Blood Trails: The Combat Diary of a Foot Soldier in Vietnam -часть.1

Blood Trails: The Combat Diary of a Foot Soldier in Vietnam 2006
Кровавые следы. Боевой дневник пехотинца во Вьетнаме
Christopher Ronnau

Посвящается моим маме и папе, конечно же. А также всем матерям и отцам из клуба «Золотая звезда», которым пришлось хуже, чем мог представить себе любой солдат, будь то в Первую, Вторую или Вьетнамскую войну.

ОТ АВТОРА

Моя военная служба во Вьетнаме – мой повод для гордости. Я очень благодарен своему дневнику, который вёл в Индокитае. Он стал одной из наиболее дорогих мне вещей.
Дневник помогает моим воспоминаниям о Вьетнаме сохранять связь с реальностью. На каждом слёте «Чёрных Львов», что мне доводилось посетить, явно проступали признаки синдрома ложной памяти. Десятилетия разъели наши воспоминания, и мои тоже, до такой степени, что мы не соглашаемся друг с другом так часто, что если бы вы послушали наши разговоры, то усомнились бы, что мы говорим об одной и той же войне. Без письменных дневниковых отчётов о своей жизни, я наверняка не вспомнил бы о множестве событий 1967 года, а многие другие помнил бы ошибочно.
К сожалению, мой дневник напичкан унизительными прозвищами различных расовых групп, а также негативными замечаниями о гомосексуалистах. Mea culpa. Это результат моего недостаточного социального развития в те времена. Так в те времена выражались солдаты в возрасте от 18 до 21 года. К счастью, я вырос и изжил такого рода мысли и выражения. Я не пережил бы, если бы мои дети услышали от меня подобные слова. Они никогда их от меня не слышали.
Я не стал вычищать негативные отзывы из текста, потому что это было бы не точно с исторической точки зрения. Если это кого-либо оскорбит, то злого умысла тут нет, примите мои извинения.
Некоторые имена в моей книге изменены.

ЯНВАРЬ

Для меня Вьетнам прошёл не впустую. Я многое оттуда вынес. Там я повзрослел. Впрочем, заранее я всего этого не знал, что приглушало мой энтузиазм, так что когда настало время отправляться, я этого не сделал, по крайней мере, не сразу. Раньше в моих поступках было больше порыва. Мне не нравился гигантский монолит под названием коммунизм и, подобно ястребам в правительстве, я верил в теорию домино бывшего президента Эйзенхауэра. Если одна маленькая страна в юго-восточной Азии рухнет перед Красной Угрозой, остальные последуют за ней, падая, словно костяшки домино, и горе тому, кто попадёт в этот ряд.

Желая внести свой вклад, я завербовался в армию. Под влиянием того, что можно назвать грандиозным приступом запредельной глупости, я записался лишь после того, как получил гарантию зачисления в пехотную часть. Я недальновидно опасался, что несколько троек и двоек, что я умудрился получить в городском колледже Лонг-Бич, могут ограничить мою службу конторской работой или ещё каким-нибудь местом на заднем плане. Это мне не подходило. Я хотел увидеть бой.
В «Унесённых ветром» компания наивных и невежественных подростков отправилась с плантации Эшли Уилкса «Двенадцать дубов», чтобы вступить в армию Конфедерации. В пути они издавали восторженные боевые вопли и предвкушали боевую славу, которая непременно должна была вскоре последовать. Так же и я не хотел пропустить войну, дать ей пройти мимо меня. Я записался в пехоту, чтобы увидеть сражение. Так я рассудил своим незрелым разумом. Это был не слишком хорошо обдуманный план.
После 4 месяцев начального обучения и дополнительного курса пехотных тренировок армия стала выглядеть более реалистично. Дата моего убытия в боевое подразделение повлияла на мой прежний образ мыслей, и я уже совсем не так горел отправиться точно вовремя. В конце концов, надвигающиеся события временно остановила моя сестра. Она взяла студенческие билеты в Роуз-Боул, как раз на мою дату отправки, Новый Год-1967. Мы посмотрели, как «Пердью» разгромил «Южную Калифорнию».
«Южная Калифорния» в Роуз-Боул стоила того, чтобы ради неё уйти в самоволку, такое пропускать нельзя. Я рассчитывал, что армии так отчаянно нужны свежие силы, что они не посмеют меня посадить. Худшее, что они смогут со мной сделать – отправят во Вьетнам, а это и так должно было случиться. Когда автобус привёз меня на базу морской авиации Окленд-Аламеда, никто и не заметил, что я опоздал на три дня.
Там размещались тысячи джи-ай, ожидающих отправки. На несколько дней нас поселили в гигантском складе, где не было ничего, кроме рядов металлических коек и стульев. Это было ужасно скучно. Большая часть пребывания там стала упражнением в проверенном временем армейском обычае «поторапливайся и жди».
Нам, впрочем, обновили прививки, прогнав сквозь двойной строй медиков с пневматическими шприцами-пистолетами. Они одновременно кололи нас в обе руки, пока мы проходили между ними. Когда всё кончилось, моя медицинская карта гласила, что я готов противостоять тифу, гриппу, бубонной чуме, оспе, холере, столбняку и жёлтой лихорадке. Как люди могут жить в стране, где столько болезней? Кому такое придёт в голову?
Шприц-пистолет при срабатывании издавал громкий свистящий звук, и оставлял отчётливый рубец, который болел, словно ожог от медузы. Процедура была несколько раздражающей. Один парень так дёргался, что получил укол в подмышку. Мы все взвыли от хохота.
После обработки нас отправили на военно-воздушную базу Трэвис неподалёку от Окленда, штат Калифорния. Над головой там проносилось так много самолётов, что вскоре мы, как и грязно-серые чайки, которые там были повсюду, просто перестали обращать на них внимание. Как и большинство военнослужащих, отправляющихся во Вьетнам, мы летели коммерческим рейсом. Я попал на рейс «Continental Airlines» со стюардессами и обедом. Гражданских пассажиров в самолёте не было, и кино тоже не показывали. Перелёт был столь утомительным и таким длинным, более 20 часов, что один фильм нас всё равно не спас бы. Потребовался бы как минимум весь Каннский фестиваль.
Через несколько часов полёта мы приземлились для дозаправки в Гонолулу, где нам разрешили выйти из самолета на 40 минут, чтобы размяться и пройтись по закрытой части аэропорта. Досадно было побывать в раю и не иметь возможности им насладиться. Я не видел ни одной достопримечательности, не попробовал морепродуктов, и даже ничего не выпил. Это было прискорбно. Апофеозом моей поездки на Гавайи стало удачное сбитие мухи в писсуаре аэропортового туалета. Однако теперь я мог отвечать утвердительно, когда кто-нибудь спросит, был ли я на Гавайях. Только не просите показать фотографии.
На полпути между Гавайями и Вьемнамом пилот сообщил нам по громкой связи забавную новость, что в честь нашего прибытия местные вьетконговцы уничтожили из миномётов посадочную полосу в Плейку, куда мы должны были прибыть. Соответственно, наш рейс временно перенаправлен на Филиппины. Мы направлялись на военно-воздушную базу Кларк неподалёку от Манилы, чтобы там дождаться, пока полосу не починят.
Когда мы приземлились, двое неприветливых военных полицейских вошли в самолет, чтобы сказать нам, что мы можем оставаться в самолёте или выйти и дожидаться в ангаре.
«Курить запрещено», — громко рявкнул тот из них, что повыше, — «И не разбредаться, чтобы нам вас потом не искать».
Спускаясь по металлическому трапу, невозможно было не заметить изящный, величественный самолёт-шпион А-12 Blackbird, стоявший рядом с нашим. В это время высокий полицейский добавил, явно не подумав: «И не фотографировать, потому что этого самолёта не существует, так что ни хера не должно быть никаких его фотографий». Его слова потонули в щелчках фотоаппаратов, столь частых, как будто в ангаре завёлся сверчок.
Четырьмя часами позже мы взлетели, направляясь на авиабазу Таншоннят. Они не сумели привести полосу в Плейку в состояние, пригодное для приёма пассажирских самолётов за столь короткое время. Мы летели в 3-й корпус в зоне Сайгон вместо 2-го корпуса в зоне Центральной Возвышенности. Меня это разочаровало. Я наделся попасть в 1-ую кавалерийскую дивизию, а она стояла в зоне 2-го корпуса. Вся слава принадлежала 1-ой дивизии. О ней всегда говорили в новостях и в газетах. Такого не должно было случиться. Вот так запросто, несколько ВК с миномётом не нашли себе лучшего занятия в пятницу вечером и навсегда изменили наши судьбу и будущее так, что нам никогда не этого постичь. Возможно, те из нас кому суждено было быть убитым или раненым, или напротив, почти не увидеть сражений, теперь перемешались из-за этой ночи, о которой мы все скоро позабудем. Очень удачно было начать с такого загадочного события, предвестника причудливой сути наступающего года.
Почти рассвело, когда мы приземлились во Вьетнаме. Воздух у выхода был очень влажным и очень горячим, так что мне пришлось задержать дыхание на секунду и прикинуть, действительно ли я могу дышать в такой атмосфере. Место казалось столь же комфортабельным, как сталеплавильная печь. Люди на земле вели себя так, как будто всё было в порядке, и они вполне привыкли. Мысль о том, что ещё долгое время придётся обходиться без кондиционера, разве что генерал Уэстморленд пригласит меня на ужин, засела у меня в голове.
На нижних ступеньках трапа стюардесса со светлыми волосами до плеч подбадривала нас: «Пошустрее, мальчики, поторапливайтесь на войну!».
Её комментарий выглядел немного легкомысленным. Она выглядела староватой для стюардессы, лет на 30, но всё равно она была дружелюбной, бойкой и по-настоящему складной. Ей, должно быть, платили боевые за все её шуточки и замечания, которые она отпускала во время полёта, не съездив никому по физиономии. Я тут же в неё втрескался и в душе желал, чтобы она поехала со мной.
Таншоннят в 1967 году был самым загруженным аэропортом мира, куда каждый день прибывало больше рейсов, чем куда-либо ещё. Оживление было видно повсюду, пассажирские и военно-транспортные самолёты выгружали свежее пушечное мясо и принимали старое. Гладкие реактивные истребители проносились туда и сюда, захватывающе было на них смотреть. Несколько неожиданно было видеть, как «Super Sabre» F-100 взлетает, испуская десятифутовый хвост пламени так близко от нас, что можно поджарить на нём пастилку. Я думал, что мы прекратили использование F-100 после Корейской войны. В журнале я как-то читал, что война обходится в миллион долларов в час. Вид всех этих самолётов и языков реактивного пламени привёл меня к мысли, что, пожалуй, эта сумма могла быть верной. Остальная часть аэродрома, на которую не предъявляли прав летательные аппараты с неподвижным крылом, была усыпана вертолётами. Они, казалось, вели себя подобно бабочкам и садились, где им нравится.
С взлётной полосы нас загрузили в выцветшие жёлтые автобусы, более пыльные, чем дилижансы времён Дикого Запада. Наш водитель сидел на своём месте неподвижно, глядя на рулевое колесо взглядом столь бессмысленным, что можно было подумать, что он умер перед нашим приездом или что ему всё надоело в прямом смысле до смерти. Он, наверное, не пошевелился бы, даже если «Радио Сити Рокеттс» начали бы танцевать в его автобусе. Он не произнёс ни слова. Так прошёл для него год в зоне боевых действий. Я этого ещё не понимал, но больше половины военных, участвовавших в войне, занимались вспомогательной работой, которая усыпила бы даже страдающего самой жестокой бессонницей.
Обстановка в автобусе была древней. Толстая проволочная сетка, натянутая поверх окон, никак не помогала. Теоретически она должна была помешать местным жителям забросить внутрь автобуса что-то, что могло нам повредить, прежде чем мы зарегистрируемся в качестве официальных участников военных действий.
Внезапно, фигура в чёрной пижаме появилась из темноты и побежала по земляной насыпи ко мне и к автобусу. Голова человека была накрыта одной из этих белых конических шляп, так хорошо знакомых мне по теленовостям. Ситуация меня встревожила. Я был близок к панике. Волосы у меня на спине встали по стойке смирно, а сердце забилось учащённо. Прежде, чем я успел закричать об опасности, нападающий достиг края аэродрома прямо за моим окном. Тут я заметил, что он несёт два тюка белья, удерживая их на концах длинного шеста у себя на плечах.
Я украдкой огляделся, не заметил ли кто моей реакции. Никто не заметил. Я изо всех сил старался выглядеть крутым. Трудно выглядеть крутым, когда сидишь в автобусе. На своей первой встрече со смертью, со старой прачкой, идущей на работу, я чуть не наложил в штаны. Даже если бы она попыталась огреть меня своей кипой белья, проволочная сетка на окне должна была меня спасти. Сейчас это всё выглядит глупо, но в тот раз я здорово понервничал.
По ухабистой дороге автобус доставил нас в Лонг Бинь, мощный военный комплекс примерно в пятидесяти милях к северо-востоку от Сайгона. Это была наша крупнейшая база во Вьетнаме. Нам сказали, что каждый дюйм дороги, по которой мы ехали, находился под контролем, и что в этих краях нет никакой вражеской угрозы. Я даже удивился, почему в таком случае нас спереди и сзади сопровождали два джипа с установленными на них пулемётами.
Первым делом после временного зачисления в ряда 90-го резервного батальона в лагере Альфа стало, конечно, оформление бумаг. Бумаги на обмундирование, бумаги на питание, бумаги о прививках и бумаги о смене адреса. Нам всем выдали по цветной открытке, изображающей дюжего джи-ай, который с примкнутым штыком стоял возле земного шара и намеревался затоптать огонь, охвативший Юго-Восточную Азию. Нам приказали написать нашим матерям ободряющие новости, что мы добрались благополучно и всё хорошо, как будто авиаперелёт был самой опасной частью нашей поездки, и теперь всё пойдёт как по маслу.
Как только жизнерадостные открытки были собраны, мы переключили наше внимание на бланк доклада о потерях, то есть на бланк «кого-нам-известить-когда-вам-оторвёт-яйца».
К моему удивлению, я оказался единственным во всей группе, кто поставил галочку, указывающую, что никому не следует сообщать в случае, если меня ранит. В голове у меня возникла картина, как моя бедная мама получает сообщение о том, что её малыша ранило, но не поясняющее ни вид, ни тяжесть ранения, ни даже то, где меня лечат. Она, без сомнения, позвонила бы в Пентагон, до полного изнеможения выслушивала бы от безымянных клерков, что они никогда обо мне не слышали, или что у них недостаточно полномочий для разглашения какой-либо информации без справки, которую я должен подписать в случае, если они сумеют меня найти. Я не мог подвергать её таким испытаниям.
Командующий нами сержант попытался посулить мне всевозможные беды насчёт моего решения не поддаваться панике и не оповещать весь мир, если мне выстрелят в задницу горохом из трубки.
«Давай, тебе надо сюда кого-нибудь вписать», — увещевал он меня. Он не мог понять мою точку зрения, хотя я старательно пытался её объяснить, и под конец обругал меня с предупреждением: «Если ты окажешься в коме или погибнешь или ещё что мы всё равно сообщим твоим ближайшим родственникам, хочешь ты этого или нет».
Сержанту не удалось меня переубедить, но у меня от него разболелась голова. Мне сильно полегчало, когда я закончил с этим парнем и покинул его канцелярские чертоги.
Мы сдали американские доллары и получили вместо них бумажные деньги, которые мы прозвали деньгами для «Монополии». Это были разноцветные банкноты 2 на 4 дюйма, на ощупь они были как настоящие доллары, но назывались военно-платёжными сертификатами, ВПС.
На банкотах любого достоинства изображалось лицо одной и той же безымянной женщины, с короткими светлыми волосам, жемчужными серьгами, в той же позе, что у королевы Елизаветы на канадских долларах. Никто не смог её опознать. По-видимому, она была просто вашингтонской девчонкой, которой случилось переспать с кем-то из Бюро гравировки и печати. ВПС в 25 центов являл собой необычайно яркое красно-бело-синее типографское изделие, больше всего похожее на билет в цирк или на родео. Американские монеты у нас тоже забрали. Теперь мы не могли даже перекинуться в карты на четверть доллара со скуки.
У меня, помимо зелёных долларов, была ещё пачка чеков «Америкэн Экспресс». Они заставили меня их тоже обналичить. Сейчас я задним числом понимаю, что очень глупо было брать дорожные чеки на войну, это одна из тех дурацких вещей, которые может сделать лишь американец. Нам также предложили возможность обменять часть наличности на местную валюту. Их денежная единица называлась донг. Так было напечатано на банкнотах, но все называли их «пиастры». Курс в то время составлял 118 пиастров за доллар.
Большинство из нас взяли половину на половину. Наши военные магазины принимали только ВПС. Вьетнамские торговцы хотели пиастры. Однако, большая их часть готова была принять ВПС, тщательно их пощупав, поглядев на свет и прикинув, сколько они будут стоит, если американские военные когда-нибудь покинут город.
После бумажной работы прошло 3 категорически отстойных дня, скучных с большой буквы «С». Мы выходили на построение четыре раза в день, и нам объявляли имена тех, кого определили в то или иное подразделение. Эти люди затем отправлялись к месту своего назначения.
В остальном мы просто сидели и ждали. Просидеть в палатке 3 дня, дожидаясь – это вам не на пикник сходить. Так долго я не ждал даже Второго Пришествия.
Были какие-то работы и караульная служба, но мне всё никак не удавалось заполучить какое-нибудь задание для спасения своей жизни. В три часа утра моего пребывания в лимбе я бродил туда-сюда по гравию возле палатки. Один из сержантов оказался понимающим человеком и предложил мне стать часовым, с чем я радостно согласился. Мне и ещё одному парню по имени Винсент выдали винтовки М-14 и по 60 патронов и отправили охранять укрепление из мешков с песком возле главных ворот с 04-00 до 08-00.
Шоссе №1, также известная, как Безрадостная Улица, пролегала прямо перед нашей позицией в нескольких футах от нас. По ней бежал прерывистый поток велосипедов, мотоциклов и маленьких грузовичков, которые мелькали мимо нас на произвольной скорости. В промежутках было тихо.
Около 06-00 часов всё было совершенно спокойно, Винсент пошёл в столовую на завтрак и оставил меня одного. Положение стало опасным. Я не имел ни указаний, ни соображений, как вести себя в любой из бесчисленных ситуаций, что могли возникнуть. Я оказался предоставлен сам себе, а местность моментально стала угрожающей. Тени начали шевелиться, и появились звуки, которых я раньше не замечал. Переключатель на моей винтовке встал в положение автоматического огня раньше, чем Винсент успел намазать маслом свой бутерброд.
За несколько минут до 07-00 у быстро приближающегося школьного автобуса лопнула задняя покрышка, и машину занесло боком в сторону моего бункера. В воздух взвилась целая буря камней и гравия. Водитель лишь слегка притормозил, выровнял автобус на дороге, нажал на газ и исчез, так и не узнав, насколько он меня взбодрил и насколько близок я был к тому, чтобы обстрелять его немытый автобус.
В 08-00 я сменился с караульного поста и возвратился в ряды безработных. Небольшая хитрость зачислила меня в строительную команду, располагавшую достаточным количеством лопат и тачек, чтобы построить ещё одну плотину Гувера. Мы прошагали на стройплощадку, где немедленно получили день отгула, потому что цемент, который мы должны были заливать в фундамент, не привезли.
В тот день я обнаружил на базе несколько забегаловок, которые армия содержала для развлечений и для прибыли. Там была музыка, пиво и игровые автоматы. Я никогда эти автоматы не любил, но мне нравилось глушить пиво «Хэммс», глядя, как другие проигрывают свои деньги одноруким бандитам.
Через несколько часов после наступления темноты я уже порядочно набрался. Когда начали сыпаться миномётные снаряды, я вышел наружу поглядеть. Вот это зрелище! Великолепная демонстрация огневой мощи, когда снаряд за снарядом обрушивался на базу в полумиле от меня. Сверкали яркие вспышки, за ними следовал глухой грохот. Не похоже было, что какой либо из них может упасть близко ко мне. На этой стадии игры я все ещё ориентировался на окружающих. Никто вокруг меня не мчался сломя голову в бомбоубежище, пропуская вперёд женщин и детей и всё такое. Я тоже оставался на месте. Когда всё закончилось, я пошел спать.
На следующий день в одном из множества неразличимых металлических ангаров некий невидимый клерк пытался одолеть неприступную гору бумаг, которая медленно росла, словно гриб, на вершине его старого деревянного стола. Между глотками растворимого кофе и затяжками «Мальборо», он разделил большую кучу на несколько меньших кучек и разложил их на несколько металлических поддонов. Вуаля! Теперь я служил в 1-ой пехотной дивизии.
Настало время залезть в грузовики, которые грузились на рейс по шоссе №1 в штаб дивизии в Ди Ан. Доехали мы быстро, со скоростью 50 миль в час, с множеством резких манёвров, дабы объехать медленно ползущие повозки и велосипеды по обеим сторонам дороги. Подобная любезность не распространялась на трехколёсные велотележки, которыми управляли исключительно мудозвоны, испытывающие тягу к смерти. Они проскакивали через колонну между грузовиками, шныряя вправо и влево, не обращая внимания на то, что их судьба будет предрешена, случись им ошибиться хоть капельку. Наш водитель даже не притрагивался к тормозам, когда они выскакивали сбоку, перестраивались перед нами, а затем обгоняли едущий впереди грузовик с другой стороны. Чистое безумие.
Поездка также дала мне обширное представление о жизни в трущобах. Вот что получается, когда тысячи фермерских семей переселяются в нео-урбанистические районы без земли и без работы. По сторонам дороги тянулись ряды облезлых шлакоблочных домов без дверей. Голуби сидели в незастеклённых окнах. Дети без присмотра играли в пугающей близости от проносящегося транспорта. Ветер трепал белье, развешанное над кучами навоза, который тут был повсюду. Дворы были маленькие, пустые и неухоженные, нигде я не видел ни одного цветка. Цветок не съешь. Повсюду свиньи и собаки. В некоторых дворах собак было больше, чем детей, и собаки порой выглядели чище. Казалось, что мы сражаемся за гигантскую восточную Тихуану.
Мы прибыли в Ди Ан, проехав мимо вывески, гордо несущей на себе девиз дивизии «Не бывает невыполнимых заданий, не бывает чрезмерных жертв. Долг превыше всего». Вскоре мы вновь занялись ожиданием в огромных дозах, только тут мы зачастую ждали, построившись, как будто что-то должно было произойти. К закату, во время построения, которое, как мы надеялись, было последним за день, что-то произошло.
Тощий человечек с нашивками капрала и папкой официальных на вид бумаг подошёл и заговорил к командовавшему нами унтер-офицеру. Унтер медленно покачал головой и мрачно посмотрел на капрала, как бы говоря, что тот не прав. Капрал подошёл к стою, попытался сделаться выше, чем был на самом деле, и закричал: «Здесь есть кто-нибудь с 91-Браво?». Мы все замерли. Можно было услышать падающий лист. «Парни, среди вас тут есть медики?» — снова закричал капрал. Опять никто не ответил.
«Раз, два, три, четыре», — отсчитал он, шагая вдоль строя и указывая пальцем в лицо первым девятерым. «Отлично, парни, вы теперь медики», — объявил он. Затем он объяснил, что из какого-то подразделения вышибли дерьмо, и они потеряли много своих медиков. Теперь им нужно пополнение. 9 человек – которые теперь ругались, проклинали всё и взывали к небесам – получили приказ лезть в стоявший неподалёку грузовик.
— Вот дерьмо! – пробормотал, заикаясь один из девятерых, — Я не какой-то там чёртов медик!

Но он всё равно оказался в грузовике. Я стоял в строю двенадцатым и был этому определённо рад.
Это событие стало самым диким и безответственным решением, что мне приходилось видеть в армии за всё время. Я просто не мог поверить. Я был бы меньше потрясён, если бы капрал приколол мне на плечи звёзды и объявил меня генералом. Трудно себе и вообразить, каково это — лежать с простреленным горлом и получить медицинскую помощь от врача, который учился на автомеханика. Это должна была бы быть шутка. Но это была не шутка. Таковы армейские порядки. Из водителя грузовика делают повара, а из повара – водителя грузовика, а потом удивляются, почему еда всё время опаздывает, а когда приедет, то оказывается несъедобной.
Появился ещё один джи-ай, без папки, который тоже обратился к унтер-офицеру. Затем он повернулся к нам и спросил «Рядовой Роннау здесь?». К счастью, оказалось, что этот парень – Боб Ривз, один из моих лучших школьных друзей. Он служил шифровальщиком в 121-м батальоне связи и провёл во Вьетнаме уже несколько месяцев. Когда я понял, что это Боб, мне сразу полегчало. Услышав своё имя, я уж подумал, что он сейчас назначит меня пилотом вертолёта или командиром танка. Боб рассмеялся, когда я рассказал ему историю с медиками, но не похоже было, чтобы он сильно удивился.
Боб устроился лучше всех, кого мне довелось встретить. Он жил в сорокаместной палатке вшестером с пятью другими парнями. У них было освещение, электричество, много москитной сетки и небольшой холодильник. Они даже завели домашнюю собаку по имени Трэвис.
В школе Боб был любимцем девушек, высоких красивый шатен с карими глазами. У него всегда была подружка. Вьетнам не стал исключением. Одалживая джип, он регулярно посещал близлежащую деревушку, где встречался с третьей дочерью местной крестьянки. По-видимому, он не мог выговорить её имя, а она уже устала его учить. Так или иначе, они сошлись на том, что он будет звать её Трес. Боб потягивал номер три.
Недавно он получил посылку с печеньем и вещами от моей мамы, которой был, очевидно, очень благодарен. Как и большинству солдат, ему тут было тоскливо, и он скучал по большому миру.
— Я бы лучше остался без еды, чем без почты, — сказал он мне.

Мы прошлись по той части лагеря, где жил Боб, чтобы всё посмотреть. На обратном пути мы встретили идущего навстречу джи-ай. Когда мы разминулись, Боб шёпотом сообщил мне, что парень, которого мы только что видели – один из тех, что подхватил неизлечимый триппер. Его держали на карантине и не должны были отпустить домой, чтобы зараза не распространилась по всем Соединённым Штатам. Эту болезнь называли чёрной гонореей.
Я был потрясён и обернулся, чтобы глянуть ещё разок. Этот парень был легендой. Любая лекция о венерических заболеваниях упоминала о его неизлечимом триппере и вреде неупотребления резинок. Увидеть его было всё равно, что увидеть Каспера-привидение и узнать, что он существует.
Нам также говорили, что выделения, вытекающие из члена этого парня, были не обычной гнойной жидкостью, обычно сопровождающей гонорею. Они были густыми, чёрного цвета, словно отработанное моторное масло. Таким образом, отлить для этого солдата было всё равно, что выссать осколки бритвенного лезвия. Мораль была в том, чтобы беречь свой член, использовать презерватив и всё такое. А если вы хотите прокатиться без седла, то делаете это на свой страх и риск.
В тот вечер мы пили пиво и смеялись до глубокой ночи. Веселее проводить время во Вьетнаме мне ещё не приходилось.
На следующий день восьмерых из нас назначили сопровождать колонну грузовиков из Ди Ан в Бьен Хоа и обратно. Сперва нас послали в оружейную за оружием. Клерк выдал каждому из нас по винтовке М-14. Это были неподъёмные железяки, не слишком сложно устроенные по сравнению с М-16, которые мы рассчитывали получить, раз уж мы наконец вступили в ряды дивизии.
Клерк оказался шутником из южных штатов, который, прежде, чем выдать винтовку, непременно пытался угадать, откуда каждый из нас родом. Такое у него было хобби. Во мне он предположил уроженца Новой Англии, потому что на мне не было и намёка на загар. Потом он сузил выбор до Вермонта, потому что я высокого роста. Вот незадача. Все остальные его предположения тоже были мимо. Про себя он сказал, что его родина – Джовджа, как он это сам произносил. Он поглядел на меня бессмысленным взглядом, когда я спросил, далеко ли это от Атланты.
Мы получили по одному пустому магазину, но не получили патронов. Магазин создавал впечатление, что оружие полностью снаряжено, но боевые патроны нам выдавать не полагалось. Такие у него были инструкции.
За углом посреди комнаты была сложена беспорядочная куча взрывчатых предметов высотой в 5 футов. В ней были гранаты, мины, миномётные снаряды и даже противотанковая ракета, торчащая на вершине кучи, словно гигантская свечка на праздничном торте. Всё это барахло выглядело неуместно среди ровных рядом винтовок и аккуратно сложенных ящиков с патронами. Клерк сказал нам, что это контрабанда, которую отобрали у джи-ай, отбывающих из Ди Ан в большой мир. Одному богу известно, что они собирались делать со всей этой ерундой на улицах Америки. Сомневаюсь, что они сами это знали, или вообще имели внятные мысли на этот счёт.
Через полчаса мы взяли свои винтовки, и наш конвой направился в сторону Бьен Хоа. Поездка по сельской местности стала приятной переменой обстановки. Наши двух-с-половиной-тонные грузовики были пустыми, если не считать двух человек в кузове каждого. Нам и впрямь ни к чему были патроны для охраны груза, которого не было. Ситуация начала приобретать здравый смысл.
Большая часть пути пролегала по грунтовой дороге на равнине. Построек мы видели немного, пока не добрались до предместия Сайгона. Там мы проехали завод по переработке сахарного тростника, от которого вся дорога смердела, как дохлая лошадь, на протяжении примерно мили. Вывеска банка «Чейз Манхэттен» на мгновение поверг меня в ностальгию. От вида двух солдат АРВН (армии Южного Вьетнама), идущих по улице, держась за руки, ностальгия моментально умерла, и я смотрел на них, словно потрясённый ребенок. Мой напарник испустил целый шквал замечаний насчёт гомиков и пидоров, отчего мы оба громко рассмеялись. Я не помню его точно его шуточек – они были теми же, что обычно и звучали довольно забавно. Водитель смеялся вместе с нами, и сказал, что здесь мужчины иногда держатся за руки или ходят, обняв друг друга, даже если они не педики. От его слов я задумался, держатся ли за руки ВК или северовьетнамские солдаты. Может, так и было, но я как-то не смог себе этого представить.
В Бьен Хоа водитель головного грузовика остановился перед армейским ангаром и зашел внутрь с папкой бумаг. Вскоре он снова появился на ступенях у входа в сопровождении лейтенанта. Они говорили между собой, листая бумаги. Затем водитель вприпрыжку помчался обратно к машине, выставив вверх указательный палец и вертя им в воздухе, указывая нам разворачивать машины. Мы уезжали. Он завел мотор и мы последовали за ним в Ди Ан. Наше задание, в чём бы оно ни заключалось, было выполнено.
Вечером я, как обычно, пошёл в гости к Бобу выпить холодного пива. В этот вечер, в отличие от предыдущих, устраивалось организованное развлечение. Красный Крест собирался показать нам кино на большом уличном экране. Мы перетащили наше пиво в зону просмотра и бухали весь фильм – «Nevada Smith» со Стивом Мак-Куином [американский фильм 1966 года].
Единственное, чем я занимался в Ди Ан – периодически стоял на земляном плацу перед нашими палатками, где сержант гулким голосом зачитывал, кто должен убыть в какую роту и батальон нашей дивизии. Если ваше имя называлось, вас отправляли в ваше новое подразделение.
В центре плаца на 2 фута возвышалась цементная колонна, вкопанная в землю. При каждом зачитывании один везучий джи-ай мог использовать её в качестве сиденья и сидел во время церемонии. Всякий раз этот джи-ай рано или поздно обнаруживал металлическую пластинку, прикреплённую к одной из сторон колонны. Это была памятная табличка о рядовом Джеймсе Рэе Гриффи из Харви, штат Иллинойс, которого в январе 1966 года точным выстрелом убил снайпер. Гриффи в то время было всего 19 лет, он провёл во Вьетнаме всего несколько дней и даже не получил назначения в подразделение. Стабильно каждый раз после обнаружения таблички сидящий вставал и медленно отходил в сторону, таращась на колонну.
Рядовой Гриффи стал, должно быть, одной из первых американских потерь и погиб в то время, когда ещё существовала практика ставить памятники в честь павших. Позднее, если бы мы ставили таблички в честь каждого парня, которого упаковали в мешок и отправили домой в мраморный сад, то южная часть Вьетнама выглядела бы так, словно её завернули в фольгу.
Наконец, и мне сообщили, что моим подразделением станет рота «С» в батальоне 2/28, также известном, как «Чёрные Львы». Их постоянный базовый лагерь находился в Лай Кхе на шоссе №13, немного севернее Сайгона на территории III корпуса.
Путешествие из Ди Ан в Лай Кхе получилось забавным. Две дюжины наших набились в грузовой отсек двухмоторного винтового самолёта «Карибу». Сидений не было. Мы сидели на полу и цеплялись за что попало, чтобы нас не вытрясло из самолёта. Пилоты не закрыли задние грузовые двери. Они были открыты нараспашку. Я совершенно уверен, что это нарушало какие-то лётные правила, и шутливо намекнул на это парню постарше себя, который на вид был командиром экипажа.
— Малыш, мы во Вьетнаме, тут нет никаких правил, — такой он дал мне ответ и хихикнул. Скоро мы привыкли к открытым дверям и наслаждались видами, которые заслуживали внимания. Видимость была такой хорошей, что мы могли видеть, наверное, на сто миль. Под нами, насколько хватало глаз, раскинулись зеленеющие джунгли. Порой зелень прорезали извилистые реки. Я решил, что самая большая из них была рекой Сайгон. Довольно часто мы видели широкие полосы полей и рисовых плантаций, нарезанные на квадраты и прямоугольники, прямо как фермы в Штатах. Где-то далеко горел огонь, над ним на несколько сотен футов в небо поднимался столб угольно-чёрного дыма. Как потом оказалось, почти каждый раз, когда я летел на вертолёте или самолёте, на горизонте был виден дым. Я рассудил, что это нормально. В зоне боевых действий, по-видимому, всегда что-то где-то должно гореть.
Первым делом в Лай Кхе стал пятидневный курс в школе боевой подготовки, которую все называли «школа джунглей». Это было обязательно для тех, у кого ВУС (военно-учётная специальность) могла включать в себя боевые действия. Я имел специальность 11-Браво, что означало пехоту. Большая часть из нас в школе относилась к пехоте. Встречались и другие обозначения ВУС, все они состояли из числа и буквы. Механизированная кавалерия называлась 11-Эхо, военная полиция 66-Альфа, некоторые медики – 92-Браво, и ещё несколько других, которых я не знал. Всегда можно узнать у солдата, что он делал во Вьетнаме, спросив, какая у него ВУС.
Вывеска над воротами школы джунглей гласила: «Обучение предоставит вражескому солдату максимум возможностей отдать жизнь за свою страну».
На ведущей к школе тропинке я встретил Герберта Бека, знакомого мне по учёбе в Форт-Гордоне в штате Джорджия. Он попал в роту Альфа. Герб крайне мало походил на военного. У него был лишний вес, румяные детские щёчки, и ему никогда не удавалось стоять навытяжку вне зависимости от того, насколько накрахмалена была его форма.
Мы радостно друг друга приветствовали, как всегда делают в тех краях, увидев знакомое лицо. Некоторое время мы обменивались пренебрежительными замечаниями насчёт жары, москитов и страны в целом. Вскоре мы добрались до насущных вещей и принялись заверять друг друга, что мы-то уж наверняка вернёмся домой без малейшей царапины. Мы оба были уверены, что это почти очевидный факт.
Как только мы расселись на деревянных скамьях, на нас немедленно повалила информация. Мы, несколько десятков неофитов, ознакомились со сборкой и разборкой различных видов советского и китайского оружия. Мы увидели мины и ловушки. Мы узнали множество вещей, которые надо или не надо делать. Мы услышали от инструкторов всякие преувеличения относительно жизни в III корпусе и пересказы различных душераздирающих событий, многие из которых уже тогда выглядели надуманными.
Сержант Фуэнтес был приятным парнем, но иногда его было сложно понять. Мой школьный испанский находился в лучшем случае на среднем уровне. Фуэнтес, впрочем, внушал куда больше доверия, чем сержант Ла Гуардиа, которого мы прозвали сержант Лазанья. Лазанья был смуглым, всегда выступал без рубашки, и у него над сосками виднелись татуировки «сладкий» и «кислый». Я почему-то не могу вообразить его читающим лекции в Гарварде или хотя бы в Лонг Бич.
В тот же день нам всем выдали целую тонну снаряжения – рюкзаки, фляги, пончо, подсумки и каски, но ни боевых патронов, ни взрывчатки мы не получили. Я расписался над пунктирной линией и мне вручили мою личную М-16, сказав запомнить её номер, 179619. Он звучал немного в рифму, но в остальном ни имел никаких особых признаков. Я бы предпочёл номер, совпадающий с моим номером телефона или домашним почтовым индексом. Это была бы действительно приятная психологическая поддержка, потому что, хоть я и наткнулся на пару друзей из Штатов, но всё равно более чем изрядно тосковал по дому.
Ночью мы лежали на своих койках в просторной сорокаместной палатке. Не бог весть что, но в целом достаточно комфортно. Хотя формальное обучение на тот день окончилось, ночью мы получили ещё пару практических уроков жизни во Вьетнаме. Около полуночи батарея 155-мм гаубиц, стоящих неподалёку от нашей палатки, внезапно открыла огонь. Все 6 орудий стреляли разом, грохот стоял оглушительный. Вспышка из шести стволов была столь яркой, что свет проникал сквозь брезент и освещал пространство палатки так, что можно было читать книжку. Все сорок человек вскочили как по команде, вертя головами во все стороны и пытаясь понять, не попали ли мы под крупную атаку. На вторую или третью ночь лишь немногие просыпались после начала обстрела. Урок номер один: если хочешь спать в зоне боевых действий, то надо привыкать.
С рассветом наше обучение продолжилось, когда мы обнаружили, что из палатки пропали два пистолета и нож. Урок номер два, некоторые подлые джи-ай украдут даже остывшую какашку, если она не прибита гвоздями. Мне приходилось смотреть за вещами и охранять своё имущество.
Лай Кхе когда-то была процветающей французской каучуковой плантацией, и до сих пор многие акры там занимали высаженные ровными рядками деревья. Они были тонкими, без веток на стволе, но с пышной кроной широких тёмно-зелёных листьев на вершине, распущенных наподобие гигантского зонтика. Крайние листья соприкасались с листьями соседних деревьев, формируя гигантский навес в сорока-пятидесяти футах от земли. Он задерживал большую часть солнечного света и создавал внизу обширное прохладное пространство почти без наземной растительности. Бриз, частенько задувавший под зелёный навес, создавал у земли освежающий эффект аэротрубы.
Десятки старых французских колониальных домов стояли неподалёку от заброшенной плантации. Дома относились к деревне Лай Кхе и населяли их в основном вьетнамцы. Остальная часть деревни состояла из бесчисленных лачуг, построенных из листовой жести, фанеры, листьев каучукового дерева, ржавого железа и прочего мусора. Вокруг всей деревни тянулись заборы из разных видов металлической сетки и колючей проволоки. Для жителей деревни действовал комендантский час. После заката они обязаны были находиться в деревне и оставаться там до рассвета.
Со всех сторон деревню толстым слоем окружали подразделения 1-ой дивизии. Там был аэродром с вертолётной эскадрильей и склад вооружений. Станция медицинской помощи, военный магазин и штаб располагались ближе к центру лагеря, а бронетанковые подразделения, автопарк и артиллерийские батареи чуть подальше. Пехотные части формировали самый внешний слой, по периметру. Тонкое кольцо стрелковых ячеек и укрытий окружало лагерь на все 360 градусов, отделяя базу от ничейной полосы снаружи. Ничейная полоса к востоку и югу от периметра состояла из густых джунглей, которые подступали на несколько метров к стрелковым позициям на сторожевой линии. Территорию перед позициями густо покрывали колючая проволока, сигнальные фальшфейеры и мины. Из-за кишащих там беспокойных обезьян часовые становились нервными и стреляли куда попало. От фальшфейеров обезьяны поспешно разбегались с воплями. Мины отправляли их прямиком в большой небесный зоопарк.
Ничейная полоса к северу и западу от периметра доставляла меньше беспокойств. Там был небольшой склон от укреплений к реке Муй Тхинь, огибавшей лагерь с этой стороны. Река была всего метров пять шириной и лишь в паре мест достигала 25-метровой ширины. В таком виду она вряд ли имела военное значение, как преграда для наземной атаки. Однако, между рекой и линией укреплений почти не было растительности. Там не нужны были ни мины, ни ракеты. Весь этот участок представлял собой сплошной стрелковый тир. На другой стороне реки джунгли были столь же плотными, как штабель кирпичей.
Клочок земли на западном краю базы, известный как огневой рубеж, использовался в школе джунглей для упражнений в стрельбе. Мы провели большую часть дня, осыпая этот раздолбанный участок противотанковыми ракетами и гранатами. Мы расщепляли деревья и сносили лианы длинными очередями 50-го калибра. От трассирующих пуль то тут, то там загорались небольшие пожары. Мы все отлично провели время. Когда я уже начал думать, что мои уши сейчас отвалятся, Лазанья дал знак прекратить огонь и сделать перерыв. Естественно, никто из нас оказался достаточно умным, чтобы захватить беруши. Мы вообще не думали, что можно оглохнуть.
«Хлоп, хлоп, хлоп!» — выстрелы из АК-47 раздались с огневого рубежа, и пули подняли небольшие облачка пыли, врезавшись в землю у нас под ногами. Все отскочили в разные стороны. Вот такое охренительное гостеприимство к новым соседям! Я впервые оказался под обстрелом.
— Снайпер, снайпер, снайпер! – вопил Фуэнтес, нырнув в укрытие. Затем он начал выкрикивать приказы, выпуская слова настолько быстро, насколько это возможно для человеческих сил. К сожалению, он говорил по-испански и звучало это как истерика у Рики Рикардо из сериала «Я люблю Люси». К этому моменту мы все растянулись плашмя на земле, желая поглядеть, как наш инструктор справится с этим импровизированным заданием. Мы по-прежнему видели себя больше сторонними наблюдателями, чем участниками военного конфликта, так что мы просто лежали на земле, как будто смотрим по телевизору кино про войну.
Чарли с Огневого Рубежа был тут хорошо известен. Он частенько постреливал из укрытия после того, как группа стрелков заканчивала упражнение, и пытался кого-нибудь зацепить. За несколько месяцев до того он стрелял с позиции чуть восточнее и убил парня из роты «С» во время раздачи почты в проезде между ротными палатками. Как мне эту историю пересказывали, снайпера и его жертву разделяли примерно три сотни метров. Снимаю шляпу перед снайпером, это был либо очень хороший выстрел, либо очень удачный. Я с такого расстояния не попаду ни во что размером меньше мусоровоза. Было бы здорово, если кто-нибудь пошёл и прикончил его, но там валялось столько неразорвавшихся боеприпасов, что только слабоумный отправил бы за ним пеший патруль. Мы, впрочем, предпринимали попытки отстреливаться.
Наши сегодняшние усилия возглавил Лазанья, который, успокоив Фуэнтеса, открыл огонь из М-60. Ещё один преподаватель из школы джунглей использовал М-16. Вскоре подъехал джип с установленным на нём М-60 и самой длинной патронной лентой, что я когда-либо видел. Она лежала на полу джипа кучей размером с пятигаллонное ведро. Они использовали её всю. Мой вклад в нашу национальную оборону в тот день состоял из нескольких залпов моего фотоаппарата «Кодак Инстаматик». Перед тем, как покинуть Калифорнию, я воспользовался зелёной и коричневой краской от сборной модели самолета, чтобы придать фотоаппарату камуфляжную раскраску. У меня получились хорошие снимки этого эпизода.
На следующий день мы учились ставить мины «клаймор». В один прекрасный момент сержант Уилсон, ещё двое джи-ай и я оказались за небольшой насыпью, где присоединили детонатор к проводу, который тянулся на 40 метров к «клаймору». Уилсон как будто бы кивнул, когда я спросил, не надо ли взорвать мину, так что я её взорвал.
— Ёбаный мудак! Кто тебе сказал это делать? – завопил Уилсон мне в лицо.

