиции, заминировали улицы, заминировали дома, построили бункеры и расчистили поля огня. Каждая дорога в город укреплена опорными пунктами, заминирована и заблокирована захваченными техасскими заграждениями. Фаллуджа становится Верденом войны с террором. Мы столкнулись с битвой на истощение в лабиринте взаимосвязанных крепостей. Истощение – такое бесплодное слово. Мы будем торговать своей жизнью за их.
Симс дает понять, что наши первоначальные цели будут надежно защищены. Повстанцы разместили на подступах к городу иностранных боевиков. Они образуют внешнюю оболочку их глубокой защиты, поэтому мы сначала столкнемся с ними. Согласно отчетам разведки, мы столкнемся с сирийцами, иранцами, саудитами, филиппинцами, даже итальянцами и чеченцами. Они хорошо обучены, идеологически мотивированы и вооружены достаточным количеством боеприпасов и оборудования. Они годами тренировались убивать нас, неверных. Некоторые наточили зубы в Чечне, Афганистане и Сомали. Они такие же ветераны, как и мы – регулярная исламистская команда звезд.
«Мы можем ожидать, что при таком прорыве в городе истощение может составить 30 процентов», - говорит нам Симс.
Я записывал всё, что сказал Симс. Теперь я останавливаюсь и смотрю на первоначальную оценку потерь. 30 процентов, чтобы просто попасть в город? Мы не сможем сохранить всем жизнь.
«Оказавшись внутри города, очевидно, что мы не будем использовать основные дороги. Все они в большой степени подвержены СВУ. Наши ведущие треки должны создавать свои собственные пути с помощью инженеров. Посмотрите карты; нам придется импровизировать большинство этих маршрутов».
Капитан Симс открывает ближайший ноутбук и показывает нам видео, снятое камерой F-16C ВВС США. «Это район, в котором мы будем. Аскари, или солдатский квартал», - говорит он, просматривая видео. F-16 сбрасывает 500-фунтовую бомбу, управляемую по спутнику. Она падает на одну из главных дорог Фаллуджи - улицу, по которой нам придется ехать во время продвижения. Облако дыма и гриб пламени на месте падения. Спустя долю секунды на улице вспыхивает серия вспышек.
Только на одной этой дороге бомба взорвала почти 20 самодельных взрывных устройств. Мы молча смотрим. Вскоре всю улицу окутывает дым. Это отрезвляющее зрелище. Если бы спешенный взвод оказался в центре чего-то подобного, опознавать было бы нечего.
«Джентльмены, я не собираюсь говорить о том, какова допустимая убыль в соответствии с приказом. Мы захватим шоссе 10 и продвинемся в промышленный район. Ожидайте самых ожесточенных боев в этой области. Иностранные джихадисты будут использовать тактику «ударь и убеги», но в городе достаточно боевиков, чтобы у них был мобильный резерв. В первый день мы можем встретить контратаки. У врага есть силы, чтобы противостоять нам».
«Как и в Мукдадии, когда вы приедете в город, в вертолет для эвакуации не будет звонков. Для «Blackhawk» будет слишком жарко. Мы эвакуируем наших раненых на этот трилистник к востоку от города.
Плохие новости продолжаются, когда капитан Симс закрывает ноутбук и поворачивается к нам. «Мы ожидаем, что боевики накопили запасы лекарств. Мы снова столкнемся с обдолбанными бойцами на допинге».
Я смотрю на Фиттса и знаю, о чём он думает. Если это правда, этих парней будет сложно убить. В Мукдадии моя команда наблюдала, как бешеный от наркотиков ополченец Махди атаковал Брэдли Кори Брауна. Он взобрался на переднюю пластину, крича как сумасшедший. Стрелок в него выпалил очередь из коаксиального (направленного вдоль оси основной пушки) пулемета, разрезав ему ноги. Он соскользнул с «Брэдли» и плюхнулся лицом вверх на улицу. Когда мы подошли к нему, он начал смеяться. Смех перерос в хихиканье с оттенком истерии, а затем закончился леденящим кровь смехом. Оторопь нас взяла страшнейшая. Наблюдая за нами дикими глазами, он затем вытащил пузырек с таблетками из пропитанного кровью кармана и высыпал содержимое в рот. Потом полез за чем-то под курткой. Думая, что он собирался взорвать бомбу, трое из нас открыли огонь и изрешетили его пулями. Мы стреляли и стреляли, пока он, наконец, не перестал двигаться.
Оставив своих людей, я пошел исследовать труп. Его правая рука была оторвана. Его ноги были мясным решетом. Большая часть его лица исчезла, осталась только кровавая шишка от носа. Оба глаза были выбиты. Я поставил ему на грудь сапог. Милиционер Махди не двинулся с места. Я пнул его. Никакого движения. Учитывая, сколько раз в него стреляли, я ничего другого не ожидал, но на всякий случай дважды выстрелил ему в живот. Затем я пометил его химической лампочкой, чтобы бригады по утилизации трупов могли найти его позже той же ночью.
Через несколько минут приземлился «Блэкхок», и мы начали загружать в него раненых боевиков. Пока мы работали, двое мужчин отнесли к вертолету разбитую оболочку этого милиционера Махди. К нашему удивлению, он был еще жив. Пузыри крови бурлили из его искалеченного носа и рта. Слепой, в агонии, он все же умудрялся кричать сквозь сломанные зубы и пробитые легкие. Мы погрузили его в вертолет и больше никогда его не видели.