Он орал, что другие солдаты могли ещё ставить мины и что я их, возможно, их всех убил. Потом он сорвался с места и умчался. Эти секунды, казалось, длились вечность. Меня охватило отчаяние. Моё сердце упало, моё тело обмякло. Меня окружила тьма. Я не мог пошевелиться, чтобы выглянуть из-за насыпи. Я просидел там целые световые годы, пока не вернулся Уилсон с остальными. Они отошли от мины до подрыва, и никто не пострадал. С самого начала я переживал из-за возможности случайно ранить или убить кого-нибудь из своих. Когда столько подростков имеют при себе столько оружия, это обязательно должно было с кем-то произойти. Мне не хотелось, чтобы это был я, я больше беспокоился о том, чтобы никого не задеть, чем о том, что меня самого могут подстрелить. Почему, я не знаю.
Позже в тот же день нас снова обстрелял Чарли с Огневого Рубежа. Мы уже почти собрались уходить, так что, в принципе, мы просто ушли. Для представительности мы небрежно выпустили несколько пуль в его сторону. Чистая показуха.
Дома, в Штатах, учителям в колледжах с трудом давалось решение о несдаче экзамена. Это означало, что студент терял освобождение от призыва и отправлялся в далёкие джунгли, где, возможно, погибал. В нашей школе всё было наоборот. Все её успешно оканчивали и могли отправляться в джунгли, где, возможно, погибали. Никто не проваливался на экзаменах, даже я со своим дурацким, подростковым инцидентом с подрывом клаймора. Церемония выпуска была весьма краткой, собственно, заключалась она в рукопожатии. Мы даже не получили какого-либо диплома. Один из сержантов, которому случилось быть рядом, пожал нам руки и пожелал успехов на прощание. Я даже не помню, кто это был, по-видимому, Фуэнтес, но точно не Уилсон. Большинство инструкторов уже сидели в своих палатках и пили пиво, когда мы разошлись.
Рота «С» располагалась в северо-западном конце периметра, рядом со стрелковым тиром, на расстоянии примерно городского квартала от школы. Пока я шёл к расположению своей новой роты, слева от меня над джунглями появился вертолёт «Хьюи». Когда я его заметил, он летел на высоте примерно в двести футов. Промчавшись в сторону аэродрома в Лай Кхе и пролетев надо мной, он снизился примерно до сотни футов. За ним тянулся густой дым и небольшое пламя прорывалось у основания главного винта. Остекление с правого борта было выбито. Второй пилот смотрел прямо на меня, но не шевельнул ни единым мускулом на лице и ни капли не изменил его выражения. Вертолет скрылся из виду за высокими деревьями мишленовской плантации. Не последовало ни грохота взрыва, ни огненной вспышки, что, по-видимому, означало удачную посадку и счастливое завершение полёта.
В штабе роты бумажной возни оказалось на удивление мало. Клерк поставил галочку возле моей фамилии и сказал забрать своё снаряжение в соседнем помещении. Это он мне особо подчеркнул. Потом мне надлежало доложиться штаб-сержанту Шарпу. Моей следующей остановкой стала оружейная, шлакоблочная постройка с железной дверью, бетонным полом и без окон. Внутри стоял длинный прилавок. Двигаясь вдоль него, служащий выдал мне штык, мину «клаймор», дюжину коробок с патронами для М-16 и такое число магазинов. Нам говорили, что каждый пехотинец должен носить с собой, по меньшей мере, триста патронов. Я шёл вдоль прилавка, словно в столовой, только вместо еды набирал предметы для убийства людей.
Моей последней остановкой стал отдел с гранатами. Служащий предложил мне выбрать, какие нравятся. Мне полагалось носить не менее 4 штук, одна из которых должна была быть дымовой. Она могла быть любого цвета, кроме красного. Остальные могли быть любого типа на мой выбор. Он с гордостью указал на со вкусом оформленную стойку, демонстрирующую многочисленные виды гранат, среди которых были гранаты с белым фосфором, слезоточивым газом, термитные, лимонки времён Второй Мировой войны, и новомодные осколочные «Тип 26». Новая осколочная граната имела гладкие очертания и походила на яйцо, как её и прозвали. На ней не было крупных квадратных насечек, как у лимонки, зато внутри неё находилась надрезанная и смотанная проволока, которая при взрыве разлеталась на куски. Теоретически они были более смертоносны. Зайти на склад вооружений оказалось всё равно, что сходить на шопинг в «Блумингсдейл», только дешевле. Я взял дымовую гранату, потому что так полагалось, парочку лимонок, чтобы выглядеть, как Джон Уэйн в «Песках Иводзимы», и слезоточивую гранату, потому что я думал, что это круто. Такие есть только у полицейских. Вскоре после выхода из оружейной я получил ещё 2 лимонки в подарок от одного парня в своём взводе. Он сказал мне, что считается, что ты идёшь налегке, если не несёшь, не считая дымовой, как минимум 4 гранаты, не важно, какого типа – лимонки или «яйца».
Как я считаю сейчас, если вокруг тебя люди раздают ручные гранаты, то у тебя либо по-настоящему дерьмовая работа, либо у тебя по-настоящему дерьмовое окружение. У меня было и то и другое. В какой-то момент я должен был бы осознать суровую реальность этих мест и не слишком весёлые времена впереди, но так этого и не сделал. Для меня всё было как большая поездка на природу.
Сержант Эл Шарп, который должен был стать моим непосредственным начальником во Вьетнаме, встретил меня в расположении роты. Он командовал 3-им отделением 1-го взвода роты «С» 2-го батальона 28-го полка 3-ей бригады 1-ой пехотной дивизии, моим постоянным местом службы. Шарп происходил из какого-то штата в Аппалачах или ещё откуда-то с Юга. Он показался спокойным и сдержанным на слова. Он редко говорил не о делах, но был дружелюбен и вежлив, если к нему обратиться. Его немногими отличительными чертами были маленькое лицо, частая неуловимая улыбка и особый южный выговор. Шарп был профессиональным военным, я не уверен, что он окончил школу, но по здравомыслию он был доктором наук. Во взводе его любили, потому что он не заводил любимчиков. Он раздавал неприятные задания типа караульной службы или сжигания дерьма всем в равных дозах. Что такое караульная служба понятно и так. Что такое сжигание дерьма, я не знал, но боялся спросить. Чуть позже я получил личный урок по этой теме.
Сержант первого класс Фэйрмен был командиром взвода. Шарп указал мне на него, когда тот стоял рядом со штабом роты примерно в пятидесяти футах от меня. Ростом он был чуть ниже среднего, с красноватым лицом, и мне он показался неприветливым. Я прикинул, что он вдвое старше меня и, пожалуй, старше всех военнослужащих роты.
В 1-ом взводе не было своего лейтенанта, потому что их в то время не хватало, и никто явно не торопился заполнить вакансию. Командир и все остальные считали Фэйрмена способным командовать взводом, не нуждаясь в офицере. Это мнение никогда особо не менялось, и большая часть моей службы в 1-ом взводе прошла без офицера. Фэйрмен воевал в Корее и участвовал в боях у Порк-Чоп-Хилл. По имени его звали Мэнсил, и я вас уверяю, я никогда не отпускал по этому поводу никаких комментариев. Я бы скорее согласился перетащить самого тяжёлого парня в роте через минное поле, чем пошутить насчёт имени Фэйрмена и посмотреть что получится. Мне потом пришлось бы ходить с задницей в гипсе.
Услышав наш разговор, Фэйрмен поднял взгляд и сурово смотрел на меня несколько секунд, не произнеся ни слова и даже не кивнув. Мне показалось, что ему и дела не было до того, кто я такой, но он хотел запомнить моё лицо на случай, если его когда-нибудь вдруг попросят опознать моё тело. Очевидно, оттого, что он знал, что если он не сможет опознать тело, то будет чёртова куча бумажной писанины, а ему это ни к чему.
Ряд прямоугольных бараков стоял вдоль ротного проезда. В каждой постройке жило два взвода, примерно двадцать человек. Бараки были построены из старых снарядных ящиков на плоском цементном основании. Полы были деревянными, также как и стены на высоту примерно в 4 фута. Дальше до самой железной крыши стенами служили ширмы. Ширмы сдерживали натиск варварских орд насекомых, которые налетали каждую ночь. Посему, личный состав обращался с ширмами, как с полотнами Рембрандта. На них нельзя было натыкаться, прислоняться к ним и вообще каким-либо образом их тревожить. Крыша из листового железа должна была защитить нас от дождей, даже несмотря на то, что спать под ней в хороший ливень было всё равно, что уснуть рядом с полковым барабаном, в который усердно колотит обкуренный подросток.
Каждому полагалась койка с металлическими пружинами и тумбочкой. Другой мебели не было, не было ни электричества, ни водопровода, ни общего пространства кроме центрального прохода. Двое или трое парней располагали грязными матрасами толщиной дюйма в три. Я так никогда и не узнал, где они их взяли. Условия проживания, таким образом, можно описать, как в лучшем случае спартанские. По счастливой случайности, мне досталась койка в самом конце барака. Это стало приятной неожиданностью, позволяющей надеяться получить чуть больше уединения. Теперь храпящие и пердящие джи-ай будут находиться только с одной стороны от меня вместо полного стерео. Я решил не спрашивать, что стало с парнем, занимавшим мою койку до меня.
Мой новый дом стоял в дальнем конце проезда относительно штаба роты и периметра базы. Он был построен, чтобы выглядеть точно так же, как все остальные бараки. Армия преуспевала в единообразии. Однако, наш отличался большим деревянным пропеллером, прикрученным над входной дверью. Этот сувенир был добыт во время вылазки в индейские земли, когда взвод отправился спасать экипаж разведывательного самолёта «Сессна», который ещё иногда называют «ищейкой». Его либо сбили, либо он рухнул из-за поломки недалеко от базы, экипаж не пострадал. Самолёт не подлежал ремонту, и его сожгли после того, как открутили пропеллер в качестве своего рода трофея.
Военнослужащие взвода приняли меня скорее вежливо, чем с воодушевлением. Приветствия состояли из кивков головой и отдельных прохладных рукопожатий, словно меня встречали в каком-то сомнительном месте вроде тюрьмы или преисподней. Радиотелефонист Лопес чётко выразил это словами: «Мы рады, что ты с нами, но жаль, что ты сюда попал».
Меня представили Джерри Хайту и Стэнли Джилберту – пулемётчику и помощнику пулемётчика соответственно. Хайт, всегда и со всеми учтивый, встал, когда мы подошли к его койке. Вытерев капельку слюны с нижней губы, он обтёр руку об штаны и протянул её мне. Его лицо сморщилось в широкой улыбке. Он, впрочем, был как пустое место, выполняя свою работу день за днём и не привлекая к себе внимания. Не то, чтобы его не любили, просто он там был. Он много улыбался и ухмылялся, и всегда ухитрялся при бритье оставить клочок щетины на подбородке.
Прослужив во Вьетнаме 9 или 10 месяцев, Хайт подобрался ближе к отправке домой в целом виде, чем любой другой солдат во взводе. Предыдущий пулемётчик, Джим Джолли, отправился домой несколькими неделями ранее, похожий на доску для дартс, потому что ВК взорвали «клаймор» возле его пулемёта во время операции «Эттлборо». Хайт унаследовал должность пулемётчика.
Джилберт был новичком. Хорошо сложенный, мускулистый паренёк из Декстера, штат Миннесота, со светлыми, пшеничного цвета волосами, он вырос на ферме, которой его семья владела много поколений. В двадцать один год он был на год старше меня, но во Вьетнаме провёл всего на неделю больше. Сразу после прибытия он стал помощником пулемётчика. Он был вежливым, но молчаливым, и не очень любил рассказывать о себе. Из него буквально клещами пришлось тянуть рассказ про его семейную ферму. Собственно, он был таким замкнутым, что наши разговоры обычно не простирались за рамки необходимого. Таким образом, мы так и не сблизились. То есть не настолько, насколько обычно бывает у двух парней в одной пулемётной команде, делящих одну стрелковую ячейку на настоящей войне. Тут мне не повезло.
Его семья продавала правительству ингредиенты для изготовления яичного порошка и сухого молока. Я любил подкалывать его насчёт того, что он продаёт то дерьмо, которое мы едим в столовой. Ему это не нравилось, и он пытался меня игнорировать. Бедняга Джилберт, его заморская командировка означала, что он обречён на год косоглазия. Перед отправкой во Вьетнам армия выдала ему новую пару армейских очков. К сожалению, в рецепт вкралась ошибка, а он не успел исправить её до отправки за океан. Вроде бы в Штатах были рождественские каникулы, и окулист с военной базы уехал в отпуск. Очки, впрочем, были бесплатные. Джилберт был необычайно косоглаз, что могло озадачить того, кто его не знал. Когда он первый раз на меня посмотрел, его лицо так исказилось, что, казалось, либо у него приступ, либо он собирается на меня наброситься.
После знакомства я навёл порядок в своей тумбочке, потом разыскал пару гвоздей и вколотил их в стену, чтобы получилась подставка для винтовки. Мне показалось странным, что никто кроме меня этого не сделал. Винтовки либо прислонялись к чему-нибудь, либо валялись на полу.
Помещение было унылым. Не было ни картинок, ни фотографий из дома. У нескольких человек висели дембельские календари. Все знали свою дату отправки домой. Ровно год со дня прибытия во Вьетнам. Календари представляли собой размноженные на мимеографе изображения голой, хорошо сложенной женщины, разделённой на 365 пронумерованных кусочков. Каждый день вы закрашивали один из них ручкой или цветным карандашом. На большинстве календарей соски означали два и три дня до отъезда. Не надо пояснять, где находилось число 1.
Чуть попозже я вышел покурить. Мои запасы «Винстона» из дома давно закончились, и я опустился до курения всего, что имелось в продаже в военном магазине. Сигареты с фильтром расходились быстро, так что я дымил «Лаки Страйком». Вчерашний «Кэмел» на вкус был, как кусок коры с дерева, но я всё равно его курил.
Болтаясь по округе, я наткнулся на большую палатку метрах в пятидесяти от нашего барака. Внутри все койки пустовали, кроме одной. Её занимал изголодавшийся по общению парень из Нью-Йорка с сильным бруклинским акцентом. Его руки были по плечи в бинтах. Он со стоном встал, чтобы поприветствовать меня и пояснил, что его взвод, миномётный, ушёл на какое-то задание, а ему разрешили остаться, потому что его раны ещё болят. Он недавно получил несколько неглубоких осколочных ранений во время миномётного обстрела. Он показал мне полароидные снимки из больницы и указал на красные пятна на бинтах. Теперь кровь выглядела, как засохшая коричневая грязь. На полу возле его койки валялось несколько миномётных мин. Поняв по выражению моего лица, что я FNG (Fucking New Guy - ебаный новичок) и не привык к таким вещам, он пнул одну из них ботинком, так, что мина прокатилась через всё помещение и со стуком врезалась в тумбочку.
— Видишь, они не взорвутся, — рассмеялся он.

Потом он показал мне сертификат на «Пурпурное сердце». Ещё 2 таких, и он будет освобождён от полевых заданий.
«Такое правило», — объяснил он, — «3 «Пурпурных сердца» и ты больше не обязан ходить в джунгли и получаешь постоянную работу в тылу. Если повезёт, тебя тоже ранит, как меня».

Он выглядел таким радостным насчёт всего этого, что я уже начал подозревать у него какое-то необнаруженное ранение в голову, но потом решил, что у него просто такой характер. Когда я ушёл, уже смеркалось.
Как обычно, на следующий день мы поднялись в 0530. Пружинная койка оказалась приемлемо удобной и, к моей радости, опасения проснуться с проткнутым лёгким или другим ранением оказались напрасны. Рота «С» пребывала в боевой готовности. Операция «Седар-Фоллс» разворачивалась в «Железном треугольнике», так что необходимо было держать какие-то силы на заднем плане в резерве. Если бы какое-нибудь наше подразделение вляпалось в горячее дерьмо, как мы это называли, мы стали бы их аварийной командой. 11-й разведывательный полк и 173-я парашютно-десантная бригада находились под оперативным управлением Большой Красной Единицы, так что мы должны были быть готовы помочь им при необходимости. Большинство парней весь день слонялись без дела, ожидая срочного вызова на помощь. Нескольким отделениям полагалось нести караульную службу на периметре. Одно особо везучее отделение, моё, в то утро отправлялось в патруль за пределы лагеря. Это была обычная практика, чтобы ВК не установили чего-нибудь поблизости от базы.
Я был готов идти. Должно было быть интересно увидеть джунгли вблизи, к тому же настоящее патрулирование за плечами помогло бы мне влиться в команду и почувствовать себя своим среди парней. Мне стало бы легче осознать, что я на действительно один из них. В добавление к моему обычному снаряжению, я нёс две 100-патронных пулемётных ленты, по одной на каждом плече, так что на груди получилась латунная буква Х. С ними я чувствовал себя крутым, настоящим солдатом, и мне хотелось бы, чтобы мои родители или Боб Ривз могли увидеть меня. Вслух я этого не говорил, конечно, но старался держаться прямо и вести себя беззаботно, чтобы все видели, что ничего нового для меня тут нет.
По дороге на патрулирование мы остановились возле столовой, также построенной из старых деревянных снарядных ящиков. Паренёк по имени Дэн Хьюиш сказал мне оставить винтовку снаружи в длинной деревянной стойке с прорезями примерно на сотню винтовок. Большая часть прорезей были пусты, потому что 3-е отделение на тот момент было единственным вооружённым подразделением. Остальные, кого не запрягли в патруль, могли позволить себе роскошь не тащить оружие в столовку, или, при желании, вообще не ходить на завтрак.
Снаружи было темно и холодно. Заря только поднималась, создавая слой влаги, который должен был исчезнуть с первым лучами солнца. Внутри стоял пар. Голые лампочки, свисающие с потолка, вносили вклад в жару и неуютность помещения столовой. Хьюиш сказал мне, хоть я его и не спрашивал, где взять поднос и как встать в очередь. Хьюиш происходил из Юты, но мормоном не был. А если и был, то наверняка оказался бы одним из так называемых джек-мормонов, тех, которые соблюдают в лучшем случае половину правил. Чаще всего он был в хорошем настроении, казался говорливее остальных, не стеснялся привлекать к себе внимание, любил создавать шум, и, похоже, считал, что новичкам вроде меня надо давать словесные указания. Он был прав.
Huish, по крайней мере, с пониманием отнёсся к ситуации и не пытался заставить меня ощущать себя непрошеным гостем, вроде прокажённого или «тифозной Мэри». Некоторые парни относились к FNG с крайним презрением. На FNG смотрели свысока, потому что они совершали глупости и их убивало. Их опасались, потому что окружающих иногда тоже убивало заодно. Их склонность учинять кровавую резню самим себе проистекала от незнания и неопытности. В школе джунглей нам говорили, что более половины потерь составляют парни, пробывшие во Вьетнаме менее трёх месяцев. В ближайшие недели меня одаривали всё новыми и новыми историями о неумышленных самоубийствах новичков, одно глупее другого. Истории эти, как полагаю, должны были стать мне назиданием.
Больше всего из недавних историй про новичков мне запомнилась та, что случилась с новым стафф-сержантом в роте «С», злосчастным сержантом Morgan, который провёл во Вьетнаме всего 10 дней. Его сделали командиром отделения в 1-м взводе. Когда он, благодаря своему званию, но никоим образом не опыту, вёл патруль за реку, они заметили мину-ловушку из 2 гранат, висящих на дереве на разной высоте. Сомнительные и опасные ловушки обычно не разбирали, а подрывали на месте. Эту они рассчитывали уничтожить, взорвав «клаймор» напротив неё. За несколько секунд до взрыва «клаймора» стоящему в полный рост сержанту несколько раз кричали и предупреждали, чтобы он залёг и прижался к земле, за что-нибудь спрятавшись. Его предупреждали, что даже если «клаймор» направлен в другую сторону, осколки всё равно могут отлететь назад к нему.
Проигнорировав советы, Морган взорвал «клаймор», стоя в полный рост. Кусок пластикового корпуса отлетел назад и угодил ему в горло. Осколок рассёк сержанту сонную артерию или ещё какой-то важный сосуд, так что несчастный сержант истёк кровью, прежде, чем его успели перенести обратно через реку. У него остались жена и дети. Печальная история.
В столовой за прилавком ротный повар, специалист 4-го класса Jones, усердно трудился и яростно потел. Маленькие ручейки влаги ползли по его лицу, на мгновение вспыхивали в свете ламп и срывались с подбородка. Несколько неукротимых капель упали на гриль и выкипели там до смерти. Некоторые приземлялись в опасной близости от груд омлета и жареной картошки.
Джон, наиболее выдающийся из ротных поваров, был своеобразным типом. Он потел всегда, даже когда было прохладно. Кое-кто говорил, что он потеет даже под душем. Его белая футболка выглядела, как ходячее меню. Можно было посмотреть на внешний слой пятен и понять, что он готовил последний раз. Он очень переживал и волновался насчёт своего вклада в боевые успехи, и лез из кожи вон, чтобы как следует накормить роту. Иногда он готовил, пристегнув к поясу пистолет 45-го калибра, просто на всякий случай. Я не могу себе представить, чтобы ВК штурмовали столовку, но если вдруг, то он был готов. Никому не разрешалось шалить с его конфорками. Я всё опасался, что он встанет слишком близко к газовой плите, пистолет нагреется и в конце концов отстрелит ему ногу.
Все любили Джонса и ценили его усилия. Соответственно, несмотря на тот факт, что мы в армии и ворчать – наше право, закреплённое Конституцией США, мы особо не ворчали насчёт еды в пределах слышимости Джонса. Кроме того, чувство благоразумия подсказывало, что когда вы едите казённую еду, будь то в школе, тюрьме или в армии, не надо злить повара. А если вы это сделаете, то будете получать кормёжку ещё более говняную, чем та, что дают нашим военнопленным в Ханой-Хилтоне.
Самое лучшее в столовке было то, что личному составу не приходилось нести никакие наряды по кухне. Мы нанимали местных вьетнамцев за сумму, которая нам казалась рабским заработком, а им – улыбкой судьбы, доллар или два в день. Система работала исправно вопреки убеждению многих старых сержантов, что если джи-ай не дежурят по кухне, то Земля скоро открутится со своей оси и врежется в Солнце. Как оказалось, еда была вполне приемлемой. Я имею в виду – как вообще можно засрать завтрак? Бекон всегда будет на вкус, как бекон. Булочки удавались повару особенно хорошо, даже несмотря на то, что маленькие чёрные точки в них были не зёрнами мака, а мелкими букашками, набивавшимися в миксер с тестом. Так случалось каждый раз, но меня это не напрягало. Я просто намазывал побольше джема, который должен был стать действенным противоядием. Яичницу из порошка нельзя приготовить глазуньей, но она, по крайней мере, на вкус была примерно такой, какой ей полагалось быть. Другое дело – восстановленное из порошка молоко, оно стало самым крупным разочарованием для любителей молока. На вкус оно было, как сок каучукового дерева и его следовало бы запретить Женевской конвенцией. Второй раз я его уже не пил.
К счастью, если не принимать в расчёт молоко, то все вредоносные качества порошковых и восстановленных продуктов перевешивались моей потребностью в топливе. Похоже, я постоянно имел отрицательный энергетический баланс. Приходилось бороться за поддержание своего веса. Соответственно, я съел бы даже порошковую тыкву, если бы её нам однажды приготовили.
В промежутках между приёмами пищи в столовой еду не подавали. Если вы пропустили обед из-за задания, вы либо ходили голодный, либо ели пайки из своей тумбочки. Однако, вы могли взять в столовке холодный напиток. Это было необходимо, чтобы предупредить обезвоживание и тепловые удары. Обычно там на столе в углу стояли два хромированных семигаллонных бачка, полных льда и таинственной сладкой жидкости. Предлагались всегда два цвета – зелёный и фиолетовый, но это были не лайм и виноград. Зелёный и фиолетовый. Хуже, чем «Кул-Эйд». Никто точно не знал, что это за напиток, даже Пентагон. Мы называли его джунглевым соком. Он был очень сладким, очень едким и оставлял изжогу. Я всегда после него полоскал рот водой, потому что опасался, что он может разъесть эмаль на зубах. Тем не менее, я выпил целые галлоны этой дряни за то время, что был на грани смерти от обезвоживания и был благодарен за то, что он у нас есть.
После завтрака мы направились к границе лагеря и началу моего первого патрулирования. Узкая тропинка тянулась от расположения роты к линии укреплений сквозь лабиринт кустов. Разросшиеся корни и ветки торчали на тропинку, пытаясь ухватить нас за ноги. С первыми проблесками дневного света чёрные громады превратились в серые тени. Мы шли умышленно медленно. Иногда мы заходили в безнадёжный тупик и дожидались, пока посветлеет. Мы ждали, словно звезда в новой бродвейской постановке, что не выходит на сцену, пока занавес полностью не поднимется. Шарп не хотел выводить нас на ничейную территорию, пока солнце окончательно не встанет и мы не будем видеть, что там на другой стороне.
— Чёрт, это же ядро! – сказал я, поднимая с земли лежащий рядом с тропинкой грязный 18-фунтовый шар.

Никто не выразил ни малейших признаков интереса. Все видели их уже много раз. Джилберт, второй новичок, не смог бы проявить меньше интереса. Он покосился на меня и полностью проигнорировал ситуацию. Я задумался над историей этих древних снарядов. Они выглядели, как ржавые яйца динозавров. До нас вьетнамцы сражались с французами, японцами и китайцами. Мы не изучали историю Вьетнама, так что я не знал про других врагов, с которыми тут воевали, но знал, что они были. Запальное отверстие ядра глядело на меня, словно глазок на картофелине. Может ли эта штука взорваться, если я буду дальше вертеть её в руках или уроню? Ну, хорошо, игры кончены. Я аккуратно положил ядро на место и двинулся дальше. Мне казалось, что это крутая находка.
Перед тем, как мы вышли за периметр, Шарп построил нас, чтобы проверить один из элементов снаряжения, который мы все должны были носить при себе. В тот раз это оказались дымовые гранаты. У каждого нашлась одна. Эти неожиданные опросы то и дело проводились во взводах и отделениях. В следующий раз он мог проверить, что у каждого есть мина «клаймор» или требуемое количество осколочных гранат или патронов. Идея этих неожиданных проверок заключалась в том, чтобы убедиться, что среди нас нет симулянтов, и что все несут положенное количество снаряжения.
Пока шла проверка снаряжения, я заметил у стоящего рядом парня по фамилии Голамбински и по прозвищу Соня, фосфорную гранату на поясе. Все называли их «вилли-питер», и мне не хотелось идти рядом с теми, кто их носит. Мы все слышали истории, как в эти штуковины попадает пуля и граната срабатывает, выжигая пол-отделения. К тому же, если обычная граната весила примерно фунт, то «вилли-питеры» тянули на 4 фунта каждая. Голамбински был ещё более тощ, чем я. Бросить такую гранату для него всё равно что толкать ядро. Потребовался бы Кинг-Кинг, чтобы зашвырнуть её достаточно далеко и не обгореть самому при взрыве. Я незаметно сместился к концу строя, подальше от Голамбински.
То же самое касалось и тех, кто нёс огнемёт. Не надо быть нейрохирургом с богатым воображением, чтобы представить себе, какое барбекю получится, если пуля или раскалённый осколок пробьёт один из чёрных баллонов с загущенным керосином. Чёрт, я пару раз видел, как это происходит в кино. Как может человек в здравом рассудке не трястись, шагая рядом с этим парнем? К счастью, патруль проводился лишь силами отделения, так что насчёт огнемёта беспокоиться не приходилось. Их брали только на взводные или ротные патрули.
Вода в реке доходила до груди и была холодной, как грудь ведьмы, что стряхнуло остатки сна со всех отстающих. Начать вылазку в мокром, чавкающем белье было неприятно. И вообще патрулирование оказалось трудным делом. Земля промокла от ночного ливня, отчего на поверхности образовался толстый слой грязи, который замедлял движение и засасывал ботинки. Дорогу нам преграждала густая растительность, через которую нам приходилось прорубаться. Потребовалось 5 часов, чтобы пройти жалкие три километра туда и три обратно. Пройденное расстояние составило неполные 4 мили.
По пути мы пересекли ещё несколько ручьёв, где вода доставала некоторым низкорослым парням до подбородка. В отличие от реки рано утром, где было неприятно холодно, эти оказались освежающими. Так как мы все вспотели и перегрелись, вода нас приятно остудила. Шарп решил, что один из ручьёв слишком глубок, чтобы переходить его вброд. Вместо этого он предпочёл срубить стоявшее рядом сухое дерево так, чтобы оно упало через ручей. Его план сработал на отлично и мы перебрались на другую сторону. На мой взгляд, стук мачете раздавался слишком громко, отчего я занервничал. Я боялся, что враг может услышать нас и испытал большое облегчение, когда дерево, наконец, рухнуло и мы могли покинуть это место.
Помимо шума при рубке дерева и не особо переживал, находясь в джунглях. Вероятно, оттого, что остальные солдаты шли совершенно спокойно. Я начал проникаться их настроением. Как я теперь понимаю, большинство патрулей не стоили и пригоршни бобов, потому что мы не встречали ни противника, ни других опасностей.
На обратном пути к лагерю Лопез запутался ногой в растяжке одной из самых жестоких ловушек, изобретённых человеком. Она была устроена так, что четырёхфутовый кусок колючей проволоки хлестал поверх дороги на уровне глаз, словно ветка дерева, которую отогнули и отпустили. Лопес шёл передо мной. Хьюиш, шедший позади меня, заметил эту штуку и крикнул Лопесу, чтобы тот остановился, что тот и сделал. Затем Хьюиш отцепил проволоку от ботинок Лопеса, так что Лопесу пришлось стоять сначала на одной ноге, затем на другой. Я и понятия не имел, что происходит. После мы все отпускали шуточки на этот счёт.
Метрах в ста впереди, в небольшой низине показалась река. За ней стояли оливково-коричневые укрепления, прикрывающие подступы к Лай Кхе. День прошёл успешно. Мы все шагали походкой всё более развязной и менее согбенной по мере приближения к безопасности. Шарп, возглавлявший колонну, остановился и прислонился к дереву. Когда мы проходили мимо, он невозмутимо смотрел на нас, словно Цезарь, принимающий парад своих победоносных легионов. У меня осталось впечатление, что он пересчитывал нас по головам, чтобы убедиться, что никто не отстал по дороге.
Эта сцена казалась слишком умиротворённой, чтобы Хьюиш мог её снести. Он преспокойно принялся собирать с берега реки неразорвавшиеся миномётные снаряды. Миномётные батареи в Лай Кхе по ночам регулярно прочёсывали джунгли вокруг базы, чтобы никто к нам не подобрался. Некоторые снаряды не срабатывали и валялись вокруг периметра базы. Поступок Хьюиша был лишь слегка завуалированной попыткой всех позлить, и она вполне удалась. Несколько парней начали ему кричать. Я не мог понять, что Лопес говорит по-испански, но его слова звучали неодобрительно. Все двинулись дальше, кроме Шарпа, которые стоял на своём месте, непоколебимый, как всегда.
«Отставить, Хьюиш, оставь мины на месте» — приказал он.
Хьюиш пояснил, что если бы он не зачистил местность от боеприпасов, то их подобрали бы ВК, сделали бы из них мины-ловушки и кого-нибудь подорвали бы. Шарп отклонил его военную логику с фермерской простотой: «Раз мы не хотим, чтобы нас подорвали прямо сейчас, то мы их оставим в покое».
Хьюиш подчинился и все двинулись дальше. Когда мы возвратились, оказалось, что рядом с нами были ВК, целое отделение. Их заметила воздушная разведка. Я так и не понял, насколько близко от нас они были, и была ли информация передана сержанту Шарпу, пока мы еще находились в джунглях.
Мимо проходил Герб Бек, он шёл стричься. Фэйрмен требовал, чтобы каждый был пострижен так, как будто перенёс химиотерапию. Он уже выговаривал мне, что я начинаю выглядеть, как сраный хиппи. Он произнёс это со страстью, почти без промежутков между словами, так, что всё фраза стала практически одним словом. Бек сообщил мне, что в Лай Кхе постричься можно у Чанга и Титс. Он пробыл в Лай Кхе не дольше моего, но откуда-то знал вещи, мне неизвестные. Парикмахерская занимала одну комнату в белом оштукатуренном здании с синими ставнями в центральной части Лай Кхе, известной, как Перекрёсток. Там даже висела большая деревянная вывеска надписью «Перекрёсток» синими буквами на белом фоне. Остальную часть здания занимал военный магазин.
Чанг и Титс держали парикмахерскую и стригли клиентов. Это были не их настоящие имена, но так мы все их называли. Чангу было под 40 и он слегка сутулился после многих лет парикмахерской работы. Ещё он был чуток полноват. Даже небольшой избыток веса тут был необычен, и я предполагал, что он питается регулярнее, чем любой другой вьетнамец, что мне доводилось встречать. Что же касается Титс, то, пресвятые угодники, её груди были просто громадными по вьетнамским стандартам. Она реально выделялась среди более плоских, чем блин, женщин своего народа. Она была моложе, чем Чанг и сексуальнее, чем сам грех. К сожалению, как и у многих местных жителей, её блузки были без пуговиц спереди и с высоким воротником, так что не было ни единого шанса подглядеть. Мы не знали, в каких отношениях она с Чангом.
Стригли они приемлемо. Даже слепой не сможет испортить военной стрижки. Никого не беспокоила её длина до тех пор, пока она оставалась достаточно короткой. Они стригли меня пару раз, пока Чанга не был убит в бою у Бау Банг. Он оказался вьетконговским шпионом, и его тело нашли в окопе после перестрелки. Титс уже не вернулась в парикмахерскую. Понятное дело, стричься всё равно приходилось. Чанга и Титс заменили двое парней, они были тощими, не имели прозвищ и выглядели слишком старыми, чтобы входить в какую-нибудь вооружённую группировку.
Имена Чанг и Титс мало напоминают те погоняла, которые мы обычно использовали. Люди, за который мы воевали, были «косые», «косоглазые», «динки» а иногда даже «залупоголовые». Последняя кличка отражала больше ненависти и злости, чем остальные. Обращение «рисоеды» на этом фоне выглядело почти вежливым. Слово «гук» было чистым лидером среди джи-ай и использовалось чаще, чем все прочие вместе взятые. Клички были чисто расовыми, не военными и не политическими. В расовом смысле все жители Востока были гуки. В политическом смысле слово «гук» было двусмысленным, подобно слову «богги» во времена Второй Мировой. Оно означало что-то непонятное. Если вы говорите, что по тропе движется гук, это просто означает местного, но не указывает, свой он или враг. Если местный несёт АК-47, так что вы понимаете, что он враг, вы не скажете, что идёт гук, а скажете, что идёт ВК. Однако, допустимо было называть ВК гуками, если речь шла об однозначной ситуации, когда все участники беседы понимают что в данном случае гук – это ВК, например, в перестрелке.
Возможно, вьетнамцы оказались культурнее нас, потому что они вроде бы не использовали для нас унизительных расовых терминов. Если бы у них были такие слова, я бы их слышал. С другой стороны, американцы ухитряются награждать уродскими именами практически любого противника, с которым воюют.
Нести караульную службу на периметре было занятием мирным, спокойным и временами забавным. Во Вьетнаме произрастало несколько десятков видов орхидей, но в секторе роты «С» можно было увидеть лишь единичные цветы. Некоторые выглядели экзотически в сравнении с теми, что мой папа выращивал возле дома, но я понятия не имел, как опознать в цветущем растении орхидею. Хоть цветов на нашем участке было и немного, но рептилий нам досталось более, чем достаточно. Вокруг нас кишели нервные мелкие ящерицы, которые улепётывали на огромной скорости, стоило им заметить собственную тень. Находясь в безопасности, они визжали высокими голосами, который звучал, как крик «fuck you!» Чаще всего они произносили это два раза подряд: «fuck you, fuck you!» Логично, что мы прозвали их «ящерицы-fuck you».
В тот день нам тоже нашлось развлечение. Оно объявилось в виде самолёта A-1 Skyraider, огромного одномоторного винтового штурмовика, пролетавшего на малой высоте над джунглями недалеко от линии укреплений. Эти допотопные самолёты могли нести столько боезапаса, что их прозвали летающими мусоровозами. Когда самолет медленно пролетал перед нами, примерно в полутора километрах, мимо него мелькнул яркий красный трассер. Красными были американские трассеры. Трассеры коммунистических стран, в теории, были зелёными. Это ничего не значило. Выстрел был сделан одним из врагов, по-видимому, из трофейной американской винтовки.
«Скайрейдер» развернулся, нырнул в неторопливое, ленивое пике и сбросил целый вагон бомб на место выпуска трассера. Мы все возликовали. Самолет облетел участок несколько раз, а к небу вырос рваный столб дыма. Когда пилот утомился и собрался улетать, взлетел другой трассер, который вызвал ещё один шквал сброшенных бомб и новый всплеск ликования. Всё повторилось ещё раз, пока трассеры не прекратились и «Скайрейдер» не улетел. Американские налогоплательщики только что потратили кучу денег на попытки прикончить одного-единственного парня. Очень весело было посмотреть.
Вечером один из командиров отделений, сержант Джим Конклин, начал бредить. Он уже день или два страдал от лихорадки, потливости и болей в мышцах. До той поры ему не удавалось снискать особого сострадания. Во Вьетнаме надо было быть действительно больным, чтобы откосить от службы по медицинским показаниям. Мелочи типа обмороков, метеоризма и прыщей не считаются. Однако, теперь, когда Конклин оказался non compos mentis и нёс всякую чушь, его пришлось отправить в медпункт. Нельзя было ставить в ночной караул того, кто болтает в полный голос, потому что думает, что он в парикмахерской в Омахе обсуждает с соседями новости. Конклин отсутствовал всего пару дней. Когда он вернулся, то не имел даже приблизительного понятия, что с ним произошло. Как я узнал позже, бред у парней с сильной лихорадкой был не таким уж редким явлением во Вьетнаме.
Наше следующее задание проводилось прямо в Лай Кхе и началось в 04-00 часа. Нас рано разбудили и сказали собирать снаряжение и идти на завтрак. Для меня это оказалось двойным невезением, потому что в предыдущую ночь не хватало людей для караульной службы на периметре и некоторые из нас спали всего лишь по 2 - 3 часа. Хорошая новость заключалась в том, что в столовой подавали пресловутый бефстроганов на тостах, самое известное блюдо в истории армии. Его называли «Говно На Лопате», потому что со времен Второй Мировой многие джи-ай обходили его стороной. Что же касается меня, то мне эта штука нравилась. Её готовили довольно редко из-за низменных вкусов моих сослуживцев.
К сожалению, через 3 минуты после нашего входа в столовую снаружи остановилась колонна грузовиков и джипов. Лейтенант Джадсон, наш начальник штаба, вошёл и объявил, что завтрак окончен, и мы все должны выйти и погрузиться в машины. Его слова вызвали недовольный шум, потому что большинство из нас не закончили есть, а многие даже и не начали. Шум не ускользнул от внимания Джадсона, но ничего хорошего из этого не вышло. Он буквально зарычал, что если кто-то из нас ещё голоден, то ему будет предоставлена привилегия доесть по дороге к стойке для грязных подносов, при условии, что он будет двигаться не слишком медленно. Затем он напомнил, что альтернативный способ утолить голод – просто дождаться следующего приёма пищи. По-видимому, еда была добавлена ко сну в списке второстепенных, необязательных занятий для пехоты.
Мы доехали до Лай Кхе и окружили её. Другие подразделения вошли в деревню для массированной операции по её перетряске, наподобие тех, что проводятся у нас в тюрьмах для поисков спиртного, наркотиков и прочей контрабанды. Такие операции проводились на регулярной основе , чтобы предупредить накопление в деревне оружия или взрывчатки. Командование не могло игнорировать такую возможность, чтобы в конце концов не получить крепость внутри крепости. Чаще всего всё заканчивалось поимкой похмельных джи-ай, отсыпающихся там после пьянок и блядок. Деревня теоретически считалась запретной зоной после наступления комендантского часа.
Фэйрмен поставил меня возле сетчатого забора с зияющей в нём дырой и пошёл прочь.
— А что мне делать, если какие-нибудь джи-ай здесь полезут? – закричал я. Он мне ничем не помог.
— Задержать их, — бросил он через плечо, даже не обернувшись.

Я задумался, что это могло означать. Попросить их остановиться, драться с ними, стрелять по ним? Воображение нарисовало скверную картину, как через дыру лезет огромный чёрный парень, выросший в чикагском районе Кабрини-Грин. Он не остановится из-за какого-то белого рядового, который машет руками и кричит «стой». Он меня просто раздавит. Я не имел чётких указаний и не хотел там находиться. Через 6 часов, Фэйрмен вернулся и сказал, что рейд окончен. Он даже не спросил, видел ли я кого-нибудь, а я никого не видел. Я истолковал это так, что если бы я заметил пресловутого парня из Чикаго, то дал бы ему пройти.
Когда мы вернулись в роту, я узнал, что арестовали женщину, прятавшую 2700 долларов, предположительно сборщицу налогов ВК. Она вроде бы была проституткой. Ещё нашли одну М-16 и несколько неопознанных джи-ай привычно смылись через забор с колючей проволокой на западной конце деревни.
Бек появился с очередным визитом. Мы поговорили, а затем направились к ротному клубу выпить газировки. Пива мы взять не могли. Они не продавали пиво до наступления вечера, чтобы солдаты не квасили весь день. Мы перекурили, и Бек спросил, не хочу ли я пойти в Диснейленд. Опять он знал что-то неизвестное мне. Диснейлендом называли местный квартал красных фонарей, полный проституток бордель во вьетнамской части Лай Кхе. Он располагался прямо посередине нашей базы. Им управляла армия. Она устанавливала правила заведения, например, когда ему открываться и закрываться, и когда рядовой состав или офицеры могут или не могут его посещать. Даже женщин там на венерические заболевания проверяли наши доктора. Вот так работали мои налоги.
Идея Бека с тот момент показалась стоящей, так что я согласился. Шёпотом, как будто мой ангел-хранитель мог меня подслушать, я сообщил Беку, что я католик, и чтобы он никому не смел рассказывать о нашей маленькой вылазке. После посещения католической начальной и средних школ я приобрел безграничное чувство вины, которые сестра Мэри Годзилла вбила в меня деревянной линейкой по пальцам. Я собирался свершить не просто мелкий проступок, но смертный грех, так что мне предстояло найти священника для исповеди или ещё какой-нибудь сделки по списанию грехов до того, как я снова попаду под обстрел. В соответствии с Балтиморским Катехизисом, если бы я умер, не исповедовавшись в этом грехе, то отправился бы прямиком в ад, по всей вероятности, на ракетных санях.
Бек знал, куда идти и провёл меня. Заведению было далеко до изысканности, хотя там на потолке висели электрические светильники и стоял музыкальный автомат, наигрывающий рок-н-ролльные мотивы. Играл он не слишком громко. Помещение было беспорядочно обставлено разношерстными столами и стульями, где многочисленные джи-ай пили и общались с местными девушками.
Через миллисекунду после того, как мы сели, к нам присоединились 2 девушки.
— Ты купить мне сайгонский чай? – сказали они хором.

Чашечки безалкогольного чая величиной с напёрсток продавались тут по несколько долларов и позволяли поддерживать прибыльность предприятия за то время, пока посетители пили и болтали перед тем, как выбрать себе женщину. Не так уж много парней, едва войдя, тут же спускали штаны и кидались напропалую трахаться за деньги. Это была разновидность предварительной игры, как я полагаю. По мне наш разговор был настолько нелеп, насколько это вообще возможно. Это было явно хуже, чем любая неуклюжая, смущённая попытка пригласить девушку на свидание, что мне доводилось слышать в Америке. И потом, я не предлагал девушке свидание, я предлагал ей секс: «Привет, полагаю ты не будешь против, если я тебя выебу?»
К тому же нелепости добавляло то, что она была азиаткой. В Калифорнии я не был знаком ни с одной девушкой, которая не была бы белее, чем «Чудо-хлеб». Теперь я оказался лицом к лицу с женщиной, столь экзотичной, что я даже не мог понять, старше она меня или младше. Потом она спросила, не хочу ли я с ней «хороший бум-бум».
К счастью, или к несчастью, меня спасла длинная рука закона. Прежде, чем мы успели завершить переговоры о цене, двое 66-Альфа – военных полицейских – прибыли, чтобы нас выгнать. Наступило время вечерней смены. С этого момента и до закрытия заведением стало офицерской территорией. Весь рядовой состав должен был освободить помещение, так чтобы высшие чины могли бы трахать своих блядей в уединении. Если бы в клубе Вест-Пойнтских жён однажды узнали об этой традиции, у них бы коллективно сорвало крышу. Ну что ж, пускай я и не потрахался, но, по крайней мере, я нашёл место. Неплохо для начала.
Бек и я разошлись по своим подразделениям. Вернувшись в свой барак, я узнал, что один из солдат, которого я даже ни разу не видел, в тот день закончил свою командировку и отправился домой. Теперь двое парней спорили, у кого больше прав унаследовать маленький тощий матрас, который остался от уехавшего.
Один из этих двоих, Джон Сиверинг, крупный и мощный, телосложением напоминал футбольного полузащитника. Волосы у него были песочного цвета, а лицо скорее дружелюбное, чем угрожающее. Второй, Кларенс Ортис, был ниже ростом, со смуглой кожей и гавайского происхождения. Хоть он и был меньше, но мне он казался более опасным. Видимо, оттого, что его генофонд был ближе к Вьетконгу, чем у любого из нас. Ортис говорил на гавайском пиджин-диалекте, который я временами понимал с трудом. Некоторые слова казались непостижимыми, а он не трудился их пояснять. Это было всё равно, что слушать код Навахо.
Сиверинг начал снимать матрас с освободившейся койки.
— Кто тебе это дать? – спросил Ортис тоном скорее обвиняющим, нежели вопросительным.
— Что? – сказал Сиверинг, — Он мне его оставил.
— Нет! – ответил Ортис, хватая матрас с другого конца, — Он сказал это мой!

Перетягивание матраса за оба конца длилось, может быть, полминуты, затем ситуация резко обострилась, и оба пехотинца одновременно принялись бить друг друга кулаками. Удары выглядели жёсткими, достаточно жёсткими, чтобы пробить дыру в гипсовой стене. Драка закончилась быстро, оба бойца лежали на полу, вымотанные и жадно глотающие воздух. Ничья. Я не могу вспомнить, кому из них достался приз.
Моя первая ночная вылазка в джунгли состоялась на следующий день. Роту снова отправляли участвовать в операции «Седар-Фоллс». Так что с первыми проблесками рассвета грузовики привезли нас на лётное поле Лай Кхе, где два десятка вертолётов из 1-го авиабатальона стояли в несколько рядов, с работающими моторами и вращающимися пропеллерами.
Я начал понимать армейский жаргон. Вертолёт, перевозящий солдат, назывался «слик». Слики имели двух бортовых стрелков и могли вместить десятерых таких, как мы, набитых внутрь со всем нашим снаряжением. Некоторые из этих джи-ай-такси также несли контейнеры с ракетами. «Кабанами» или «ганшипами» называли вертолёты с креплениями для нацеленных вперёд пулемётов и ракет. Они не перевозили солдат, но были набиты боеприпасами и использовались, как летающие вооружённые платформы. Словом «даст-офф» обозначали медицинский эвакуационный вертолёт, который мы чаще называли «медэвак». Спереди и по бокам на них были нарисованы большие красные кресты на белом фоне. На мой взгляд, кресты выглядели, как мишени, что было неправильно. ВК и СВА (армия Северного Вьетнама) уже много раз показали, что сбить медицинский вертолёт, полный беззащитных раненых, даже находящихся без сознания, вполне укладывалось в их понятия о морали. Их это совершенно не смущало.
Шум на лётном поле стоял оглушительный. Шарп подал сигнал рукой, мы все побежали мимо вертолётов, и 3-е отделение набилось в один из них. Мы бежали пригнувшись, чтобы нам не снесло головы, хотя главный винт вращался в пятнадцати футах над землёй. С земли поднималось столько пыли, что невозможно было уберечь от неё глаза и что-нибудь разглядеть. Пока я там служил, я ни разу не слышал, чтобы кого-нибудь на самом деле ударило главным винтом, но, уверен, такие случаи происходили. Когда вертолёты отрывались от земли, они иногда покачивались, отчего одна сторона винта приближалась к земле, иногда достаточно близко для чьего-либо обезглавливания. Позже, во время службы во Вьетнаме, я видел, как один из Чёрных Львов зашёл под хвостовой винт, который расположен гораздо ниже, чем главный. Картина казалась тревожной, но тут же оказалась забавной, как только мы поняли, что обошлось без серьёзных травм. Удар оставил глубокую вмятину на его каске и на несколько минут лишил его способности соображать. К счастью, сильно он не пострадал и его рассудок быстро вернулся к норме, что, впрочем, не особенно много значило, учитывая, что он служил в пехоте.
Внутри вертолёта условия оказались стеснёнными. С восемью людьми на борту вертолёт бы, собственно, полон. С полным отделением из 10 человек он уже был набит. Вблизи я заметил, что у Шарпа в одной из гранат на поясе застряла пуля. И у Голамбински была застрявшая пуля в каске с правой стороны. Эти двое уже в чём-то поучаствовали. К сожалению, я не спросил их, откуда эти пули и упустил пару историй, вероятно, заслуживающих внимания.
На касках было немало надписей. У Лопеса она гласила «Предаю свою судьбу ветру», у кого-то ещё «Рождённый проигрывать». Ещё у одного парня на каске были перечислены месяцы, которые он вычёркивал один за другим. Многие католики в роте писали инициалы «И.М.И» — Иисус, Мария и Иосиф. Интересно, что армия дозволяла эти порывы индивидуальности, тогда как в любом другом вопросе она их усердно вытравливала. Тем не менее, в моё время в роте «С» на касках не было ни значков пацифизма, ни листиков марихуаны. Я остановился на том, что написал «Conlan Abu». Это гэльское выражение означало «Всегда победоносный» и изображалось на гербе моих ирландских родственников со стороны мамы, клана Мур.
Многие парни придавали своим каскам индивидуальность, засовывая предметы под ленту. Самым распространённым предметом была маленькая, прозрачная, пластиковая бутылочка с репеллентом от насекомых. Потом шли спички, сигареты, запасные чеки для гранат, магазины для М-16, и – конечно же – козырные тузы. Всё это барахло на мой взгляд выглядело, как мишень для удачного попадания в голову, так что я ничего таким способом не носил. Если снайпер наметит себе одного из нас, пускай это будет кто-нибудь другой, я не я.
Лопес перед погрузкой открутил антенну с рации, чтобы не выколоть кому-нибудь глаз. На ночной вылазке мы несли больше снаряжения, включая общественную собственность. В неё входили, помимо прочего, мачете, лопаты, тяжелые аккумуляторы для раций, размером с сигаретную пачку, и блоки пластичной взрывчатки. Мне, в качестве моей доли общественной собственности, дали таскать противотанковый гранатомёт в добавление к моим обычным двум пулемётным лентам. Мы не носили гранатомёт на каждое патрулирование. Шарп решал, когда их брать, и чаще всего их брали, если мы направлялись на территорию, где могли оказаться бункеры. Гранатомёты использовались для их разрушения. Слава Богу, наш противник не имел танков, чтобы стрелять по ним. Гранатомёт был лишь чуть больше 2 футов длиной, весил примерно 10 фунтов, и, к счастью, имел ремень для переноски.
Двигаясь замыкающим, я оказался последним, кто влез в вертолёт и получил место около двери, которая оставалась открытой. Хоть я никогда и не летал на этих летающих яйцевзбивалках, я не переживал. Раз все остальные это делают, это должно быть безопасно.
Мы летели на высоте примерно в 5000 футов. По всеобщему мнению, на расстоянии мили от земли мы могли не опасаться одиночных выстрелов с земли. К тому же, когда мы летим так высоко, они не станут тратить на нас патроны, надеясь на единственный из миллиона шанс нас сбить. В ближайшие несколько минут мы могли расслабиться. Как только я это понял, лететь стало вполне комфортно. Гул винта пульсировал, словно билось сердце, отчего почти все, кроме меня, ненадолго вздремнули. Я не спал, потому что виды внизу были для меня новыми и интересными. На джунгли открывается гораздо лучший вид с низко летающего вертолёта, нежели с летающего высоко «Карибу», на которых я путешествовал ранее. Джунгли, над которыми мы пролетали, похоже, уже порядочно обработала артиллерия и авиация. Повсюду виднелись воронки. Отдельные хорошо обработанные участки выглядели, как необитаемая лунная поверхность. Некоторые дыры имели 60 футов в ширину и тридцати в глубину. Деревья без листвы были повалены, указывая вершинами от центра взрыва. Тысячи сорванных ветвей лежали беспорядочными кучами вокруг воронок. С воздуха они выглядели, словно гигантские бирюльки. Как можно выжить в подобном месте?
Постепенное снижение вернуло всех от снов к действительности. Каждый отсоединил от винтовки магазин, убедился, что он полон патронов, и вернул его на место. Это повторялось вновь и вновь, нервно, много раз. Я тоже так делал. Заключительная часть снижения над зоной высадки была столь же плавной, как падение в шахту лифта. Некоторые из нас к этому времени уже стояли снаружи вертолёта на полозьях, глядя вниз на пропитанное водой рисовое поле, окружённой джунглями.
С высоту трёх футов, или около того, я спрыгнул и погрузился по бёдра. Более тяжёлые парни ушли глубже. Майк Соя, огромный огнемётчик из Чикаго, вообще исчез. Соя был достаточно приятным парнем, но слишком крупным и суровым. Я был уверен, что у него в машине на зеркале заднего вида висят плюшевые кубики, а драки по барам он считает легальной формой проведения досуга. Когда он погрузился, его каска закачалась на поверхности. Через полсекунды он вынырнул, разразившись целым шквалом злобной ругани, я не очень понял, на кого. Я был так озадачен, что даже не могу сказать, говорил ли он по-английски, или по-польски, с натужными гортанными звуками.
Мы выбрались из воды на дамбу, где нашли ровную насыпь, уходящую в джунгли. Стоило нам сделать пару шагов, как впереди разорвалась пятисотфунтовая бомба. Я думаю, до неё было всего метров 75, и нас бы убило взрывом и осколками, не будь густых зарослей между нами и бомбой. На мой взгляд, это придавало совершенно новое значение выражению «близкая воздушная поддержка». От сотрясения я потерял равновесие. Только схватившись за ближайшее дерево, я не упал от трёх новых взрывов, последовавших подряд один за другим. Воздух перед нами стал ощутимо горячим. Смертоносные осколки, которые мы слышали, но не видели, свистели в воздухе. Мы залегли в поисках укрытия. Каждый из нас сумел найти основание достаточно толстого дерева, кучу земли или что-то ещё, что оказалось бы между ним и взрывом. Мы следовали политическому совету президента Джонсона, что иногда, когда события выходят из-под контроля, лучшей стратегией будет «скорчиться, как осел в сильную бурю и подождать, пока всё не успокоится».
Шальные осколки залетали в кусты и кроны деревьев, отчего те шумели и сотрясались, сбрасывая тучи покрывавшей их пыли. Иногда казалось, что кусты и деревья как будто взрываются. Вот круто, подумал я тогда. Бомбардировка продолжалась почти час. Она могла затихнуть на несколько минут, а затем мы над самыми деревьями видели пламя пролетающих перед нами справа налево «Фантомов», потом следовали новые взрывы и визг осколков. К счастью, чаще всего перед налётом мы слышали громкий скрежещущий звук реактивных двигателей за пять-десять секунд до сброса бомб. Шум предупреждал нас и давал время, если достаточно быстро двигаться, найти укрытие. Но всё равно трудно поверить, что никого из нас не задело.
Из-за того, что мы находились так близко от бомб, они казались больше и опаснее, чем были на самом деле. Один заход был сделан так низко, что я мог прочесть мелкие цифры на фюзеляже и увидеть лицо пилота. Самолёт сбрасывал бомбы размером с «Volkswagen». Повсюду трещали рации. Повсюду горели дымовые шашки различных цветов, указывая бомб-жокеям, куда им сбрасывать или не сбрасывать свой груз. Мне страшно хотелось зажечь одну такую, и я усердно искал глазами кого-нибудь из командиров отделений или взводных сержантов, кто выглядел бы так, как будто собирался приказать кому-нибудь зажечь дымовую шашку. Не сработало. Моя помощь в этом вопросе не требовалась.
В тот день рота «С» использовала для указания своего местонахождения все цвета, кроме красного. В тактико-оперативном районе 1-ой дивизии наш командующий, генерал Депью, постановил, что этот цвет будет применяться только для обозначения противника. Передовые разведчики на одномоторных «Сесснах» и наблюдатели на вертолётах сбрасывали красные дымовые гранаты и ракеты на вражеские позиции. С воздуха красный дым означал «сбрасывай свои бомбы сюда». С земли он означал «беги спасай свою сраную жизнь, сейчас сюда упадёт бомба». В теории наземные войска могли использовать этот цвет, только, если их позиция прорвана, и они вызывают авиаудар или артиллерийский огонь на себя, что называлось «последний оборонительный рубеж». Я думаю, мы не оперировали такими терминами, потому что ни одна душа в роте «С» не носила с собой красных дымовых гранат.
Генерал Депью, говорят, был интересным человеком, и очень жаль, что мне не довелось с ним встретиться лично. «Напалм» было одним из его любимых слов. Не раз мне рассказывали, как он произносил его в ответ на вопросы своих подчинённых, как им решить какую-нибудь насущную тактическую проблему, возникшую в ходе битвы или боестолкновения. Он считался солдатом из солдат и среди нас, находившихся на нижних ярусах тотемного столба, заслужил известность своей фразой «Джи-ай, на которого напали, становится командиром дивизии, потому что все ресурсы дивизии – в его распоряжении». Так что теперь мы были «один за всех и все одного». [G.I. - Ground Infantry (наземная пехота) или Government Issue - Правительственная проблема]
Во Вьетнаме все дивизии, включая и нашу, до прибытия Депью носили нарукавный шеврон установленного образца, выполненный в оливковом цвете, чёрном и различных оттенках серого. Все остальные цвета исключались по соображениям маскировки. Депью отверг эту идею и вернул наш первоначальный шеврон с единицей, красной, как пожарная машина. Я служил в Большой Красной Единице, а не в Большой Серой. Генерала Депью высоко ценили во всей дивизии. О большинстве других командиров нельзя сказать то же самое.
Кто-нибудь знал, почему авиация вела бомбардировку? Я нет. В дальнейшем так повторялось раз за разом, полное неведение, мы не знали, что происходит в текущий момент и не могли этого узнать впоследствии. Мне это было неприятно. Может быть, разведывательный самолёт что-то заметил перед нашей высадкой. Может быть, по нам стреляли на подлёте. Может быть, это меры предосторожности. Мне говорили, что в штабе предпочитают при возможности провести профилактическую бомбардировку. Парой месяцев ранее, во время операции «Эттлборо», высадившихся без предварительной бомбардировки встретил единственный ВК, который выстрелил нашему пойнтмэну, Гарсии, между глаз и исчез. Пуля разнесла Гарсии затылок и парню, идущему вторым, чуть не выбило глаза кусками горячего мозга, разлетающегося на сверхзвуковой скорости. Я не знаю, получил ли он «Пурпурное сердце» за ранение человеческой шрапнелью.
Как внезапно всё началось, так оно и прекратилось. Авианалёт закончился. Рота «С» двинулась в джунгли с заданием искать-и-уничтожать. Целью «Седар-Фоллс» была зачистка территории в 50 квадратных миль, известной, как «Железный треугольник», располагавшейся немного к северо-западу от Сайгона. Дорог в этой местности особо не было, американские войска в течение последнего времени не уделяли ей много внимания, и теперь она превратилась в огромную зону снабжения для противника. В первый день операции наши войска заняли главную деревню, Бен Сук, подтянули вертолёты «Чинук» и вывезли всех жителей, всё их имущество и даже домашний скот. Затем деревню сровняли с землёй. Это было сделано для того, чтобы после нашего ухода вся территория считалась зоной свободного огня и периодически прочёсывалась артиллерией, чтобы противник не вернулся. Так всё выглядело в теории.
Армейское командование в Бен Сук проявило непривычную мудрость и сочувствие, когда жители деревни попросили отсрочить выселение, чтобы они могли забрать личные вещи и ценности, которые они спрятали или зарыли в землю вокруг деревни. Такова была обычная мера безопасности, чтобы уберечь ценные вещи от вьетконговских сборщиков дани, грабителей и добрых старых вороватых соседей. Что необычно для армии, график был сдвинут, чтобы люди могли собрать свои сокровища. Несмотря на отсрочку приговора, перемещение было проведено чётко. Никто в 1-ой дивизии не хотел бы услышать, что про нас говорят у костра в новой деревне, где бы она ни находилась.
Мы прочёсывали остальную часть «Железного треугольника» вместе со 173-ей десантной бригадой и 11-м разведывательным полком. Никакие крупные подразделения АРВН не привлекались. Им даже вообще не сообщили про план «Седар-Фоллс», пока она не началась. Ходили слухи, что среди командования в Сайгоне опасались, что если АРВН узнают про операцию заранее, то они всё сдадут Вьетконгу.
Около полудня мы нашли склад риса. 5 тонн припасов в мешках были сложены на деревянный настил, приподнятый на сваях на 2 фута от земли, чтобы рис не промок. Толстые бамбуковые столбы поддерживали ржавую железную крышу, чтобы уберечь мешки от дождя. Постройка, размером примерно с гараж на одну машину, не имела стен. Трудно было поверить, что там не водятся никакие животные, способные прогрызть мешки, чтобы добраться до риса. Мы приблизились к складу с великой осторожностью, желая знать, чьи невидимые глаза следят за нами и будет ли он сражаться за свой рис. Судьбе было угодно, чтобы склад никто не охранял, но он был заминирован. Американская граната-яйцо с вынутой чекой лежала между двух мешков. Капитан Паоне, командовавший ротой, вытащил её и заменил чеку новой, из тех, что имел с собой. Все носили запасные чеки именно для этой цели.
Пока рис осматривали высшие чины, мы заняли позиции по сторонам. Большинство уселось на землю, чтоб дать ногам отдохнуть. Я прислонился к дереву, закрыл глаза и попросил Тайнса, одного из гранатомётчиков нашего взвода, разбудить меня, когда будем уходить. Он спокойно и методично, с едким сарказмом, распёк меня сверху донизу и с обеих сторон. Нет, мне не полагается спать, словно бревно. Моя работа – оставаться начеку, наблюдать за своим сектором джунглей, замечать любые признаки опасности и быть готовым на них среагировать. Это командный спорт, и участвуют все. Сейчас не время давить подушку. Очевидно, он был прав, так что я согласился, даже не пикнув в знак протеста.
Кен Тайнс, из Лос-Анджелеса, был единственным чернокожим в отделении. Кожа у него была чуть темнее среднего, видимо, оттого, что на базе он большую часть времени ходил без рубашки. Он частенько носил каску сдвинутой набок, отчего вид у него становился дерзким и залихватским, хотя на самом деле Тайнс был осторожным и рассудительным. Я прислушивался к его словам. Остальные тоже. Другое расовое меньшинство в роте, гаваец Ортис, похоже, был лучшим другом Тайнса. Они оба служили гранатомётчиками, носили М-79, стрелявшие 40-мм гранатами. Как ни странно, это оружие не имело предохранителя. Чтобы уберечь его от случайного выстрела, большинство гранатомётчиков на патрулировании держало казённик открытым.
Армия некоторое время экспериментировала с гигантским 40-мм дробовым патроном, разработанным для использования в М-79. Каждый патрон содержал 27 свинцовых шариков 32-го калибра. Они реально применялись, но потом были отозваны по неизвестной причине. Тайнс тайком сохранил несколько штук и всегда держал один в стволе гранатомёта, наготове. Всякий, кто попытался бы напасть на Тайнса в патруле, тут же узнал бы, что его ответный выстрел – скверное дело.
После осмотра рисового склада в поисках спрятанного оружия или документов, мы уложили в середину кучи мешков блоки С-4, пластичной взрывчатки. Запалив шнур, мы кинулись прочь. Когда мы залегли в ожидании, я немного нервничал, представив себе пятидесятифунтовые мешки риса, дождём осыпающиеся на нас с неба. Я прямо видел, как мешок приземляется мне на позвоночник. Секундой позже склада не стало. Особенной воронки не получилось, но местность затянули пар и дым. Сколько таких находок нам предстоит сделать, чтобы заставить их проголодаться? Мы двинулись дальше.
Ещё через пару часов поисков риса, мы остановились на ночлег. В то утро я забыл наполнить свои фляги и начинал чувствовать себя высушенной изюминой. В течение дня я стеснялся попросить у кого-нибудь воды, потому что не хотел, чтобы меня называли тупым ослом. В Лай Кхе у нас не было водопровода. Питьевую воду мы набирали из тысячегаллонной металлической цистерны на колёсах, припаркованной на грунтовой площадке возле столовой. Теоретически, когда мы видели утром её после завтрака перед уходом на задание, её вид должен был разбудить нашу память и напомнить нам наполнить наши фляги. К сожалению, в то утро я оказался недостаточно сообразителен, чтобы сложить два и два и смекнуть, что надо набрать воды прежде, чем уйти в патруль.
Найти воронку с некоторым количеством серой воды на дне было легко. Я соскользнул на 10 футов вниз по её грязному склону и пил, как бешеная собака. Вода имела сильный металлический привкус, все равно, что лизать алюминиевую облицовку, но всё равно освежала. Я лакал её, пока желудок не раздулся и не стал мне мешать. Как я подумал, вряд ли я ещё когда-нибудь так проколюсь с флягами.
На каждой ночной позиции, как только солнце садилось, за дело принимались лопаты. Мы копали так много, как будто состояли в профсоюзе американских шахтёров. Если после первых ударов лопатой слышалось усердное пыхтение, это означало приличную землю. Потоки ругательств означало землю, твёрдую, как скала, или толстые корни. Тем не менее, мы окапывались каждую ночь. Спали мы рядом с нашим ячейками, не в них самих. В качестве простыни мы использовали пластиковые пончо. Им не полагалось служить мягкой подстилкой, просто они частично отделяли нас от влажной земли и ползающих насекомых. Поскольку пончо производили шум, ими пользовались только в относительной безопасности больших ночёвок. Пончо не применялись в ночных засадах и на постах прослушивания, когда нас было мало, мы были изолированы и требования к тишине были более чем категорическими. Мой рюкзак отлично справлялся с ролью подушки.
Фэйрмен поставил меня в пару к Джеку Альваресу, мексиканцу из Калифорнии. Он был сообразительным, опытным и во всех отношениях хорошим солдатом. Соответственно, ему вот-вот должны были дать в подчинение собственное отделение и повысить до сержанта. Если Фэйрмен доверил бы ему учить меня что и как, ему пришлось бы понадеяться на невербальные способы общения, потому что Альварес редко что-то говорил.
Когда ячейки были готовы, мы предприняли попытку вырубить часть растительности перед нами, чтобы легче было заметить врага, прежде, чем он успеет подкрасться к нам вплотную. Мы также установили 2 «Клаймора». Так делали каждую ночь у каждой ячейки. Самые опасливые парни снимали гранаты со своих разгрузочных жилетов и укладывали их аккуратным рядком возле пончо, чтобы легче было до них добраться. Эта часть церемонии была необязательной. В тот я раз я так не сделал, потому что про это не знал. Потом, когда узнал, то всё равно не делал. Мне пришло в голову, что мои гранаты должны оставаться пристёгнуты к жилету на случай, если вдруг придётся срочно хватать вещи и быстро менять позицию или сматываться.
Как гласит поговорка, «можно сделать правильно, можно неправильно, а можно по-военному». Мы, конечно же, делали по-военному – делили ночную вахту на час бодрствования и час сна. Примерно к 19-30 уже стояла непроглядная темень. Альварес лёг спать, а я начал свою первую вахту, свесив ноги в ячейку. Через несколько минут я вытащил сигарету и чиркнул своей «Зиппо», тут же поняв, что сотворил глупость. Соскользнув в ячейку, я притаился и ждал, когда ВК, увидевшие сигнал моего прожектора, начнут по мне стрелять. Этого не произошло.
Утром никто ничего не сказал, но я видел пару «новичковых» взглядов со стороны одного-двух парней. Фэйрмен ничего не узнал. Если бы он узнал, то поберёг бы свою глотку и взялся бы сразу за пистолет. Это была одна из тех мелких ошибок, которые все делают в начале службы. Впоследствии они исчезают. Или вы сами исчезаете.
Следующий день принёс нам два приятных сюрприза. Первое – когда мы в поле, нам не надо вставать в 05-00 или в другую рань, мы спим до восхода солнца. Нет смысла вставать, пока не станет достаточно светло, чтобы что-то делать. Второе – повар Джонс прилетел на вертолёте, доверху полном омлета, бекона и горячего кофе. «Это чудесно», — сказал я Альваресу. Тот в ответ пробубнил мне что-то по-испански. У меня сложилось впечатление, что мы будем есть в джунглях такие завтраки каждое утро. Позже впечатление сменилось на то, что командование дивизии устроилодля нас специальное угощение, потому что операция «Седар-Фоллс» почти закончилась и прошла успешно. Пока я там служил, нам больше ни разу не посылали горячий завтрак в поле.
После завтрака мы отправились на новую шестичасовую зачистку. Я и моя винтовка в тот день были ходячими ранеными. У меня на шее слева образовалась натёртость, окружённая мелкими болезненными нарывами. Во время вчерашнего марша болтающийся туда-сюда при ходьбе гранатомёт своим ремнём прорыл глубокую дыру в моей коже. Если бы я сегодня надел его на ту же сторону, то он постепенно вгрызся бы ещё глубже и перепилил бы мне яремную вену.
Другой медицинской проблемой стала моя левая рука, которая воспалилась. Я зацепился ей из одну из колючих лиан, называемых «подожди минутку», которая оставила на коже несколько неглубоких порезов. За ночь они разрослись в целую россыпь везикул. Из некоторых вытекал жёлтый гной, а другие сочились кровавой жижей. Вид был отвратительный и ощущения тоже. Мой план действий состоял в том, чтобы немедленно показать руку Доку Болдуину, взводному медику. Док мне нравился, он был забавным и остроумным. Живой и бойкий, он всегда улыбался. Внутри у него горела озорная искорка длиной в милю. Он отпускал больше саркастических замечаний и смешных шуточек, чем кто-либо в роте «С». В итоге Док сказал, что это у меня фрамбезия и дал несколько пенициллиновых таблеток из большой бутыли. У меня не было никакого контейнера, чтобы их хранить, поэтому я просто высыпал их в карман, словно мелкую сдачу. Док ещё добавил, что бактерии, вызывающие фрамбезию, весьма близки к тем, что вызывают сифилис. Таким образом, у меня может быть положительный результат теста на сифилис, если мне вдруг придётся проходить его для получения лицензии на вступление в брак у себя в Калифорнии. Я должен быть готов всё быстро объяснить. Вьетнам продолжал подкидывать приятные сюрпризы один за другим.
Моя винтовка, старушка 179619, в тот день тоже пребывала в печальном состоянии. Всего за одну ночь затвор приржавел в закрытом положении. Опять моя ошибка. Проблема заключалась либо в недостатке смазки, либо в недостаточно усердной чистке. Затвор не тронулся с места, хотя я стучал и колотил по нему различными частями своего снаряжения. Ничего страшного – в патроннике находился боевой патрон. Я утешал себя мыслью, скорее призрачной, что если я им выстрелю, от сотрясения затвор высвободится и вернёт моё оружие к жизни. К счастью, мне не пришлось проверять свою теорию. Моё смущение в этой ситуации было так велико, что я никому о ней не сказал и не попросил помощи. Меня несколько утешало, что я носил с собой пистолет. Перед моим отъездом из Калифорнии мой отец купил мне автоматический пистолет военного образца калибра .45. Многие парни носили пистолеты в добавление к винтовкам, хотя большинство из них получили пистолеты в армии, а не привезли из дома. Некоторые должности, например, медики и помощники пулемётчиков получали только 45-е, и не обязаны были носить винтовку. Однако, их подстрекали попросить ещё и винтовку, и большинство так и делало. Тогда они носили 2 вида оружия.
Дневное патрулирование оказалось не слишком плодотворным. Мы проблуждали несколько часов, но не нашли, в общем, ничего. Постепенно все роты батальона собрались на заранее установленной равнине площадью в несколько акров. Стаи вертолётов начали слетаться, чтобы забрать нас и отвезти домой. Поскольку перевезти надо было целый батальон, около шестисот человек, весь процесс занял примерно полтора часа. Мое отделение улетало в самом конце. Оказаться в числе последних было немного досадно, но имело свои преимущества. К тому времени, как мы вернулись в расположение роты, было уже слишком темно, чтобы высылать ночные патрули.
К счастью, мы успели к ужину. Еда, которую готовили в столовой по вечерам, была чертовски хороша, иногда просто великолепна, и всегда съедалась до последней крошки. Нам подавали блюда типа печёных бобов, тушёной говядины, жареной курицы, и мяса с подливой. Были и гарниры – картофельное пюре, рис, макароны, консервированные фрукты и различные варёные овощи. Главным сюрпризом стал хлеб, который каждый день пекли в столовой. Он был очень вкусным и, в качестве бонуса, не содержал столько насекомого белка, как утренние булочки.
На следующий день мы потратили большую часть времени на вырубку буйной растительности, которая грозила поглотить наши бараки. Стебли пролезали в трещины между досками стен. Лианы ползли по стенам, цепляясь за ширмы в поисках входа внутрь. Пространства между постройками превратились в мини-леса. Может быть, начальство решило, что это плохо для пожарной безопасности. Может быть, они просто хотели, чтобы территория выглядела чистой, как военный лагерь. Или, может быть, они хотели предоставить нам фактический день отгула, не говоря об этом. Они не могли прямо сказать нам взять отгула. Всё должно было выглядеть по-военному. Так или иначе, задание нам пришлось по душу. Просто рай для лентяев. Количество потреблённой нами «Кока-Колы» и сигарет превзошло количество выкорчеванных растений.
Около полудня мы прервались на обед. Вместо того, чтобы направиться прямо к столовке, я пошёл к штабу дивизии поглядеть на военную добычу. Дивизия в ходе «Седар Фоллс» захватила оружия и боеприпасов, и немало их было выставлено на обозрение в открытом дворе. Там лежали сотни и сотни винтовок, пулемётов и миномётов, а также ряды мин, ракет и тщательно выложенных штабелей вражеских ручных гранат. Впечатляющий улов. Многое из захваченного орудия было американского производства, которое противник добыл в ходе боёв или хитростью. Например, 2 безоткатных пушки, 15 «бангалорских торпед» и примерно дюжина раций PRC-25. Нигде не видно было ни одного пистолета, их все разобрали офицеры. Для съёмок понаехали бесчисленные гражданские фотографы. Очевидно, большие шишки из дивизии рассчитывали прикрыться с помощью благосклонных отзывов в прессе. Генерал Уильям Депью, командир дивизии, выпустил документ, в котором подчёркивалось, что хоть нам и не удалось уничтожить столько ВК, сколько в других подобных операциях, но мы захватили гораздо больше трофеев, чем ожидалось, и нам всем следует собой очень гордиться.
После обеда нас отправили охранять участок роты «В». Их самих отправили ещё куда-то. Эта работа оказалась раем для ещё больших лентяев. В каждом укреплении нас сидело 4 или 5 человек. Пол-ящика тёплого корейского пива лежало в грязи рядом с нашей позицией. Само собой, мы его тут же выпили, и оно оказалось очень даже хорошим для иностранного пива. Слава корейцам! Мне уже доводилось попробовать вьетнамское пиво. На вкус оно было как моча мула.
Никто из нас никогда лично не видел в Лай Кхе корейских солдат. Однако мы знал, что они есть где-то во Вьетнаме, так же, как нам помогали, например, солдаты из Австралии. Президент Джонсон надавил на лидеров этих стран прислать сюда солдат, чтобы мы могли делать вид, что мы во Вьетнаме не одни, что мы на само деле часть грандиозного международного альянса, старающегося побороть Хо Ши Мина.
После обед один из нас слушал радио и стоял на посту, а все остальные спали. При дневном свете на периметре ни разу ничего не случалось, так что можно было позволить себе вздремнуть, пока хотя бы один человек хотя бы наполовину бодрствует и более-менее начеку. На самом деле, тут сгодится и дрессированный тюлень, если вы научите его носить каску и беспрерывно рявкать «Кто идёт?».
Ближе к вечеру, 3-е отделение назначили в засаду. Как это было заведено, рота «С» отсылала отделение по меньшей мере в десять человек в засаду, вне зависимости, выходили ли мы в джунгли, или находились в базовом лагере. Поскольку в роте насчитывалось не более десятка стрелковых отделений, ясно было, что ночные засады станут самым обычным делом в моём ближайшем будущем. Прождав, пока прибудет наша смена, мы потащились обратно через весь лагерь, и опоздали. Реку мы пересекли в 19-40. Покидать периметр в полной темноте было полной глупостью.
Остатков дневного тепла не хватало, чтобы высушить нашу одежду. Из-за невидимых палок и лиан мы спотыкались или даже падали. Мы производили очень много шума. Страх перед неизвестностью не позволил нам зайти больше, чем на сто метров за реку. Я не знаю, насколько далеко нам приказали зайти, но мы этого не сделали. Никто ничего не обсуждал и не задавал вопросов, так что не на кого было бы всё свалить, если бы на следующий день нам начали бы задавать вопросы. Все знали, что происходит и закрывали на это глаза. Это был маленький молчаливый бунт, направляемый здравым смыслом. Так бывало раньше, и должно было быть и в дальнейшем.
К несчастью, когда мы решили остановиться, мы не знали, как выбраться из зарослей, покрытых колючками достаточно острыми, чтобы остановить техасского быка. Это было всё равно, что проспать ночь на мотке старой колючей проволоки. Такова была хорошая новость. Плохая новость состояла в том, что чудик, возглавлявший патруль, сержант Конклин, расставил нас по обеим сторонам узкой тропы. Если наша засада кого-нибудь накрыла, мы бы стреляли через тропу друг в друга, словно польская расстрельная команда.
Никому из нас не удалось нормально поспать, так что мы ушли с первыми признаками рассвета.
В ту ночь, когда мы направлялись в эту пропасть, я проклинал власть предержащих. Это из-за них всё превратилось в такую херню. Теперь, когда всё закончилось, я подумал, что, может быть, мы и сами были виноваты, что насосались этим корейским пивом, тащились еле-еле, словно жирные слизни, и опоздали к положенному месту засады. Я заключил, что это на самом деле неважно.
Рота гудела, словно улей. Все стояли в полном снаряжении, включая толстые, тяжёлые бронежилеты, которых я раньше не видел. Солдаты грузились в приспособленные для перевозки людей грузовики, отправляющиеся в Ди Ан. Нам надо было поднажать, если мы хотели успеть переодеться в сухое до отправки.
Самая важная часть в перемене облачения – найди сухую обувь. Каждый из нас имел 3 или 4 пары обуви. Некоторые были старого типа, полностью кожаные. Другие – более современные, так называемые джунглевые ботинки, сделанные частично из кожи, частично из оливкового брезента, который должен был позволить ногам высохнуть более-менее быстро после того, как они намокнут. Два окантованных металлом отверстия размером в половину десятицентовой монетки на внутренней стороне служили для выхода влаги. У меня сложилось впечатление, что эти ботинки были разработаны специально для войны во Вьетнаме.
У меня было 2 пары брезентовых ботинок и 2 пары кожаных. Запасные ботинки обычно выставляли снаружи на солнечной стороне барака, чтобы они проветривались и сохли. Некоторые ботинки были не связаны контрактом. Их владельцы погибли, были эвакуированы, или вернулись в большой мир. Право собственности определялось именами и личными номерами, написанными изнутри. Если они оказывались неразборчивыми, или было темно, принадлежность определялась местом. Вы помнили, где именно среди рядов ботинок стоят ваши. Если вы сбились, но ботинки вам впору, то они ваши. Если нет, попробуйте другую пару. Я облюбовал себе одно место для ботинок, в северном конце заднего ряда. Однако, я был не слишком разборчив, потому что когда я приехал в во Вьетнам, у меня было всего 2 пары обуви.
После перемены одежды и обуви настало время сменить мою долю общественной собственности. До сих пор она состояла из двух пулемётных лент и противотанкового гранатомёта. От гранатомёта надо было отделаться. Он был громоздкий, и ремень врезался в шею. Мой тщательно продуманный план заключался в том, чтобы спрятать гранатомёт в тумбочке под грязным бельём. Затем я выйду на задание, неся 4 ленты для М-60, и буду вести себя, как будто всё время их носил. Я надеялся, что если Шарп захочет, чтобы кто-нибудь носил гранатомёт, он даст его кому-нибудь, кто несёт не так много, как я. План сработал. Больше я никогда не таскал гранатомёт, и никто не спрашивал меня, что стало с тем, который я носил раньше.
На складе нам выдали во временное пользование бронежилеты, которые я прозвал перегревожилетами. Они имели больше дюйма толщины и весили 7 или 8 фунтов. При этом они удерживали столько тепла, что бессмысленно было носить их, прыгая по джунглям. Мы надевали их только на моторизованные марши, когда набегающий воздух в открытых грузовиках уберегал нас от перегрева. Бронежилеты эффективно останавливали медленно летящие осколки или пули, выпущенные издали, но не могли уберечь от пули из АК-47 с короткой дистанции.
Колонна в тот день отправлялась на шоссе №13. На нашем участке шоссе служило главной дорогой, соединявшей нас с Ди Ан и Сайгоном, который находился примерно в 15 милях к югу. Если проехать примерно 35 миль на север, дорога исчезала в Камбодже. Мало приятного было знать, что из-за частых несчастных случаев на дороге – среди них выстрелы снайперов, мины и засады – она заслужила прозвища «Громовая дорога» и «Кровавая тринадцатая». Сколько мне доводилось ездить по Громовой Дороге, каждый раз страх, что прямо под поверхностью дороги может прятаться мина, никогда не покидал моей головы. Примерно такое же мрачное ощущение я иногда испытывал, купаясь на глубине в Тихом океане, что под поверхностью воды прячется что-то, что может всплыть и укусить меня.
Как мне казалось, осколок от мины непременно должен был угодить мне в пах. Как будто я боялся, что у врагов есть волшебные мины, которые пробивают грузовик под любым углом, и в конце всегда отрывают мне мои интимные части. Страх перед подобной перспективой был распространённой фобией среди джи-ай. Впоследствии, если на эту тему много говорили, то я начинал ощущать дискомфорт там внизу, до тех пор, что-нибудь на дороге меня не отвлекало.
Ожидая отправления, мы обсуждали хорошо всем известную историю, пожалуй, даже легенду джунглей. Якобы чтобы подорвать нашу мораль, враги будут стараться в первую очередь подрывать в конвоях снабжения грузовики с пивом. Кто знает, правда ли это? Правда, большая часть дороги была закатана в асфальт. Однако, попадались гравийные участки и кое-где грунтовые. Эти участки могли похвалиться ямами размером с ванну. Поездки становились жёсткими.
Поторапливайся и жди. Нас подгоняли, чтобы мы шевелились быстрее, мы шустро собрались, набились в грузовики и потом просидели там три часа, а солнце молотило по нам, словно в барабан. На дне кузова лежал слой мешков с песком, которые должны были поглотить взрыв и осколки от мин. Месяцы, и, возможно, годы постоянного полива дождём и высушивания на солнце превратили их в натуральные камни. Нам полагалось стоять на них на коленях лицом наружу, высунув винтовки. Стоять на булыжной мостовой было бы удобнее. Я чувствовал себя, как малыш, хнычущий, что слишком долго приходится стоять на коленях в церкви святого Бартоломью.
Во время ожидания нас заставили практиковаться в том, что мы должны делать во время засады. У нас было несколько планов, разработанных на случаи, если дело пойдёт по тому или иному сценарию. Если нас атаковали, но нас грузовик продолжает движение, каждому полагалось бросить одну гранату, а затем бегло стрелять во всё и вся. Если наш грузовик повреждён и остановился, то мы должны были бросить одну гранату, вылезти после того, как она взорвётся и построиться на земле по обоим сторонам грузовики. Мы отработали это несколько раз, пытаясь сделать так, чтобы по центру оказался пулемётчик, по одному гранатомёту с каждой стороны от него и по крайней мере по одной М-16 между каждой из этих позиций и по краям линии. Это очень напоминало строй, которым нам полагалось двигаться во время патрулей силами отделения.
Выпрыгивать из грузовика и бежать на боевую позицию в полном снаряжении и в бронежилете на жаре было нелёгкой задачей. Мы повторили это несколько раз. Потом уже никто не возражал против того, чтобы его оставили в грузовике поджариваться наподобие пирога. Возможно, в том и заключался смысл отработки действий при засаде, чтобы мы заткнулись. Полуденная жара больше всего ощущалась в кабине грузовика. Наш водитель жаловался громко и часто. В конце концов, мимо проезжал джип, а водитель как раз потерял самообладание и открыл дверь, намереваясь выскочить. Удар джипа изувечил дверь и сломал нашему злосчастному водителю ногу. Мы только рты раскрыли. Водитель джипа любезно остановился, чтобы раненого можно было погрузить и доставить в медпункт. Новый водитель для нашей машины появился, как мне показалось, из ниоткуда.
Когда мы выехали, уже стало не до шуточек. Ехали мы быстро. Тучи светло-коричневой пыли поднимались за каждым из двух наших грузовиков. Пыль налипала на наши потные лица и руки, отчего мы стали похожи на компанию обвалянных в муке отбивных. Чернокожие выглядели, как будто над ними поработал гримёр-дальтоник.
По пути мы видели дома, магазины и заправки со знакомыми названиями, типа «Галф» или «Тексако». Местное дорожное движение было плотным, попадалось много американских машин 40-х и 50-х годов на чрезвычайно лысой резине.
Часто встречались красивые молодые девушки, которые носили традиционные халаты "ао-дай", окрашенные в яркие цвета и свободно развевающиеся на ходу. Многие пешеходы носили сандалии с подошвой, вырезанной из автомобильной покрышки, которые все называли "сандалиями Хо Ши Мина". Взрослые нас игнорировали, что мне показалось обескураживающим. Они, похоже, не признавали в нас солдат, которые пришли помогать им защищать свою страну и рисковали для этого своими жизнями. Они не махали нам, не улыбались нам и даже почти не смотрели на нас. Они выглядели равнодушными и апатичными. Меня это неприятно поразило.
Другое дело дети, с ними было море веселья. Они бежали к обочине дороги, крича "чоп-чоп". Таким образом они просили еду. Мы бросали им банки из пайков, а дети боролись за них, так же, как зрители на бейсбольных матчах бросаются на вылетевший за пределы поля мяч.
Самое безумие наступало, когда мы проезжали начальную школу. Мы запускали в поле с дюжину банок еды. Вся школа, сотни детей, тут же вскакивали, крича со всей мочи, и мчались во всех направлениях, чтобы схватить банку. Получалась такая суматоха, что можно было надорваться. За детьми бежали учителя, с красными лицами, и из ушей у них валил пар — так они орали, размахивая руками и пытаясь восстановить порядок.
Обмены еды на веселье наподобие этих, впрочем, были не так уж распространены. Большую часть ненужной нам еды мы раздавали по одной банке людям, которых встречали на фермах или дорогах. Я был тронут, увидев, сколько человек во взводе вместо того, чтобы выбросить ненужную банку белого хлеба или бобов, таскали её с собой лишь для того, чтобы отдать её очередной истощённой старухе, которая просто нуждалась в калориях. Док Болдуин всё время собирал выброшенные пайки для этой цели. Порой он носил десяток банок в пустых мешках из-под песка, свисающих с его рюкзака.
Одной из причин, по которой пайки не доедались, был их ограниченный выбор. Имелось всего с полдюжины различных блюд: ветчина с яйцом, рубленая свинина в подливе, рубленая говядина в подливе, бобы с сосисками, бобы с фрикадельками, и — мой фаворит — ветчина с лимской фасолью. В поле вам приходилось есть одно и то же три-четыре раза в неделю. Всё приедалось. У большинства джи-ай было несколько блюд, которые они просто не могли переваривать, и больше никогда не стали бы есть почти при любых условиях. Многие парни приспособились поправлять еду соусом "Табаско" или другими непортящимися приправами из дома.
Ко времени приёма пищи чаще всего я был настолько голоден, что съел бы и задницу мула. Особенно справедливо это было для случаев, когда из-за суеты я не успевал поесть раз или два до того. В ветчине с лимской фасолью было больше жира, чем в остальных консервах, за что я их и любил. Чаще всего не было возможности остановиться, чтобы разогреть еду, и жир застывал слоем на поверхности. Не желая терять калории, я размешивал жир с ветчиной и фасолью и поедал содержимое банки холодным.
Помимо главных блюд в каждом ящике с пайками были и дополнительные. Различные комбинации маленьких баночек с фруктовым пирогом, ореховым рулетом, персиками, фруктовой смесью и грушами. Последние считались наиболее желанным блюдом. Ещё в пайках было много банок, содержащих более дешёвую и менее вкусную еду типа хлеба или крекеров. К ним, однако, полагались маленькие баночки желтого сырного соуса, арахисового масла и ли джема, чтобы выходило более съедобно. Эти добавки придавали пище некоторое разнообразие, но недостаточное для того , чтобы джи-ай не уставали есть одно и то же снова и снова.
Невероятно, на некоторых банках стояли даты времён Второй Мировой войны. Большая часть арахисового масла была 1942 года. Я не верил своим глазам. Еда четвертьвековой давности. Она была старше меня, но съедобной. Никто ей не отравился. Некоторые парни говорили, что у старых консервов появляется странный металлический привкус, особенно у жёлтого сырного соуса. Я не могу этого подтвердить. По-моему, соус был отличный. Я любил сыр во всех видах и при любых обстоятельствах так сильно, что ел бы и щебёнку, если залить её расплавленным чеддером.
Наша колонна доставила нас в Ди Ан. Это оказалась огромная, хорошо укреплённая база. Пехота, бронетехника, артиллерия и многотысячный обслуживающий персонал занимали несколько десятков квадратных миль. Там стояли сотни ангаров, деревянных бараков и шлакоблочных зданий. Рота «С» должна была расположиться на ночь на поле для софтбола внутри лагеря. Его окружали бараки, полные тыловых войск, и поле должно было быть одним из самых безопасных мест во всём Вьетнаме.
Большая Красная Единица называла себя «войсками круглосуточной готовности». Это означает, что мы до тошноты скрупулёзно следовали нашему общему подходу и изо всех сил старались быть готовыми к чему угодно. Примерно так – «лучше перестараться, чем потом пожалеть». В длительной перспективе это было хорошо. Это означало, что меньше парней поедут домой в накрытом флагом многоразовом металлическом ящике В ту ночь эта концепция зашла чуток далековато. Несмотря на наше месторасположение, мы установили оборонительный периметр, отрыли ячейки у них на софтбольном поле, установили «клайморы» и выставили 50-процентный караул на ночь. Наша деятельность привлекла всеобщее внимание и вызвала хохот, когда зеваки поняли, чем мы заняты. Мой «клаймор» был нацелен на трёх джи-ай, которые сидели на террасе в садовых креслах, пили пиво и ржали над нами. Они думали, что мы – кучка ненормальных параноиков.
Окопавшись, мы сели и посмеялись над собой. Мы устали, зато находились в безопасности. Кто-то рассказал историю, что Вьет Конг назначил вознаграждение в 50 долларов за каждого Чёрного Льва, потому что они всегда наготове, как и в эту ночь, и трудно на них наброситься и убить в больших количествах. Мне хотелось, чтобы эта история оказалось правдой. Моё эго росло от ощущения себя таким опасным, что за мою голову назначено вознаграждение. Однако, это могла быть очередная неудержимая полевая легенда. Впоследствии я время от времени слышал такую же новость о вознаграждении за почти все возможные виды войск во Вьетнаме, от «Зелёных беретов» из Специальных Сил до спасателей из бассейна в Бьен Хоа. Все хотели казаться крутыми опасными парнями.
На следующий день рано утром мы выдвинулись на несколько миль по дороге в Лон Бинь. Наше место стоянки находилось прямо возле базы на ничейной территории. База Лонг Бинь была громадной. Ди Ан рядом с ней казалась карликом. Расположиться на её периферии было всё равно, что оказаться на окраине Чикаго. Внутри базы была всё та же военная ерунда, которую я видел на других базах, плюс ещё некоторые необычные удобства, как то: поле для гольфа, боулинг, несколько бассейнов олимпийского размера и рестораны. В военном магазине продавалось столько же всего, как и в магазинах в Америке. Это место было мечтой для тыловых войск.
Местность, где расположилась рота, выглядело географически странным. Ровные участки чередовались с низинами и небольшими холмами. Некоторые участки были высохшими, без растительности, они сменялись рощами тридцатифутовых деревьев. Всё это выглядело необычно, как будто богу трудно было принимать решения в тот день, когда он сотворил этот кусок Земли.
Меня и специалиста 4-го класса Тома Джеймисона отправили дальше вперёд, примерно на сотню метров к небольшой возвышенности, чтобы устроить наблюдательный пост. Если рота не перемещалась в течение дня, мы иногда высылали двух парней наблюдать за обстановкой перед позициями роты. Это называлось «наблюдательный пост». Мы с религиозным упорством делали то же самое и ночью. Однако, поскольку эти двое не могли много увидеть в темноте, и только прислушивались к происходящему перед позициями, их называли «постом прослушивания», а не наблюдательным постом. Нам полагалось изображать экономную систему раннего предупреждения. Тем не менее, чтобы предупредить остальных в тот день мы должны были орать во всё горло или стрелять в воздух, потому что рацию нам не выдали, что для наблюдательного поста было странно.
По дороге к нашей наблюдательной позиции, я нашёл блестящий хромированный цилиндрик размером с фонарик. На нём была завинчивающаяся крышечка. Очередная новичковая ошибка с моей стороны – я машинально поднял его. Он мог оказаться чем угодно, даже миной или ловушкой. Я подумал об этом уже после того, как поднял находку. Не имея ни малейшего представления, что это может быть, я показал её Джеймисону.
— О, с этим не балуются, — сказал он, забросив предмет за ближайший пригорок.

Он тоже не знал, что это. Я так обрадовался, найдя военную игрушку, а он испортил мне всю радость. Он был неприятным и довольно унылым, когда не пил.
Джеймисон выбрал место на вершине небольшого пригорка, и мы попытались окопаться. Инструкция указывала нам вырыть стрелковую ячейку. За тысячу лет солнце спекло землю в этом месте в камень. Используя лопату, как кирку, мы провозились несколько часов. После каждого взмаха от земли отлетал кусочек размером с пятидесятицентовую монету. Мы приближались к центру Земли по дюйму в час. Я считал, что нам следует признать поражение и сдаться. Джеймисон настаивал на исполнении приказа. Он был старше по званию. Все были старше по званию. Он впоследствии стал сержантом, а затем случайно ранил сам себя и отправился домой на носилках.
Стояла жара, не было тени, чтобы укрыться, а солнце висело прямо над нами. В голове у меня стучало, а потовые железы перестали работать. Я прошёлся до ближайшего ручья, свалился на землю немного передохнуть и тут же выпил 3 кварты воды. Вернувшись к нашему котловану, я выпил ещё 2 кварты и даже не захотел в туалет. 5 кварт воды за 20 минут и не поссать, это потрясающе.
От рытья лопаты затупились, наши темпы снизились, а яма глубже не стала. Судьба сжалилась над нами, когда прибежал посыльный, сказав, что командир передумал и не надо устраивать наблюдательный пункт. Всё равно, что губернатор позвонил и смягчил мой приговор. Это было чудесно, можно было бросить копать и уходить. К тому же мне больше не пришлось проводить время с Джеймисоном. Он был реально зануда.
На следующий день патруль из двух отделений выдвинулся на 6300 метров за периметр Лонг Бинь. Шарп поставил меня головным в моём отделении. Как заведено, головной имел возможность вооружиться обрезом дробовика. Это был «Винчестер» армейского образца, 12-го калибра, известный, как «траншейное ружьё», реликт времён Первой Мировой войны. Его ствол был слегка обрезан в угоду обстоятельствам. По логике, он получался чуть короче, чем М-16 и не мешал размахивать мачете. К тому же легче было застрелись кого-нибудь левой рукой, если правой вы прорубались сквозь заросли и наткнулись на противника.
Солдат по имени Фред Киркпатрик, как мне казалось, ходил головным чаще всех остальных. Он был приятным, разговорчивым и чуть полноватым для чистокровного ирландца. Возможно, среди предков в его фамильном дереве попадались легендарные чёрные ирландцы (ирландцы с нерыжими классическими волосами). Киркпатрик подошёл к вопросу дробовика чуть иначе, чем остальные. Обычно в голове ходили только стрелки, не пулемётчики, гранатомётчики или радисты. Фред был стрелком. Однако, стоя пойнтмэном, он иногда менялся оружием с одним из гранатомётчиков и нёс гранатомёт, заряженный одним из 40-мм дробовых патронов.
Часть моих раздумий о выборе оружие заняли попытки понять, какие патроны в предлагаемом мне дробовике. Мелкая дробь или картечь? Из того, что я знал, там могла оказаться каменная соль. С чем лучше всего охотиться на людей? К сожалению, я всё ещё до известной степени ехал пассажиром и даже не подумал спросить насчёт боеприпасов. В конце концов мой выбор в тот день остановился на винтовке.
Некоторые парни сматывали липкой лентой два магазина вместе, так, чтобы можно было быстро перезаряжаться, не копаясь в своих брезентовых патронных подсумках. Они делали это постоянно, даже когда они не шли пойнтмэнами. Я беспокоился, что запасной магазин постепенно забьётся мусором и оружие заклинит, если регулярно не чистить магазины. Не имея времени, чтобы делать это каждый вечер, я ходил преимущественно с одним магазином. Однако, в голове строя для меня наступала пора двойного магазина, так что я связал парочку вместе.
В армии нас учили заряжать 20 патронов в каждый магазин. Случайно или нет, но именно это количество содержала одна коробка. Однако, общеизвестная легенда гласила, что полностью набитый магазин оказывает слишком большое давление на механизм. Это может вызвать отказ магазина в какой-нибудь критический момент, например, когда вам очень, очень, очень надо выстрелить. Соответственно, большая часть стрелков в роте «С», включая и меня, заряжали в магазин только 18 патронов. Никто точно не знал, почему именно это число, а не, скажем, 17 или 19, но мы делали так. Все наши магазины были прямыми. Ни у кого из нас не было изогнутого, «магазина-банана», вмещающего 30 патронов. Мы ими не располагали.
Первые полчаса моего пребывания на посту пойнтмэна были абсолютно изматывающими, они высосали мои силы. Повсюду валялись неразорвавшиеся миномётные мины от многих лет «беспокоящего огня». Так было вокруг всех наших баз. Мне, как головному, вменялось в обязанность замечать снаряды и предупреждать парня, идущего за мной. Если они частично зарывались в землю или чем-то скрыты, моей работой было уложить на них листочек туалетной бумаги в качестве маркера. Пытаться прорубать джунгли перед собой, высматривать неприятности впереди и выискивать под ногами взрывчатку было более, чем нервотрёпкой. Стресс усугублялся от стука мачете, отчего я чувствовал себя столь же незаметным, как первый бьющий на мировом чемпионате по бейсболу. К счастью, чтение карты не относилось к обязанностям пойнтмэна. Второй в колонне, чаще всего командир отделения, вёл навигацию и указывал головному, куда идти. Иногда и второй не читал карту, потому что ему полагалось сконцентрироваться на оказании непосредственной огневой поддержки пойнтмэну, в случае, если мы наткнёмся на ВК или СВА.
Изо всех сил я старался прорубаться сквозь растительность левой рукой, потому что мне гораздо спокойнее было держать оружие правой. Этот способ оказался малопроизводительным. Мой дух был высок, но плоть немощна. Требовалось несколько взмахов левой рукой там, где хватило бы одного хорошего удара с правой. На одной из хилых попыток изобразить левшу мачете отскочил от бамбукового стебля весьма скромной толщины и врезался мне в колено тупой стороной. Боль была шокирующей. В первую секунду я думал, что если я посмотрю вниз, то увижу свою коленную чашечку лежащей в грязи между моих ботинок. Какой бесславный конец, ранен и отправлен обратно в Штаты из-за неловкого движения.
К счастью, я даже не увидел крови, чем был очень обрадован. Будучи стеснительным, я очень беспокоился, что остальные подумают обо мне. Отсутствие крови помогло мне утаить свой промах и избежать потока замечаний и шуточек со стороны группы коллег. Позже в тот день моё колено посинело.
Патрулирование велось двумя колоннами, по одному отделению в каждом, двигающихся параллельно примерно в двадцати пяти метрах друг от друга. Одной из наших задач был поиск входов в туннели, ведущие в Лонг Бинь для совершения диверсий. Прокладывать 2 тропы одновременно выходило слишком шумно и медленно. На некоторое время Шарп перестроил нас в одну колонну, впереди шло другое отделение.
Идти пойнтмэном было потрясающе до тех пор, пока меня не переставили замыкающим в самый конец колонны. Это было непередаваемо жутко. В половине фильмов, что я видел о Второй Мировой войне в Азии и на Тихом океане, по крайней мере одного парня в конце колонны всегда снимали, перерезав ему глотку. Пока мы шли, я чувствовал глаза, шарящие по моей спине. По коже продирал мороз, и волосы на затылке становились дыбом. Несколько раз я слышал позади шум и чуть не свернул себе шею, резко оборачиваясь, чтобы застрелить нападающего. Много раз я приближался к предпоследнему парню в колонне, Мак-Клоски, затем поворачивался и припадал на одно колено, высматривая в джунглях любые признаки движения. Когда колонна уже готова была меня потерять, я вскакивал и мчался вдогонку. День проходил, а я всё никак не мог привыкнуть к своему положению. Когда патрулирование окончилось, позиция замыкающего оставалась такой же жуткой, какой была вначале.
Ночь мы чаще всего проводили под открытым небом в безымянных точках, где мы останавливались и окапывались. Иногда место выбиралось из-за его стратегического расположения или удобства обороны. Иногда – просто потому, что мы в нём оказались в ту минуты, когда село солнце. Как правило, каждую ячейку занимали два человека. Порой после того, как все распределялись по парным позициям, оставался один нечётный солдат. Его акции тут же взлетали. Все хотели его к себе. Ячейка, в которую он попадал, становилась трёхместной позицией. Это означало два часа сна на каждый час бодрствования вместо обычного соотношения один к одному. Время от времени с нечётным числом парней разбирались, оставляя пулемётную команду из трёх человек в одной ячейке. Так случалось не настолько часто, насколько мне этого хотелось бы.
Когда тебя будят каждый час – это пытка для суточного ритма. Это крайне неприятно, но переносимо. Часы бодрствования оказались кошмарной скукой, когда сидишь на краю ячейки, прислушиваясь и пытаясь протянуть как можно дольше, не глядя на часы. Нельзя спать, курить, читать, разговаривать и всё остальное. Можно есть, если еда не производит шума. Чавкать не рекомендуется. Я ел для развлечения, просто, чтобы чем-то заниматься. К сожалению, мой кишечник был не настолько велик, чтобы есть каждый второй час. В темноте я ad infinitum играл со своими пальцами, изгибая и складывая их всеми мыслимыми методами. В некоторые часы я тратил время, складывая силуэты вымышленных лиц или голов животных и представляя, как бы выглядела тень от рук, если бы у меня был прожектор и белая стена. Всё это время я следовал совету сержанта-инструктора с начальной подготовки – «быть тихим, как мышь, ссущая на вату».
Во время первым моих ночей в джунглях все мои мысли вращались вокруг страха. Каждый упавший лист или пролетающее насекомое шумели, как взвод Вьетконга, направляющийся к моей позиции специально с целью отрезать мне яйца. По прошествии нескольких ночей листья и насекомые стали звучать, как листья и насекомые. Снижение фактора страха позволило уровню скуки подняться до почти непереносимых высот. Оказаться вынужденным сидеть в темноте часами, ничего не делая, и не спать было хуже, чем китайская пытка водой.
Как-то ночью, когда мои пальцы устали, а живот был набит, я вырвался из застоя и начал вести дневник. Теперь мне было, чем заняться в карауле в джунглях. При свете луны, а порой просто звёзд, я писал всё время. Как я обнаружил, некоторые ночи были слишком тёмными, чтобы видеть написанное, но это меня не остановило. Можно было писать разборчиво, если не спешить и использовать метод Палмера, которому меня учили в начальной школе.
Я писал про всё, что происходило в тот день, кто что сказал, и даже рисовал схемы оружия и маленькие примитивные карты. Иногда при ведении записей мой разум начинал блуждать в поисках нужного слова или фразы. Так время пролетало ещё быстрее. Это было чудо. Простая идея вести дневник изменила самую скучную, тягостную и мучительную часть моей жизни во Вьетнаме, ночные дежурства, в приятное и расслабляющее развлечение. Конечно, надо было придерживаться полевых правил, так что бумага должна была быть бесшумной, никаких этих шуршащих и хрустящих пергаментных листов. После возвращения в Лай Кхе я приобрёл достаточно блокнотов, чтобы написать продолжение «Войны и мира».
Большую часть двух последующих дней мы провели в караулах в нашем лагере на окраине Лонг Бинь. Это было всё равно, что уикэнд. По совпадению, дни выпали как раз на субботу и воскресенье. По иронии судьбы, служба стала единственным периодом в моей жизни, когда дни недели не имели названий. Названия месяцев тоже ничего не значили, главное, что они проходили.
Меня поразили обычные для этого восточного рая заболевания под названиями «джунглевая гниль» и «траншейная стопа». Большинство солдат просто называли все кожные заболевания «джунглевой гнилью». Я не знаю, была ли это в моём случае одна патология в анатомически разных местах или разные заболевания. Существующая теория утверждала, что «траншейная стопа» — это поражение кожи, которое развивается от длительного воздействия влажности. Гниль вызывается грибком. На вид они похожи, кожа становится красной и раздражённой, а затем отслаивается. Больное место адски чесалось и выглядело устрашающе. Во Вьетнаме встречалась проказа, а поскольку в душе я был так себе солдат, это меня беспокоило, пока остальные не заверили меня, что ещё ни один джи-ай не подцепил проказу.
У медиков были маленькие квадратные жестяные коробочки с тем, что они сами считали волшебным белым порошком. Однако на меня он не подействовал. Доктор, на которого я наткнулся на одной из баз, сказал мне, что весь фокус в том, чтобы подсушивать больное место по ночам. Он предложил мне расстегнуть ширинку, впустить туда свежий ветер и даже вывесить причиндалы наружу. Часть с расстёгиванием ширинки для меня была приемлема, но не всё остальное. Я не мог позволить себе выглядеть, как извращенец, который вывешивает свой шланг напоказ, словно ловушку для мух. Как потом оказалось, гниль приходит и уходит по своему собственному желанию. Когда вы покидаете Вьетнам, она покидает вас.
Более насущной проблемой в то время для меня стал мой грандиозно распухший указательный палец. Он стал толще, чем большой и болезненно пульсировал. Все в отделении признали, что это классический случай бамбукового отравления, инфекции, вызываемой бамбуковой щепкой. Если мне повезёт, то вся рука у меня раздуется, словно труба, и потребуется обратиться в госпиталь за антибиотиками. К счастью, Док спас меня от этой участи пенициллиновыми таблетками. Джунгли – постоянное испытание для вашей иммунной системы. Если до вас не доберутся ВК, это сделают микробы.

ФЕВРАЛЬ

В воскресенье в тот уикэнд, что мы провели на окраине Лонг Бинь, меня зачислили в полуотделение, которое отправлялось охранять 4 подрывников из инженерной части. Похоже, что чрезмерное изобилие миномётных снарядов, замеченное на последнем патрулировании, частично происходило со склада боеприпасов, взорванного диверсантами. Инженерная команда должна была собрать исправные снаряды. Мы сопроводили их и, пока они работали, охраняли их, стоя на расстоянии, которые нам представлялось безопасным. Они, должно быть, знали своё дело, потому что собрали снаряды по всей местности без единого подрыва. Они действовали, как будто считали себя бессмертными. Они даже не носили с собой оружие для самозащиты. Ровно в 16-00 их рабочий день закончился, и мы вернули их на базу.
Ещё двух пехотинцев и меня после этого отправили дежурить на пост прослушивания. Взяв рацию, мы пробрались на 75 метров от лагеря сразу после захода солнца. Наш выход мы постарались рассчитать так, чтобы было ещё достаточно светло, и мы могли разглядеть, куда идём и что впереди. Мы собирались прибыть на пост сразу, как только станет слишком темно, чтобы нас можно было заметить, такая уловка. Мне впоследствии представилось много случаев попрактиковаться, потому что, как правило, каждый стрелковый взвод ставил пост прослушивания каждый вечер, когда мы находились в поле. К счастью, мы не выставляли такие посты в Лай Кхе.
Находиться на посту прослушивания было опаснее, чем просто сидеть в ночном лагере с остальными. На посту нас не защищала многочисленность, и если бы мы влипли в неприятности, никто не полез бы спасать наши задницы до рассвета. Мы предоставлялись сами себе. Вопреки опасности, я всё ещё придерживался мировоззрения Альфреда Э. Ньюмана: «Что мне, огорчаться?». Я не оценивал ситуацию так серьёзно, как она того заслуживала и не слишком беспокоился. Я просто отстранялся и предоставлял другим переживать.
Надо было стараться соблюдать предельную тишину, а значит – никаких ячеек. Хотя мы иногда рыли ячейки для наблюдательных постов, мы никогда не делали этого на постах прослушивания. Три человека на посту были роскошью, потому что на пост прослушивания обычно ставили двоих. Вот так. Мы просто слушали, не идёт ли кто-нибудь. Через 5 минут после начал каждого часа тот из нас, кто не спал, должен был одеть наушники рации. Взводный радиотелефонист вызывал нас для проверки бдительности.
— Лима Папа Один, это один-шесть, доложить обстановку, приём.

Мы не отвечали. Если всё шло своим чередом, надо было нажать тангенту на микрофоне рации 2 раза, не торопясь. Это означало «всё отлично». Если мы столкнулись с проблемами, или поблизости показались ВК, ответом был одиночный щелчок. Это порождало серию коротких вопросов, на которые следовало отвечать: один щелчок – «да», два — «нет». В ту ночь обстановка у нас оставалась на два щелчка каждый час.
Мы оставались на посту прослушивания большую часть следующего дня, изображая наблюдательный пост. Солнце изжарило землю, когда мы вернулись в роту. Линия периметра была плоской и голой, по-видимому, там поработали бульдозеры. Наши ячейки находились, по меньшей мере, в 30 метрах друг от друга, в два раза дальше обычного, потому что местность была открытая, с хорошей видимостью между всеми позициями. Также был хороший обзор вперед во всех направлениях, до самой границы зарослей.
С учетом открытой местности и хорошего обзора я был более чем озадачен, когда нашёл на дне своей ячейки мину-ловушку, сделанную из ручной гранаты. Сначала мне показалось, что это просто граната отцепилась у кого-то с пояса, и всё. Никто, однако, не терял гранат, и все, включая и Фэйрмена, настаивали, что дело серьёзное. Наша ячейка оставалась пустой на ночь, и, по-видимому, парни, охраняющие соседние ячейки, малость ослабили бдительность. Граната была почти полностью зарыта в землю рычагом вниз. Нельзя было понять, нет ли под ней ещё одной или не скрыто ли что-то ещё в земле, там, куда надо встать, чтобы добраться до гранаты. Некоторое время мы стояли там, обдумывая ситуацию. Джилберт отлынивал, а Фэйрмен ругался. Затем мы вернулись к сути проблемы и стали обсуждать различные подходы и методы обезвреживания мины. Все они выглядели лотереей. Я про себя взвешивал – рискнуть всем ради спасения своей ячейки или схватить инфаркт или тепловой удар, копая новую. Осторожность победила. Хьюиш, который втайне мечтал стать подрывником, дал мне один из своих блоков С-4. Взрыв уничтожил гранату вместе с моей ячейкой, превратив её в широкую, но мелкую яму.
По всем признакам этот случай должен был стать поводом задуматься. Если они могли безнаказанно пробраться и устроить подобное, то почему они ещё не убили меня посреди ночи? Что их могло от этого удержать в ближайшем будущем? Ситуация должна была бы встревожить меня гораздо больше. Однако, я, молодой дурачок, больше переживал о том, что придётся рыть новую ячейку, чем о том, что кто-то подложил мне адскую машину, которая могла бы оторвать мне ноги.
Фэйрмен после взрыва отирался поблизости, чтобы давать мне советы, насколько глубокой мне отрыть новую ячейку и сколько усердия вложить в проект. Затем он сменил курс и решил, что раз у меня нет ячейки, то я могу присоединиться к Уиллу Смиттерсу на посту прослушивания. Предложение выглядело пугающе. Смиттерс пробыл во Вьетнаме вдвое меньше меня. Мы оба были невежественными новичками. Нам предстояло отправляться на индейскую территорию, одним, ночью, и я за старшего. Что-то в этом сценарии явно было не так. Может, легче было бы меня просто застрелить?
Смиттерс был из молодого пополнения, симпатичный парень из Теннесси, шатен со всегда уложенными волосами, хотя я ни разу не видел, чтобы он пользовался расчёской. Так было даже после того, как он целый день носил каску. Рот у него частенько был полуоткрыт, как у рыб или у Джеймса Дина в кино.
Ночь прошла без событий, если не обращать внимания на мои нервы. Всё было совсем не так, как в предыдущую ночь. Поскольку меня назначили старшим, я не мог действовать вслепую. Я должен был обдумать, какой дорогой идти, где может найтись хорошее место для остановки, не произведём ли слишком много шума, и что нам делать, если мы заметим противника, или – что ещё хуже – он заметит нас. Ситуация определённо заставила меня поволноваться.
Мы потащились в путь, но не на требуемые сто метров. Метров через 70 мне показалось, что, хотя мы не так уж и далеко, но между нами и периметром столько плотной растительности, что мы фактически отрезаны от остальных. Ощущая себя оторванным и уязвимым, я принял командирское решение, что поскольку 70 метров – это почти сто, мы остановимся и устроим пост прослушивания прямо здесь. Смиттерс, похоже, не вполне признавал во мне командира, отчего я ещё настойчивее заявил, что знаю, что делаю. Для меня это была страшная ночь, даже несмотря на то, что все наши доклады состояли из двух щелчков. Когда она, наконец, закончилась и нам разрешили вернуться к роте, мне сильно полегчало. Признаюсь, я немного гордился, что руководил патрулём. Мне казалось, что я всё сделал правильно. Некоторые такие задания, типа идти пойнтмэном или постов прослушивания, требовали лишь немного здравомыслия, силы воли и решительности, и никаких специальных навыков вроде чтения карты.
Одним из моих тайных страхов было то, что Фэйрмен может заставить меня ориентироваться по карте во время патрулирования. Мы бы закончили маршрут в Малайзии. Я не умел читать карты на пехотной подготовке в Штатах, а карты во Вьетнаме были ещё хуже, они были абсолютно непостижимы! Если там не стояла большая точка со стрелкой и надписью «Вы находитесь здесь», они находились выше моего понимания. К счастью, карту мне ни разу не давали.
В роте появился новый парень, сержант Родарте, профессиональный военный. Он только что перевёлся в армию с флота, потому что считал, что в армии будет больше возможностей для продвижения. Я не понял, осознавал ли он, что вакансии в армии открываются оттого, что люди, их занимавшие, оказываются убитыми.
Родарте был реально забавный парень, дружелюбный, с широким кругом интересов, и любил поспорить. Может быть, он отточил искусство спорить, когда подолгу плавал в море, не имея, чем заняться. Он был чуть полноват и, похоже, быстро уставал во время длинных маршей, неся всё снаряжение, которое нам полагалось нести. С учётом всего перечисленного, Док Болдуин дал ему прозвище «Стремительный». Это была полная противоположность к его внешнему виду. Нам всем это казалось смешным, и Стремительный, похоже, не возражал.
Примечательно, что Стремительный, как и я, почти не умел читать карту. Но, если меня учили ориентироваться по карте, но я в учёбе не преуспел, то их на флоте просто этому не учили. Может быть, он здорово разбирался в сигналах сонара или таблицах глубин, но в пехоте эти навыки ему не помогли бы. Учитывая, что он стал командиром отделения, это обещало значительные сложности. К счастью, он оказался достаточно умён, чтобы это понять, открыто признать и получить помощь от солдат своего отделения, например, от Кордовы, который провёл во Вьетнаме уже несколько месяцев и хорошо понимал карту.
С каждым проходящим днём я чуть-чуть больше чувствовал себя скитальцем, смирившимся со своей ролью, обречённым блуждать по этому маленькому клочку юго-восточной Азии без выраженной связи с внешним миром, пока мне не скажут, что можно ехать домой. Иногда я беру с собой свой бумажник с деньгами, если нам случается покинуть Лай Кхе на какое-либо время. Однако, большую часть времени он лежит в моей тумбочке. Он больше не ходит со мной в короткие однодневные патрули и ночные засады на той стороне реки.
Я больше не носил с собой ключи. Поначалу кольцо с ключами меня успокаивало. На нём висел брелок в виде автомобильного номера в дюйм длиной, Ассоциация ветеранов-инвалидов прислала его нам за пожертвование. Номер на брелке совпадал с калифорнийскими номерами маминого «Фольксвагена-жука» и теоретически с ним потерянные ключи могли вернуться к нам, если бы нашедший бросил их в любой почтовый ящик. В начале лежащие в кармане ключи связывали меня с домом и прибавляли чувства защищённости. Теперь я ощущал себя в большей безопасности и не хотел потерять их. Так что он тоже оставались в тумбочке.
То же самое случилось с моим водительским удостоверением и другими документами. Потерять их во Вьетнаме было бы большой ошибкой. Одной из самых живучих легенд во Вьетнаме говорила о том, что если ВК узнают твой американский адрес, то отправят бомбу твоей семье. Эту историю рассказывали на начальной подготовке в Калифорнии, на дополнительном пехотном обучении в Джорджии, в школе джунглей во Вьетнаме и во всех аэропортах в промежутках. Более того, половина рассказчиков утверждала, что лично знает одну из жертв. Эта история была просто неудержимой. Конечно же, я передал предупреждение своим родителям, которые должны были быть начеку насчёт подозрительных посылок всё время, пока я служил за океаном.
Нашим следующим заданием стала вылазка на поиск и уничтожение. Вышла вся рота, но нашли мы немного. Сказать по правде, мы вообще ничего не нашли. Сказать совсем по правде, через некоторое время наш взвод даже не мог найти остальную роту. Я думаю, что лейтенант Джадсон сбил нас с курса. Иногда он оставался в тылу, как наш начальник штаба, а иногда выходил в поле в 1-ым взводом. К несчастью, в тот день он пошёл с нами и, должно быть, держал карту вверх ногами.
Наш взвод на несколько сотен метров оторвался от остальной роты, может быть, даже на километр. Серьёзность ситуации стала ещё более очевидной, когда тени вытянулись и мы ускорили шаг, чтобы соединиться с ротой. Радиообмен был непрерывным. То и дело зажигались дымовые шашки, чтобы обозначить, где мы находимся, пока мы пытались проложить дорогу сквозь заросли, стеной стоящие между нами и остальной ротой.
Пока мы продирались, у меня с жилета оторвало мой «Инстаматик» и противогаз. Хьюиш нашёл камеру и потом вернул её мне.
— Ты подарил Вьетконгу противогаз? – заревел Джадсон. – Чёрт тебя подери!

Мне стало совершенно ясно, что исход войны в юго-восточной Азии может измениться от единственной утраченной части снаряжения. Что за болван! Этот парень потерял всю роту, по ошибке завел нас на полдороги к Бирме, и прицепился ко мне из-за вшивого противогаза. Я одарил его пустым взглядом. День был трудным и выматывающим. Большинство из нас, включая и меня, переживали приступ нахуй-синдрома. Мой взгляд ясно говорил: «Иди нахуй». Он отошёл, качая головой. К счастью, он не заметил, что пока он меня проклинал, я поскользнулся и воткнул ствол винтовки в землю, забив его грязью.
Вечером того дня, в засаде, Тайнс, Смиттерс и я занимали позицию на конце линии, среди кустов и травы, в нескольких футах от грунтовой дороги, прямо возле её изгиба. После ничем не примечательной ночи мы начали собираться. Все затянуло густым утренним туманом, отчего мы все немного промокли. Мой «клаймор» стоял в 10 или 12 метрах дальше по дороге, направленный за поворот. Я подкрался, чтобы забрать его. Когда я, нагнувшись, чтобы выкрутить взрыватель, глянул на дорогу, то увидел, что облако тумана расступилось, как воды Красного Моря. Взвод вьетконговцев шагал по дороге, направляясь в мою сторону, плечом к плечу, в шеренгу по 4, 6 или 7 шеренг. Они не рассредотачивались, как наши патрули, а шагали сомкнутым строем, словно на первомайском параде в Москве. Одетые в чёрное или в хаки, большая часть их носила на голове обвислые брезентовые шляпы, но некоторые шли с непокрытой головой. Многие, но не все, несли винтовки. Мне показалось, один парень держал топор. Они были кучей сброда, но выглядели определённо устрашающе. У меня не было времени их разглядывать. Я моментально решил спасать свою задницу настолько быстро, насколько возможно.
Лучше всего для описания меня подойдет слова «навалил в штаны». Оставив мину, я помчался назад, пытаясь удержать баланс между скоростью и бесшумностью. По-моему, я не преуспел ни в том, ни в другом. Я рассказал Тайнсу, что по дороге идёт целая куча врагов. Он очень пристально смотрел на меня полные 2 секунды, пытаясь найти лучшее разъяснение в глубине моих глаз. Ничего не говоря, он прополз к дороге и чуть не вывихнул себе шею, пытаясь разглядеть то, что за поворотом. Вернувшись, он подал мне знак не стоять, как идиот, а залечь, и затем шёпотом прокричал предупреждение следующей позиции.
Мы все смотрели на дорогу, замерев, и ждали с оружием наизготовку примерно полминуты. Все переглядывались в поисках того, кто понял, где враги. Они не материализовались. Тайнс поднялся и взял рюкзак.
— Идём, идём отсюда, — сказал он.

Мы все последовали за ним без замечаний, включая сержанта Конклина, командира засады.
Не желая приближаться к своему «клаймору», я дёрнул за провод и подтащил мину, словно рыбу. Слава богам, она ни за что не зацепилась. Мы не то, чтобы прямо убежали, но определённо двигались быстрее, чем ходили обычно. Капитан выглядел слегка заинтересованным, но не слишком сильно. Насколько мне известно, наши планы на тот день никоим образом не поменялись из-за замеченных мной ВК.
Как оказалось, нашим планом на тот день стала зачистка на 5800 метров, на которой мы не нашли даже окурка. Самое смешное началось, когда поход закончился. Там поблизости не было ни ровных мест, ни рисовых полей, но командование решило, что мы должны получить снабжение с помощью вертолёта. Возможно, там было что-то полусрочное вроде батарей для раций или новых карт. Так или иначе, нам надо было вырубить посадочную площадку в пятьдесят квадратных метров. Половина роты стояла на охране, а остальные рубили всё подряд топорами и мачете, словно полоумные садовники.
Примерно через час ландшафтного дизайна мы получили участок, достаточно очищенный от растительности. Осталось единственная помеха для посадки вертолёта. Возвышаясь подобно великим египетским пирамидам, посреди нашей предполагаемой посадочной площадки стоял муравейник в 6 футов высотой и трёх футов толщиной у основания. Этот сталагмит состоял из какого-то секретного цементоподобного вещества, формулу которого знают только муравьи. Он был твёрдым и прочным, как бетон, и мог бы остановить танк. Мы по очереди молотили его топорами и лопатами, пока не посинели. Результаты были в лучшем случае незначительны. Муравьи лазили туда и сюда через дыру на вершине муравейника, и их деятельность к этому времени оживилась. Мы расширили дыру лопатой и запихали туда два «клаймора» и несколько кусков С-4. Хьюиш отрезал кусок запального шнура на 30 секунд, так что у нас осталось достаточно времени отбежать и спрятаться. Я смеялся, пока бежал, вспоминая, как в детстве засовывал петарды в муравьиные норы, и думая, что на этот-то раз я точно одержу победу.
К моему удивлению, после оглушительного взрыва, когда рассеялся дым, оказалось, что муравейник по-прежнему стоит на месте. Он треснул пополам по вертикали, две половины стояли отдельно в виде торчащей из земли буквы V. Все муравьи исчезли, превратившись в лёгкую дымку. Потребовались усилия нескольких человек, чтобы свалить остатки, по одному за раз. Вуаля, посадочная площадка.
В ту ночь засадой командовал мистер Слепой Поводырь, Том Джеймисон. Очень хорошо, что мы закончили посадочную площадку, подумал я, она нам пригодится, чтобы улететь отсюда на медэваке ещё до конца патрулирования. Это был натуральный кошмар.
Покинув периметр, мы отошли примерно на тысячу метров по холмистой местности, заросшей шестифутовой слоновой травой, и прибыли на то место, где, как мы думали, должны были находиться. Расстояние показалось необычно длинным. В засадах мы обычно не отходили на целый километр от остальной роты. Как обычно, перед выходом командир отделения, Джеймисон, показал артиллерийскому взводу на карте наше предполагаемое место засады. Они, в свою очередь, отметили несколько мест на карте, куда мы могли вызывать артиллерийский или миномётный огонь, чтобы точно определить наше положение или управлять обстрелом врага, если попадём в неприятности. В ту ночь эти точки были обозначены женскими именами.
Когда мы расположились в засаде, Джеймисон запросил по радио один снаряд в точку Мейбл, в 300 метрах к югу от нас. БУМ! Снаряд приземлился в 500 метрах к востоку. Джеймисон сверился с картой, крутанулся на 360 градусов, перевернул карту вверх ногами, повернулся ещё на 360 и запросил снаряд в Салли, 300 метров к востоку. БУМ! Этот приземлился далеко к северу. Мы заблудились. К этому времени солнце село, а луна светила так тускло, что карту легче было бы читать по Брайлю. Таким образом, не было смысла дальше болтать по рации. Настало самое время ставить повозки в круг. Мы поднялись на вершину ближайшего холмика и расположились оборонительным треугольником среди высокой слоновой травы.
Это была уже не засада. Мы просто прятались. Заблудиться означало остаться без артиллерийской поддержки в случае нападения, без спасательных вертолётов, если нас ранит, и без возможности вызвать роту на помощь, если нас окружат. Мы крупно влипли.
От меня не ускользнула серьёзность ситуации, но ужас не вселился в моё сердце и я не дрожал в предчувствии, по крайней мере, в первую половину ночи. В часы дежурства я сидел, скрестив ноги, и писал в дневник, беспечный, как мистер Магу, хотя воображаемое ядро со свистом проносилось мимо, в дюйме от моей головы, снося неосторожных прохожих и толстые кирпичные стены, а я оставался невредим. Обычное дело. Я был невежественным дурачком.
Около полуночи уютная атмосфера моего гнёздышка среди слоновой травы начала испаряться, потому что слева послышались приближающиеся шаги. Временами я слышал приглушённое позвякивание снаряжения. Шаги, однако, вскоре превратились в шорох многих пар ног, которые были так близко, что не было времени будить Джилберта и Смиттерса, остальных членов засады. Я тихо повернулся на 180 градусов, лицом внутрь треугольника, и переложил винтовку в левую руку. Теперь вьетконговцы приближались ко мне справа, двигаясь сквозь нашу позицию и не зная, что мы там. Всё так же медленно отходя назад и поднимая винтовку, я навел ствол с лицо первого идущего, их пойнтмэна, и задержал дыхание, окаменев. В его глазах отражался лунный свет, и я рефлекторно прищурился, чтобы он не увидел отражения в моих. Когда он проходил мимо, в трёх футах передо мной, я словно застыл. Теперь моя винтовка была нацелена на второго проходящего. В течение примерно полуминуты целый взвод ВК прошагал мимо меня. Задним числом я мог оценить их численность примерно в 10 человек.
В тот момент у меня не хватило ума пересчитать их. Они уже, наверное, добрались до другой провинции, прежде чем я смог выдохнуть и ослабить хватку винтовки. Я не знал, плакать мне или навалить в штаны. Я чувствовал позывы ко всему перечисленному. Случай был ужасный, просто ужасающий. Я думал, они сейчас меня убьют. Мой мозг перенапрягся, пытаясь что-нибудь придумать. О стрельбе по ним не было и речи. Для нас стало бы самоубийством, если бы они, оказавшись внутри нашего треугольника, стреляли в нас, а трое джи-ай – в них и друг в друга. Я думал быстро, ничего не придумал, ничего не сделал и это сработало. Я, словно мистер Магу, остался невредим, но уже больше не думал, как мистер Магу.
Когда мой час дежурства прошёл, я разбудил Смиттерса, но решил не рассказывать о том, что было. Это вызвало бы слишком много разговоров и слишком много шума.
Утром, к моему удивлению, я обнаружил, что никто не слышал, как взвод ВК прошёл сквозь нашу позицию. Когда я осветил им ночные события, они выразили лишь умеренный интерес, как будто раз всё закончилось, то и говорить не о чем. Что за сборище тупиц! Их просто ни капельки не тронул этот определённо примечательный эпизод.
На следующий день ленивый двухкилометровый марш вывел нас к дороге, где нас подобрали прибывшие грузовики. К счастью, нам выделили достаточно времени на пеший поход, так что мы не отстали от графика, когда я задержал всю нашу колонну, налетев на муравьиный мегаполис. Это было гнездо величиной с баскетбольный мяч, шарообразное, с наружными стенками из ярко-зелёных листьев. Внутри жили тысячи кусачих красных муравьёв. Гнездо висело на кусте футах в 6 над землёй.
На них постоянно кто-то натыкался и ломал. Сегодня настала моя очередь. Гнездо лопнуло и осыпало меня муравьями. Они повели себя скверно и принялись жалить меня, как будто я был муравьедом с длинным языком. Каска и винтовка упали на землю, потому что я судорожно вертелся, пытаясь освободиться от рюкзака, жилета и рубашки. Колонна впереди меня двигалась дальше, те, кто стоял рядом, предложили помочь. Где они были раньше?
Задержка получилась не слишком значительная, может быть, минута или две. Альварес вернулся посмотреть, что со мной случилось. К этому времени я уже надевал разгрузочный жилет и готовился идти дальше. Тем не менее, он выглядел недовольным, сердитым, покачивал головой в знак неудовольствия от задержки, и громко говорил, что однажды из-за меня мы все окажемся в жопе. Мне его поведение показалось несколько наигранным.
Вернувшись на обед в Лонг Бинь, мы получили горячую еду и холодное пиво, «Хэммс». В этом уголке мира пиво всегда было «Хэммс» или «Pabst Blue Ribbon» [американское светлое пиво]. Нам сказали не пить больше 2 штук. Затем мы проследовали к южному концу Лонг Бинь, где нам предстояло расположиться на ночь. Несколько местных майоров и полковников зашли поздороваться с нашим новым командиром роты, капитаном Бёрком. Они были из G-2, разведывательной службы, и сказали, что ВК изо всех сил пытаются взорвать склад боеприпасов в Лонг Бинь. Поэтому они импортировали подразделения наподобие нашего для проведения дополнительных зачисток и устройства большего числа ночных засад. Затем прозвучало откровенное обсуждение участия АРВН в задачах, которые изначально должны были быть сугубо внутренними вопросами. Прискорбное положение дел. Этим парням вроде полагалось быть на нашей стороне.
Моей невезучей ролью в этой маленькой драме стала очередная ночь в засаде. 10 наших выдвинулись на пол-клика, где-то на пятьсот метров. Словом «клик» мы называли километр, примерно 3000 футов. Мы устроили засаду в привычной манере. Около полуночи прискорбное положение дел превратилось в полный пиздец, потому что склад боеприпасов взлетел на воздух. От чудовищного грохота затряслась земля, в небо взметнулся исполинский огненный шар, вспыхнул там и сгорел. Боб Ривз почувствовал взрыв в Ди Ан, в нескольких милях оттуда.
Склад извергал новые и новые взрывы, разбрасывая красные, белые и оранжевые вспышки во всех направлениях. Повсюду летали раскалённые докрасна железки, осколки и трассеры. Светящиеся миномётные и артиллерийские снаряды взлетали к небу, а затем медленно скользили обратно к земле, где взрывались от удара. Временами столько всего взрывалось одновременно, что нельзя было различить отдельные взрывы, они сливались в непрерывный раскатистый рёв. Как если бы кто-то собрал все серии «Victory at Sea» [документальный телесериал] на одной бобине и крутил их всю ночь.
Я чувствовал себя в безопасности. По моей оценке, мы находились примерно в километре, так что ничего опасного не могло долететь до нас, если только бог в тот день не был особенно раздражителен. Кроме того, всякий ВК, имеющий в мозгу хотя бы одно полушарие, сейчас убегал со всех сил подальше от этого места, никоим образом не желая с нами встречаться. Непрерывное многоцветное световое шоу из взрывов и вторичных взрывов стало лучшим фейерверком, что можно себе вообразить. Жаль, что день был не 4 июля и ансамбль не играл марши John Philip Sousa.
На следующее утро мы возвратились под звуки непрекращающихся взрывов, потому что пожар на складе обуздать не удалось. Уже сильно после обеда он начал утихать и постепенно догорел. Газета «Stars and Stripes» сообщила, что огонь поглотил несколько грузовиков и небольших ангаров. Одного джи-ай сбросило с койки и он сломал себе руку. Сообщалось, что погибло «сотни тонн взрывчатки». По мнению газеты, это был «крупнейший склад боеприпасов в мире». Теперь он превратился в угольную яму.
Утренний патруль силами отделения результатов не дал. Мы обыскивали территорию вокруг Лонг Бинь в поисках входа в туннель. Все знали, что эти уёбки умеют рыть, как кроты, и что они могли использовать туннель, чтобы провернуть свой номер со складом. Я лично в этом сомневался и придерживался мнения, что у них нашлись помощники внутри лагеря. Это выглядело логичнее и проще.
Днём мы поменялись местами с других отделением. Они вышли на ещё одно безрезультатное патрулирование, а мы охраняли периметр. Когда спустились сумерки, мы опять вышли в засаду, прямо рядом с тем местом, где были предыдущей ночью. Мы даже толком не расположились, как Хьюиш, идущий замыкающим, заметил двух ВК примерно в 50 метрах справа. Они тоже заметили его, и обе стороны бросились на землю, не сделав ни одного выстрела. Было принято решение проползти в близлежащие заросли и устроить засаду там, если ВК потом будут возвращаться этой дорогой. Мы ждали.
Из-за 2 гуков Хьюиша я начал нервничать. Ни с того ни сего оказалось, что мои личные жетоны, висящие у меня на шее, звенят, как огромный китайский гонг. Я снял их и повесил на ближайшее дерево, чтобы они не сигналили врагу при каждом моём движении. У всех тыловых парней на краях жетонов были резиновые окантовки, которые глушили металлический звон. Мы в поле таких не получили. Некоторые, чтобы избежать шума, сматывали жетоны липкой лентой вместе. Сняв жетоны, следующим движением я отстегнул слезоточивую гранату от жилета и прицепил её спереди к куртке. Жетоны я раньше я не снимал, но гранату перевешивал каждый раз, когда в засаде чувствовал нервную дрожь, а так было примерно четверть всего времени. Если бы мы попали под жестокий обстрел, и пришлось бы спасать жизнь бегством, мой план состоял в том, чтобы распылять газ за собой на бегу. При удачном раскладе враги закашляются, и снизят скорость, преследуя меня. Так или иначе, мои телодвижения той ночью не пригодились, и солнце встало без происшествий.
Когда утром мы уходили, я забыл про свои жетоны и безо всякого умысла оставил их на ветке. Потеря меня совершенно не тронула, и я никогда не пытался их восстановить. Подсознательно я, возможно, сам хотел их лишиться, и в какой-то степени обрадовался, когда это произошло. Я уже устал слушать историю о том, что если вас убьют, то какой-нибудь мудак в похоронной службе вставит вам одну из этих маленьких стальных пластинок между верхними передними зубами и треснет вам по челюсти, чтобы вклинить жетон между зубов. Так делали, чтобы навсегда гарантировать точное опознание тела. История утверждала, что так делали во Вторую Мировую, так делали в Корее, и продолжают эту славную традицию во Вьетнаме. Я не знал, правда это, или очередная легенда джунглей. Это звучало настолько отвратительно, что я был уверен, что мне будет больно, даже если я уже буду мертв. Честное слово, я скорее дал бы заклеймить себя калёным железом для идентификации, чем подвергнуться процедуре с жетоном в зубах. Кроме имени, личного номера, вероисповедания и рода войск, на жетонах указывалась группа крови. На моих первых жетонах с начального курса подготовки обозначалась группа крови А+. Когда я их потерял во время дополнительного курса и затем восстановил, меня таинственным образом перенесли в А-. Если бы я восстановил жетоны, находясь за океаном, трудно было представить, до чего я бы опустился, наверное, до обезьяньей крови.
В ротном клубе в Лай Кхе было радио, на котором время от времени ловили «Ханойскую Ханну». Она говорила по-английски и с гордостью рассказывала нам, каким пехотным частям в этот раз надрали зад, сколько сбито вертолётов и какие авианосцы бороздят воды у Станции Янки и Станции Дикси близ побережья Вьетнама. Она также объявляла, сколько американских военнослужащих погибло на предыдущей неделе. Иногда она даже называла несколько имён. Я думал, что было бы необычайно круто, если бы они нашли мои жетоны и потом объявили бы меня по радио убитым в бою. Я слушал, но, конечно, этого так и не произошло.
Командование было очень уязвлено своим фиаско со складом боеприпасов и потребовало от нас вывесить на крепостной стене несколько местных ВК, что означало патрули силами отделения с утра, патрули силами отделения днём, и засады силами отделения вечером. Это начинало надоедать. Сегодня официальные армейские любители слухов, разведслужба G-2, прибыли проинформировать нас, что ВК планируют взорвать стоящую неподалёку семиярусную высоковольтную вышку. Через неё в Лонг Бинь подавалось высокое напряжение, и она должна была стать первостепенной мишенью. Около полудня мы вышли к вышке и разведали места для хорошей ночной засады.
Остаток дня мы просидели вместе со всей ротой в месте нашего расположения в Лонг Бинь. Во время отдыха меня вдруг охватило предчувствие обречённости. Это было не обычное волнение или нервная дрожь, случающиеся иногда приступы общей нервозности, которые мы все испытывали тогда и впоследствии. Это было зловещее предчувствие. Я был искренне убеждён, что ВК придут той ночью. Должно было случиться что-то плохое. Я мог погибнуть в этой вылазке. Предчувствие было столь сильным, что не обращать на него внимания я не мог. Я боялся. Я не хотел идти, но был обязан. Я чувствовал беспокойство весь остаток дня и в начале патрулирования. Этот случай оказался моим единственным предчувствием собственной смерти за все проведённое во Вьетнаме время. Я благодарен судьбе за это.
Нам не хотелось подходить ближе, потому что основание вышки окружали противопехотные мины. Через час после того, как мы устроились, вышка была уже едва различима на фоне огней Лонг Бинь вдалеке. Небольшое умственное расстройство, недавно беспокоившее меня, волшебным образом развеялось. Во время первой часовой вахты, я изо всех сил боролся со сном. Я был поглощён битвой со своими веками, стараясь удержать их поднятыми, когда в кустах в нескольких футах от меня упал камень. Это моментально вернуло меня в реальность. Замерев, я ждал развития событий. Прилетел ещё один камень. Может быть, это прикалываются парни с соседних позиций? Нет, такого и представить себе нельзя: вы не станете швыряться камнями, когда вы вас темноте окружают неуравновешенные тинэйджеры с автоматическим оружием. Потом у меня в голове немного прояснилось. Рядом с нами там находились ВК, и они пытались выявить наши позиции, вызвав огонь. Упал ещё один камень.
Какая-то фигура, пригнувшись низко к земле, приближалась ко мне по кустам справа. Наведя на неё винтовку, я до половины нажал спусковой крючок, потом вдруг решил остановиться и закричал: "Стой! Кто идёт?", вместо того, чтобы просто открыть огонь. Мой вопль оказался слишком громким. Ему следовало бы больше походить на шёпот. Приближающийся ко мне человек оказался Шарпом. Он сказал мне соблюдать тишину, спросил, не мы ли кидаемся камнями и заверил меня, что они тоже не кидаются.
— Сохраняйте спокойствие, думаю, мы тут не одни, — сказал он и пополз дальше, не оставив ни советов, ни инструкций.

Я был настолько смятён тем, что лишь миллисекунда отделяла меня от убийства сержанта Шарпа, что ВК меня больше не занимали. Ощущение в животе было ужасным. Я никогда не смог его до конца забыть. Этот случай оживил воспоминания о подрыве "клаймора" в школе джунглей, отчего остаток ночи стал ещё более некомфортным, чем был и без того.
Во время следующего часа упало ещё несколько камней. Мы играли в игру на долготерпение и постепенно зондирование местности прекратилось. К концу я превратился в один комок нервов. На следующий день мы задним числом мы все решили, что разумно было не выдавать свою позицию выстрелами, но странно, что мы не додумались кинуть пару гранат. Кто знает, может быть, нам повезло бы. Ещё мы решили, что одержали в некотором роде победу, если G-2 не ошибались и ВК действительно приходили взорвать вышку, но не смогли этого сделать из-за нас.
Та ночь стала примером обучения без отрыва от работы. Многое из того, с чем мы сталкивались во Вьетнаме, становилось таким обучением. Нас не учили, как поступать в той или иной конкретной ситуации, к примеру, что делать, если ВК прячутся в кустах и кидают камни на вашу ночную позицию. Мы оказались достаточно сообразительными сохранять тишину, но недостаточно опытными, чтобы догадаться бросить гранату. Как и во многих других случаях, мы учились по ходу дела. Если бы такое произошло снова, мы бы уже подумали воспользоваться гранатами. Вот так выглядело обучение без отрыва в зоне боевых действий. Либо вас убьют, либо вы поймёте, что делать.
Мои нервы всё ещё были не в порядке от того, что я чуть не прихлопнул Шарпа. До того времени мы не пользовались паролями. А если пользовались, то чаще всего это было слово «душа» в качестве пароля и «брат» в качестве отзыва. Считалось, что ВК этого не знают. Возможно, стоило бы заводить пароли на каждую ночь, чтобы снизить возможность ошибок и исключить случайные выстрелы, если кому-то понадобится перейти в позиции на позицию в темноте. Хорошая мысль, но командовал не я. Шарпу и дела не было до того, настолько близко он оказался к досрочной отправке домой.
Когда показалось солнце, мы без происшествий покинули позицию и вернулись к роте, планов на остаток дня, похоже, не было. Когда начальство это заметило, они предложили отрыть ещё ячеек. У нас их было достаточно для всех, и они предложили их углубить. Мы согласились. Надо было подготовиться на случай, если «Harlem Globetrotters» [американская баскетбольная выставочная команда] вдруг окажутся тут во время миномётного обстрела и им придётся укрыться в наших ячейках. Довольные, что мы чем-то заняты, всё равно чем, начальство оставило нас в покое.
Позже в тот же день состоялась сорокаминутная лекция про полевую санитарию, малярию, гепатит, и вензаболевания. Присутствие обязательно. Лекция оказалась такой скукой, что к концу я находился почти в коме. Чего им точно не стоило делать, чтобы оживить рассказ – показывать свой низкопробный фильм о венерических болезнях с невыносимыми язвами на гениталиях. После окончания я показал лектору свой член. Его глаза загорелись.
— Это джунглевая гниль, — сказал он, — Сообщите своему медику. У них есть такой порошок в маленьких баночках.

Я застонал и поблагодарил его за мудрый совет.
С посещением военного магазина мы пролетели, потому что он был уже закрыт. Тыловики, которые им заведовали, не работали после обеда. Неприятность обернулась благом. Вместо шопинга мы болтались по округе, и нашли помывочный пункт. Он состоял из цементной плиты с установленными по краям фанерками, обеспечивающими некоторую, но не полную приватность. Сверху висели огромные резиновые мешки, похожие на гигантские клизмы. Мы разделись, отвернули краны и приняли наш первый душ в момента выезда из Лай Кхе. День прошёл не впустую. Казалось неправильным снова одевать то же самое старое засаленное бельё, но всё равно было здорово.
Вместе со всей ротой мы вышли на 1500 метров в относительно безопасную зону в зарослях и окопались на ночь. Как обычно, все установили «клайморы». Я раздобыл фальшфейер, чтобы поставить его под свой «клаймор», как некоторые делали. Идея заключалась в том, что если гук снимет мою мину, чтобы украсть её или развернуть в обратную сторону, фальшфейер сработает и предупредит меня. Вьетнам изобиловал историями о «клайморах», развёрнутых в обратную сторону, так что при подрыве 700 стальных шариков 25-го калибра летели в джи-ай.
Эту легенду джунглей я слышал много раз. Больше проблем создавали, как мне кажется, ошибки самих джи-ай, которые ставили мины не той стороной. Теоретически эти прямоугольные, открыто стоящие надземные мины походили на миниатюрные модели экранов из кинотеатров под открытым небом. Джи-ай, не задумываясь, ставили мину задом наперёд, потому что думали, что в нужную сторону надо направлять «экран». Соответственно, в качестве предупреждения, на минах с одной стороны была отштампована надпись, гласящая «Этой стороной к противнику».
На следующее утро, совершенно забыв, какую умную штуку я придумал с фальшфейером, я выкрутил взрыватель и снял мину. ПУФФ! Фальшфейер сработал, оставив ожоги второй степени на моей правой ладони и безымянном пальце. Ожог причинил такую боль, что я выронил мину. Конечно, вспышка фальшфейера на мгновение ослепила меня. Глядеть вниз в поисках мины и взрывателя было всё равно, что смотреть на сварку. БУХ! От фальшфейера сработал взрыватель, который взорвался мне прямо в лицо, осыпав меня гравием. Опасаясь, что сейчас может взорваться мина, которая разорвёт меня тучей подшипниковых шариков, я бросился к своей ячейке и нырнул в неё головой вперёд. Фальшфейер шипел ещё несколько секунд и погас, так и не запалив мину. На дне своей ячейки и беззвучно молился, чтобы никто ничего не заметил, но услышал, как кто-то докладывает по рации о том, что срабатывают фальшфейеры, слышна стрельба и солдаты укрываются в ячейках. Звучало это так, как будто нас одолевает противник.
Вскоре показались Фэйрмен и капитан Бёрк. Нечего было и думать соврать или как-то вывернуться, так что я во всём признался деловым тоном, как будто не произошло ничего особенного. Капитан Бёрк недавно стал нашим командиром. Он сменил Паоне, который провёл в поле 6 месяцев и сменился в тыл. По-видимому, офицеры ротного звена проводили только полгода в гуще событий, а затем получали более безопасную работу на остаток года во Вьетнаме. Бёрк был профессиональным военным, лет 25. Он имел любопытную привычку прицеплять наручные часы к петле рубашки возле левого края воротника. До тех пор он казался уравновешенным человеком, серьёзно относившимся к важным вещам, но не слишком беспокоившимся насчёт повседневных мелочей. Ознакомившись с ситуацией, он повернулся и пошёл прочь без единого слова. Однако по пути капитан покачивал головой, как бы говоря, что я тупой осёл. Возможно, он уже начинал видеть во мне реинкарнацию Сэда Сэка или Beetle Bailey [герой комикса].
Предыдущим вечером Тайнс несколько раз говорил мне не забыть про фальшфейер с утра, когда я пойду снимать мину. Видимо, он опасался, что всё закончится тем, что случилось. Без сомнения, он никогда не слышал излюбленного высказывания моего отца о своих детях: «Вы можете приказывать Роннау, но много ему не прикажешь».
Фэйрман отреагировал несколько более оживлённо. Он чувствовал себя обязанным постоянно ругаться и притом орать во весь голос, чтобы все слышали. Это было частью его работы, и, можете мне верить, он с ней вполне справлялся. Видя недостаток сочувствия, я решил не упоминать про свой обожженный палец. Это лишь продлило бы мучения от нашей встречи.
Утро во Вьетнаме — дело нелёгкое, и тот раз не был исключением. Завтрак состоял из одного кофе. Конечно, после целой ночи без курения несколько первых сигарет я курил так жадно, как будто поедал их. Потом, словно по часам, начиналось туалетное движение. К сожалению, приходилось выходить за периметр. Мы не хотели раскладывать вонючие кучки внутри лагеря. Получилось бы неприятно, если бы нам пришлось бы задержаться в этом месте. Кроме того, кто на зелёной божьей Земле захочет, мирно завтракая, видеть перед собой чью-то волосатую срущую задницу?
Достаточно часто меня пробирала дрожь, когда я сидел совершенно один со спущенными штанами. Обычно, делая своё дело, я клал винтовку на землю. Однако при приступах страха я старался не выпускать её из рук. Трудно одновременно усаживаться, какать и подтираться, притом держа винтовку в боеготовом положении, но я научился. К счастью, кофеин и никотин действовали безотказно, словно сифонная клизма, так что мне никогда не приходилось сильно задерживаться. Однако ощущение незащищённости и уязвимости во время каждого такого утреннего ритуала меня так никогда и не покинуло.
От нас требовали регулярно бриться, и бритьё стало одной из моих утренних процедур. Небольшие усики разрешались, бороды – нет. У нас не было ни одного бородатого президента со времён Бенджамина Гаррисона. Наш главнокомандующий регулярно брился и нам это тоже полагалось. Таков был военный подход. Одно— или двухдневную небритость ещё могли стерпеть, но не более того. Некоторые парни носили баночку крема для бритья на операциях в поле. Но не я. Мой способ был такой: умыться поутру и побриться, прежде чем смывать мыло.
Я не был поклонником бритья без смазки. На подготовительных курсах сержанты-инструкторы временами заставляли нас бриться насухую, без воды, и в этом было мало приятного. Иногда так делали в качестве группового возмездия за умышленное нарушение, например, не спустить воду в унитазе. В других случаях причина могла быть не столь очевидной. Иногда мы получали подобный приказ под видом воспитания характера, правда, не очень понятно, какая черта характера вырабатывалась таким образом. К счастью, побрить моё лицо было всё равно, что удалить пух с персика, так что это оказалось сносно.
Ещё одним неприятным утренним моментом была возня со стрелковыми ячейками. Раньше на войне были фронты, так что если вы покидали ячейки, то просто оставляли их позади. Во Вьетнаме чётких фронтов не было. Вы могли в один из дней пройти по лужайке с востока на запад, а неделей позже – по тому же объекту недвижимости с запада на восток. Командование решило, что мы не должны оставлять постройки, укрытия или ячейки, чтобы их впоследствии не использовали против нас. Так что почти каждый день во время завтрака нам приказывали засыпать наши ячейки, потому что мы уходили. Это было далеко не так тяжело, как рыть чёртовы ямы, но кому захочется начинать день с перелопачивания кучи земли?
Ближе к вечеру операция закончилась. Нам не сказали, было ли так задумано, или это просто совпадение, но Тет, вьетнамский Новый год, начался на следующий день. Соединённые Штаты объявили перемирие на период Тет, как я думаю, в надежде, что оно перерастёт во что-то более длительное и постоянное. Мы уже объявляли подобное перемирие в предыдущую пару лет, но до сих пор приобретали лишь изрядное количество солдат, убитых и раненых в это время.
Наш план теперь состоял в том, чтобы выдвинуться к ближайшему открытому пространству, которое для нас послужило бы местом отправки. Прямо перед прибытием туда капитан Бёрк подошёл к третьему отделению, в самый конец, и вручил мне и ещё нескольким солдатам коробки спичек. Он сказал нам поджигать всё вокруг по мере продвижения. Это поспособствует общему процессу дефолиации и помешает ВК следовать за нами по пятам. У меня в каске лежало письмо от моего брата Келли. Я быстренько его перечитал, а затем использовал для розжига и подпалил небольшое поле слоновой травы. Трава была сухой и легко занялась. В ответном письме Келли я сообщил ему, что его письмо послужило делу борьбы с Вьетконгом.
Кое-где нам встречалась зелёная растительность, которая отказывалась сотрудничать. Это раздражало Сою, который превратился в пироманьяка-берсерка и опустошил свой огнемёт в окружающие нас заросли. Своим загущённым керосином он мог заставить гореть всё, что угодно. Конечно, его мотивация к участию подогревалась острым желанием носить значительно меньший груз весь остаток дня. Я забыл спросить у него, как он перезаряжал эту штуковину и сделал крупную ошибку, когда не попросил его дать разок выстрелить. Вот было бы приключение!
Вертолёты перевезли нас на большой аэродром в Сайгоне, где мы все набились в пустые грузовые отсеки нескольких заляпанных грязью самолётов «Карибу», которые должны были отвезти нас домой. Сидений не было, просто пол. Мотор сильно шумел, исключая любые попытки разговаривать, пока самолёт, гремя и трясясь, двигался в сторону Лай Кхе. По звуку мы как будто сидели внутри стиральной машинки, которая вот-вот разлетится на части. Я заметил 3 дырочки от пуль на высоте головы на правой стороне и ещё одну на левой. Я попытался представить, как они там появились. Они могли остаться от четырёх пуль, или, может быть, только от трёх, которые попали в правую сторону, но только одна пролетела насквозь и вышла с левой стороны. Две, которые не прошли, могли угодить во что-то вроде груза или попали в голову сидящего там пехотинца, думающего, что он на несколько минут очутился в безопасности, потому что выбрался из джунглей.
В расположении роты первым делом прошла раздача почты. Потом нас, словно победоносных героев, отвезли в помывочный пункт Лай Кхе, чтобы привести себя в порядок. Лимузинами нам послужили двух-с-половиной-тонные грузовики. Вечером у нас состоялось ротное барбекю, их иногда устраивали, чтобы отметить окончание крупной операции. Огромное количество гамбургеров и хот-догов шипело возле столовой на пятидесятипятигаллонных бочках, разрезанных вдоль и наполненных пылающими углями. Повар Джонс работал, не покладая рук. Пива было вдоволь, и офицеры смешались с нами, обычными солдатами, чтобы нас подбодрить и каждому сообщить, какое большое дело мы выполнили.
Джеймисон собрал круг слушателей неподалёку от гриля, громко высказывая свои мнения по различным вопросам любому, кто пожелал бы его слушать. Его волосы прямо сочились «Брилкримом», которым он пользовался в базовом лагере, но не в поле. «Бронзовая Звезда», без V за храбрость, висела на тонкой цепочке у него на шее. Он получил её ранее во время «Седар-Фоллс» за обследование каких-то туннелей. В них не оказалось никого, кто его обстрелял бы, так что ему досталось «Бронзовая звезда» за заслуги, без V за храбрость. Джеймисон называл её своей похвальной звездой и горел желанием нам о ней рассказывать. Из его рассказа я не почерпнул ничего полезного, но он послужил мне хорошим развлечением, пока я ел гамбургер и печёные бобы.
Когда еда закончилась, парни разбрелись повсюду. Моей конечной целью стал ротный клуб. Однако пиво там подавали не бесплатно, так что надо было захватить деньги для «Монополии» из моей тумбочки. В бараке с полдюжины парней пили пиво и в Н-надцатый раз перечитывали письма. В дальнем конце помещения Лопес протирал рацию влажной тряпкой. «Да, вылижи её так же, как вылизываешь Фэйрмену задницу», — сказал Хэнли громко, чтобы все слышали. Хэнли был рослым белым парнем из Техаса, он провел во Вьетнаме уже несколько месяцев. Обычно он держался тихо и угрюмо. Ещё несколько недель назад он сам был радиотелефонистом.
- Хэнли, иди нахуй!» — ответил Лопес.
- Да, ты наверняка поцеловал Фэйрмена в зад. «Можно я буду радистом, ну пожалуйста?», — произнёс Хэнли тоненьким голосом, передразнивая Лопеса, как будто тот был маленькой девочкой .
- Я сказал: иди нахуй, — таков был ответ Лопеса. С этими словами он встал и направился к Хэнли.

Ссора переросла в драку. Она была короткой и яростной. Немало ударов достигло цели, но крови не было. Другие парни прервали бой и разняли дерущихся, которым пришлось ограничиться ругательствами в адрес друг друга. Драка вроде бы закончилась вничью. Насколько я сам понял, дрались за то, кому быть радиотелефонистом и нести рацию Фэйрмена. Рация была тяжёлой и неуклюжей, но давала определённые преимущества – не надо ходить пойнтмэном, никаких постов прослушивания и ночных засад.
Когда оживление от драки утихло, я вышел на улицу. Вывеска на ротном клубе гласила, что он называется «У Чарли». Это должно было изображать тонкую игру слов, указывающую и на нас, и на ВК. На дверях был нарисован огромный плейбоевский кролик. Я никогда, никогда, ни разу не видел в заведении ни одной женщины.
Внутри клуб выглядел, как небольшая местечковая таверна в Штатах. Обычное облако сигаретного дыма временами напоминало разбушевавшийся пожар в прерии. Слева там стояла мокрая барная стойка с холодильником для пива, которое поставлялось в банках, а не в бутылках. Это выглядело разумно с учётом обстоятельств. Иногда можно было заказать стаканчик виски. Чаще всего виски оказывалось тошнотворной дрянью неизвестной марки, о которой никто из нас не слышал. За пару долларов можно было взять всю бутылку, но тогда вам полагалось уйти и пить свою огненную воду в другом месте. Я не помню в продаже водки, джина или скотча, но тогда я не уделял особого внимания крепким напиткам. Столы и стулья стояли в беспорядке, сверху свисала пара вентиляторов, которые иногда работали. Телевизор на высокой полке за баром почти никогда не включался. Если его включали, он показывал мешанину белых помех и его тут же выключали обратно. Порой ему удавалось наловить AFTV (телевидение вооружённых сил). Я не знаю точно, откуда велось вещание. Они показывали новости, прогнозы погоды и образовательную ерунду. Никогда не показывали ничего негативного о наших усилиях в Индокитае.
Обычно ночное телевещание заканчивалось в то же время, как и дома, где телевидение выключается и выходит из эфира около полуночи. Играло «Звёздно-полосатое знамя», наложенное на кадры величественных военных сцен. Они были одни и те же каждую ночь. Показывали военные самолёты, бомбящие немецкие города, морских пехотинцев, поднимающих флаг на Иводзиме, истребители, атакующие поезд, и, в конце, «Энолу Гей», разносящую Хиросиму. Почти каждую ночь грибообразный взрыв служил мне сигналом прекратить пить и идти спать. Мне было неуютно оставаться дольше, потому что я переживал, какие ещё незнакомые дела принесёт рассвет и насколько рано они начнутся. Кроме того, к тому времени, когда AFTV выходило из эфира, я был уже в стельку. Для многих из нас алкоголь стал выходом. Довольно скоро после вступления в ряды «Чёрных львов» я начал напиваться каждый вечер, если не находился в джунглях или в патруле. Если я вечером оставался в Лай Кхе без особых заданий для исполнения, то я накачивался. Всё очень просто. Таков был мой план, и я его придерживался. Так жизнь становилась более сносной. Далеко не один солдат в подразделении делал то же самое, так что, прибегнув к помощи алкоголя, я не был Одиноким Рейнджером.
В клубе жил новый талисман роты. Это был одноухий котёнок по имени Брут, который большую часть времени шастал по барной стойке, принюхиваясь к открытым банкам пива. Изначально он был вражеским домашним животным. Несколькими неделями ранее парень из 1-го взвода закинул гранату в траншею, которая убила 2 вьетконговцев и оторвала котенку ухо. Кота взяли в плен и, не слишком удивились, обнаружив, что он изрядно глуховат. Несмотря на свой недостаток, Брут оказался хорошим слушателем. Вы могли излить ему душу, как я часто делал, и он никому не выдаст ваши личные секреты.
Стаканов в ротном клубе не было, поэтому мы все пили прямо из банок. Одному парню прислали из дома почтой его любимую стеклянную пивную кружку. Она, видимо, помогала ему чувствовать себя, как дома, стоило ему надраться в говно. Он сидел у стойки, жестоко пил, как и все остальные, и указывал коту на мух. Всеобщее ликование разражалось, когда Брут совершал свое первое убийство за вечер, а Пивная Кружка объявлял, что это была муха-ВК.
По моей оценке, средний уровень алкоголя в крови по помещению составлял где-то 200-250. Конечно же, не было недостатка в ужратых парнях испытывающих неудержимое влечение проинформировать новичка, то есть меня, каково во Вьетнаме на самом деле. Легендам джунглей не было конца. После того, как ВК убьют тебя, они отрежут тебе член и засунут его тебе в рот. Наши парни отрезали мёртвым ВК левое ухо в качестве сувенира. ВК боятся пикового туза, так что ношение такой карты под лентой на каске защищает тебя. ВК иногда кладут взрывные устройства на землю под портрет Хо Ши Мина, зная, что наши парни обязательно на него наступят и взорвутся. Иногда они использовали обратную психологию и проворачивали тот же номер с портретом Линдона Джонсона. Парни из нашей разведки допрашивали одновременно двоих ВК в вертолёте. Если первый отказывался говорить, то его выкидывали, так что у второго тут же открывался поток слов, и он пел, словно канарейка. Множество парней погибло от ректального кровотечения, потому что проститутки в Сайгоне клали им в напитки толчёное стекло. Одна знаменитая шлюха вставляла бритвенные лезвия себе во влагалище и могла порезать кому-нибудь член. Это было невероятно. Наш бар был просто эпицентром рая для легенд. У меня ум за разум заходил. Эти парни были ещё хуже, чем кисло-сладкие соски из школы джунглей.
За несколько минут я дошёл до главного солдатского клуба. Это заведение было открыто для всех, не только для нашей роты. Принципиально он не отличался от нашего, но был больше размером, больше заполнен и там громко играли музыкальные автоматы. Когда я подошёл, группа из четырёх или пяти парней внезапно вывалилась из дверей на улицу, колотя и пиная друг друга. Удары выглядели столь беспорядочными, что трудно было сказать, кто за кого. Драка закончилась внезапно и, похоже, никто не пострадал.
Я узнал одного из драчунов, он служил в роте «С», звали его Гленн какой-то. Я не очень близко его знал и впоследствии с ним тоже не сошёлся. Не бывает удачного времени, чтобы отправиться за океан в зону боевых действий, но для некоторых людей некоторые времена оказываются ещё хуже остальных. Как рассказывали, у этого парня жена погибла в автокатастрофе за 2 или 3 недели перед его отъездом. У него осталось двое детей, которых пришлось оставить у родственников. Как я полагаю, он был зол на весь мир, потому что его жена умерла, а его самого всё равно отправили за океан. Соответственно, он приобрел склонность много пить, был неприятен в пьяном виде и постоянно влезал в драки. Если бы его убило, то его дети остались бы круглыми сиротами, а не полусиротами, как сейчас. Я пришёл к мысли, что надо завести какое-то правило, чтобы солдатам отменяли отправку во Вьетнам в случае смерти жены.
Не будучи особым драчуном, я решил воздержаться от выпивки в этом клубе и отступил к клубу «Чарли». Там я, по крайней мере, буду знать, кто меня бьёт и смогу опознать напавшего впоследствии, если потребуется. По пути мимо меня на полной скорости промчался джи-ай, которого я не смог узнать в темноте. За ним гнался Ортис, вопя и размахивая топором. Его крики звучали серьёзно. Первый парень промчался прямо сквозь провисшие электрические провода и исчез в ночи, Ортис следовал за ним по пятам. Один из концов провода сорвался, и от искр загорелись сухие листья. Восстановив самообладание, я поспешил убраться оттуда, пока кто-нибудь из начальства не прибыл и заставил меня что-нибудь делать.
Спустя несколько банок пива настало время сваливать из «Чарли» и отправляться на боковую. Едва я вышел в путь, меня остановили какие-то звуки слева, как будто там сидел потерявшийся телёнок или ещё какое-нибудь мелкое животное. Звуки привели меня к неглубокой сточной канаве возле дороги. Там на дне кто-то был, он стоял на четвереньках, пьяный и стонал, словно раненое животное. Я не очень уверен, но он чем-то напоминал Фэйрмена. Не теряя времени, я на цыпочках отошёл обратно, пока он не заметил меня, и мне не пришлось ему помогать.
По моему мнению, события того вечера для всех были способом выпустить пар и снять напряжение, накопившееся за время длительной полевой операции. Половина роты ещё праздновала. Для меня праздник закончился, пиво одолело меня. Я улегся на свою пружинную койку и уснул мертвецким сном.
Естественно, утро сопровождалось всеобщим похмельем. Половина роты страдала головной болью четвёртой степени. Моя голова болела так, что я поначалу я продумал, что подцепил какую-то разновидность азиатского менингита. Потому пришло осознания, от чего она болит, и неизбежное обещание никогда больше не пить ни при каких обстоятельствах. К сожалению, вставать пришлось рано. Мы толком не поели. Для переживших ночные бесчинства завтрак состоял в основном из кофе и сигарет.
Вскоре мы уже шагали на дневное дежурство охранять участок в юго-восточной части периметра, принадлежащий какому-то другому подразделению. Каждый шаг причинял боль, боль пронзала меня от пяток по позвоночнику до затылка. На полпути мы увидели, как вдали на аэродроме вспухают яркие оранжевые шары, похожие на калифорнийские маки, что внезапно расцветают после весеннего дождя. Это был миномётный обстрел. Спустя секунду или две, оглушительных грохот, сопровождающий оранжевые вспышки, донёсся до нас. Он был гораздо более устрашающим. Большие куски раскалённого тармака летели в небо, пока снаряды разносили восточный конец аэродрома. Вдали кто-то вопил: «Воздух, воздух!», как будто ситуация и так не была до боли очевидной.
Я опустился на одно колено. Взрывы были слишком далеки, чтобы высосать воздух из моих лёгких или хотя бы вселить страх в мою душу. Тем не менее, от них по земле расходились колебания, которые я чувствовал всем телом через колено, на котором стоял. Колебания, казалось, били по моему черепу синхронно с ритмом сердцебиения, отчего головная боль ещё усиливались. Может быть, мне это только казалось. Все остальные тоже остановились посмотреть на пиротехнику.
К счастью, снаряды продолжали падать вдалеке и не приближались к нам. Мы оценивали изменения дистанции, замеряя время между вспышкой и грохотом. Обстрел был одним из тех прискорбных событий, в которых мне не хотелось так или иначе участвовать. Моей целью в тот день было нести службу, сидя в тени, словно ящерица и пить воду до тех пор, пока мой обезвоженный мозг не пополнит свои запасы воды. Мой план также призывал обезьян сотрудничать, то есть не подрывать противопехотные мины на охраняемом нами периметре, чтобы нас не донимать.
Вскоре обстрел закончился. Снаряды больше не падали. Целая россыпь джипов выехала на аэродром, они ездили кругами, посещая ту или иную воронку. Лишь несколько снарядов угодили непосредственно на взлётную полосу, которая состояла в основном из полурассыпавшегося асфальта и нескольких участков обычного старого гравия. Там почти не было модного марсденского покрытия или, как его называли в армии, ПСП (перфорированные стальные пластины) которое я видел на других аэродромах. На дальнем краю аэродрома горел небольшой ангар. Никто не спешил на помощь, видимо, он был пуст. Без сомнения, когда он догорит, отчёты интендантов покажут, что всё сломанное, украденное, растраченное, утерянное и любое прочее недосчитанное снаряжение во всём Лай Кхе оказалось в этом ангаре прямо перед пожаром. Вдоволь наглазевшись, мы закончили наш путь к периметру. Мне пришлось напрягать шею, чтобы моя голова при ходьбе не болталась туда-сюда. Остаток дня прошёл в высшей степени непримечательно.
В тот вечер вечерняя телепрограмма проводилась под открытым небом в автопарке 701-го обслуживающего батальона. Экран представлял собой большую фанерную конструкцию высотой футов 10, гладко ошкуренную и побелённую. Обычно показывали фрагменты популярных американских сериалов. «Бэтмен» вызывал массу насмешек. «Бой!» сопровождался ржанием, язвительными комментариями и свистом. Вестерны типа «Дымящихся стволов» и «Бонанзы» были, пожалуй, наиболее популярны. Они были подчёркнуто американскими, показывали крутых парней, никак не напоминали о современных войнах и о Вьетнаме, и в них чаще всего отсутствовали молодые привлекательные девицы, в которых тут же влюблялись и по которым грустили. Вестерны были высоконравственным зрелищем, которое одобрила бы и Католическая Лига Благонравия. Впрочем, показы были не совсем нормальными, в них не было рекламы, которой мы бы тоже жадно насладились, потому что тосковали по всему американскому.
Несколько ржавых складных стульев и деревянных скамеек тут же оказывались заняты. Все остальные могли попытаться найти себе удобное местечко на поломанных и изувеченных машинах, которые стаскивались на это автокладбище для починки или разбора на запчасти. Эти останки не были похожи на то, что можно увидеть в американских автопарках и определённо служили материалом для размышлений. Там стояли джипы, полностью разорванные пополам и грузовики с исполинскими дырами в кузовах, в которые мог бы провалиться холодильник. Иногда можно было определить, какое колесо наехало на мину, потому что вся четверть машины отсутствовала. Танки и бронетранспортёры смотрелись ещё более впечатляюще. Некоторые из них щеголяли зияющими дырами, пробитыми ракетами сквозь несколько дюймов стальной брони. Весь металл, который ранее заполнял дыры, влетел внутрь машины, и с грохотом рикошетил внутри, с огромной скоростью отскакивая от стальных бортов, пока не нашёл что-нибудь мягкое, чтобы в нём застрять, например, подушку сиденья или чьё-нибудь лицо. Многие машины так сильно обгорели от бензинового или дизельного пламени, что некоторые металлические детали оплавились. С учётом всего перечисленного участь солдата-пехотинца, почти всегда передвигающегося на своих двоих, представлялась более приемлемой.
Ещё лучше фильма в ту ночь была возможность поспать, сняв ботинки. Большинство парней, чтобы предупредить «траншейную стопу», старались высушить ноги по ночам. Многие из нас, включая и меня, не хотели в случае неожиданных проблем оказаться со снятыми ботинками, так что, находясь в поле, мы снимали по одному ботинку, меняя ногу каждый день. В некоторых особо опасных зонах типа Фу Лой или «Железного треугольника» я не снимал даже один ботинок. Так же я поступал на постах прослушивания, в засадах и в любом месте, где меня трясло по поводу или без повода. В таких ситуациях оба ботинка оставались на ногах, траншейная там стопа или не траншейная.
Программа по уходу за ногами включала в себя обладание дополнительной парой носков. Утром вы одевали наиболее сухую пару, а другую прикрепляли к рюкзаку снаружи, чтобы они высохли на солнце. После увеличенного количества ночных засад в предыдущие пару недель гниль у меня на ногах начала выигрывать войну против здоровой кожи. Несколько ночей без ботинок могли бы изменить исход битвы и решительно приветствовались.
Утром нам приказали собираться на суточную вылазку. Я не мог припомнить ни одного донесения, что враг использовал слезоточивый газ, так что решил не утруждаться получением нового противогаза. Я рассудил, что вероятность использования вьетконговцами газа в качестве стратегического оружия призрачна. По всей вероятности велосипеды везут по тропе Хо Ши Мина более остро востребованные припасы – винтовки, ручные гранаты и миномётные снаряды, если перечислить самые популярные. Слезоточивый газ во вьетконговском списке потребностей занимал позицию где-то между электрическими открывалками для банок и складными алюминиевыми шезлонгами. Однако мне по-прежнему приходилось носить с собой брезентовую противогазную сумку, чтобы все думали, что у меня есть противогаз. Мне это пришлось очень на руку. Мой маленький фотоаппарат прекрасно разместился в сумке, а оставшееся место я заполнил конфетами. Надо было брать батончики «Абба-Заба» или коробочки «Джуджуби», которые не таяли в знойный тропический день.
День начался с выезда на грузовиках по шоссе №13, уходящее к северу в сторону Бау Банг. Это то самое не слишком приятное место, где был убит парикмахер Чанг. Прямо за воротами базы нас приветствовал подвешенный за ноги к перекладине мускулистый вьетконговец, весь в дырах от пуль. Конструкция была явно сооружена в его честь. На обмотанной вокруг его шеи проволоке висела картонная табличка:
ЭТО ДОБЫЧА «ЧЁРНЫХ ЛЬВОВ»

Конвои на Громовой дороге не теряли времени попусту, так что мы проехали мимо него быстрее, чем я мог вытащить свой «Инстаматик» и сделать кадр. Какой облом! Все равно, будет, что рассказать дома. Сомневаюсь, что кто-то либо из моих друзей или родственников когда-либо видел висящее возле дороги человеческое тело, если он, конечно, не с Юга родом.
Мы провели день, оказавшийся дьявольски жарким, пешком патрулируя туда-сюда участок дороги. Было жарче, чем обычно, потому что отсутствовала тень, которая радовала нас на патрулировании в джунглях. Большая часть растительности примерно на семьдесят метров в каждую сторону от дороги была либо снесена бульдозерами, либо взорвана командой подрывников. Придорожным снайперам негде было спрятаться.
Первые несколько часов несколько этих взрывных парней находились с нами. Они с прогулочной скоростью ездили по округе на джипе, набитом всевозможными видами взрывчатки. Время от времени они останавливались, чтобы обсудить между собой то или иное дерево. Любая листва вызывала подозрение. Двое из них остановились возле меня, разговаривая. Они намеревались применить карательные меры к голому тридцатифутовому стволу и показали мне моток детонирующего шнура, знаменитой «взрывающейся верёвки», которой они обмотали ствол. Когда шнур взорвался, то срезал ствол толщиной в фут так легко, как будто его срубил топором сам Поль Баньян. Это было интересно, я никогда раньше не видел такого рода взрывов.
Послеобеденная половина дня разительно отличалась от первой. Появилась бронетехника, множество танков и бронетранспортёров из 1-го дивизиона 4-й кавалерийской дивизии. Эта часть была также известна под именем «Кватерхорс». Наш план состоял в проведении «клеверной» зачистки в зоне к востоку от Громовой дороги. «Клеверная» зачистка означала методику поиска, при которой мы разделялись на четыре группы и начинали с воображаемой середины четырёхлистного клевера. Затем каждая группа шла или ехала по краю одного из четырёх листиков, пока мы все не встречались в исходной точке. Так можно было разделить силы и прочесать большую территорию за меньшее время, причем группы не будут сильно удаляться друг от друга на случай, если одна из них встретит противника.
Необычным в тот день стало то, что вместо того, чтобы идти пешком, мы все должны были погрузиться на бронетранспортёры и весь день ездить пассажирами. Для нас это было чем-то новеньким.
«Отставить, отставить, не на этот!» — зашипел Шарп, когда мы полезли на ближайший бронетранспортёр.

Затем он скомандовал слезть и следовать за ним, и сам направился к другой машине.
— Парни, из вас кто-нибудь заметил, что на этом транспортёре антенн в 2 раза больше, чем на остальных и он в 2 раза длиннее любого другого? – спросил он на ходу.

Несколько нерешительных «нет» послужил ему ответом.
— Это какая-то командирская машина, может быть, командира батальона или его заместителя. Настоящий магнит для ракет. Вьетконговцев учат стрелять по таким машинам в первую очередь. Если начнётся бой, они её запалят, как рождественскую ёлку. Нам на ней делать нечего.

Как гласит поговорка, умному достаточно. Логика Шарпа выглядела безупречно и я начал думать, что мне повезло, что мой командир отделения снял меня с обречённой машины. Мне не было видно, избегали ли все остальные того бронетранспортёра, или его заняло отделение, командиру которого ещё только предстояло разгадать смысл множества антенн.
Поездка на бронетранспортёре оказалась жаркой, шумной и с металлическим привкусом. Стоять внутри транспортёра, когда его кренило и болтало туда-сюда по неровной местности, было делом нелёгким. Приходилось напрягать все группы мышц, как будто вы стояли в машинке американских горок без привязных ремней и пытались не вылететь за борт. Поскольку обычно мы не ездим в гусеничных машинах, я пришёл к мысли, что командование разыскивает в этой зоне что-то особенное, о чём нам не сказали. Что бы это ни было, мы его не нашли.
В ту ночь мы поставили повозки в круг на ровном пятачке прямо возле дороги. Дул заслуживающий упоминания ветерок, приносящий нам прохладу, пока мы потягивали газировку и просто воду, которые нам доставили на грузовике. Вечер оказался очень приятным, потому что каждый из нас потерял пару кварт жидкости, а сильное обезвоживание сопровождается некоторым чувством эйфории и благополучия.
Примерно в 17-00 мы услышали интенсивный артиллерийский огонь в нескольких сотнях метров от нас. 20 ВК прошли мимо одной из наших засад и были моментально разгромлены. 7 было убито. Они лежали там, где упали, до следующего утра, где их нашли патрульные из засады, которые спокойно оставались на местах, пока не рассвело достаточно, чтобы увидеть что и как.
Вскоре после обстрела наши посты прослушивания доложили о множественных перемещениях противника прямо возле нашего лагеря. ВК приблизились почти вплотную к нашему периметру. По позициям передали команду не стрелять, всем постам прослушивания по радио приказали сворачиваться и возвращаться к нашим позициям. Это было исполнено. Когда они приближались, многие повторяли вполголоса «чёрный лев, чёрный лев» снова и снова, как будто читали мантру для самосохранения. Так и было. В тот вечер у нас опять не было пароля, которым им бы очень помог. Для возвращающихся парней слова «чёрный лев» служили паролем наоборот, то есть тем, что вы говорили, приближаясь к своим позициям, либо не зная пароля, либо опасаясь, что сейчас начнут стрелять без предупреждения. Это не было обговорено заранее, парни делали так, когда возвращались с опаской. Метод работал. Солдаты с постов прослушивания – бегущие изо всех сил, запыхавшиеся, загнанные, как собаки – едва успели добежать до нас, как миномёты перепахали участок, который они только что покинули. Множество мин обрушилось на территорию, которую обследовали ВК. Большинство мин ударялись об землю и взрывались вверх, но некоторые попадали по верхушкам деревьев и взрывались вниз, дождём рассыпая добела раскалённые осколки. Всё это время миномётчики держали в небе несколько осветительных снарядов, которые лениво снижались, вися на небольших парашютиках. Всё это взрывчато-световое шоу длилось около часа. Когда оно окончилось, наступила тишина.
Утром мы поднялись супер-рано, чтобы взвод, выставивший отделение в ночную засаду, мог с ней объединиться. Все очень переживали насчёт этого, потому что многочисленность нас защищала и никто не хотел, чтобы отделение оставалось само по себе дольше необходимого. К тому же командование требовало обыскать ВК, проверить документы, подтвердить количество убитых и поискать следы крови. Каждый кровавый след добавлялся к числу убитых, как пол-очка, считалось, что медицинское обслуживание у ВК было столь примитивным, что половина раненых впоследствии умрёт. И, конечно же, лейтенанты и капитаны в поле желали доложить полковникам и генералам в базовом лагере как можно большее число убитых. Так можно было самому постепенно стать одним из полковников или генералов в базовом лагере.
Мы не попали к месту засаду, которой находилось по центру нашего фронта продвижения. Задачей 1-го взвода стало стоять на левом фланге и обеспечивать охрану подразделения, пока оно продвигалось к месту засаду. Заняв свою позицию, мы не сошли с неё до конца дня. Это было скучно.
Перемирие Тет закончилось. Хорошее дело! Это было скорее квази-перемирие. Да, мы провели некоторое время в базовом лагере, ничего не делая, но в то же время преследовали противника на бронетранспортёрах и устраивали засады, которые убили нескольких врагов. В свою очередь, во время перемирия они обстреливали нас из миномётов. Возможно, идея перемирия заключалась просто в отказе от бомбардировок Северного Вьетнама и массированных общевойсковых операций в Южном, но не касалась мелких боевых действий, где мы разменивали свои жизни по мелочи. Так или иначе, на это приходилось 95 процентов той войны.
Новый год, год Овцы, официально наступил. Не за горами был и день святого Валентина. Моя бывшая девушка, Джейн Куган, которая послала мне письмо «Дорогой Джон» примерно через 30 секунд после моего вступления в армию, прислала мне валентинку. Она писала, что я классный парень, даже несмотря на то, что она больше не хочет со мной встречаться. Чего она тогда озаботилась? К счастью, я выбросил её из головы ещё до отъезда из Штатов. Ну, может быть, не совсем выбросил, но сумел осознать окончательность ситуации. Повторяющимся мотивом в американских фильмах про войну было то, как парень получает письмо «Дорогой Джон» и затем психологически распускается. У нас служил один такой по имени Вилли Виллис. Он был неопрятным, неряшливым, подавленным и унылым пьянчугой. Близко я его не знал, но говорили, что всё это началось после того, как он получил письмо. До этого он, по рассказам, был аккуратным, бодрым, трезвым, набожным христианином. Сам я то время не застал.
Наши письма не требовали оплаты. Для пехотинца во Вьетнаме марки были неработоспособным изделием, потому что наши вещи часто промокали в реках, на рисовых полях или под проливными дождями. Даже и без промокания, одной влажности хватило бы, чтобы отклеить марку от конверта. Мы просто писали слово «бесплатно» на месте марки и почта доставляла наши письма. Это распространялось на всех военнослужащих во Вьетнаме. И хотя мы экономили на марке всего восемь центов, мы всё равно считали, что это круто: мы обманывали систему.
Боб заглянул с визитом. Штаб 1-ой дивизии передислоцировался из Ди Ан в Лай Кхе. Генерал Депью, командир дивизии, решил, что надо быть ближе к боевым действиям. 121-й батальон связи, центр связи всей дивизии, получил название «Опасность впереди» и стал первой частью штаба, переехавшей в Лай Кхе.
К сожалению, вместе с Бобом к нам переехали новые соседи. Лай Кхе было местом гораздо более диким в сравнении с Ди Ан. Оно походило на военный форт на Диком западе, со всех сторон окружённый индейцами. Теперь ВК приобрели возможность обстреливать штаб дивизии, чего раньше им не удавалось. Вскоре после прибытия штаба то же самое сделали мощные вьетконговские 122-мм ракеты. С таким калибром это были настоящие монстры. Я думаю, что весили они больше сотни фунтов каждая, и приблизительно половина веса приходилась на заряд боеголовки. Они запускались с пусковых установок командами по два-три человека и могли попасть в Лай Кхе с расстояния в несколько миль. В начале 1967 года ракеты были редкостью в наших краях. После прибытия Боба они стали повседневностью. В конце того же года все начали называть Лай Кхе «Рокет-сити», а некоторые пехотные подразделения нарочно задерживались в джунглях после окончания операций, если Лай Кхе находилось под жестоким обстрелом.
Боб показал мне фотографии, пока я собирался в патруль силами отделения. Его мама опубликовала его имя и адрес в местной городской газете, «Пресс Телеграм», в разделе для джи-ай, которые хотят получать больше писем. Все написавшие были молодыми женщинами, многие из них прислали фото. Боб проводил свой собственный конкурс «Мисс Америка».
— Ты со всем этим дерьмом выглядишь, как долбаный вьючный мул, — сказал он мне.

На самом деле я шёл налегке. На дневные патрули мы брали немного дополнительных боеприпасов, потому что, случись нам попасть в неприятности, рядом не будет никого, кто нам сможет помочь. Однако, поскольку мы уходили всего лишь на 5 - 6 часов, мы не брали с собой много обычного снаряжения – лопаты, «клайморы», пончо, пайки, туалетные принадлежности и часть фляг. Я даже не взял свой фотоаппарат. Какой ошибкой это оказалось! Надо было делать по дюжине снимков каждый день, вне зависимости от того, чем я занимался. Вместо этого я ждал каких-то необычайно интересных кадров, говорящих самих за себя, и в результате после возвращения домой у меня осталось слишком мало фотографий со службы. Так или иначе, на коротких патрулях каждый из нас был на 15 фунтов легче обычного, что для нас было роскошью.
Отделение прошло по территории роты к периметру, затем сквозь линию укреплений на ничейную территорию. Боб шёл рядом со мной, болтая и всё ещё перебирая фотографии, по-видимому, не обращая внимания на наше продвижение. Прежде, чем мы добрались до реки, Шарп остановил отделение и поглядел Бобу в глаза.
— Сынок, тебе надо либо снарядиться, либо идти назад, — громко объявил он.

Все захихикали, включая и Боба, мы пожали друг другу руки, и он вернулся назад за линию укреплений.
На самом патрулировании мы совершенно не обнаружили никакой деятельности ВК и не надо обладать богатым воображением, чтобы понять, почему. Военная авиация обрабатывала территорию, которую мы пытались патрулировать. Мы прошли столько, сколько смогли, пока не начали опасаться, что сами попадём под бомбы. «Фантомы» молниеносно налетали над самыми верхушками деревьев и сбрасывали бомбы прямо перед нами. Волны горячего воздуха налетали на нас, а земля дрожала под ногами.
Мы не могли связаться с пилотами, потому что у нас не было рации нужного типа, и мы не знали их частоты. Шарп связался с Лай Кхе, чтобы спросить, почему там оказались самолёты и что они делают. Похоже, никто не знал, что происходит и где это можно узнать. Всё, что мы получили – совет зажечь дымовую шашку, затем двигаться к юго-востоку и вернуться в Лай Кхе. Если кто-нибудь в дивизии достучится до бомб-жокеев, то им сообщат о нашем присутствии, какого цвета шашку нам зажечь и какого румба на компасе нам придерживаться, двигаясь от неё. Нам удалось отступить без потерь и без малейшего понятия, чем занимались военно-воздушные силы.
Утром активность на вертолётной площадке была неописуемая. Десятки вертолётов стояли с работающими на полном газу двигателями, а сотни солдат прибывали, строились и грузились на борт. Вращающиеся лопасти разгоняли едкий дым в знак приветствия. Время от времени тот или иной вертолёт отрывался на фут-другой от земли, но пилот осаживал его, как ковбой осаживает своего жеребца. Вся эта сцена дышала волнением.
Полёт был короткий и спокойным, нас привезли зону высадки, которую никто не защищал, так же, как и вражеские лагерь, в который мы вторглись. Лучше всего оказалось то, что лагерь располагался прямо возле зоны высадки, буквально в двух-трёх минутах ходьбы. Мы были озадачены. Почему они построили базу так близко от гигантского открытого места, где мы могли приземлиться? Не похоже было, чтобы они тоже располагали вертолётами. Несколько минут мы ходили среди бамбуковых хижин, глазея по сторонам. Словно любопытные туристы, посетившие восточный город-признак. Хорошо утоптанные тропинки соединяли хижины, некоторые из которых служили складами, а другие – жилищами. В остывших очагах стояли почерневшие горшки, повсюду сельскохозяйственные инструменты, в жилых домах одежда. Как обычно, кроны деревьев скрывали лагерь от обнаружения сверху.
Хижины-склады трещали по швам от риса. В отличие от хижин, которые встречались нам в других местах, у этих из листового железа были сделаны и стены, не только крыши. В некоторых местах стены выгибались наружу под нагрузкой. Большая часть риса была упакована в грязные коричневые мешки, с сохранившимися на них трафаретными надписями о месте происхождения. Много риса прибыло из Китая или от Агентства международного развития. Примерно половина приехала из Техаса и Калифорнии. Эти мешки гордо несли красно-бело-синий флаг на логотипе в виде щита со словами «Дар народа Соединённых Штатов». Ещё там было предупреждение «Не для продажи». Лучше было бы написать «Не для кражи».
Я не знаю, что оказалось тяжелее – похитить рис с места его ввоза в гаванях вблизи Сайгона, которые мы предположительно контролировали, или дотащить эти пятидесятифунтовые мешки за много километров грязи, джунглей и сурового рельефа местности, оставаясь незамеченными.
Остаток дня мы провели за уничтожением лагеря. Хижины были развалены. Мешки вспарывались ножами, и рис высыпался на землю, чтобы сгнить в грязи или быть съеденным грызунами. Через час территорию между хижинами затопило целое море риса глубиной в несколько дюймов. Нам приходилось оттаскивать мешки всё дальше и дальше от эпицентра разрушения, чтобы высыпать рис на мокрую землю. Солнце в тот день воевало на стороне Вьетконга и молотило нас со всей враждебностью. Мы начали наш день легального вандализма с подростковым энтузиазмом, даже с удовольствием, но к концу были вымотаны и едва волочили ноги. Последним нашим организованным действием стало складывание пустых мешков в кучу и их сожжение, чтобы мешки нельзя было зашить и использовать снова. Конечно же, мы поссали на рис перед уходом. Один парень хотел ещё и посрать, но у нас не было времени.
Когда мы собирали вещи перед отходом, мне показалось, что Круз ведёт себя как-то бестолково, и у него как будто приступ смешливости. Менендес вёл себя так же. Круз и Менендес принадлежали, как можно догадаться по их фамилиям, к латинскому контингенту нашей роты. Я полагал, что он оба мексиканцы, но, не слишком разбираясь, я считал мексиканцами всех, кто говорил по-испански. Круз был веселее и разговорчивее среднего уровня по роте «С». Менендес был более замкнутым и молчаливым. Они оба говорили на стандартном английском, обращаясь ко мне или к другим не-испаноязычным, но разговаривая между собой или с другими латиносами, они обычно пользовались испанским. Я не могу сказать, что они держались обособленно, но, пожалуй, они были не столь открыты, как могли бы, для тех, кто не говорил по-испански.
Позднее Менендес рассказал мне, что они нашли запасы травки в одной хижине, которую помогали обыскивать и немедленно её скурили. Это было необычно, по крайней мере, в поле. Временами резкий запах марихуаны по ночам доносился с линии укреплений в Лай Кхе. Обычно так бывало, когда поблизости не было офицеров, потому что любой, имеющий две ноздри и лицо, обращённое вперед, сумел бы опознать запах. Даже такой тип, как я, который никогда не пробовал дурь ни раньше, ни во Вьетнаме, мог его различить. Конечно, я не был таким знатоком, чтобы уловить разницу между высококлассными «Золотой Акапулько» или «Панамской красной» и местным доморощенным вьетнамским говном, которое военно-воздушные силы вдобавок полили ядовитыми химическими дефолиантами.
Мне не нравилось, что парни курят траву в Лай Кхе, но это был ещё не конец света. На самом деле, это было не хуже, чем стоять часовым после двух или трёх банок пива.
Если другие наркотики помимо марихуаны и употреблялись во Вьетнаме, то от меня это оставалось скрыто. Хотя тяжёлые наркотики ещё не были столь крупной проблемой для американцев во Вьетнаме, какой они стали позже, мне кажется, что, по крайней мере, несколько солдат в моём подразделении их употребляли. Они не делились своим секретом и не хотели, чтобы я об этом знал, потому что они, по всей вероятности, видели во мне наивного законопослушного паренька, который тут же побежит и расскажет всё предводителю скаутов.
Ходили слухи про одного парня из нашего взвода, по фамилии Хендерсон. Слухи говорили, что он раньше служил в «Зелёных беретах» и уже отслужил во Вьетнаме. Сейчас по какой-то причине он уже не был «Беретом». Несмотря на это, он завербовался на вторую командировку в зону боевых действий. Как поговаривали, он сделал это потому, что пристрастился к героину и знал, где его достать во Вьетнаме.
Вскоре после ухода из разгромленного лагеря мы наткнулись на ручей. В джунглях встречались ручьи двух типов – ручьи прозрачные и ручьи мутные. Мы старались избегать мутных ручьёв при восстановлении запасов воды в теле. Кому охота пить жидкую грязь? Если ручей был прозрачным, то значит, вода чистая, всё очень просто. Просмотр воды на просвет был нашим единственным научным тестом на пригодность для питья. Ручей в два фута глубиной и 10 футов шириной, который встретился нам после ухода из рисового лагеря, был хорошим. Вода сверкала, словно ирландский хрусталь. Мы ясно видели дно, вода была чистой и отличной на вкус. Мы напились тут же на месте. Я помыл в воде руки прежде, чем как следует попить. Вода хорошо освежала. Многие наполнили свои фляги, потому что никто не знал, когда мы ещё встретим столь же высококачественный ручей.
Продолжая путь, мы прошли метров 15 вверх по течению, после чего русло слегка изгибалось вправо. Прямо за изгибом, наполовину погружённый в воду, лежал огромный, жирный дохлый водяной буйвол. Туша раздулась, словно корова, беременная тройней, а плоть разлагалась. Выступающая из воды часть не была сухой, её покрывала влажная слизь, целый слой сапрофитной жижи. От одного взгляда на мёртвое животное у меня во рту стало неприятно. Чуть выше по течению от буйвола мы все прополоскали рты и вымыли фляги. Это не сработало. Вода уже не казалась вкусной.

Blood Trails: The Combat Diary of a Foot Soldier in Vietnam -часть.2

В нескольких километрах от рисового лагеря мы окопались на ночь. Тишина в тот вечер стала следствием усталости. За целый день жара, пот и рисовая пыль покрыли нас липким осадком, который по ощущениям был примерно как если намазаться кленовым сиропом. Он был липкий, шершавый и очень неприятный. Это этого мы все тащились еле-еле. Лишь внутреннее чувство необходимости двигало нами во время унылой работы по рытью ячеек и постановке мин. Никому из нас не хотелось этого делать, но мы хотели, чтобы дело было сделано – типа как чистить зубы перед сном.
Смитерс и Джилберт вырубали растительность вокруг нашей ячейки, а я потащился вперёд, разматывая по пути провод «клаймора». На обратном пути я прошёл мимо Майка Лава, который нёс устанавливать свой «клаймор». Мы обменялись взглядами, но ни единым словом. Мы оба просто хотели, чтобы всё это тягомотное дерьмо закончилось, и можно было бы поспать.
Несколько секунд спустя одиночная миномётная мина бесшумно скользнула с неба, приземлившись между Лавом и мной с зубодробительным грохотом. Взрывная волна налетела на меня сзади, ударив между лопаток и по затылку. Какую-то секунду было больно, затем боль утихла. От удара мои барабанные перепонки мелко дрожали, что было неприятно. При расстоянии от взрыва всего в 10 или 15 метров казалось чудом, что меня не зацепило осколками.
Взрыв перепугал меня до усрачки, я помчался к своей ячейке, пока куски земли осыпались вниз, и оседала пыль. К моему удивлению, там стоял Лав, целый и невредимый. Медленно, скованно, словно страдающий артритом шеи старик, он повернулся в мою сторону и поглядел на меня, выпучив глаза в удивлении. Он стоял примерно на таком же удалении с другой стороны взрыва. Его тоже не задело, отчего чудо стало двойным. Мы снова поглядели друг на друга. Прошло несколько секунд, мины больше не падали, и он пошёл заканчивать укладку провода. Я прислонился к стене ячейки и попытался успокоиться. Мне пришло в голову, что ВК вернулись домой и увидели, что мы сделали с их рисом.
Возможно, нас спасла мягкая почва в том месте. Перед разрывом мины уходили в грунт на несколько дюймов или на фут. Таким образом, взрыв и осколки летели вверх, а не в стороны по незадачливым бедолагам вроде меня и Лава. Если бы мы стояли на скальном плато или на аэродроме, нас могло бы разорвать на части ураганом железного дерьма.
Рис, рис, чем больше ищешь, тем больше находишь. На второй день операции тонны этой дряни лежали повсюду. К несчастью, по дороге мы начали находить снайперов, или они начали находить нас. То и дело раздавался выстрел, отчего мы все бросались на землю и лежали некоторое время, пока нам не удавалось определить, откуда сделан выстрел, и затем отстреливаться. Нас спасало то, что снайперы были дерьмовыми стрелками. Они не сумели попасть ни в кого из наших. Наша стрелковая подготовка была им под стать. Каждый раз, когда мы обстреливали участок, а затем обыскивали его, им удавалось уйти, и крови не было видно. Нервам всё это шло не на пользу.
На третий день было то же самое. Мы вернулись в первый лагерь, а затем разошлись в разные стороны, патрулируя по кругу, постоянно удаляясь от центра. Каждый раз, как только мы уничтожали хижину с рисом и начинали двигаться дальше, то через несколько минут уже натыкались на новую. Так продолжалось от восхода до заката. На этой территории риса хватило бы, чтобы накормить целую армию. Ещё мы находили мины-ловушки, обычно в виде гранат, подсунутых под мешок с рисом. Некоторые гранаты были американскими, а некоторые – китайскими коммунистическими изделиями, которые мы называли «чайкомовскими». Неудобно поднимать или отодвигать мешок, одновременно пытаясь заглянуть под него. Для нервов это было так же полезно, как и снайперы.
После обеда мы потратили 2 часа, разбирая большую хижину, в которой хранилось около 15 тонн риса. Нашей следующей остановкой неминуемо должна была стать соседняя хижина, видневшаяся метрах в 50 справа. Однако, когда мы задержались глотнуть воды и вытащили сигареты, то заметили роту «А», подходящую с той стороны. Если бы мы не слишком торопились собирать своё барахло и снаряжаться в путь, то они вышли бы прямиком к той хижине раньше нас. Мы коллективно решили двигаться медленно и позволить роте «А» захватить хижину. Бек был единственным моим знакомым в роте «А», и среди идущих я его не видел. Так что я продолжал собираться медленнее обычного.
Довольно скоро новая хижина стала собственностью и проблемой роты «А». В отличие от прочих хижин, эту окружал бамбуковый забор. Жерди в заборе высохли и поблёкли от старости, и стояли они насколько далеко друг от друга, что почти любое животное могло бы свободно пройти между ними. Забор не годился ни на что, кроме как доставлять неудобства. Там также были ворота, которые двое парней попытались открыть. Едва они это сделали, прогремел взрыв гранаты, которая осыпала этих двоих осколками и тут же скрыла их в мутном вихре дыма и искр. Коричневое облако из смеси дыма и пыли поплыло в сторону остальной части роты «А».
Оба парня отлетели назад, рухнули наземь и остались неподвижно лежать. Раздались отчаянные крики «медик!» и началась суматоха, целая куча джи-ай, включая их медика, помчались на помощь. Наш Док Болдуин тоже побежал помогать. Двое лежащих оказались окружены таким количеством людей, что нельзя было разобрать, что происходит. Двое наших подошли на половину расстояния, но не больше, чтобы лучше видеть. Примерно так водители притормаживают возле аварии. Они хотят узнать, в чём дело, но притом не желают видеть ничего запредельного. Для меня зрелище было невыносимым. Я лишь пару раз глянул уголком глаза и увидел не слишком много. Что я заметил – никто из лежащих не шевелился, ни единым мускулом. Про себя я знал, что они мертвы, и мне от этого делалось нехорошо. Я был рад, что остался на месте. Мне не хотелось смотреть ближе.
Высокий парень, стоявщий посередине группы нагнулся, рассматривая погибших. Может, он был командиром. Мне показалось, он говорил больше остальных и жестикулировал, раздавая указания. Вскоре он умолк и покачал головой, словно врач на боксёрском ринге в Мэдисон-сквер-гарден, показывающий, что бой окончен. Суета закончилась, и парни из роты «А» молча смотрели на лежащих и друг на друга. Грустно. Эти двое оказались невероятными глупцами. Абсолютно на всех уровнях обучения нас учили избегать очевидных путей на вражеской территории. Не ходить по тропам, не входить в двери и никогда не открывать ворота. Их родители так и не узнают.
Рисовый марафон становился всё более напряжённым. Мы перешли от свободного продвижения к снайперским обстрелам, а теперь и к двум убитым. Взнуздав коней, мы продолжили патрулирование в поисках вражеских припасов. В пути меня вдруг зацепила мысль, не должен ли я чувствовать вину за гибель тех двух парней. Никто об этом не говорил, но я начал задумываться. В конце концов, мы заметили хижину первыми, но позволили им её занять и понести потери. Разговаривая шёпотом сам с собой, я быстро пришёл к выводу, что этот случай был просто прихотью войны. Я не сделал ни одного неверного шага и ни к чему теперь устраивать себе психологические «американские горки». Таким образом, чувство вины можно отогнать, как потенциально вредное. Лучше всего для меня будет зарыть весь этот случай в дальний уголок памяти, что я и попытался сделать.
Спустя примерно час Лопес заметил гука, устанавливающего «клаймор» у нас на пути. Он выпустил очередь, ВК тут же бросил мину и помчался прочь, словно ошпаренная собака. Лопес не понял, попала ли хоть одна пуля в цель.
Меня привело в замешательство то, насколько близок к крупному выигрышу оказался этот гук. Ему не хватило всего нескольких секунд, чтобы разнести пол-отделения. Ему было нужно меньше времени, чем нам требуется, чтобы подтянуть шнурки на ботинках.
Мина, которую он бросил, была одним из их чудовищных самодельных устройств – кусок листового металла, выгнутый в виде подноса, примерно 15 дюймов в диаметре. На поднос укладывался слой взрывчатки, по-видимому, добытой из наших неразорвавшихся авиабомб. ВК вскрывали несработавшие бомбы ножовками и выковыривали начинку. Поверх взрывчатки шёл слой цемента, в который они вставляли кусочки металла, служащие шрапнелью. Цементу давали высохнуть. Внутри мины находились напиленные куски стального прута длиной в пару дюймов и толщиной с большой палец. Это должно было быть страшное дело. В школе джунглей нам говорили, что куски стального прута – наиболее часто используемый тип шрапнели. Однако, если под рукой не оказывалось стального прута, они использовали любые мелкие металлические предметы, к примеру, гайки, гвозди, болты и иногда даже монеты.
Вскоре мы нашли ещё один склад. Пока его осматривали, я попробовал покопать в любопытном квадратном участке земли размеров восемь на восемь футов, который выглядел необычно. Там почти не было растений, что было странно. На глубине около фута, я наткнулся на железный лист. Затем моя лопата вернулась с зацепившейся за неё проволокой. Вид двух убитых джи-ай тут же встал у меня перед глазами. Аккуратно, как никогда, я освободил лопату от проволоки и стал рыть в новом месте в нескольких футах оттуда. И снова наткнулся на железный лист, но уже без растяжек. Под ним оказался тайник с рисом, который наш командир оценил в 13 тонн для отчётности.
В награду за обнаружение подземного хранилища мне приказали остаться и взорвать его, тогда как остальные удалялись в безопасное место. Почесть выглядела почти пугающей, но я был настроен решительно и уверен, что будет весело. Вертолёты снабжения начали подвозить нам огромное количество взрывчатки, чтобы ускорить разрушение рисовых закромов. Мы находили их так много, что вручную выходило слишком долго.
Хьюиш тоже остался со мной, чтобы заняться надземным складом. Для своего разрушительного проекта я использовал 3 блока пластичной взрывчатки С-4, смотанных детонирующим шнуром. Сверху на С-4 я положил 3 китайские гранаты из мин-ловушек, которые мы нашли и разобрали раньше в тот день. Они должны были усилить взрыв и избавить нас от этих гранат, с которыми нам не хотелось таскаться. Кроме того, я нервничал уже просто от обладания одной из них. Их качество было совсем не таким высоким, как у американских продуктов, и мне казалось, что они могут взорваться без причины. И напоследок я ещё добавил свою слезоточивую гранату для вкуса. Я думал так – если ВК смогут потом собрать часть этого риса, слезоточивый газ сделает его несъедобным. Мы в унисон зажгли запальные шнуры и побежали прочь, словно воры-домушники, увидевшие свет на крыльце. Последовавший взрыв был грандиозен.
Позже в тот же день, отойдя на некоторое расстояние от риса, мы остановились на отдых. Солдаты отделения слегка разбрелись и расселись среди растительности. Я присел в тени, прислонившись спиной к дереву. Влажность от сырой почвы проникала сквозь штаны и бельё. Вместо того, чтобы потратить оставшиеся 4 минуты своего пятиминутного отдых на поиск сухого места, я просто продолжал сидеть. Железный горшок у меня на голове тянул вниз. Склонившись вперёд, я оперся руками на колени, подпёр лоб ладонями и замечтался, пока мои глаза постепенно не сфокусировались на бомбе-бабочке, наполовину скрытой в грязи между моими ногами.
Как я мог её не заметить? Корпус бомбы размером и формой напоминал фунтовую банку кофе и был выкрашен в яркий жёлтый цвет, как у бабочки. С одного конца торчало жестяное оперение, указывающее на меня в обвинительной манере. Мы нечасто находили эти штуки, потому что они редко не срабатывали. Большая часть этих кассетных боеприпасов взрывались после сброса. Нам говорили, что неразорвавшиеся бомбы могут сработать и позже, вследствие обычной вибрации земли или изменений температуры от восхода и захода солнца. Теперь у меня было ощущение, что эта штука такая темпераментная, что может взорваться оттого, что я на неё не так посмотрю. Некоторые из них начинялись шариками от подшипников. Другие были набиты сотнями или даже тысячами маленьких стальных стрелок длиной в дюйм. Что хуже, иметь эту штуковину в одном футе от моих яиц или в двух футах от лица? За что мне хвататься, если она начнёт дымиться или взрываться? Я осторожно отошёл и предупредил остальных. У меня не хватило духу положить на неё даже клочок туалетной бумаги в знак предупреждения.
Пройдя ещё километр, мы остановились на ночь. Что за день! Я нашёл подземный схрон с рисом, взорвал его, сел на бомбу-бабочку, меня чуть не подорвали «клаймором», я видел, как двух солдат убило взрывом мины-ловушки. В эту ночь запись в моём дневнике начиналась не с даты, как обычно. У неё был заголовок: «День, который я запомню навсегда». Просто и плоско, пожалуй, но зато точно выражает то, что я чувствовал.
На следующее утро с первыми проблесками рассвета мы вышли к ближайшей зоне посадки, откуда нас доставили обратно в Лай Кхе. В расположении роты нас первым делом построили для пересчёта. Во время построения примерно дюжину из нас вызвали по именам и приказали выйти из строя. Среди вызванных оказались Джилберт, Киркпатрик, Сиверинг и я. Затем состоялась короткая неформальная церемония. Они проводились каждые 2 месяца, когда ротный клерк приводил бумаги в порядок. Нам всем вручили значки боевого пехотинца. Эта награда вручалась тем военнослужащим, которые служили в пехоте в зоне боевых действий и продержались хотя бы месяц. Мы все считали, что это знак воина и с удовольствием носили его, когда находились в Лай Кхе в смешанном коллективе с тыловиками. На самом деле ношение значка было военным снобизмом – мы все считали себя выше тех, кто никогда не выбирался в джунгли. В то же время мы не задумывались над фактом, что без тыловых войск мы бы не прожили. Они доставляли нам нашу еду, содержали магазины, позволяли вертолётам летать, служили в военном госпитале и многое другое. Без них наша жизнь стала бы невообразимо суровой.
Хотя, получив значок, я чувствовал себя особенным, в душе я знал, что во Вьетнаме есть множество мест для службы хуже моего. Я уже понял, что к ним относятся все места в бронетехнике и вертолётах. Я не уверен, что смог бы занят эти должности, не заработав постепенно нервное расстройство. Мне не хотелось оказаться разорванным на части осколками внутри бронетранспортёра или разбиться насмерть вместе с вертолётом. Я был уверен, что оба этих сценария были более ужасны, чем погибнуть от пуль. С моим воображением психологическая ноша осознания, что в любой момент без предупреждения меня могут внезапно сбить или подорвать, была бы слишком тяжкой.
После церемонии Шарп объявил мне, что я теперь становлюсь помощником пулемётчика. Хейт, наш пулемётчик, теперь всё время должен был находиться в тылу. Его командировка почти закончилась, и командование не хотело, чтобы кого-нибудь убило в последнюю минуту. Новым пулемётчиком стал Джилберт. Смиттерс, последний по старшинству, занимал моё место подносчика боеприпасов.
Как я думаю, это должно было настроить меня когда-нибудь самому стать пулемётчиком. Все пулемётчики и их помощники провели во Вьетнаме дольше меня и после их отъезда домой, если они доживут, должны были освобождаться места. Популярная теория или легенда говорила, что пулемётные команды в боевых условиях имеют меньший период полураспада, потому что они производят столь легко узнаваемый шум и выпускают такую тучу пуль, что враги будут стрелять по ним в первую очередь.
В Штатах я проходил огневую подготовку с полудюжиной, или около того, видов оружия. Как ни странно, но М-60 стал единственным, по которому я так и не смог получить «эксперта», высшую степень.
Мне запомнилось, что во время обучения, если вас спрашивают, что у вас за оружие, нельзя было называть его "пулемёт" или М-60 или как-нибудь ещё. Надо было отвечать, что это "оружие непрерывного огня, калибра 7.62 мм, казнозарядное, с ленточным питанием, с автоматикой на основе отвода пороховых газов, воздушного охлаждения, на сошках". Эта цепочка слов поражала меня своим безнадёжным педантизмом и казалась забавной. Видимо, потому я её и запомнил.
Вскоре после церемонии мы вернулись к караульной службе на периметре. Потрёпанные старые укрепления из мешков с песком, надзирающие за рекой и ничейной полосой, приветствовали нас, словно старых друзей. Территория была завалена иссохшими на солнцепёке банками от когда-то съеденных пайков. В наше отсутствие их чисто вылизали грызуны, и теперь банки приманивали гораздо меньше мух, что стало явным плюсом. Всё те же старые, мятые журналы, что мы читали раньше, лежали поверх укреплений. Тут мы могли расслабиться.
Армия, в своём неописуемом стиле, требовала, чтобы всё было чистым и периодически отправляла мрачного сержант-майора пройти вдоль линии укреплений и облаять нас за неопрятный вид территории. Придерживая саркастические комментарии, чтобы не продлять страдания от его визита, мы некоторое время молча таскались вокруг, собирая понемногу банок и бумажек, пока он не отходил донимать кого-нибудь другого. Сегодняшний визит был точно таким же, как и все остальные. Затем мы высмеяли сержант-майора дурацкими и самодовольными замечаниями вроде "Эй, мне прямо неудобно, если ВК заметят, какой я неаккуратный". Тут следовал взрыв ребяческого хохота.
Остаток дня мы провели, валяясь вокруг укреплений в состоянии приятной скуки. Ленивая беседа отлично продолжилась за ужином.
Мы, однако, по-прежнему находились во Вьетнаме. Тайнс, который наблюдал за нашим фронтом, вдруг пригнулся к земле и прошептал нам, остальным, что он видел свет далеко в джунглях. Все тихонько повернулись посмотреть. Шарп, который прислонился к бункеру и сидел спиной к ничейной полосе, повернулся и пристально вгляделся. Его лоб наморщился, и он сосредоточенно сплюнул, как будто это могло бы улучшить его ночное зрение. Вдалеке некая одинокая фигура вышла из джунглей и медленно двигалась в нашу сторону. С расстояния в 150 метров мы не могли сказать, вооружён ли этот человек и вообще, он это или она.
Кто-то предположил, что это может быть сумасшедший или пьяный. Другой высказался, что он, возможно, прикидывается дурачком, чтобы засечь нашу позицию. Шарп распорядился связаться с миномётным взводом и выпустить мину, чтобы отогнать его. Я потянулся к рации PRC-25, рассчитывая поучаствовать.
Миномётный взвод не стоял на линии укреплений. Они установили свои орудия в расположении роты и при необходимости готовы были оказать нам миномётную поддержку по первому слову. Мы сами решали между собой, когда и куда миномётам стрелять. Такой порядок был куда удобнее, нежели попытки вызвать артиллерийский огонь. Артиллерия требовала, чтобы запрос исходил от командира или, по крайней мере, офицера, который отдал бы приказ. Чаще всего приходилось уведомлять штаб батальона или даже штаб дивизии, чтобы получить официальное подтверждение в зависимости от цели и её расположения. Иногда из-за всех этих правовых прелестей цель успевала просто смыться, даже не зная, что на неё едва не обрушился поток дерьма. С нашим миномётным взводом бюрократии было меньше. Система управления огнём была гораздо проще – её вообще не было. Даже новичок вроде меня, без звания и без навыков радиста мог вызвать огонь.
Я никогда раньше не связывался ни с миномётным взводом, ни с другой огневой поддержкой. Если задуматься, я даже не помню, чтобы мне до того времени когда-либо разрешали говорить по рации. Я посылал щелчки докладов об обстановке в ночных засадах и на постах прослушивания, только и всего.
Разговор по рации, когда все остальные смотрели на меня, создал у меня ощущение власти и важности. Мне пришлось напрячься изо всех сил, чтобы соблюсти все формальности корректных радиопереговоров.
— 4-6, 4-6, это 1-6-Кило, огневая поддержка, приём.
— 4-6.
— 4-6, это 1-6-Кило. Нужен один разрывной, сто метров к западу от нашей позиции, за линией укреплений, но к югу от реки, приём.
— 1-6-Кило, в чём дело, приём.
— 4-6, у нас один Виктор-Чарли приближается к нашей позиции, приём.
— Принял, 1-6-Кило, мы запустим одну для пристрелки, скажите, куда она попадёт, приём.

Фраза «скажите, куда она попадёт» засела у меня в ушах и гремела внутри головы, пока мы ждали пристрелки миномёта. Мы все вглядывались в тёмные очертания Лай Кхе, как будто могли увидеть шум. Миномёты стояли так далеко позади, и между нами было столько каучуковых деревьев, что мы не могли видеть вспышку.
У-УМП! Услышав глухой, ни на что не похожий грохот миномёта мы перенесли внимание на фигуру с фонарём и ждали, пока 81-миллиметровая штука из боли и страданий приземлится и спугнёт этого парня, чтобы мы могли больше не беспокоиться и вернуться к расслабленному ничегонеделанию.
БАБАХ! Мина приземлилась ему прямо на голову, и он исчез, пропал, словно это был фокус в цирке. Я был потрясён. Мы все смотрели прямо на него и на мгновение ослепли от вспышки. Но когда наше ночное зрение вернулось, мы уже ничего там не видели. Либо его разорвало на клочки, либо он полз по-пластунски в сторону Ханоя, погасив свой фонарь. Настала тишина.
В течение ночи я время от времени думал про того парня, размышляя, убит ли он и что мы найдём, когда выйдет солнце. По понятным причинам мне чертовски не хотелось бы, чтобы это оказался явным нонкомбатант вроде ребёнка или какого-нибудь столетнего фермера.
Я так никогда и не получил ответа на свой вопрос. Шарп поднял нас в 05-00 и мы ушли с позиции. Линию укреплений временно занял личный состав какой-то вертолётной части. Мы так никогда и не узнали, что они увидели, когда солнце выжгло обычный утренний туман. Поскольку именно я вызвал миномётный огонь, мне было любопытнее всего. Остальным, похоже, было до задницы. Армия обращалась со мной так же обезличенно, как я поступил с тем парнем с фонарём, и ничего нельзя было с этим поделать, даже забыть. Меня это напрягало.
Меня немного злило, что мне не дали дождаться и посмотреть, что случилось с тем человеком с фонарём. Я это постепенно перерос, когда больше сжился с мыслью, что для армии я всего лишь очередной военнослужащий. У меня не было права голоса насчёт того, куда мы идём, что мы делаем, и как мы это будем делать, когда дойдём, и их ни в малейшей степени не волновало, что я обо всём этом думаю. Я просто плыл по течению, словно пробка в реке.
В то утро нам предстояло оказаться в провинции Тай Нинь на границе с Камбоджей. Весь взвод погрузился в задний отсек шумного, расшатанного грузового самолёта «Карибу». Снова там не было сидений, но нашлось достаточно свободного места, чтобы взвод мог сидеть на полу со всем своим снаряжением. Самолёт забрал нас с аэродрома Лай Кхе и высадил на грунтовом аэрополе близ деревни Суи Да.
Местность вокруг аэрополя была преимущественно плоской и голой. Недостаток укрытий создавал ощущение наготы и незащищённости. Чувство было отнюдь не успокаивающим. Сержанту Фэйрмену не пришлось два раза приказывать окопаться. Эта местность вскоре должна была стать постоянным базовым лагерем для 25-й пехотной дивизии, также известной под названием «Тропическая молния».
Пока мы вкалывали, десятки «Хьюи» и «Карибу» садились, выгружая сотни, а затем и тысячи пехотинцев. Большие вертолёты «Чинук» подвозили артиллерийские орудия и бульдозеры. Танки и бронетранспортёры прибывали по дороге. Нам сказали, что всё это – подготовка к тому, что должно было получить название «Операция Junction City». Не надо было обладать великим умом, чтобы понять, что это будет крупнейшая операция, в которой мы когда-либо участвовали. Помимо Большой Красной Единицы там находились части 4-й, 9-й и 25-й пехотных дивизий, а также 196-я легкая пехотная бригада, 11-й разведывательный полк и 173-я десантная бригада. Вместе все составляло до 22 батальонов американцев. Ещё к нам там присоединились 4 батальона вьетнамской морской пехоты и рейнджеров. Считалось, что их морпехи и рейнджеры были куда лучшими бойцами, чем обычные солдаты АРВН, и, как рассказывали, могли постоять за себя в бою. Я никогда с ними раньше не служил, и не знал, правда это, или ещё одна легенда джунглей.
Провинцию Тай Нинь можно описать, как переходную зону между липкой грязью дельты Меконга на юге и густыми джунглями Камбоджи на севере. Местность была в основном равнинной. Неожиданно выдаваясь из равнины вверх, примерно в двух километрах к западу от Суи Да стояла гора из чётного камня, более трёх тысяч футов высотой. Это была географическая аномалия, одинокий пик на плоской равнине. Вьетнамцы называли её Нуйбаден. Мы называли её Чёрной Вдовой или Чёрной Девой.
На самой вершине горы стоял лагерь «Зелёных беретов». Со своим господствующим над провинцией расположением он стал идеальным местом для радиопередатчиков и приёмников. Снизу мы видели, что вершина ощетинилась антеннами. ВК владели остальной частью горы и изрыли её бесчисленными туннелями и пещерами. «Зелёные береты» по возможности избегали склонов горы и выбирались из своего укреплённого лагеря только на вертолётах. Теперь мы заняли подножие горы. Уникальная расстановка сил.
Когда мы в первый день присел отдохнуть, Соя изо всех сил старался поддержать наши худшие опасения. Он клялся, что слышал, как кто-то говорил со штабом, что мы должны атаковать гору и продвигаться по склонам. Большинство из нас были настроены скептически, но всё равно разгорелись ожесточённые дебаты. Это касалось нас всех. Хоть я никогда не посетил ни одной лекции в Вест-Пойнт, Вирджинском Военном Институте или в «Цитадели», я видел достаточно фильмов про войну, чтобы без тени сомнения знать, что меньше всего на свете мне хочется наступать в гору против окопавшегося противника. Я бы лучше спустился по Ниагарскому водопаду в бочке, чем попытался бы с боем прокладывать себе путь вверх по склонам Чёрной Вдовы.
В нескольких футах от меня Тайнс склонился, разогревая банки из пайка. С присущим ему спокойствием он заметил монотонным голосом: «Я не полезу туда наверх». Я почему-то ему поверил. Мы все ему поверили, по крайней мере, нам хотелось ему поверить. Тайнс, казалось, всегда знал о происходящем вокруг немножко больше остальных пехотинцев. Мы не знали, как как ему это удавалось, но он как-то умел. Это успокаивало. Если он не лез на Чёрную Вдову, значит и все остальные тоже, скорее всего, не полезут. Уже почти официально.
В Лай Кхе в это время по программе «Объединённых организаций обслуживания» приехала Нэнси Синатра, чтобы поддержать солдат. Она прославилась своей песней «These Boots Are Made For Walking». Большая часть пехоты и танкистов находились у нас в провинции Тай Нинь, так что получилось шоу для тыловиков. Позже, когда певица про это узнала, она вернулась в Лай Кхе с повторным концертом. К тому времени часть подразделений уже вернулись в базовый лагерь и смогли посетить её выступление. Я считал её симпатичной девушкой с золотым сердцем за то, что она сделала для нас. Очень жаль, что рота «С» пропустила оба выступления.
В следующие 2 дня по утрам мы углубляли наши ячейки и наполняли мешки песком, а затем практиковались в стрельбе из нашего оружия. Я стрелял из своей М-16 и несколько поразвлёкся. Джилберт выпустил из М-60 больше пуль, чем любой другой, производил много шума, и, казалось, был стрелком лучше среднего. Он мог оказаться лучшим пулемётчиком во всей роте. Позже в тот же день сержант Альварес, который про это услышал, но перепутал наши фамилии, сделал мне комплимент насчёт моих выдающихся способностей с пулемётом, сказав: «Я слышал, вы сегодня повытрясли дерьмо из пулемёта». Словно стрела пронзила моё сердце. Мне нужно было признание. Мне нужно было, что чтобы кто сказал, что я – часть команды и что я всё делаю правильно. Я неохотно признался, что это был Джилберт, а я – просто обычный долбоёб с винтовкой. Это удручало.
На следующий день наше безумие со строительством укрытий продолжилось. Затем мы снова пристреливали своё оружие на периметре. Необычно, что мы занимались этим 2 дня подряд. К нам присоединились многие танкисты и артиллеристы, и получилось масштабное импровизированное общественное мероприятие, где все смеялись, болтали и испытывали оружие друг у друга. Там был автоматический дробовик, несколько револьверов и даже двухзарядный дерринджер. У нескольких танкистов был один и тот же вид доработанного оружия, трофейные карабины М-1 30-го калибра с отпиленными стволом и прикладом. Таким образом, получалось что-то вроде автоматического пистолета, не очень точного, зато стрелять из него было сплошное веселье.
Ещё мы видели, как стреляют из новой винтовки CAR-15 с чёрным затвором. Это была укороченная версия М-16 с телескопическим прикладом. Механизм оружия был тот же самый, что и раньше, только вместо блестящего хрома затвор был покрыт каким-то тусклым чёрным веществом. Армия озаботилась большим количеством случаев заклинивания М-16. Проблема не теряла остроты, несмотря на попытки усиленной чистки и смазки. Теперь армия придумала новый чёрный затвор. Такие винтовки выдавали некоторым сержантам для испытания. Не вполне понятно, был ни в этом эксперименте какой-нибудь реальный научный метод. К моему огорчению, мне не представилось возможности пострелять из него.
Не один солдат в подразделении с роте уже столкнулся с заклиниванием М-16 в боевых ситуациях и считал, что нам надо использовать АК-47, или что-нибудь более надёжное. Поскольку командование не могло противоречить линии партии публично, большинство из них предпочитали М-16. Они указывали, что при 7 с половиной фунтах веса она на 4 фунта легче советского автомата, и, таким образом, её легче носить. Кроме того, поскольку наш патрон был вдвое легче патрона для АК-47, мы могли носить с собой в 2 раза больше патронов на вылазки. На самом деле, даже миллион патронов никак вам не поможет в поле, если ваша винтовка заклинена и не стреляет. Я оставался верен М-16, потому что до той поры не испытывал серьёзных трудностей из-за заклинивания в бою, но впоследствии мне это предстояло. Высокая степень недовольства М-16 постоянно держалась среди джи-ай. Это ничего не значило. Все жалобы мира ничего не меняли. Легче было научить свинью летать, чем отменить многомиллионный контракт между Пентагоном и военной промышленностью.
Когда начала вечереть, я отошёл на северную сторону грунтовой дороги, разделявшей наш лагерь. Мне надо было помочиться, я не хотел делать это возле наших ячеек, а отлить в придорожную канаву. Я сразу же заметил, что звук какой-то не такой. Он был какой-то звенящий, словно корова ссыт на камень. Вглядевшись как следует сквозь кусты и траву в канаву, я увидел, что мочусь на большую неразорвавшуюся напалмовую бомбу. Я рефлекторно прервался на секунду, но затем закончил мочеиспускание, даже зная, что если бомба взорвётся, моей струи не хватит, чтобы залить пламя.
После первоначальной высадки войск в Тай Нинь все потуги на неожиданность и секретность растаяли по мере того, как батальон прибывал за батальоном. Операция была столь масштабной и очевидной, что о нашем прибытии знал кто угодно от Камбоджи до Перу. Недалеко от пыльного подножия горы вырос аэродром, как только были уложены тармаковые дорожки, достаточно обширные, чтобы принимать грузовые самолёты. Командный пункт и другие мелкие здания, укрепления и ангары росли, как грибы. Это были не игрушки. В ближайшем будущем мы все предвидели долгие зачистки и крупные задания по поиску и уничтожению. Слухи, которыми мы тогда располагали, утверждали, что ВК и СВА в этой местности были хорошо организованными, умелыми бойцами. Мы не сомневались, что они тоже заметили очевидное, что мы разворачиваемся вокруг них, и на них надвигается что-то большое.
Прибывало много артиллерии в виде огромных 155-миллиметровых самоходных гаубиц на танковом шасси. Они являли собой мощную и громкую демонстрацию огневой мощи. Поскольку ВК занимали все склоны горы, большие орудия были вольны долбить их днём и ночью, случись им заскучать или если надо потренироваться или просто есть к тому настроение. Конечно, это было великолепное зрелище, особенно потому, что мы видели, куда попадает снаряд, и какой получается взрыв. Такое шоу нам нечасто доводилось видеть.
Наблюдая со стороны за одной из гаубиц с расстояния метров в 150, я заметил, что на самом деле можно увидеть снаряд в первые 50 или 70 метров полёта. Раньше я этого не знал, поэтому был впечатлён и стал передвигаться ближе, чтобы видеть ещё лучше. По дороге я наткнулся на позицию миномёта, направленного в противоположную от горы сторону. У меня с миномётчиками завязался разговор насчёт этого визуального феномена. Они проинформировали меня, что миномётную мину в полёте видно более, чем на 50 метров, если лечь на землю рядом с миномётом и смотреть вверх во время выстрела. Они пригласили меня попробовать, что и я сделал, пронаблюдав запуск пары мин. Потом, пока я шёл назад, собираясь сидеть в кругу своего взвода и ничего не делать, у меня в голове всплыл вопрос – куда упали мины, которые мы только что выпустили?
На следующий день всё пришло в движение, когда десятки батальонов во всех районах сосредоточения выдвинулись к своим исходным точкам. «Чёрных львов» en masse перевезли вертолётами на участок чуть южнее Катума на камбоджийской границе.
Это и было настоящее начало операции «Junction City», задачи по поиску и уничтожению в Военной Зоне «С». Подобно всем операциям силами дивизии, её назвали в честь американского города, одного из тех, что мужественно звучат. Поначалу во Вьетнаме операции называли названиями предметов – крутыми словами типа «барракуда», «оленья шкура» или «разбойник». Названия городов стали применять с 1966 года. Уже использованы были многие западные города типа Феникса или Эль-Пасо, наверное, чтобы порадовать президента Джонсона. Я думаю, что какой-нибудь майор или полковник в штабе предлагал свой родной город. Если название было с яйцами, его использовали. Если оно было нелепым или неуместным, то нет. Филадельфия тут была явно не к месту, и вне зависимости от вашего звания и должности со всей вероятностью не предвиделось операции «Трут-о-Консикуэнсес» или, скажем, операции «Поцелуйка».
[Junction City - военная операция, проведённая силами США и Южного Вьетнама с 22 февраля по 14 мая 1967 года. В ней принимали участие более 25 тысяч американских солдат в составе двух полных дивизий (1-й и 25-й пехотных) и пяти других бригад и полков, а также подразделения Южного Вьетнама. Операция проводилась в «военной зоне C», северном районе провинции Тэйнинь (Южный Вьетнам) возле границы с Камбоджей. Этот район активно использовался партизанами НФОЮВ и солдатами северовьетнамской армии для проникновения в Южный Вьетнам с территории Камбоджи. Американское командование полагало, что противник попытается оказать серьёзное сопротивление действиям сил США в его опорном районе. Это позволило бы американским подразделениям нанести НФОЮВ и северовьетнамской армии тяжёлые потери благодаря своему превосходству в огневой мощи. Другой задачей в ходе операции было обнаружение и уничтожение центрального штаба, управлявшего действиями партизан на всей территории Южного Вьетнама. В первый день операции была произведена единственная за всю войну высадка крупного воздушного десанта США (2 батальона 173-й воздушно-десантной бригады). Поначалу противник избегал боя, но в дальнейшем инициировал 5 крупных сражений: сражение при Прек-Клок, второе сражение при Прек-Клок, второе сражение при Ап-Бау-Банг, сражение при Суои-Че (база огневой поддержки «Gold»), сражение при Ап-Гу.
За 2 месяца боевых действий силы США потеряли почти 300 человек убитыми и около 1000 ранеными. Потери противника оценивались в 2700 человек убитыми.]
План заключался в том, чтобы переместить войска из районов сосредоточения вроде Суи Да на позиции, окружающие 250 квадратных миль провинции Тай Нинь, удерживаемые противником. Предположительно манёвр должен был стать неожиданностью и поймать в западню 10000 солдат 9-й вьетконговской дивизии и 101-го северовьетнамского полка, которые по оценкам должны были находиться на этой территории.
День «Д» для этой операции растянулся на 2 дня, потому что потребовалось почти сорок восемь часов, чтобы перевезти вертолётами все батальоны на их позиции. Мы выдвигались в первый день.
Наше приземление к западу от Трай Би, на расстоянии примерно миномётного выстрела от Камбоджи, прошло без приключений. 5 вертолётов, перевозящих войска в другие зоны высадки, однако, были сбиты в первый день. Мы также слышали, что 5 бронетранспортёров подорвались во время развёртывания.
Рота «С» растянулась подобно многоножке по длинному участку шоссе №4, пролегавшему по густо заросшей лесом местности. Правильнее было бы называть его тропинкой №4. Мне приходилось видеть проходы в супермаркетах, которые были шире, чем это шоссе в некоторых местах. В одних местах оно заросло лианами, в других его размыло, и нигде оно не было вымощено. До той поры американцы не уделяли этой территории достаточного внимания, так что она не была от края до края напичкана минами и ловушками, что было приятно для разнообразия.
Вертолёты с громкоговорителями висели над головой, подавая указания на камбоджийском языке. Основной смысл послания состоял в том, что мы не собираемся заходить за шоссе и вступать в Камбоджу, но если по нам из Камбоджи полетят ракеты и мины, мы ответим артиллерийским огнём и воздушным ударом. Невероятно, но один батальон примерно в 800 человек из 173-го десантного полка действительно десантировался на свои позиции в паре километров к северу от Катума, не очень далеко от нас. Высадка в целом не встретила сопротивления и прошла гладко, лишь с десяток парней получили мелкие травмы вроде растяжения щиколоток. Мы напускали на себя надменный вид и говорили, что они сборище пижонов и что прыгать было ни к чему и всё это только для рекламы. В душе я ревновал, желая тоже прыгнуть с парашютом. Конечно, я не осмеливался сказать это вслух, потому что тогда меня освежевали бы заживо.
Во время дополнительного курса подготовки в Джорджии я записался в десантники и меня приняли. Мои родные отговорили меня от этого плана. Позже я обдумал вопрос ещё раз и пожалел, что оказался столь слабохарактерным и сделал то, что хотели они вместо того, что хотел сам. С моей стороны это было ошибочное решение.
В определённом месте мы сошли с шоссе и углубились на 5 или 10 метров в джунгли. Нашей задачей стало служить блокирующими силами и отстреливать всех ВК или СВА, что попытаются сбежать в нашу сторону из окружённой зоны. Кроме надоедливого камбоджийского бормотания над головой, день оказался на редкость непримечательным.
Когда солнце скрылось, мы отошли обратно в зону, обозначенную, как ночной оборонительный периметр батальона, и там окопались. Периметры для целого батальона были обширными и порой вмещали пару акров недвижимости внутри оборонительной линии.
На следующее утро мы вернулись на тот же отрезок дороги для очередного дежурства. Служба была простая, как скрепка. Бездумная, лёгкая работа. Меня охватило чувство благополучия. На позиции нас было трое. День стоял тихий и прохладный. Мой личный план предписывал мне лечь на землю и отключиться или помечтать несколько часов, прислушиваясь к вражеской деятельности. Вскоре я уже лежал на спине, закрыв глаза и подложив руки под голову.
Каждый день, ещё до Вьетнама, я совершал хотя бы одно путешествие в Страну Грёз. Зачастую путешествий было даже больше одного в день. Там было чудесно, потому что всё шло отлично, и я чувствовал себя совершенно счастливым. В один день я мог взять решающую подачу за «Рэмс» в Лос-Анджелесском Колизее, или стать самым остроумным гостем, какого только можно вообразить, на «Вечернем шоу» с Джонни Карсоном, а другим гостем стала бы какая-нибудь роскошная персона, что была бы без ума от меня, например, Урсула Андресс.
Сегодняшнее путешествие проходило гладко, пока не послушались шаги, отчетливый звук, кто-то приближался прямо к нам, и Страну Грёз пришлось отложить. Участок, на котом мы расположились, порос скорее редколесьем, чем джунглями. Однако высокая, густая слоновая трава ограничивала обзор в том направлении до 15 или 20 метров. Каждый квадратный дюйм земли покрывали сухие листья, которые громко хрустели при каждом шаге.
Я лежал на спине, отдыхая с закрытыми глазами и подложив руки под голову, когда послышались шаги. Они были медленными и осторожными, с большими промежутками, как будто кто-то прислушивался. Я ухитрился сесть, не создав заметного шума. Джилберт и Смиттерс уже сидели и следили за шагами. Смиттерс, слева от меня, приветствовал моё возвращение в реальный мир, указав пальцем вперёд. При этом его рот скривился, а кожа на горле натянулась, как это бывает, когда пытаешься делать что-то как можно тише. Шаги приближались к нам настолько медленно, насколько возможно и по-прежнему двигались на нас.
Джилберт находился в нескольких метрах справа от меня. Пулемёт стоял между нами достаточно далеко, чтобы ни один из нас не мог добраться до него, не шурша листьями и сучками. Свою винтовку я сжимал мёртвой хваткой. Шаги, которые, казалось, достигли пределов нашей видимости, остановились на минуту, затем начали двигаться не прямо к нам, а влево от нас. Мы все быстро переглянулись и снова стали смотреть на шум. Вскоре шаги изменили направление и двинулись обратно слева направо перед нами, постепенно минуя нас и приближаясь к позиции Дэвиса и Иларди метрах в 30 справа.
Дэвис уже стоял, опустившись на одно колено и наведя свою М-16 на шум. Иларди держал свой гранатомёт обеими руками, но никуда не целился. Гранаты для М-79 имели внутри какое-то гироскопическое устройство, и должны были пролететь минимальное расстояние около 20 или 30 метров, прежде чем сможет взорваться от удара. Это было сделано из очевидных соображений безопасности. Как-то раз Иларди выстрелил, граната вылетела, ударилась об пальму и упала всем остальным под ноги. К счастью, она не взорвалась. Если бы Иларди выстрелил с такой короткой дистанции ещё раз, граната тоже не взорвалась бы, но уебала бы того парня, как бейсбольный мяч, пущенный со скоростью сто миль в час.
Спустя несколько секунд шаги перестали двигаться мимо Дэвиса и двинулись прямо на него. Трава раздвинулась и появился ВК. Дэвис выпустил очередь в четверть магазина, которая свалила ВК на месте, и он остался лежать, издавая стоны и подергиваясь туда-сюда. Мы все напряглись и ждали, не появится ли ещё кто-то, кто откроет по нам огонь. Через несколько секунд, когда ничего не произошло, мы испустили коллективный вздох облегчения. Дэвис осторожно подошёл к лежащему гуку и конфисковал большой жирный АК-47, который тот выронил. Затем он навёл винтовку на раненого, а Иларди вытащил его на дорогу. Вскоре показался Док Болдуин, который обработал раненого, наложив повязки, а затем ВК увезли и погрузили на медэвак. Ему предстояло получить гораздо лучшее медицинское обслуживание, чем если бы он сбежал.
Вся сцена не выглядела особо шокирующей, так что, прежде, чем раненого увезли, я подошёл посмотреть. Похоже, главное ранение ему нанесла пуля, попавшая в нижнюю часть живота или в тазовую область. Пройдя навылет, пуля оторвала ему почти половину левой ягодицы. Воронка на том месте, где должна была быть левая булка, была колоссальной, размером по меньшей мере с со средней величины яблоко. Я был уверен, что это больно. ВК нёс несколько патронташей с автоматными патронами, небольшой рюкзак и больше ничего. Он был тощим. Думаю, он шёл голодным большую часть времени и ему приходилось есть то, что он находил – вроде бананов, кокосов и побегов бамбука – просто, чтобы выжить. Второстепенных припасов у этого парня просто не существовало. Если он курил, то, по всей вероятности, между сигаретами у него проходили недели и месяцы. Для подобной преданности мы не годились. Я бы сдался и умер после первого дня без курева.
В тот вечер сержанта Эстеса увезли на грузовом вертолёте. Он был командиром отделения и всегда казался мне приятным и дружелюбным. К сожалению, у него разыгралась лихорадка высшей степени, боли в мышцах и приступы потливости, и Док решил, что это может оказаться малярия. Позже Док сказал, что технически ему следовало бы называть эту болезнь «лихорадкой чёрной воды». Так говорили, если у вас раньше уже была малярия, а теперь она вернулась и заодно сделала мочу тёмной, как это случилось с Эстесом.
За то время, что я служил в роте, мы уже отправили пару парней с такими же симптомами. Однако большинство из нас, включая и меня, не принимали таблетки от малярии, которые нам пытались выдавать. Я даже не знаю, почему. Если Док вручал мне таблетку, я её принимал. В остальных случаях я про неё забывал. Мы так никогда и не узнали окончательный диагноз Эстеса. Если не наклеивали ярлык «малярия», то его болезнь, наверное, называлась «бамбуковая лихорадка» или что-нибудь ещё в этот роде. Так или иначе, Эстес больше никогда не вернулся из госпиталя. Должно быть, это была малярия или ешё что-то равно серьёзное.
После убытия Эстеса, остаток ночи прошёл без событий, если не считать звуков Смиттерса. Во сне он издавал носом достаточно громкий свист. Он звучал, как сирена при воздушной тревоге, отчего я нервничал. Не него нельзя было не обращать внимания. В моём нервном воображении свист становился широковещательным объявлением всем ВК в пределах слышимости немедленно проследовать в ячейку Роннау и отрезать ему голову, пока он не видит.
Опыт научил меня не будить виновного. Они либо начинали беситься, либо просыпались, ничего не понимая, и поднимали ещё больше шума. Правильная процедура заключалась в том, чтобы положить листик размером примерно с игральную карту на лицо нарушителя спокойствия. Он неминуемо сбрасывал листик, тёр лицо и переворачивался, не просыпаясь. Свист, тем временем, пропадал. Иногда требовалась двойная обработка листиком. В этот раз фокус удался и с одним. Это было в некотором смысле ребячество, но в то же время действенный способ, который одинаково хорошо работал и на храпунов и на свистунов.
На следующий день мы вновь услышали шаги перед нашими позициями, но они не прошли через траву и не показались на виду. Никто не стрелял, опасаясь поразить неизвестную цель вроде заблудившегося джи-ай, который пошёл отлить. Мой, можно сказать, патологический страх случайно убить американца не исчезал. Временами они меня реально раздражал.
Вечер застал меня ночном лагере в двухместной ячейке с Соей. Около полуночи, пока он стоял на вахте, а я спал, один или несколько ВК подошли к нашим позициям. Иларди, который стоял на посту прослушивания, услышал их приближение. Хотя он не видел, кто к нам идёт, он рассудил, что все добропорядочные нонкомбатанты в это время спят по домам, а не бродят по джунглям посреди ночи. Соответственно, он бросил в незваных гостей гранату, которая задела, по крайней мере, одного из них. Граната взорвалась метрах в пятнадцати перед нашими позициями, и стальные осколки со свистом разлетелись во все стороны. Некоторые из них врезались в мешки, из которых были сделаны наши укрытия, отчего из них просыпался песок.
Как ни невероятно, но взрыв не разбудил меня. Это не ускользнуло от внимания Сои, который, увидев, что я остался на земле, решил, что меня задело, и я не могу встать из-за ранений. Я проснулся оттого, что тряс меня и взволнованно спрашивал, куда мне попало. Я сказал, что я цел и выразил непонимание. Он пролил мне свет на произошедшее и поставил мне диагноз, дословно: «глухой, блядь». В том, что я вовремя не проснулся, меня извиняло то, что с шестью моими братьями и сёстрами у нас дома бывало шумно. Вполне возможно, что крики некоторых моих сестёр приближались по уровню децибел к взрыву ручной гранаты. Я был приучен спать при сильном шуме.
На самом деле, я просто устал, так же, как и остальной личный состав. Есть предел времени, в течение которого вы способны функционировать, если вам приказано бодрствовать каждый второй час каждую ночь. Мы ложились спать около восьми вечера и поднимались в шесть утра, что давало нам примерно пять часов сна за ночь. Для наших растущих организмов этого не хватало. Усталость становилась проблемой. Пока тянулась операция, всё больше и больше парней начинали клевать носом. Повсеместно солдаты прислонялись к стене укрытия, держа винтовку на коленях, и отключались. Временами их становилось столько, что мне это напоминало фильм «Красавчик Джест» с Гари Купером, где ставили мёртвых солдат в бойницы форта, чтобы одурачить врагов. Командиры отделений нам сочувствовали. Им доставалось сна не больше нашего и они доносили проблему до вышестоящего начальства. Это не приносило никаких осязаемых результатов.
Наши офицеры и взводные сержанты спали в центре оборонительного периметра, не несли караульной службы, и в целом спали по ночам лучше, чем мы. Они не то, что не сочувствовали нам, но не могли ничего толком сказать, сколько ещё продлится эта масштабная операция. Те, кто принимал решения, старшие офицеры, остались в базовом лагере и спали на настоящих кроватях с настоящими матрасами. Они, по-видимому, не осознавали размаха проблемы. В любом случае, ситуация не исправлялась.
Сержант Конклин поражал меня своей чудаковатостью. Что-то с ним было не так, правда, я не мог указать пальцем, что именно. Он умудрился раздобыть необычное устройство, маленькую электронную пищалку с наушниками и вытягивающимся снизу длинным тонким проводом. Разложив провод вокруг своей позиции и подключив его конец к гнезду в пищалке, он надевал наушники и спал до утра. Если кто-то подкрадывающийся к его ячейке обрывал окружающий его провод, устройство пищало Конклину в уши. Одному богу известно, где он раздобыл эту штуковину, и мне определённо не хотелось спрашивать. Чёрт, большую часть времени он был настолько не в себе, что от него нельзя было добиться прямого ответа который час. Я никогда и нигде больше не встречал такого приспособления.
Центральная секция нашего лагеря не спала бы так крепко, если бы знала, что когда в ту ночь к нам приближались ВК, многие поджидающие их часовые похрапывали. Даже Соя уснул. Я был рад до усрачки, что хотя бы Иларди не спал.
Пока мы охраняли дорогу, другие батальоны проводили долгие зачистки по окружённой зоне. Теперь снова настал наш черёд. Патрульные роты заняли блокирующие позиции и занимались охраной дороги, а «Черные львы» из 2/28 и рейнджеры из 1/16 разошлись в разные стороны на зачистки.
Прямо за пределами периметра мы нашли следы крови от взрыва гранаты Иларди. Раненого по-настоящему изодрало, кровь текла из него, как из заколотой свиньи. Крови было столько, что по следу мог бы идти даже слепой. Ржаво-коричневые пятна виднелись повсюду. Кое-где мы находили использованные бинты. Возможно, разлетающимися осколками посекло более, чем одного ВК. У среднего человека в теле всего 4 или 5 кварт крови, которую можно потерять, а тут был след в 200 метров длиной. Он кончился внезапно без мёртвого тела и видимых признаков могилы.
Мы добрый час потратили на движение по следу длиной примерно в 2 футбольных поля. Пойнтмэн и идущие впереди шли медленно и осторожно. Мало радости наткнуться на раненого вражеского солдата, который не может идти дальше и остановился, чтобы стоять до последнего и унести с собой нескольких круглоглазых.
К удивлению, при зондировании почвы в поисках могилы мы откопали линию связи, или «Лима-Лима», как мы их называли. Это был телефонный кабель толщиной с мизинец, зарытый в землю на 4 - 6 дюймов, он тянулся на запад, в сторону Камбоджи. Мы пошли по кабелю. Через каждые несколько метров нам приходилось останавливаться и копать, чтобы убедиться, что мы по-прежнему над ним.
Через километр или около того вертолёт доставил нам немецкую овчарку из корпуса К-9 с проводником и ещё американца, который говорил по-вьетнамски и знал, как врезаться в телефонную линию. Собака взяла след, и процесс следования проводу пошёл быстрее. С собакой мы прошли ещё пару километров. Трудно было оценить человеко-часы – время и усилия, потраченные на прокладку этой линии. Это было просто невероятно.
К концу дня мы так и не нашли, чем заканчивалась линия. Командир считал, что в конце может оказаться что-то большее, чем просто радиопередатчик. Мне казалось, что в конце может оказаться что угодно, может даже целая рота или батальон Вьетконга или СВА, и мне не хотелось ужинать с ними. К нашему восторгу, командование приказало нам возвращаться в лагерь. Прежде, чем мы ушли, переводчик вытащил свои инструменты и подключился к линии. Он провёл короткий разговор с телефонистом СВА, который быстро понял, что говорит с самозванцем. Переводчик окончил беседу, как он сам объявил, словами «Хо Ши Мин — мудак» и ещё несколькими неприятными фразами на вьетнамском. Нам показалось, что он был вполне доволен собой из-за того, что сумел уязвить вражеского солдата, обругав его лидера. Затем мы перерезали провод в нескольких местах и пошли обратно.
Я был ошарашен. Хотя я и обрадовался до крайности приказу убираться нахрен оттуда, но меня поразил, что наши разведчики, служба G-2, не пожелали сохранить линию, чтобы вернуться к ней позже и попытаться подключиться к ней просто для прослушивания. Ситуация представлялась бессмысленной, по крайней мере для меня. Мне казалось, что мы отказываемся от того, что могло оказаться настоящим Клондайком для разведки.
Нам удалось спокойно вернуться в свой лагерь. Там нам сообщили, что рота «Браво», рейнджеры из 1/16, с которой мы разошлись в противоположные стороны, потеряла в тот день больше сотни человек, из них 27 убитыми и 75 ранеными, когда наскочила на батальон СВА. История была не вполне ясной. По донесениям, убито было более 150 вражеских солдат.
Иногда Фэйрмена становилось трудно понимать. Днём раньше он остановился возле пулемётной позиции и спросил, почему я по-прежнему хожу с винтовкой, раз я помощник пулемётчика. Не хочу ли я сменить её пистолет? Так я смог бы носить больше патронов для М-60. Я сказал, что нет, и что у меня уже есть пистолет, и я не хочу оказаться в джунглях без винтовки. Он сказал мне подумать об этом. Я подумал. Многие парни носили и винтовку и пистолет. У других помощников пулемётчиков были М-16. Чёрт, даже медики в роте «С» носили винтовки. Может быть, он считал, что я хожу налегке и так он хотел эту мысль до меня донести. Может быть, он просто ко мне придирался.
Мой план состоял в том, чтобы увеличить свою долю общественного имущества ещё на 2 ленты патронов для М-60. Теперь я достиг 600 штук, которые должны были весить столько же, сколько общественное имущество, носимое остальными. Вторая часть плана состояла в том, чтобы никогда не поднимать вопрос о винтовке с Фэйрменом. План сработал. Больше он меня не донимал.
Самая крупная и интересная находка во всей операции обернулась для нас самым долгим и скучным днём. Мы вышли на батальонный патруль. К началу дня мы остановились, потому что какой-то другой взвод обнаружил туннель. Пока его обследовали, наш взвод рассредоточился и обеспечивал охрану на правом фланге.
Через 2 часа караульной службы мы начали задаваться вопросом, что там в этом туннеле такого особенного, что потребовалось столько времени. Часов через 5 до нас начали доходить обрывки происходящего. Туннель вёл в подземный госпиталь. Там было несколько этажей под склады, приёмный покой, операционные и послеоперационные комнаты. Койки были отрыты в стенах больших помещений примерно на 60 пациентов. Там оказались хорошие запасы оборудования, в том числе нержавеющие хирургические инструменты, шовный материал, растворы для капельниц и изрядное количество лекарств, преимущественно антибиотиков. Все пациенты были эвакуированы. Не осталось ни ВК, ни мин-ловушек, чтобы встретить нас.
Возбуждение, вызванное находкой, почти уравновесилось скукой от просиживания целый день в качестве охраны. Я следил за Фэйрменом и Шарпом, словно ястреб. Если бы появился хотя бы один шанс, что потребуется помощь при обыске или при выносе медицинского оборудования, я хотел, чтобы взяли меня. Я просто горел желанием участвовать. Про себя я, словно в начальной школе, повторял: «Пожалуйста, ну пожалуйста, ну пожалуйста!». Скажи я это вслух и услышь меня Фэйрмен, он бы плюнул в меня или запустил что-нибудь в мою сторону. Моя помощь так и не потребовалась.
Госпиталь так и не взорвали до нашего ухода. Б-52, по всей видимости, оказался бы не более эффективен. Я думаю, что чем делать второпях, надо было потом послать туда нормальную команду подрывников, чтобы они всё сделали как положено. Это было бы весело поглядеть. Госпиталь к тому времени никуда бы ни ушёл.
Следующий день начался с приятного. С утра, ещё до того, как мы ушли на патрулирование, грузовой вертолёт доставил нам почту. Я получил 3 письма, которые не стал открывать сразу. Чаще всего, но не всегда, я воздерживался от чтения почты сразу после её получения. Вместо этого я припрятывал письма, чтобы продлить и просмаковать радость от их прихода. Моим обычным порядком стало читать по одному письму в день, рассортировав и оценив их, припасая самое лучшее на последний день. Конечно же, в каждый из дней письмо я не открывал до самой последней минуты, когда уже едва можно было разобрать текст. В течение дня я вытаскивал письмо из надёжного заточения в моём набедренном кармане примерно раз в час, чтобы визуально исследовать его и сиять от предвкушения. Иногда на ходу я засовывал руку в карман и поглаживал письмо, ощупывая его и пытаясь угадать, сколько в конверте страниц и есть ли там какие-нибудь вложения вроде фотографий или газетных вырезок. Это ритуалы были мне необходимы для выживания в дерьмовом мире. Они неизменно поднимали мой дух.
В начале дневного патруля, безо всякого объявления, лёгкое облако слезоточивого газа одарило нас своим появлением. Из-за жжения в глазах по моим щекам потекли солёные слёзы. Вскоре и нос выразил солидарность с глазами. Едкий газ был не слишком концентрированный и не обжигал дыхательных путей насколько, чтобы кому-либо из нас пришлось натягивать свой нагретый, душный противогаз. Мы все знали, что это такое, потому всех заставляли проходить через газовую камеру во время начальной подготовки. Не будь этого опыта, который в своё время показался жестоким, газ мог запросто повергнуть солдат в панику, но такого не произошло. Все сохраняли спокойствие. К несчастью, джунгли на участке, который мы в этот момент проходили, были густыми и не пропускали ветра, чтобы развеять газ. Несмотря на движение, остатки газа сопровождали нас ещё минут 20, пока мы не смогли сказать, что его вокруг нас больше нет. Думаю, нам повезло, что никто не начал блевать.
Ещё большей неожиданностью, чем появление облака газа для меня стало осознание, что никто, похоже, не знал, откуда оно взялось. Вскоре распространились истории, что его сбросили на нас с самолёта или выпустили из гаубицы. Ни слова, однако, не прозвучало о возможной виновности ВК, видимо, оттого, что они не ассоциировались с этим видом оружия.
В общем и целом, этот случай никого особо не напряг, кроме одного чернокожего паренька из другого отделения. Возможно, у него был скверный опыт знакомства со слезоточивым газом во время расовых волнений или антивоенных демонстраций в его родном городе в большом мире. Происшествие взволновало его больше, чем всех остальных и он громко бубнил, что наше дело плохо. Он боялся, что ситуация может стать «ещё плохее». Я, конечно, надеялся, что он ошибается, потому что если нам в ближайшем будущем встретилось бы большее облака слезоточивого газа, мне вряд ли помогла бы противогазная сумка с батончиками «Абба-Заба».
Дневная часть патруля оказалась примерно такой же странной, как и утренняя. Приземлился вертолёт, и полковник в безукоризненном камуфляже вылез из вертолёта и направился к нам. К удивлению, вместо того, чтобы идти рядом с командиром или ещё с кем-то из офицеров, он присоединился к нашему отделению и встал в строй передо мной и Джилбертом. Я видел шеврон Большой Красной Единицы у него на рукаве, но не мог разглядеть нашивки с фамилией. Шеврон находился на левом рукаве, что означало, что он служит в дивизии в настоящее время. На правом рукаве шевронов не было, там они были необязательны. Всем, однако, разрешалось носить на правом рукаве шеврон любой дивизии, в которой он служил ранее и был этим горд. Это по желанию.
У него, конечно, почти не было снаряжения, даже винтовки и рюкзака. Все, что он носил с собой – пистолет 45-го калибра на правом бедре и фляга на другом. Я предположил, и оказался прав, что он не останется у нас на ночь с этим скудным снаряжением. К закату он улетел.
Мы так никогда и не узнали, зачем он ходил с нами. Большинство батальонных офицеров, вроде майоров и полковников и даже ещё более высокопоставленные, большую часть времени оставались в тылу, по очевидным причинам. Гораздо менее вероятно оказаться убитым или искалеченным в базовом лагере. У такого похода были прецеденты. Я когда-то читал в одной из моих книжек про войну, что в одной битве во время Гражданской войны погибло столько высокопоставленных офицеров, что президент Линкольн издал приказ, запрещающий высокопоставленным офицерам находиться в боевых порядках. Им полагалось командовать батальонами и дивизиями, а не погибать, изображая в поле крутых, чтобы нами потом командовали неопытные командиры.
Патруль закончился без шумихи, и мы соединились с остальной частью батальона в главном оборонительном периметре. Как я и ожидал, таинственный полковник не остался у нас на ночь, и убыл, целый и невредимый, перед закатом. Часа через 3 после захода солнца, всё в мире шло спокойно и правильно, пока не сработал фальшфейер метрах в 50 перед фронтом в нескольких позициях влево от моей. Один парень с поста прослушивания шлялся по темноте и случайно зацепил фальшфейер. Какой-то солдат в ближайшей ячейке решил, что это приближаются враги и открыл огонь из своей М-16, пока не раздались крики "прекрати стрелять, нахуй!". Никто не пострадал.
Меня угнетал недостаток связи. Иногда вечером вообще никому не сообщали, что будут выставляться посты прослушивания, и где они будут находиться. Если вы сами случайно не замечали парней, выходящих за периметр, вы вообще не знали, что они там есть, иногда даже прямо перед вашей позицией. Это всё запутывало. Как правило, перед выходом на пост прослушивания я старался передать ячейкам по соседству с нашим предполагаемым местом расположения, что мы там разместимся. Однако в голове всё время вертелась мысль, что на периметре может оказаться какой-нибудь тупица, кто не понял и может обстрелять вас, услышав шум с вашей позиции.
После стрельбы остаток ночи прошёл без событий, если не считать маленьких, злонамеренных ночных насекомых. Они были такие резкие, что стоило сесть или лечь на одного из них, и они кусались, сильно, прямо сквозь камуфляж. Было адски больно. К счастью, они милосердно отправились спать около полуночи.

МАРТ

Шагать по провинции Тай Нинь вдоль границы с Камбоджей – совсем не то, что прогуливаться по парку с изящными клумбами и аккуратно постриженными газонами. Колючки, заросли и острые ветки подстерегали повсюду. Как следствие, у всех солдат камуфляж был покрыт множеством мелких дырок и прорех. Это считалось допустимым, во-первых, потому что их всё равно было не избежать, во-вторых, они выглядели по джон-уэйновски, в стиле мачо.
К несчастью, мои камуфляжные штаны зацепились за устрашающую лиану «подожди минутку», как мы её называли. Они были длинными и свисали с крон деревьев наподобие тех, на каких в кино качался Тарзан. Они, однако, в отличие от верёвок, не были гладкими, напротив, их по всей длине покрывали многочисленные острые, зазубренные шипы. Они выглядели, словно якоря-кошки и могли с лёгкостью резать и вспарывать вашу одежду и кожу. Моя правая штанина оказалась вскрыта от переднего кармана до манжеты внизу. По-видимому, это выходило за позволенные в армии пределы портняжного непорядка, другими словами, это разозлило Фэйрмена. Он заказал новую пару штанов со следующей поставкой и брюзжал на меня при любой возможности. Он вёл себя так, как будто я умышленно уничтожил свои штаны путём неправильного использования и теперь американское правительство испытывает сложности с оплатой новой пары штанов без подъёма налогов. Его просто невозможно было игнорировать.
Дни поставок были праздником. Примерно как Рождество, когда каждому что-то доставалось. Присылали много нужных вещей, вроде мыла, спичек, туалетной бумаги и запасных P-38. Это были маленькие металлические открывалки для консервов, длиной в один дюйм и с отверстием, чтобы их можно было носить на цепочке для личных жетонов. Ещё там обычно привозили зубную пасту, крем для бритья, писчую бумагу и конверты. К этому времени у большинства из нас канцтовары заканчивались. Я не писал домой неделю или две из-за того, что не было конвертов. Не очень красиво по отношению к родителям, но ничего не поделаешь.
После полунеобходимых вещей шли некоторые предметы явной роскоши. Это могли быть пакетики конфет, чаще всего «M&M’s», коробки с сигаретами, а иногда мешок, полный колотого льда, пива и газировки. Выбирать марку не приходилось, что пришло, то вы и получали. Делались попытки делить по-честному и более-менее случайным образом, чтобы первые не смели всё пиво. Каждый из солдат не глядя запускал руку в мешок и выуживал две банки. Если вы, увидев, что вам досталось, оказались не в восторге от своего выбора, можно было поменяться. Я всё время выигрывал, потому что в целом там было больше газировки, чем пива, а всё, что было холодным и сладким, мне отлично подходило. Я никогда не пил пиво, находясь в поле, ни разу, потому что это снижало мою бдительность. Мне не хотелось бы оказаться недостаточно бдительным на вражеской территории, среди хорошо спрятавшихся маленьких человечков, желающих меня убить.
Не все сигареты поставлялись нам армией, которая выдавала крошечные пачечки, содержащие четыре сигареты, в каждой коробке с пайком. По большей части это были «Пэлл-Мэлл» или «Честерфилд» без фильтра, но иногда попадался «Винстон» с фильтром. По мнению армии, это было всё, что нам нужно. У меня в день уходило по две пачки и мне пришлось бы съедать по десять пайков в день, чтобы прокормить своё пристрастие к никотину. Не желая проиграть войну из-за недостатка никотина, армия сделала ещё шаг навстречу и присылала несколько дополнительных коробок, чтобы помочь нам продержаться. Я на самом деле не уверен, что их хватило бы.
К счастью, щедрые жители Бирмингема, штат Алабама, приняли Большую Красную Единицу в качестве своей официальной войсковой части во Вьетнаме. Местный детский сад, баптистский детский сад в Южном Эйвондейле спонсировал 1-й взвод и устроил так, что мы получали коробки сигарет «Олд Голд». Надписи на коробках сулили отличный вкус благодаря их кручёному фильтру, что бы это ни было. Мы не знали, почему именно «Олд Голд», наверное, кто-то из прихожан церкви имел долю в предприятии, но присылали именно их. Для нас это была большая удача. Мы им были безмерно рады.
Что интересно, некоторые джи-ай, которые курили сигареты с фильтром, открывали пачки снизу. Так они пытались уберечь фильтры от постоянного налёта пыли и грязи, которому мы подвергались на ежедневной основе. Грязные сигареты никогда меня не смущали, так что я открывал свои пачки обычным образом.
Нам присылали больше необходимого количества пятигаллонных канистр с водой. После того, как все фляги были наполнены, я набирал полную каску воды и пытался помыться, обтираясь небольшим полотенцем. Метод был эффективным отчасти. Я становился немного чище, но не настолько, чтобы оправдать усилия.
Около обеда жизнь несколько усложнилась. Как только день стал подходить к концу вместе с нашим ужином, прибыл капитан Бёрк и офицер из разведки, который пожелал проинформировать нас. Он заявил, что ВК собираются атаковать пешим порядком около полуночи в том месте, где позиции роты «С» примыкают к позициям роты «А». Затем он объявил полную готовность – то есть ночью никто не спит и все несут дежурство. Все миномёты должны были быть установлены на прямую наводку и ждать. Каждая рота имела миномётный взвод с тремя миномётами. Это означало, что мы располагали, по меньшей мере, 6 миномётами. Я не знал, стоит ли рота «В» с нами на периметре или находится где-то в другом месте. У нас в лагере были приготовлены сотни миномётных мин, которые заранее подвезли на вертолёте.
Атака была вполне возможна. Мы использовали один и тот же батальонный периметр достаточно долго, чтобы они могли точно узнать, где мы расположились. Тем не менее, с трудом верилось, что наши разведчики могут заранее узнать, когда и где произойдёт внезапная атака. Мы слушали со здоровым скептицизмом, полагая, что ВК непостижимы и задаваясь вопросом, как наши парни из G-2 вообще могут надеяться узнать их замыслы. Кроме того, мы все считали службу G-2 сборищем кабинетных астрологов, которые проводили время, попивая «Май Тай» в сайгонском «Хилтоне» и втыкая разноцветные булавки в карты, чтобы генералы всё время были счастливы. И в довершение всего, мы ни хрена не собирались просидеть без сна всю ночь. Соня вслух развивал теорию, что с точки зрения безопасности выйдет то же самое, если половина из нас, как обычно, будет нести вахту, а все остальные проснулись бы, если начнётся стрельба. Возможно , его план и был причиной того, почему армия не хотела отправлять семнадцатилетних в зону боевых действий.
Соня каким-то образом соврал насчёт своего возраста, чтобы попасть в армию без согласия родителей. Ему было ещё только 17. Правила указывали, что в армию до достижения восемнадцатилетнего возраста можно поступить лишь если родители дадут письменное согласие. Однако, вам не полагалось служить в зоне боевых действий до 18. Соня поделился своим секретом с солдатами взвода, и, конечно, никто из нас его не сдал.
Офицер из разведки не задержался у нас, чтобы оценить точность своего прогноза. Когда уже совсем стемнело, он сел на улетающий вертолёт, который, как будто чтобы ещё больше нам досадить, засыпал пылью нас и то, что осталось от нашего ужина.
Ночью мы сидели и ждали, глядя в темноту. Посты прослушивания не выставлялись. Часы тянулись, и каждый из нас боролся со сном, мечтая с открытыми глазами или думая о своем. Я шевелил рукой, пытаясь поймать лунный свет на циферблат часов. Нам неоднократно говорили, что если ВК замышляют ночную атаку, они всегда начинают её до 02-00. Так у них остаётся достаточно времени, чтобы в случае успеха или неудачи отойти прежде, чем рассвет позволит работать воздушным наблюдателям и артиллерийской или же воздушной поддержке с бомбами и ракетами. Мои часы «Омега» с автоподзаводом, которые мне в качестве прощального подарка преподнесли мои друзья Ларри и Пол, показывали, что прошло несколько минут после полуночи.
Впереди и справа от нас послышался неясный шум, доносящийся из джунглей. Он приближался к периметру. ХЛОП! Трассер пронёсся в сторону шума. БУХ! Сработал «клаймор», за ним через несколько секунд последовали ещё несколько – точно так же, как за одной залаявшей во дворе собакой принимаются лаять собаки по всей улице. Вскоре множество всего срабатывало и взрывалось. Странно тусклые вспышки «клайморов» не так хорошо освещали ночной лес, как это сделала бы огромная вспышка «Кодак», но они посылали тысячи подшипниковых шариков навстречу нашим ночным гостям. ХЛОП, ХЛОП! К трассерам присоединилась трескотня пулемётов, а затем более грубый, громкий звук автоматов отстреливающихся АК-47. Звуки выстрелов из М-16 раздавались с обеих сторон. Все подразделения ВК имели много американского оружия. Любой хоть чего-то стоящий пехотинец мог по звуку выстрела определить, был ли он сделан из карабина М-1, М-16, М-60, АК-47 или другого распространённого вида оружия. Услышав их несколько раз, их легко было запомнить. Вскоре столько стволов стреляло одновременно, наверное, больше сотни винтовок и пулемётов, что отдельные выстрелы стали неразличимы.
Мы ждали, пока бой распространится до уровня наших ячеек. Мы все, с некоторой тревогой, задавались вопросом, выйдут ли ВК из джунглей прямо перед нами, чтобы атаковать нас. Через одну-две минуты наши миномёты открыли огонь и обрушили около 70 мин на участок, где находились ВК. Все мины приземлились в намеченной области, ни одна не упала на наши позиции или внутри периметра. За это мы были благодарны, потому что такая вероятность существовала всегда. Миномётный обстрел был похож на апокалипсис. Он прекратил атаку на месте. Я почувствовал, что ни к чему дальше ждать боевых действий перед нашей позицией. Частота разрывов мин снижалась, и ружейная стрельба тоже утихала. Снова стало можно разобрать отдельные выстрелы и временами тарахтенье пулемётов. Теперь уже не так много пуль летело в наш периметр. Не желая оставаться в стороне, я прицелился в центр того места, где наблюдалось движение и неторопливо, методично выпустил полмагазина. В душе я надеялся и в то же время убеждал себя, что мой вклад был в каком-то смысле необходим, чтобы отразить вражескую атаку. Джилберт наблюдал, но не присоединялся. Смиттерс, казалось, был полон энтузиазма, но не мог определиться между моим смертоносным натиском и умеренностью Джилберта. С позиций остальной части 1-го взвода раздалось всего несколько выстрелов в гущу схватки и лишь пара других джи-ай присоединились к моему почину.
Прошло ещё несколько минут. Большое представление закончилось. Последний выстрел прозвучал секунд через 30 после предпоследнего. Такой промежуток навёл меня на мысль, что последний выстрел был сделан случайно. Затем настала тишина. В воздухе стояла вонь от сгоревшего кордита и лунный свет, проникавший сквозь джунгли, стал мутным из-за распылённых в воздухе веществ. Джилберт и Смиттерс начали давиться и кашлять. Мои выдубленные табаком дыхательные пути вообще ничего не заметили. Со слезящимся глазами мы следили за своим сектором до первых утренних лучей солнца.
Сперва Шарп, а за ним и Фэйрмен прошли вдоль линии, побуждая нас собираться и готовиться в путь. Солнце уже встало и командование со всех ног спешило поглядеть, прихлопнули ли мы хотя бы одного маленького засранца. Миномётный обстрел был столь же скоротечным, сколь и точным. Можно было уже заранее сказать, что мы найдём признаки вражеских потерь. Поскольку мы сами не понесли никакого урона, бой можно было засчитать, как победу всухую. Счёт должен был быть такой, как если бы «Янкис» вышли против команды из низшей лиги.
Наш взвод вошёл в число подразделений, отправляющихся на поиск. Это разозлило некоторых парней, потому что те, кто оставались в резерве, могли бы подрыхнуть. Я хотел идти на поиск и увидеть какие-нибудь результаты. Во мне говорило не только больное любопытство. На территории находилось множество ВК , и нам, без сомнения, предстояло участвовать в стычках с ними на регулярной основе до самого ухода. До сих пор не было слышно даже намёков на слухи о скором окончании операции или о нашем возвращении в Лай Кхе. Если нам предстояло здесь торчать, наши шансы на выживание выросли бы, если бы часть наших мин действительно попала во врага и немного проредила его ряды. Лучше всего было бы найти тела, сложенные штабелями, как дрова. К тому же было широко распространено поверье, что если ваше подразделение пустила ВК кровь, то в следующий раз они выберут другую часть для нападения. Как знать, может, у них и впрямь всё было так организовано, а может, это просто очередная легенда джунглей.
Недалеко от периметра мы нашли кровь, немного тут, немного там. Словно в игре «охота на мусор» каждый из парней старался первым заметить новое пятно. При приближении к эпицентру нам встречалось больше явно ободранных деревьев и вывернутых с корнем растений. Крупных пятен крови тоже становилось больше. Повсюду валялись куски окровавленной марли вперемешку с обрывками запачканной кровью ткани цвета хаки. Один бугорок, размером примерно с автомобиль, был весь увешан висящими тут и там клочьями хаки вместе с комьями густой ярко-красной массы и какой-то дряни, которая выглядела, как куски человеческого мяса. Вид был скверный, но самым устрашающим зрелищем для меня стала большая куча какого-то первичного бульона у корней одного дерева, с разбрызганной вокруг кровью. Это было липкое коричнево-красное дерьмо с некими пузырями наподобие винограда в наружном слое слизи. Это могло оказаться внутренностями выпотрошенного ВК, но я не очень уверен, это могло быть что угодно. Это было ужасно. Взглянув пару раз, я отошёл, опасаясь, что могу увидеть что-нибудь узнаваемое, вроде пальца или глазного яблока. От вида вырванного глаза, глядящего на меня, я лишился бы чувств прямо на месте. Тем временем, все насекомые до единой мухи в провинции прибыли на завтрак.
Насколько я мог видеть, нигде не валялось никакого оружия или полезного снаряжения. Возможно, его подбирали парни, идущие впереди. Возможно, ВК просто не бросали ничего дельного.
Примерно в одном футбольном поле от крови и мяса кто-то нашёл свежеразрытую землю на небольшой ровной полянке. Когда часть земли сняли, показалась рука, за которую вытащили наружу мёртвого ВК. Это было сделано осторожно, потому что они иногда клали под тела гранаты-ловушки. Дно могилы обыскали на предмет оружия, которое они прятали там так же часто, как и ловушки. Несомненно, они рассчитывали, что американцы побрезгуют старательно искать оружие под похороненным разлагающимся трупом. Они были, по видимому, правы по крайней мере отчасти.
Другой финал сценария тоже выходил не слишком приятным. Потребовался бы ВК с чугунным желудком, что добыть оружие из-под тела своего друга или знакомого, который неделю или две разлагался под землёй. Ещё хуже было бы, если бы у ВК не оказалось с собой лопаты и пришлось бы выполнять часть работы руками.
Ни оружия, ни ловушек не нашлось. Моё участие в эпизоде с этим незадачливым парнем свелось к роли зрителя, с расстояния метров в 20. Вся сцена вовсе не выглядела страшной. На мертвеца налипло столько грязи, что для меня он был больше похож не на мёртвого парня, а просто на грязного парня. Его глаза были закрыты, а лицо не выражало ничего. Если его раны находились спереди, то их скрыла грязь. Я не мог определённо сказать, какое именно ранение привело к его смерти.
Постепенно все офицеры и сержанты роты воспользовались преимуществами своего звания и подошли, чтобы взглянуть поближе. Капитан Бёрк собрал аудиторию возле могилы. Было много радиопереговоров и сравнения карт с другими офицерами. Кто-то спихнул ногой мёртвого гука обратно в могилу, лицом вниз.
Пока они там толклись, глядя в карты и обсуждая, что делать дальше, многие лейтенанты и сержанты невольно утаптывали мягкую почву и сбрасывали кусочки земли обратно в могилу. Ко времени нашего ухода они почти похоронили того парня заново. Обычно мы не уделяли особого старания повторным похоронам ВК. Иногда кто-нибудь с христианским сердцем кидал на них пару лопат земли, в противном случае мы их просто оставляли гнить или на съедение животным.
После крови, кишок и тел первой половины дня вторая оказалась куда менее интересной. Мы больше ничего не нашли, пока в сумерках на обратном пути не подошли к лагерю. Как обычно, возвращаясь, мы шли не тем маршрутом, по которому уходили. Такова была стандартная процедура, чтобы противник не мог определить путь, по которому мы пойдём и неожиданно напасть.
Когда мы приближались к периметру и остававшимся там на день силам, мы нашли ещё одного мёртвого парня. Он лежал метрах в ста от того места, куда упали миномётные мины. Я думаю, что получив смертельное ранение пулей или осколком, он кинулся бежать, возможно, из последних сил. Через двести или триста футов у него кончился бензин, кровь или кислород, он остановился, лег на землю лицом вниз и отключился. Его ноги указывали в сторону места боя.
При нём не оказалось никаких важных документов или оружия. Помимо рубашки, мёртвый ВК носил те же бежевые шорты, какие носили многие вьетнамские мужчины. Они всегда напоминали мне плавки и казались неуместными в стране, где один плавательный бассейн приходился примерно на три миллиона жителей.
К несчастью, 3-ий взвод в эту ночь опять уходил в ночную засаду, что вызвало изрядное ворчание, явно больше обычного. Но не потому, что мы не спали в предыдущую ночь и устали. С этой точки зрения ночная засада была божьим даром, 2 часа сна между вахтами вместо одного, потому что в позиции в засаде обычно состояли из трёх человек. Ворчали мы потому, что командование решило снова устроить засаду на шоссе №4. Засада устраивалась примерно в одном и том же месте каждую ночь с начала операции «Джанкшен-Сити». Это выглядело неблагоразумно. Противник мог заметить нашу привычку, и мы с ним поменялись бы местами.
Я внёс свои 2 цента в пользу ворчунов. Они были правы, мы нарывались на неприятности и стоило бы выбрать другое место. Шарп не назвал нас сборищем нытиков, так что я думаю, он согласился с нами, хотя и не мог этого сказать открыто. Он сказал, что мы справимся, если будем держаться, как подобает солдатам и будем бдительны. Он подчеркнул, что важно соблюдать тишину, но не так, что все уснут.
К концу первого час в засаде в ту ночь я лежал, растянувшись на спине, скрестив ноги и подложив руки под голову, отдыхая и глядя в тёмное небо. Как и в другие ночи, я приберёг дневниковые записи на потом, когда скука примет почти катастрофические формы. Как обычно, моя каска служила мне подушкой. В ту ночь на небе не было звезд для наблюдения, но то и дело пассажирские самолёты с включёнными бортовыми огнями пролетали на большой высоте. Это было странно – идёт война, а над головой пролетают коммерческие лайнеры. Каждый раз, когда я их видел, то чувствовал мимолётную грусть, что я не лечу на одном из них домой. Все остальные чувствовали то же самое.
Вдалеке слышалась стрельба, никак не связанная с самолётом. Там, похоже, всегда было слышно стрельбу с какой-нибудь стороны. Если она доносилась с расстояние более, чем в один-два квартала, на неё можно было не обращать внимания, что я и сделал.
Над головой, примерно в тысяче футов, раскрылся парашютик осветительной ракеты. Мы не знали, кто запросил ракету, но точно не мы. Может быть, основные силы на периметре до сих тряслись после предыдущей ночи. Несмотря на сияние ракеты, она не сильно помогала что-нибудь разглядеть вокруг из-за множества странных силуэтов и причудливых теней, создаваемых светом, проникающим сквозь деревья и лианы. Калейдоскоп света и теней двигался вокруг меня, пока ракета спускалась в высоты. Не желая, чтобы меня заметили, я оставался неподвижен, пытаясь прикинуться упавшим деревом или кучей грязи.
Вторая и третья ракеты вспыхнули и лениво заскользили вниз, оставляя серый дымный след и слегка покачиваясь туда-сюда на ветру. Наблюдать за их снижением было приятно и почти гипнотично.
Чего я не знал – что тяжёлый металлический контейнер, который используется для запуска ракеты, беззвучно мчался вниз на нас без предупреждения. С душераздирающим металлическим лязгом контейнер снёс трёхдюймовой толщины дерево, отскочил от земли возле моей головы и улетел в джунгли. «Господи Иисусе!» — взвизнул я, умудрившись вскочить из положения лёжа в положение стоя одним движением. Шарп объяснил мне, что это было. Какая недальновидность! Конечно же, контейнер должен был где-то упасть. Я и не подумал, что он может упасть на меня. Вот вам пример безграничной глупости: с неба падают железные чушки размером с двигатель от «Крайслера», а я даже не надел каску. Ещё один урок выживания. С тех пор я всегда надевал каску, когда запускались осветительные ракеты. В то же время я осознавал тот факт, что если один из контейнеров приземлится мне на макушку, в каске или без неё, я закончу жизнь с очень короткой шеей и головой, застрявшей между лёгкими.
К этому моменту, мы уже 2 недели находились на операции. ВК и войска США отщипывали друг у друга маленькие кусочки, которые в сумме начинали что-то значить. Мы убивали друг у друга по одному-два человека по всей оперативной зоне. Если включить сюда ещё примерно сотню убитых и раненых в батальоне 1/16 во время их большого боя, то наша операция внесла существенный вклад в показатели американских потерь за неделю.
Дома, Америка получала цифры потерь за предыдущую неделю по четвергам в вечернем выпуске новостей. Некоторые специально смотрели именно эту передачу, чтобы узнать о потерях, потому что следили за войной неделю за неделей. Оценочные потери ВК тоже приводились, и всегда в несколько раз превышали наши. Наши в последнее время начали расти. По сообщениям газеты «Stars and Stripes» за последнюю неделю американские потери – с 26 февраля по 4 марта – составили 232 погибших, 1381 раненый и 4 пропавших без вести, всего 1617 человек. Это более чем на 400 человек больше предыдущего рекорда, поставленного в январе во время «Седар-Фоллс». Потери не казались такими уж тяжёлыми, учитывая, что у нас было примерно 450 тысяч военнослужащих во Вьетнаме. Но потери выглядели гораздо тяжелее, если принять во внимание, что все они приходились на ту небольшую часть военнослужащих, что составляли передовые боевые части — бронетанковые войска, артиллерию, пехоту и экипажи самолётов и вертолётов.
Цифры потерь становились крупными новостями везде, даже в «Stars and Stripes». Одного из их фотографов отправили вместе с 1-ым взводом на утреннее патрулирование, чтобы сделать фотографии солдат в бою. Совершенно не стесняясь оказаться на первой странице газет, как Сержант Рок, лично возглавивший завоевание провинции Тай Нинь, я принимал мужественные позы при каждой возможности. Свою каску я сдвинул на затылок, чтобы лицо оказалось более открытым. Винтовку я держал выше, чем обычно, чтобы её лучше было видно, и первый раз я пожалел, что у меня нет штыка. Он бы круто смотрелся на стволе моей М-16. Каждую позу я старательно удерживал, не двигаясь по несколько секунд, чтобы дать фотографу достаточно времени, чтобы сделать кадр со мной, если он захочет.
Он даже не подошёл, чтобы меня снять. Он даже не собирался тратить плёнку на то, что не горело и не истекало кровью. В довершение у этого придурка не было с собой оружия, даже пистолета. Случись нам вляпаться в неприятности, для нас он не стоил бы и выеденного яйца. Он, наверное, воображал, что ВК будут обращаться с ним цивилизованно, раз он безоружен и больше корреспондент, чем комбатант. Что за идиотизм! Так или иначе, патруль не встретил противника, и фотограф не снял ни единой фотографии со мной или с чем-либо ещё.
Мы вернулись в роту на остаток дня, и он оказался столь же ужасным, сколь и абсурдным. Какие-то настоящие сайгонские коммандос ехали к нам посмотреть, как мы устраиваем засады. Мы должны были устроить засаду в 15-00, потому что им надо было вернуться обратно до темноты. Нам сказали провести хорошее представление. Командование даже выдало нам разноцветную камуфляжную раскраску для лица, которой я не видел с начальной подготовки. Мы прикрепили себе к каскам веточки и помогли друг другу укрыться листьями после того, как залегли на позициях. Мы делали кучу ерунды, которой обычно никогда не занимались, чтобы показать этим парням, как выглядит «настоящая» засада. Глупость чистой воды.
Фэйрмен тоже припёрся, хотя его не звали. Он смеялся, отпускал саркастические замечания и подавал бесплатные советы. Затем он начал пинать небольшие комья земли в мою сторону.
«Роннау, давай я тебе помогу», — приговаривал он с немалой долей веселья в голосе, – «Тебе, кажется, надо получше замаскироваться».
Пыль оседала на каплях пота, покрывавших мои руки, шею, лицо и превращалась в липкую неприятную массу.
— Ну, спасибо, сержант, — ответил я насмешливым тоном.
— Тебе надо хорошо спрятаться, — заявил Фэйрмен, пиная на меня ещё несколько кучек грязи.

Солнце жарило нас, словно отбивные не гриле. Мы были несчастны. К сожалению, наша аудитория опоздала на полтора часа, и, в довершение, когда они прибыли, мы не могли осыпать их грубостями или едкими замечаниями, потому что все они оказались капитанами и майорами. Какая досада! Это было нелепо до предела.
На следующий день была зарплата. Помимо всех эти развлечений нам ещё и дадут денег, вот так радость. Армия строго держалась правил, даже когда шла война и прислала кассира прямо в поле с ящиком денег и пачкой бланков для денежных переводов. Как обычно, я отправил домой перевод на 125 долларов. Как и половина всех джи-ай во Вьетнаме, я копил деньги, чтобы после возвращения в Мир купить супер-тачку своей мечты, непременно с красно-жёлтыми языками пламени на капоте и колёсных арках. Остаток зарплаты, 30 или 40 долларов, я получил в военной валюте. На месяц этого было более, чем достаточно, учитывая, что большую часть времени мы находились в джунглях, где нельзя было ничего купить.
Мой базовый оклад составлял 100 долларов в месяц. Они по-прежнему платили мне, как рядовому, хотя каждого полагалось повысить до рядового 1-го класса просто за то, что он вышел из самолёта в зоне боевых действий. Ещё они доплачивали мне дополнительные 8 долларов за заокеанскую командировку и 65 долларов надбавки за опасность службы. Если прибегнуть к математике, то выходило, что моя боевая выплата за вчерашнюю засаду от заката до рассвета составила примерно $1.07.
Налогов с нас не брали, потому что не надо было платить за доходы, полученные во Вьетнаме. Они отжимали у меня 4 доллара 42 цента на социальное страхование. Тут, похоже, чувство меры им совсем изменило – принудительно собирать деньги на пенсию у солдат, многие из которых до пенсии не доживут. Ну ладно, по крайней мере, нам платили. Я не уверен, что у наших противников было так же.
На следующий день после зарплаты нас отправили на взводный патруль, который прошёл без значимых результатов, хотя в нём был краткий эпизод чрезвычайного испуга и почти паники. Арт Кордова, сообразительный мексиканец из Альбукерке, с семью месяцами Вьетнама за плечами, шёл головным. Внезапно, его напугали два оленя, выскочившие прямо перед ним. Они были размером с датского дога, у нас в Штатах это вид не водится. Это была необычная встреча, потому что во Вьетнаме нам редко попадались крупные животные. Большинство из них оказались умнее нас и уже покинули эту местность. За всё время службы в армии и ни разу не встречал человека, кто сказал бы мне, что видел слона или тигра, двух наиболее величественных обитателей Вьетнама.
То самое касалось и экзотических птиц с огромными клювами, которых можно было ожидать встретить в глубине джунглей. Иногда мы видели каким-то мелких, непримечательных птичек, наподобие обычных воробьёв, вот, в общем, и все. Мы ни разу не видели ничего напоминающего ярко раскрашенных, похожих на попугаев созданий, издающих пронзительные крики в любом фильме про войну в Азии, когда немногочисленные джи-ай пытаются соблюдать тишину и спрятаться от врага. Я полагаю, что крупные птицы, как и крупные животные, ушли из этой местности.
От оленей Кордова сделался ещё более беспокойным и дёрганым. Позднее в тот же день он снова шёл пойнтмэном. Сержант Шарп и Лопес с рацией шли за ним. По пути Кордова заметил характерный электродетонационный провод, который зачастую используют для подрыва мин. Он тут же принялся орать «Клаймор, клаймор, клаймор!». Я никогда раньше не видел такого ужаса на человеческом лице. Ещё я никогда не видел, чтобы люди пригибались так низко к земле и так быстро разбегались , словно крабы на морском берегу, спасающиеся бегством от туристов. Я тоже пригнулся и поспешно отбежал.
Когда взрыва не произошло, мы осторожно обошли провод и проследовали до его концов. Ни на том, ни на другом конце не оказалось ни взрывчатки, ни ВК. Тем не менее, провод навёл ужас на всё отделение.
За 6 недель до моего прибытия взвод раскапывал могилу, когда «клаймор» накрыл семерых парней. 4 погибли. Таким образом, все наши парни видели взрыв «клаймора» вблизи. После сегодняшнего испуга все на некоторое время стали нервными и, казалось, истерически хихикали, обсуждая возможные последствия.
Неподалёку должна была быть деревня. Когда мы остановились на остаток дня и окопались, парочка местных детей, лет по 10, подошли, продавая газировку и сладости. У них собой были металлические вёдра с небольшим количеством льда для охлаждения. От вида выставленного на продажу мороженого я чуть не намочил себе штаны. Я несколько месяцев не пробовал натуральных молочных продуктов. Видения, как я припадаю к сладкому ванильному наслаждению, какое можно найти только в середине апельсинового мороженого « Dreamsicle», вставали у меня перед глазами. Откусив один раз, я зашвырнул мороженое в ближайшие кусты, со всей силы. Вкус был откровенно мерзким. Я думаю, они добавляли туда свиное или буйволиное молоко. Ещё минуту мне казалось, что я вот-вот проблююсь. Дети ещё продавали маленькие пирожки, которые я отказался пробовать. Я купил тепловатую «Кока-колу» за 30 пиастров, чтобы смыть вкус подозрительного мороженого. К сожалению, мне пришло в голову, что если местные младшие школьники знают, где мы окапываемся на ночь, то местные вьетконговцы это знают не хуже.
Знали они про наше местонахождение, или нет, но ВК не беспокоили нас в ту ночь и во время патрулирования на следующий день. Патрулирование результатов не принесло. Раз мы ничего не нашли, то продолжали искать. Меня это выматывало. Война – игра для молодых. Половина кинозвёзд в военных фильмах, что мне довелось посмотреть, выглядели слишком старыми для подобных походов.
Когда нас везли вертолётом обратно к периметру на ночёвку, моё место оказалось рядом с открытой дверью. Обычно, сидя на таком месте, я немного отклонялся назад, чтобы в случае, если меня подстрелят или я по какой-то причине потеряю сознание, я упал бы внутрь, а не за дверь. В этот раз я отклонился внутрь вертолёта, опасаясь, что могу уснуть от усталости и выпасть наружу.
На следующий день в 08-00 часов небо было ясным, а воздух уже прогрелся. Мы, в полном снаряжении и готовые отправляться, примерно час толклись на месте, пока ротные офицеры и командиры взводов совещались с командованием батальона. После долгих радиопереговоров и сравнения карт походный порядок – то есть распределение, какие роты и взводы будут прокладывать путь, а какие пойдут на флангах или прикроют тыл – был установлен. Были назначены радиочастоты и завершено согласование действий с артиллерийской поддержкой и вертолётными подразделениями.
Кто-то спросил у Фэйрмена, что у нас на сегодня. Он дал ничего не значащий ответ, и главного не выболтал. Затем он обратился к капитану Бёрку, что собирается пройти со взводом на другую сторону периметра, чтобы получить наши походные указания. У него как будто бы не нашлось к тому серьёзного повода, когда капитан его об этом спросил, однако разрешение он всё равно получил.
Мы остановились у склада боеприпасов, трёх футов глубиной и 30 футов в диаметре, наполненной всеми типами патронов и гранат, о каких только может мечтать пехота. Мы его толком не рассматривали, пока Фэйрмен не начал говорить. Он сказал, что мы сейчас выходим на 8 километров в большой лагерь СВА на границе с Камбоджей. Если лагерь никто не защищает, мы входим в него, захватываем и уничтожаем. Кто-то спросил, что будет, если его защищают СВА. Фэйрмен спокойно ответил, что даже если там сидит сам Хо Ши Мин и вся северовьетнамская армия, мы всё равно входим в лагерь, захватываем его и уничтожаем. Нам придётся идти на штурм. Затем он добавил равнодушным монотонным голосом, что если у кого-то из нас недостаточно боеприпасов или если кто-нибудь просто хочет запастись получше, то склад открыт для всех желающих. Мы может взять всё, что понравится. Лишь потом я понял, что Фэйрмен играл на нас, как на хорошо настроенной скрипке.
Вскоре склад выглядел, как универмаг наутро после распродажи на День Благодарения. Солдаты усердно рылись в контейнерах в поисках конкретного нужного им вида патронов или гранат. Несколько парней повесили на себя дополнительные пулемётные ленты. Имея в ближайшем будущем лагерь СВА, я тоже решил увеличить свою ношу. Я сделал это, надев ещё 2 стопатронные ленты для пулемёта. Теперь мою грудь пересекали крест-накрест 8 лент, свисающих с плеч. Они были тяжёлыми, громоздкими и сразу становилось ясно, почему кольчужные доспехи исчезли ещё в 16-м веке. Тем не менее, я носил 8 лент до конца службы. У меня из головы не выходила мысль, что если пуля или даже осколок попадёт мне в грудь, то от удара могут сдетонировать один или несколько патронов. К счастью, ленты удобнее всего было носить так, что головные части патронов смотрели в противоположную от головы сторону.
После того, как мы перерыли склад боеприпасов, у нас ещё оставалось несколько свободных минут, прежде чем отправиться в путь на весь день. Пока мы стояли, Фэйрмен рассказал, что нам повезло, что мы в джунглях, потому что прошлой ночью , пока мы спали, ВК обрушили на наши базы в Лонг Бинь, Бьен Хоа, Ди Ан, Лай Кхе и в других местах более тысячи миномётных залпов. Некоторые из них на самом деле могли оказаться ракетами. Были повреждения и потери, но деталей Фэйрмен не знал. На долю Лай Кхе выпало больше сотни мин.
Наш поход проходил без событий, и лагерь, к счастью, никто не оборонял. Место выглядело впечатляюще в сравнении с теми, что мы видели ранее. Помимо обычных складов и бараков тут была столовая с достаточным количеством скамей и столов, чтобы накормить десятки человек одновременно. Там также была отдельная кухня, с металлическими стульями, плитами и всеми разновидностями кухонной утвари. Очевидно, всё это предназначалось отнюдь не для пары кое-как вооружённых парней. Объект такого размаха был построен для сил масштаба роты или батальона и означал, что вокруг этого места полно вражеских войск, даже если мы их не видим прямо сейчас. Это давало повод для размышлений, даже для беспокойства. Возможно, они следили за нами и пересчитали нас для оформления своих планов. Мы разгромили и поломали всё, что смогли и подожгли здания перед уходом.
В тот вечер мы сидели в лагере, когда прогремела короткая россыпь выстрелов на периметре справа от нас, примерно в ста метрах. Мы ещё не спали, но уже достаточно стемнело, чтобы мы не смогли увидеть, что происходит. Мы просто слушали. Всё закончилось через полминуты и забыто нами через пять.
Утром нам сообщили, что пара ВК, которые не смотрели, куда идут, нечаянно забрели внутрь периметра. Джи-ай и ВК одновременно заметили друг друга и обменялись выстрелами. Двое джи-ай из роты «А» были убиты. Никто не знал, удалось ли найти тела ВК или следы крови. Когда мы вышли на патрулирование, наш маршрут не пролегал по тем местам, где была перестрелка с ВК, так что мы не могли сами поискать кровь. На расстоянии в один или два клика мы наткнулись ещё на один лагерь. Там нашлись винтовки, миномётные мины и целая гора патронов к ручному оружию. Оружие ценилось на вес золота. Наш улов должен был осчастливить командование в Лай Кхе и Сайгоне.
Интересно, что многие боеприпасы из стран коммунистического блока делались на один шаг калибра больше, чем наши. У нас был пулемёт 50-го калибра, у них – 51-го. У нас 81-миллиметровый миномёт, у них 82-миллиметровый. С таким расхождением в размерах, наши боеприпасы подходили к их оружию, но их боеприпасы в нашем оружии использовать было нельзя. Эта уловка была порождением «холодной войны», которую они рассматривали, как участие в многочисленных вооружённых конфликтах по всему земному шару до тех пор, пока либо капитализм, либо коммунизм не одержит верх и не воцарится над миром.
Самая интересная находка в тот день обнаружилась в маленькой узкой траншее, накрытой свежезамаскированной крышей. Парень 4-го отделения полез внутрь в поисках сокровищ. Он высунул голову наружу и протянул мне кусок ткани, чтобы я его вытянул. Это оказался целый военный парашют. В траншее также отыскались личные жетоны лётчика, из чего я сделал вывод, что он попал в плен. К сожалению, я не смог посмотреть его имя, чтобы разыскать его в дальнейшем, и жетоны ушли по командной цепочке, чтобы известить вышестоящее начальство в Сайгоне.
Днём позже мы вылетели на ротное патрулирование не нашли там ничего, кроме военной авиации. Реактивные истребители F-4 «Фантом» бомбили и обстреливали участок прямо перед нами. Я не знаю, почему. Возможно, там было что, что надо было убрать до нашего прибытия.
Обстрелы земли с самолётов для нас были чем-то новым. Обычно ближняя воздушная поддержка состояла только из бомб. F-4 не имели встроенных пушек. Они могли стрелять, только если на них снизу устанавливались специальные контейнеры со скорострельными пушками «Вулкан». Мы нечасто такое видели. «Фантомы» проносились прямо над головой со своими 20-миллиметровыми пушками, торчащими из пасти. Пули вылетали так часто, что нельзя было различить отдельные выстрелы. Мы слышали просто протяжный, странный механический визг, который трудно описать. Пустые латунные гильзы сыпались на нас. Некоторые падали на землю с металлическим лязгом и отскакивали в сторону. Мы нашли на земле пару осечных патронов. Если патрон не срабатывал, механизм пушки, по-видимому, просто выбрасывал его вместе с гильзами. При весе в фунт или чуть побольше, они могли с лёгкостью продырявить человека, словно гигантские сосульки, или взорваться от удара. Вот ещё напасть! На войне есть много способов погибнуть и почти все они неприятные.
Когда мы вернулись в лагере, там полным ходом шла раздача почты. Я получил несколько писем от мамы с кучей газетных вырезок из «Los Angeles Times» и «Long Beach Press-Telegram», которые мы все вместе охотно прочли. Как писали газеты, с 14-го по 21-е февраля, пока мы разносили все эти хижины, мы на само деле участвовали в отдельной операции под названием «Тусон». Мы о такой и не слышали.
Могло ли сообщение между высшим командованием и нами, мелкими сошками в самом низу стать ещё хуже? Мы и впрямь были, как говорят «первыми, кто идёт и последними, кто узнаёт». Потребовались старые газетные вырезки и маленькая карта с другого конца планеты, чтобы показать нам, где мы были, в какой операции участвовали и сколько имущества ВК мы захватили и уничтожили. Вот убожество! Я чувствовал себя, словно Гречка в сериале «Our Gang». Все указывали мне, что делать, но никто не говорил зачем и что происходит.
Передовицы говорили о «Джанкшен-Сити», как о крупнейшей операции во всей войне. Предыдущий рекорд принадлежал «Седар-Фоллс». Заголовок гласил «ЗАПАДНЯ-ПОДКОВА» с подзаголовком «ДЕСАНТНИКИ ПРОКЛАДЫВАЮТ ПУТЬ». Это всех задевало и вызывало гоготание и многочисленные ругательства. Там также упоминались антивоенные протесты в Америке. «Ястребы» на телевидении и в новостях годами твердили о прямой зависимости между растущей антивоенной активностью и повышенной активностью ВК во Вьетнаме. Они говорили, будто одно вызывает другое. Я не могу этого подтвердить. Я не заметил никакой связи.
Ко мне подошёл Ортис. Он попросил пятицентовый пакетик растворимого напитка «Чу-Чу Черри», и я ему его подарил. Он напоминал порошковый «Кул-Эйд», только лучше. Моя мама клала пятицентовые пакетики напитка в некоторые письма. Были и другие вкусы, например «Рутин-Тутин Рутбир» или «Индейский апельсин». Меня страшно удивляло, почему другие матери не присылали своим детям эту штуку. Она была прекрасна.
Ортис был благодарен и вручил мне комок взрывчатки С-4 размером с теннисный мяч в виде ответного подарка. Для того, чтобы вскипятить воду или разогреть еду, не было топлива лучше, чем С-4. В каждом «клайморе» находилось около полутора фунтов этого вещества. Просто отковыряйте пластиковую крышку при помощи штыка и выскребите взрывчатку. Возьмите кусочек размером с лесной орех и разомните его, словно тесто, чтобы не было комков. Затем подожгите с помощью спичек или сигареты. Она будет гореть ярко-белым пламенем, давая достаточно тепла, чтобы привести в действие паровую машину, довести до полного кипения чашку воды, или сделать банку свинины в подливке такой горячей, что вы не сможете её есть. Однако, нужна была осторожность. Если вы оказались недостаточно искусны в пекарном деле и не смогли размять все комки, эта дрянь иногда взрывалась.
Соя первым показал мне, как готовить на С-4. Он так же заявил, что её можно использовать вместо жевательной резинки. Закинув в рот небольшой комочек, он принялся жевать. Я наблюдал за ним с осторожностью, ожидая, что сейчас его голова взорвётся. Использовать взрывчатку вместо жвачки не было необходимости — в каждый паёк входила маленькая пачка "Chiclets". Я не хотел показаться полным слабаком, что заставило меня тоже пожевать маленький кусочек. Он был похож на резину и на вкус очень напоминал жидкость для зажигалок "Ронсон", которая однажды случайно попала мне в рот. Эта штука, должно быть, содержала много нитратов, как ТНТ, потому у меня от неё тут же разболелась голова, острая боль во лбу, какая бывает, если слишком быстро есть мороженое. Я почти сразу её выплюнул.
Одним из наиболее важных аспектов использования С-4 для готовки было то, что приходилось быть очень аккуратным с останками "клаймора". Их следовало тщательно спрятать. Армия не одобряла уничтожения сорокадолларовой противопехотной мины ради того, чтобы подогреть чашечку кофе.
Ходили слухи, что некоторые парни собирали обратно опустошённые мины и носили их вместо полных, чтобы облегчить свою ношу. На мой взгляд, эта история столь неправдоподобна, что её даже нельзя отнести к легендам джунглей, которые могут оказаться правдой. Ни один 11-Браво, "стоящий своей соли", не поставит нерабочую мину напротив своей ячейки на ночь. Так нельзя одурачить никого, кроме самого себя. Это просто немыслимо.
Ещё один менее эффективный способ разогреть еды заключался в том, чтобы смешать репеллент от насекомых с содержимым маленькой баночки арахисового масла из пайка. Такая каша могла медленно гореть, словно "Стерно" для нищих. Она могла разогреть еду, но не могла сделать ей по-настоящему горячей или вскипятить воду. Страдая от недостатка калорий и сражаясь с потерей веса, я не пользовался этим методом, а просто съедал всё своё арахисовое масло. Мы почти никогда не пытались готовить на костре. Чаще всего всё вокруг было слишком зелёным и слишком сырым, чтобы гореть. Если же оно загоралось, то вы превращались в индейца, посылающего противнику дымовые сигналы.
Наше следующее патрулирование проходило совместно с танками и бронетранспортёрами из 1-го дивизиона 4-й кавалерийской дивизии, "Кватерхорс". На борту одной из машин, бронетранспортёра, была намалёвана надпись "УЧЁТ ГУКОВ" печатными буквами и ниже несколько маленьких человечков. Человечки были ВК в характерных конических шляпах. По моей оценке, они заявляли о 8 или 9 жертвах, что было чертовски много для одного человека или машины. Это напомнило мне о самолётах времён Второй Мировой войны, с рядами бомбочек или фашистских флажков, нарисованных на кабине пилота. Это было типа круто.
Такое патрулирование имело свои преимущества. Во-первых, с танками мы шли в более расслабленном темпе. Они не могли преодолевать многие препятствия, через которые могли пройти мы, и должны были двигаться с осторожностью и продуманно. Если растительность оказывалась слишком плотной, склон слишком крутым, а ручей слишком глубоким, им приходилось разворачиваться и искать объезд. То и дело мы стояли на их флангах, остужая ноги, пока они выполняли манёвры по развороту пятидесятитонных чудовищ и искали новый способ попасть из точки А в точку Б.
Ещё танковые экипажи обожали стрелять из своих 90-миллиметровых пушек. Они любили разносить предметы нажатием кнопки, что ощутимо сокращало нашу работу. Мы находили хижину или бункер, а затем, вместо того, чтобы надрывать себе задницы, разбирая чёртову постройку, просто предоставляли танкам аннигилировать её парочкой пушечных залпов. Пока они опускали ствол, мы бежали в укрытие, вновь высовывая головы после выстрела, чтобы поглазеть на оставшиеся развалины.
Самым главным было то количество припасов, которое возили с собой эти парни. У них было всего навалом. Пайки они возили ящиками и запивали их галлонами газировки. Почти любая бронированная машина во Вьетнаме возила больше "Кока-Колы" и "Пепси", чем небольшой ночной магазинчик. Алкогольные напитки в поле не одобрялись, так что пива они возили только на пол-магазина. Они не могли позволить себе снабжать нас напитками в банках, но щедро одаривали нас пятигаллонными канистрами свежей воды. Для нас это было чудесно. Это означало, что нам не придётся экономить воду или следовать общепринятому правилу не допивать последние несколько глотков из последней фляги. Когда рядом были танки, мы могли пить, как сошедшие на берег моряки. Если у нас заканчивалась вода, танкисты давали нам наполнить наши фляги.
Несмотря на очевидные плюсы жизни за бронёй, пехота смотрела на гусеничные машины с некоторым недоверием. Они были слишком шумными, слишком жаркими, и, самое главное, слишком опасными. Они притягивали гранаты и мины, как помойки притягивают мух. Они всё время взрывались, объятые пламенем.
Кто бы ни отвечал за отправку «Кватерхорс» с нами, он обладал инсайдерской информацией и заранее знал, что мы должны найти. Это был самый обширный и обустроенный лагерь за всё время. Десятки каркасных построек соединялись деревянными тротуарами. Там даже было электричество, подаваемое несколькими бензиновыми генераторами. Генераторы были такие здоровые, что только восемь наших могли поднять один из них, чтобы погрузить на бронетранспортёр, без которого их было бы невозможно вывезти. Даже просто протащить эти чёртовы штуковины на несколько футов оказалось непосильным трудом, что говорить о том, чтобы принести их сквозь джунгли за много миль от ближайшей дороги. Усилия, которые маленькие человечки потратили, чтобы доставить генераторы в лагерь, трудно было даже представить.
В некоторых хижинах имелось электрическое освещение. 50 или 60 велосипедов использовались для доставки припасов в этот конечный пункт тропы Хо Ши Мина. В швейной комнате мы нашли 5 больших электрических швейных машин, много серой материи и большую кучу белых лифчиков с чрезвычайно щедрым по азиатским стандартам размером чашечек. Я так никогда и не нашёл им объяснения. Возможно, это было начало какого-то нового секретного оружия. Сборочная линия на фабрике по производству «клайморов» изрядно впечатляла и давала пищу для размышлений. Множество мелких и средних поросят шныряли в загонах. Танкисты расхватали их, чтобы потом съесть или подарить сельским жителям. Это было логично, потому мы их унести не могли. Офицеры прикарманили несколько шёлковых вьетконговских флагов. Это было в порядке вещей. На самом деле ВК не мели своего флага, а просто использовали флаг Северного Вьетнама. Полагаю, это кое-что говорит о том, кто на самом деле заправлял делами у ВК.
Когда мы покидали это место, вся бронетехника была нагружена такими кучами барахла, что напоминала грузовик Джеда Клампетта из сериала «The Beverly Hillbillies». Мы ни за что не смогли бы вывезти оттуда всё оружие и контрабанду без помощи «Кватерхорс». Моим сувениром в тот день стало мачете с выгравированной на лезвии надписью. Слова показались мне скорее китайскими, нежели вьетнамскими.
Мы не слишком хорошо умели подкрадываться к врагу. Мы определённо не были так хороши, как солдаты Джеффа Чендлера в «Разбойниках Меррила». Я подозреваю, что и настоящие «разбойники» были не столь беззвучными, как их киноверсия. Так просто не бывает. Даже без грохочущих рядом танков 200 человек вряд ли смогут идти пешком, не поднимая шума. ВК всегда слышали нас и убегали. Они хотели победить по-партизански, выбивая нас по одному ловушками и снайперами. В целом они избегали крупных битв, где могли быть большие потери. Вот почему лагеря были пусты. В этом заключался их план войны.
В сумерках мы окопались. Тайнс присел возле дерева передохнуть. ЩЁЛК! Змея на дереве возмутилась вторжением и укусила Тайнса за ногу, прямо над коленом. Укус проник сквозь ткань и оставил на коже две точки – следы зубов. У себя в центре Лос-Анджелеса Тайнс никогда не подвергался нападениям змей, оказался не подготовлен и сильно заволновался. Сиверинг зарубил рептилию лопаткой.
Мы не привыкли иметь дело со змеиными укусами. Они не так часто случались. Мы решили отправить Тайнса на медэваке, не слушая, что говорят герпетологи-любители из массовки. Так его смогут осмотреть в медпункте, если вдруг появятся серьёзные медицинские симптомы. Было уже довольно темно, когда его увезли. Конечно, будучи пехотинцами, мы не оказались достаточно сообразительны, чтобы отправить заодно и змею для идентификации, чтобы доктора могли подобрать для Тайнса оптимальный план лечения.
В последнюю минуту меня и Сиверинга отправили на 50 метров за периметр в качестве поста прослушивания из двух человек. Первые несколько часов всё шло хорошо. Затем один или несколько ВК, исследовавших наши позиции, были замечены из одной ячейки нашего взвода, где был прибор «Starlight Scope». Это устройство, которое позволяет видеть в темноте. Головной ВК находился не более чем в 25 метрах от периметра, что означало, что он был у нас за спиной, между нашим постом и остальной частью роты.
Мы пребывали в неведении относительно лазутчиков, пока я не взял рацию в 23-00, чтобы начать свой час дежурства. В 23-05 я надел наушники, чтобы после вызова доложить обстановку с помощью щелчков. В наушниках я услышал, как солдат со «Starlight Scopeом» докладывает командиру, что заметил прямо за периметром ВК. ВК находился немного в стороне, так что прикрывавший ячейку «клаймор» не задел бы его при подрыве. Капитан Бёрк по радио приказал не стрелять и не выдавать свою позицию. Он посоветовал продолжать наблюдение за противником и не подрывать «клаймор», если только ВК не сменит позицию так, чтобы его накрыло. Разговор окончился.
Эпизод заставил меня понервничать, это мягко говоря. Я не знал, в какой именно ячейке был «Starlight Scope», что означало, что я не мог понять, находился ли враг левее или правее позади меня. Обстановка заставила меня изо всех сил прислушиваться к звукам вокруг. Пару раз я на несколько секунд задерживал дыхание, чтобы услышать всё, что возможно. Моя голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, пока я пристально вглядывался в окружающую меня тьму. В ту ночь почти не светила луна, которая могла бы помочь мне видеть. Я был весь напряжён. В течение остатка часа больше не было радиопереговоров и мины не взрывались.
В полночь я вкратце шёпотом изложил события Сиверингу, прежде чем лечь спать. Мои дальнейшие часы дежурства в ту ночь были более нервными, чем обычно. Я по-прежнему не знал, где находится ВК. На следующий день, когда мы вернулись в роту, нам сказали, что замеченные ВК ушли где-то после полуночи и просто исчезли.
Нам также объявили, что все мы посвятим день рытью траншей от ячейки к ячейке по всей протяжённости периметра, так, как это делали в Первую Мировую войну. Как будто генерал Першинг вновь объявился в Пентагоне и начал отдавать приказы. В последние две недели мы использовали в качестве оборонительного периметра одно и то же место. Когда мы уходили на патрулирование, его занимали другие подразделения. Когда другие подразделения уходили, мы занимали периметр. Без сомнения, ВК знали, где он располагается. Казалось, наши командиры поддерживали Юлия Цезаря, который утверждал, что если удерживаешь позицию на вражеской территории в течение 2 недель, то надо строить форт для обороны. Таков был план. Мы должны были укрепить нашу оборону окопами.
Шарпу, похоже, нравилось быть копателем канав. Он вслух размышлял, что провести день на земляных работах внутри периметра означает, что мы не рискуем за его пределами. По его словам, мы можем отрыть несколько футов траншеи и оказаться на один день ближе к отправке домой живыми. Тем не менее, приятно было на следующий день отправиться на охрану дороги. Мы стояли достаточно близко от периметра, чтобы нас прикрывал защитный зонтик наших миномётов, недостаточно близко, чтобы участвовать в рытье окопов и не настолько далеко, чтобы найти какой-нибудь лагерь.
Для это выдался удачный день. Я сыграл в почтовую рулетку и выиграл. Письма пересылались в поле каждые несколько дней. Посылки из дома – нет. Если приходила посылка, вас извещали о её прибытии и спрашивали, желаете ли вы, чтобы её прислали в поле или оставили в Лай Кхе. Уловка была в том, что то, что приходило, оставалось у вас. Не было никакой возможности отправить посылку обратно в вашу тумбочку в Лай Кхе. Если в посылке оказывалось полное издание «Британской энциклопедии», вам приходилось таскать её с собой до окончания операции, сколько бы она ни тянулась, или выбросить её. Ранее один из парней получил посылку, в котором оказался большой плюшевый медведь. Через 2 дня героических усилий он вышвырнул медведя в ручей и пронаблюдал, как тот уплывает. Мы хотели обстрелять его, но Шарп отклонил предложение из-за его шумности.
Моя посылка оказалась приятной, как Рождество. Она была маленькая, завёрнута в светло-коричневую бумагу из разрезанных бакалейных пакетов из «Сэйфвей». На посылке было больше обычного белой бечёвки и скотча, чтобы противостоять физическим повреждениям со стороны армейской почтовой службы. Вес и размер тут же подсказали мне, что внутри находятся две книги в мягких обложках. Почерк моей мамы на ярлычке с адресом подсказал мне, что это хорошие книги. Это оказались «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте и «Раввин» Ноя Гордона.
Как только мы расположились на день на наших сторожевых позициях у дороги, я открыл книгу Капоте. На некоторое время я перенёсся в Канзас. Это была приятная смена обстановки. Затем на всех парах яростной рысью примчался Фэйрмен. Его лицо пылало, он отдавал команды, не снижая темпа и даже не глядя на нас.
3-й взвод вылетел на вертолётах в патрулирование. Теперь их прижало к земле вражеским огнём, и наш взвод отправлялся на помощь вызволять их. Нам надо было бегом собираться, выдвигаться на шоссе, и бежать трусцой некоторое расстояние до поляны, где вертолёты смогут приземлиться и подобрать нас. Вскоре звуки вертолётных моторов вдали обернулись эскадрильей «Желтые Куртки» из 1-го авиационного батальона, летящей прямо над верхушками и деревьев и приземляющейся на поляне. Полёт оказался слишком коротким, чтобы расслабиться, всего 5 или 6 минут. Начало нашего снижения говорило об окончании полёта, а угол снижения – о его срочности. Как обычно, щелканье и перещёлкивание винтовочных затворов, верный признак беспокойства у пехоты, раздавалось сквозь вой мотора. Некоторые парни во время полёта по несколько раз вытаскивали из винтовок магазины, чтобы убедиться, что они по-прежнему полны патронов.
На высоте примерно 300 футов Смиттерс и я вылезли на полоз с левого борта. Восточная часть зоны высадки, казалось, горела. Отдельные трассеры проносились вокруг под странными углами. Один из них взвился в нашу сторону и исчез над головой бортового стрелка. Меня передёрнуло. Бортовой стрелок тут же взбесился и выпустил сотню пуль, или около того, в место происхождения трассера. На высоте примерно в 200 футов ганшип слева от нас выстрелил из обоих ракетных контейнеров, выпустив 2 дюжины ракеты, которые врезались в деревья внизу. Неожиданное извержение вулкана перепугало меня так, что мне пришлось схватиться за сиденье бортового стрелка, чтобы не вывалиться за борт и не спикировать рыбкой в зону высадки. Взрыв ракет как будто разбудил всех остальных бортстрелков, так что все они одновременно стреляли в окружающие зону высадки джунгли в течение последних драгоценных секунд перед нашим приземлением.
К счастью, когда мы выпрыгнули, воды на рисовом поле, послужившем зоной высадки, оказалось всего на фут, и она не сильно нас задержала. Мы быстро добрались до края поля, где собрались позади и левее 3-го взвода, который оказался прижат огнём на верху насыпи, ведущей от зоны высадки. Вокруг нас клубился зелёный дым. Это был дежурный цвет, который указывал вертолётам, где мы и куда им не следует стрелять из пулемётов и выпускать ракеты. Треск ручного оружия раздавался с вершины насыпи и за ней. Никто из тех, кого я мог видеть, не стрелял. Мы все лежали, прижавшись к земле, гадая, что происходит впереди и почему мы не уходим из зоны высадки.
Все, что я знал наверняка – то, что это место было сраным дерьмом. Мне ещё пришло в голову, что лучше всего двигаться по возможности с первой волной. В таком случае, если зона высадка оказалась горячей, как в этот раз, и мы все оказались в глубокой жопе, как в этот раз, то вы, по крайней мере, будете лучше знать, что происходит, если будете находиться там с самого начала. Возможно, так будет проще выжить. Те, кто идёт во второй или третьей волне, попадают в то же дерьмо, но им тяжелее будет понять, в чём дело. Это может вылиться в неприятности.
Моё туловище было сухим, на насыпи, а мои ноги лежали в воде на рисовом поле. Стрельба над нами то оживлялась, то затихала, и пули регулярно пролетали над нашими головами. Метрах в 10 от нас по насыпи торчал толстый ствол дерева, в который то и дело попадали пули. Некоторые отлетали от твёрдой древесины и падали в грязь вокруг нас. Самый горячие шипели. Ни одна не упала достаточно близко, чтобы припрятать её в качестве сувенира.
Крупный, несколько полноватый парень из 3-го взвода по фамилии Чикарелли лежал справа и выше по склону от меня. Конечно же, ему, как самому толстому во всём взводе, дали огнемёт. Везде пользовались одной и той логикой. Были ли вы самым большим из-за жира или из-за мускулов, вы всё равно получали самое тяжелое и сложное оружие из всего, что приходилось носить с собой. Наверное, потому что окружающим не так мучительно видеть какого-нибудь задохлика или середнячка, таскающего 70-фунтовый комплект огнемётного снаряжения.
Минуты шли, гравитация постепенно стянула Чикарелли по склону по несколько дюймов за раз, пока он не очутился рядом со мной. Угостив меня сигаретой, он разразился длинным и комичным горестным монологом о том, как он попал во Вьетнам. Всё это была сплошная ошибка. Он вступил в армию, чтобы играть на валторне, чем он зарабатывал в гражданской жизни. Он думал, что раз он играет в оркестре, то не попадёт на войну. Он всё разузнал заранее. Затем, как только он расписался над пунктирной линией, у него отобрали валторну, запихнули его в пехоту, отправили во Вьетнам и вручили ему огнемёт. В каждом предложении слово "fuck" встречалось примерно в трёх местах. Вся речь была хорошо отточеной и очень смешной. Можно было подумать, что он уже произносил её раньше. Я смеялся до слёз, что выглядело не очень уместно с учётом того, что чуть выше все стреляли, пытаясь убить друг друга. Тем не менее, было очень весело.
Нашей проблемой в ту минуту был пулемёт и пара стрелков в бункере поблизости от зоны высадки. Наш ответный огонь не мог пробить стены постройки или заставить умолкнуть её обитателей. Примерно в то же время мы услышали крики "огнемёт к бою!" и "где Чикарелли?". Они собирались выжечь бункер. Глаза у Чикарелли сделались такого размера, что он он стал похож на героя мультфильма, стараясь поднять свою тушу на четвереньки.
Наверху из бункера раздался глухой грохот, когда граната из М-79 попала в край амбразуры и взорвалась. Вьетконговцы тут же выскочили из задней двери, унося своих раненых, и вся заваруха закончилась. Когда пыль осела, внутри бункера оказалось грязно. Повсюду была кровь. Обгоревшие мешки с песком впитывали её, оставляя сухие, не липкие пятна. Я сам не знаю, зачем я трогал пятна, проверяя, липкие ли они, но я так делал. На самом деле сцена внутри бункера была вполне умеренной, просто кровь, ни комьев чего-либо, ни кусков кого-либо. Я был рад, что всё кончилось так. Не уверен, что мой рассудок перенёс бы результаты принудительной кремации. К тому же, мне определённо не хотелось слышать, как эти парни вопили бы, словно в кино, когда люди сгорают насмерть. Это было бы слишком ужасно.
Бункер из мешков с песков выглядел непривычно. Мы использовали много мешков, они нет. Собственно, до той поры я ни разу не видел, чтобы они использовали хоть один. Наверное, мне не следовало так удивляться — в конце концов, они ухитрялись красть у нас абсолютно всё.
У нас было 4 или 5 раненых, все с незначительными ранениями, в самый раз, чтобы рассказывать потом в Большом Мире, но не требующими эвакуации. Никто из раненых даже не принадлежал к моему взводу. Несмотря на скверный опыт оказаться на 45 минут прижатым к земле вражеским огнём, с нами всё было в порядке. Мои потовые железы поработали куда больше, чем палец, которым нажимают на спуск. Никто из нас в 3-ем отделении за весь этот эпизод не выстрелил даже жёваной бумагой из трубочки.
Когда мы собрались вместе и покинули территорию, глаза Чикарелли вновь приняли нормальный размер. Он громко оплакивал тот факт, что гранатомёт закончил противостояние, потому что он, как он объявил во всеуслышание, собирался "поджарить гукам кусок задницы". Я в этом что-то сомневался.
Это был один из тех дней, о которых я не писал домой. Несмотря на свой подростковый менталитет, я достаточно хорошо понимал, что последнее, что любая мать хочет услышать — то, что её малыш оказался где-то возле настоящей стрельбы или опасности любого сорта. Чуть раньше я схитрил и написал, что исполняю обязанности плотника. Большую часть времени я проводил в тылу, строя бараки из деревянных снарядных ящиков. Мои письма рассказывали об армейской жизни и армейской кормёжке, но не о военных действиях.
В тот день нам сказали сделать крыши для наших ячеек до темноты. Для этой цели нам был сброшен груз пустых мешков для песка. Мы должны были наполнить их землёй и затем построить опорные стены по сторонам наших ячеек, чтобы всё держалось. Крыша должна была представлять собой слой брёвен, которые нам предстояло нарубить, покрытый двумя слоями мешков.
Мы застонали и приступили к работе со скоростью трёхпалого ленивца. Затем нам сообщили, что крыши строились для нашей защиты. На рассвете должен был состояться массированный налёт «Б-52» на участок в каких-то жалких 400 метрах от нас. Если они просчитаются с направлением ветра или бомбометатель просто чихнёт во время сброса, для нас всё может закончиться прямым попаданием. Теперь мы едва поспевали друг за другом. Все бункеры получили защитные крыши ещё до захода солнца.
Столь долгожданный авианалёт начался прямо перед восходом, с расчётом застать противника спящим и неподготовленным. Во время пиротехнического армагеддона земля тряслась, как при добротном калифорнийском землетрясении, только длилось оно минуту или две вместо одной-двух секунд. По ощущениям оно тянуло на 8 по шкале Рихтера. Наши уши наполнились грохотом множественных повторяющихся взрывов. Они сбросили не просто десяток бомб. Там падали и разрывались сотни и сотни четверть-тонных и 750-фунтовых бомб. Стоял такой шум, как будто на нас неслось целое стадо паровозов. Серое предрассветное небо окрасили взлетающие вверх ярко-оранжевые вспышки. Выглядело это так, как будто солнце пыталось запрыгнуть на небо, но у него почему-то не получалось. Мы наблюдали за шоу, радуясь, что оно устроено для них, а не для нас. Слава Богу, у ВК не было военной авиации. Воздушный налёт оказался куда страшнее, чем взрыв склада боеприпасов в Лонг Бинь.
Поиск и уничтожение в тот день получились несколько странными. Мы рассредоточились вперемешку с бронетехникой и направились на восток. Местность была ровной, тут и там поросшей небольшими группами деревьев и кучками кустов. Мы могли легко передвигаться сквозь эту растительность, но иногда она ограничивала видимость.
Небо затянуло тучами. Плотный дождь молотил всё утро, что было необычно. Мы все промокли до костей, что тоже было необычно, но не сильно нас напрягало. Мы уже давно приспособились временами существовать, как Аквамэн. Я настолько привык быть мокрым, что даже не делал попыток оставаться сухим. Единственное, что для меня означал дождь – что приходилось прикрывать сигарету, чтобы она не потухла. В остальном всё шло, как обычно.
Странности начались после полудня. Дождь утих, и всё было спокойно. Затем показались три истребителя «Фантом», которые пролетели слева от нас, где край джунглей прилегал к нашему полуголому, похожему на плато, участку местности. Пролетев один раз, чтобы посмотреть на местность, во второго пролёта они начали сбрасывать напалмовые бомбы.
Ослепительный оранжевый свет от пламени отражался от мокрой земли и обдавал нас волнами тепла. Даже несмотря на то, что огненные клубы находились за два или три футбольных поля от нас, я чувствовал на лице жар, как будто сидел у пылающего костра. Это был самый большой пожар, что мне приходилось видеть. Вскоре вся местность выглядела, как ад в неудачный день. ВК, должно быть, реально ненавидели эту штуку. Должно было быть страшно, когда она взрывается где-то поблизости.
Мы шагали дальше. Находясь на открытом пространстве рядом с танками, мы знали, что бомб-жокеи видят наше расположение и не сбросят на нас эту дрянь. Ситуация казалась странной, потому что мы не слышали никаких выстрелов и не видели повода подозревать деятельность вьетконговцев на разбомбленном участке. Мы находились достаточно далеко от напалма, и, возможно, там стояло ещё одно подразделение, с которым у нас не было визуального контакта. Может быть, это они вызвали рукотворное пекло. Как это часто бывало, мы так и не получили объяснения.
Вернулся Тайнс. Во время пребывания в тылу ему не удалось умереть и даже серьёзно заболеть от змеиного укуса. Теперь, будучи счастливчиком, получившим короткую передышку от ежедневных тягот армейской жизни во Вьетнаме, он стал главным претендентом на первое подвернувшееся тухлое задание. Это оказался ночной пост прослушивания со мной и Иларди.
Мы втроём пробрались в сумерках примерно на 50 метров на ничейную зону и расположились в месте, показавшимся нам подходящим, когда свет начал угасать.
— Вон он! Вон он! — завопил кто-то изнутри периметра. Как правило, всё, что приближается во Вьетнаме ночью, не сулило добра. Моя память тут же восстановила последний повод для волнения, гуки внутри периметра в одну из прошлых ночей. Могло случиться так, что один из них забрёл в наш лагерь и пытается выбраться в нашу сторону? Стоя лицом в сторону батальона, я поднял винтовку и сделал пару шагов в том направлении. Если мне предстояло вступить в перестрелку с этим парнем, я собирался быть ближе к основным силам.
Тайнс сидел и наблюдал за мной с любопытством. Я шёпотом спросил у него, кто, по его мнению, идёт? К этому моменту он уже лежал на земле и смотрел на меня, как будто я прилетел с другой планеты. Ровным и монотонным голосом он ответил: «Он сказал «Воздух»».
В это время первая из полудюжины миномётных мин обрушилась вниз. Не имея ячеек, всё, что мы смогли сделать – прижаться к земле. Половина мин упала между нами и периметром. Остальные упали внутри нашего сектора периметра. Никого не задело, никто не пострадал, и вскоре всё закончилось.
Иногда, когда не было ветра, и стояла тишина, можно было услышать характерный звук миномётного выстрела. Когда такое случалось, можно было прокричать предупреждение прежде, чем прилетала первая мина. В других случаях не звучало никакого предупреждения, пока не гремел первый взрыв, потому что летящие вниз миномётные мины не производят шума, в отличие от артиллерийских снарядов. 6 мин – это много, если остались хотя бы проблески дневного света. Обычно они выпускали всего одну-две мины, сворачивали миномёт и прятались прежде, чем наблюдательные самолёты или ганшипы «Хьюи» могли заметить их и нанести удар возмездия. С нами связались по радио, как только всё закончилось.
— Лима Папа Один, это Один-Шесть, доложите обстановку, приём.

Мы сделали 2 щелчка и затем всю ночь пытались забыть о происшествии.
Когда мы на следующий день вернулись не периметр, всё было спокойно. Мы так и думали. Мы не заметили никакой суматохи или оживления после миномётного обстрела, не слышали вертолётов, и поэтому решили, что никто не пострадал.
Затем весь батальон направился в Суи Да. Проведя месяц в поле, мы превратились в усталую и обтрёпанную толпу, желающую сменить обстановку и бельё. Многие парни хотели вернуться в Лай Кхе, чтобы посетить Диснейленд и потрахаться. Многие просто хотели провести ночь в безопасном месте, где не приходится спать с одним открытым глазом. Моё видение Утопии сосредотачивалось на горячем душе. Никогда в жизни я не ходил немытым целый месяц, не носил одну и ту же грязную майку и не пользовался двумя парами вонючих носков. После четырёх недель непрерывного ношения мою майку можно было использовать, как запрещённое биологическое оружие. Вся эта ситуация была гнусной. Немало времени потребовалось бы провести под душем, чтобы просто смыть с себя верхний слой.
Что интересно, несмотря на длительность нашего немытого состояния, мне не казалось, что я или остальные парни издают какой-то особо скверный запах. Думаю, это было лишь моё восприятие, вызванное нервным истощением обоняния. Наверное, запах усиливался столь постепенно, что наши носы этого не замечали и постепенно выработали иммунитет. Я помню, как однажды в Лай Кхе, я, находясь в чистом состоянии, прошёл мимо роты, возвращающейся после долгого пребывания в поле. Это парни реально воняли. Они пахли хуже, чем раздавленный машиной мёртвый скунс на обочине дороги.
В тот день с почтой пришло несколько посылок для меня. Мама прислала мне носки, как я просил. Все мамы присылали носки. Носки гнили и быстро снашивались. Армия в Лай Кхе их вроде как не выдавала, я никогда не видел их в продаже в военном магазине, и — как ни невероятно — их невозможно было найти на чёрном рынке в деревне Лай Кхе. Это было странно. Носки были необходимы. Ваши ноги не выживут без них.
Мой брат Джон прислал мне солодовый сироп, потому что в письме я пожаловался, что скучаю по хорошему молочному коктейлю. Теперь мне оставалось только найти ванильное мороженое и шоколадный сироп.
Мой брат Ларри прислал баночку "Брависоля", тоже по моей просьбе. Это было жидкое мыло с добавлением мелкого абразивного порошка. Моё лицо покрылось чёрными точками размером с крышку от люка. Я надеялся, что новое мыло поможет. Проблема отчасти заключалась в дешёвой типографской краске, которую использовали в "Stars and Stripes". Газеты присылали в поле с каждым грузовым вертолётом или с почтой. Краска оставалась у меня на пальцах, и не так-то просто их было потом отмыть. Со временем краска попадала на поры на коже лица.
То ли острый приступ невезения, то ли что-то ещё. Наша первая ночь после возвращения прошла в пьяных дебошах, когда вся рота выказывала явные признаки "пошло-всё-нахуй-синдрома". Теперь, на вторую ночь, они решили устроить всего одну засаду, и снова это оказались мы — 3-е отделение 1-го взвода. Почему я? Должно быть, бог отыгрывался за грехи, что я совершил в прошлой жизни.
Как обычно, мы прошли по ничейной территории, затем пересекли реку в мелком месте. В этот раз мы повернули налево, или на запад, и немного прошли, прежде, чем углубиться в джунгли и исчезнуть из вида джи-ай на периметре Лай Кхе, как только угаснут последние проблески дневного света. Через несколько секунд после того, как мы расположились, парни, охраняющие укрепления, вышли на нас по радио. Они знали, что мы повернули к западу, но хотели, чтобы мы им это подтвердили, что было необычно. Затем они предупредили нас, на нашей стороне реки находились трое вооружённых динков, прямо на границе джунглей, к востоку от мелкого места, и они двигались в нашу сторону. Теперь, когда периметр точно знал наше месторасположение, они могли приступить к своим планам замочить этих парней.
Хор, наверное, дюжины винтовок и пулемётов раздался вдали и длился не более минуты. Стрельба доносилась с расстояния более, чем в один городской квартал, но мы всё равно внимательно прислушивались. Кто знает, куда они лупят? Периметр запросил повторно подтвердить, что у нас всё в порядке, и отметил, что они на самом деле не видят, что какая-либо цель поражена.
На следующее утро мы избрали новый и скорее обходной маршрут обратно к реке, которую мы перешли в новом и более глубоком месте. Собственно, там было по шею, с небольшим течением, которое немного сносило нас, пока мы шли. Переходя реку, Тайнс потерял пистолет. Мы не могли возвращаться без него. По мнению нашего начальства, потерять оружие, чтобы его подобрали ВК и кого-нибудь убили, было просто недопустимо. Они предпочли бы услышать, что целое отделение со всем оружием испарилось от взрыва китайской ядерной боеголовки, чем объяснять в штабе дивизии, что мы лишились оружия, не погибнув и не получив ранения.
На наше счастье, вода была прозрачной и пловец с открытыми глазами, пожалуй, мог бы найти пистолет. Тайнс был непоходящим кандидатом, и мы все это знали. Да, это был его пистолет, но никто из нас не надеялся, что чёрный парень из гетто вдруг окажется хорошим пловцом. Будучи выраженно тощим, с малыми запасами жира для теплосбережения, я отморозил себе задницу, пока пересекал реку. Мне этого хватило, и я не вызвался.
Хьюиш ухватился за возможность. Он любил необычные задачи и находиться в центре внимания. Одетый лишь в штаны и ботинки, он рыбкой нырнул в реку. За исключением нескольких салатово-зелёных водорослей, дно реки было в основном песчаным, и иссиня-чёрный пистолет 45-го калибра должен был на нём резко выделяться. Всего через три коротких погружения, Хьюиш вынырнул с призом.
Тайнс был чрезвычайно рад. Его, по всей видимости, оштрафовали бы в наказание, или удержали бы стоимость пистолета из зарплаты. Я тоже был рад. Представлялось маловероятным, что ВК смогли бы когда-нибудь найти мелкое оружие на дне реки. Меня это не беспокоило. Меня больше занимало то, что если наш караван не двинется дальше, то закроется столовая, и мы пропустим завтрак. Проще выражаясь, нам надо было усиленно шевелить задницей.
Наша спешка оказалась излишней. Мы позавтракали, и у нас ещё осталось время в запасе. Как оказалось, 3-е отделение прямо сейчас уходило обратно на 1900-метровое дневное патрулирование. Поскольку нам вскоре предстояло снова переходить реку, не было нужды торопиться и переодеваться в сухую одежду и ботинки. Поев, я сидел на краю койки, словно куча мокрого белья, пока не настало время выходить.
Это был не патруль, а одна тоска. В нём ощущались нотка молчаливого протеста, потому что мы выходили в засаду предыдущей ночью. Так или иначе, я не думаю, что мы прошли хотя бы половину от запланированных 1900 метров.
Потом мы переоделись в сухое, и нас отправили в караул у ворот, ведущих из Лай Кхе на уходящую к северу Громовую дорогу. Там стоял "дастер", на тот случай, если что-нибудь страшное и недружественное ночью двинется в нашу сторону. "Дастер" — это бронетранспортёр со срезанной крышей и сдвоенной 40-миллиметровой зенитной пушкой, установленной сверху. Она была известна как «АА-шка», и именно ей на флоте сбивали камикадзе в кинохрониках времён Второй Мировой войны.
Мы чувствовали себя в большей безопасности, когда рядом был "дастер" и с удовольствием болтали с его экипажем. У них тоже был прибор ночного видения "Starlight Scope", и они позволили нам играть с ним весь вечер. Мы по очереди вглядывались в темноту, выискивая признаки чего-либо подозрительного, чтобы тут же его обстрелять. Нам хотелось посмотреть, как «АА-шка» разнесёт местность перед нашими позициями. Наши надежды не сбылись, но нам нравилась сама возможность.
Нам повезло, что мы в ту ночь попали в караул, потому что на роту «С» произошло небольшое нападение. Всё могло обернуться участью, худшей, чем смерть, но оказалось больше похоже на комедию с братьями Маркс. Несколько миномётных мин осыпались на территорию роты одна за другой. Единственной потерей стал сортир за нашим бараком, который получил прямое попадание через крышу и был стёрт с лица земли. Большинство из нас предпочли бы оказаться под градом раскалённых осколков, чем под разлетающимся содержимым 55-галлонной бочки, стоявшей под стульчаком. Одного только запаха хватило бы, чтобы отогнать стервятников от мясного фургона. Очень кстати было на следующий день выйти в караул на периметр, подальше от вонючего безобразия, пока его не высушило солнце. Мухи и комары, должно быть, думали, что наступает Рождество.
После обеда мы по очереди посетили армейский магазин и парикмахерскую. Работал только один парикмахер, древний тип, один против толпы дожидающихся солдат. Все довольно здорово заросли за время последней операции. Длинноволосые командованию были не по душе. Так было всегда. Соответственно, нам довели, что четыре недели в джунглях – не повод носить длинные волосы. Мы все должны были проследовать к парикмахеру и привести себя в порядок настолько быстро, насколько возможно.
Хьюиш сидел возле парикмахерской с баночкой колы. Не будучи чистюлей, он воспользовался возможностью слинять с караула, побездельничать и не восстанавливать свой армейский вид. Он держался поблизости, пока не подходила его очередь стричься, и затем уходил, говоря, что не может проторчать там весь день, и что настал черёд кому-нибудь другому на время сняться с караульной службы.
В армейском магазине, к моему удивлению, было, что купить кроме военных романов в мягких обложках и сгущённого молока в банках. Они, должно быть, недавно получили новую поставку товара. Тыловые типы не успели всё скупить.
Мой список покупок составили наручные часы и маленький транзисторный радиоприёмник. К счастью, я захватил свою товарную карточку – они действительно её проверили и отметили то, что я купил. Товарные карточки должны были как-то обуздать чёрный рынок и защитить местную экономику. В соответствии с карточкой, мои покупки ограничивались тремя радиоприёмниками и двумя наручными часами за год. Мой лимит на телевизоры и электрические фены составлял по одному экземпляру. Я не предвидел большого спроса на эти категории товаров со стороны парней в моём подразделении, учитывая, что в нашем бараке не было электричества. Как ни странно, карточка также предупреждала, что мне не позволяется покупать алкоголь до достижения возраста 21 года. Я мог умереть за свою страну, но не мог купить её бухла.
Настоящим чудом стало то, что я смог купить батарейки для своего приёмника. Чаще всего они оказывали распроданы. В дальнейшем все свои батарейки я покупал на чёрном рынке в деревне Лай Кхе. Посредником в этих сделках всегда выступал Ким, молодой человек лет 20, который сам себя назначил нашим слугой. На самом деле его звали не Ким. Мы так его называли, потому что его настоящее имя звучало, как если полный ящик столового серебра вывалить на пол, и никто из личного состава не мог его выговорить. Навыки Кима в английском были жалкими, но он знал несколько слов, например, «радио» и «батарейки». Он называл мне цены, я давал ему деньги, он возвращался с батарейками и брал комиссионные. Ким также занимался нашей стиркой. Он тащил наши мешки с грязной одеждой в деревню и возвращался с ней, сложенной в аккуратные стопки за доллар или два, выраженные в пиастрах. Он мог даже накрахмалить одежду по вашему желанию, но немногие из нас это делали.
Вернувшись на линию укреплений, я с гордостью продемонстрировал свой новый приёмник, вызвав всеобщий интерес в пользу какой-нибудь заводной музыки. Конечно, каждый предвкушал свою любимую разновидность музыки, будь то рок-н-ролл, кантри, блюз или что-то ещё. К сожалению, единственной доступной англоязычной радиостанцией было Радио Вооружённых Сил, и в тот момент там передавали не музыку, а прямой эфир речи президента Джонсона, которую он произносил в законодательном собрании в Tennessee.
Поначалу мы все подумали, что это может быть важное заявление, которые мы все желали услышать – что вот-вот подпишут мирное соглашение. Но всякий энтузиазм относительно Л.Б.Дж. и радиоприёмника испарился, когда стало ясно, что всё это одна и та же старая риторика. Он сказал, что мы – хорошие парни, что мы делаем во Вьетнаме правильные вещи, и что мы на самом деле выигрываем войну. Но сейчас, нет, вы не поедете домой потому, что нет, войне не закончилась, так что идите и победите разок за Джиппера! Я по-прежнему считал наши усилия в Индокитае, помощь южным вьетнамцам, благородным делом, но был в душе разочарован, что в словах президента Джонсона не обнаружилось никакого прогресса в сторону мира.
Речь не вызвала особых дискуссий о политике за кулисами войны. Их никогда не бывало. Кое-кто поворчал насчёт того, что две стороны не могут собраться и закончить вопрос, но не более того. В политическом смысле мы были пёстрой группой. Некоторые одобряли наши военные усилия, некоторые нет. Мы так мало про это говорили, что я даже толком не знал, какой стороны придерживается большинство из нас. Многие, похоже, вообще не склонялись ни туда, ни сюда – их просто засосало течением. Америка ведёт войну, идёт призыв, и мы поехали. Им невдомёк было про колледжи и другие модные отсрочки от службы.
Офицеры и сержанты тоже казались внешне безразличными к политике войны. Они указывали нам, что делать и как делать, не обращаясь к общей картине. Они должны были провести нас через наш маленький ломтик войны, не сказав ни слова про весь пирог. Они не пели нам о войне бодрых песен, что они желают нам вернуться со щитом или на щите, потому что мы обязаны выиграть войну ради Господа и ради своей страны и спасти наш народ. Мне это приходилось по душе. Так было лучше всего.
Для нас реальность состояла в том, чтобы закончить командировку и уехать домой одним куском. Нам предстояло этого добиваться, как подразделению, не как группе индивидуумов. В частности, это означало закрывать глаза на наши расхождения во мнениях до такой степени, чтобы даже не обсуждать их. Мы с лёгкостью это выполняли и примерно таким же образом относились к расовым различиям: мы их глубоко игнорировали.
Насколько редки в роте «С» были политические крайности вроде «Нахуй это, мы не пойдём!» или «Правы или неправы, но это моя страна», настолько же редко звучали лозунги «Власть чёрным» или шуточки про негров. Даже несмотря на то, что большинство джи-ай в роте «С» были белыми, я помню лишь пару расовых замечаний за всё время службы во Вьетнаме. Парень из Арканзаса, который не хотел что-то делать, сказал другим белым, что он «скорее согласился бы высасывать сопли из носа мёртвого негра, пока у него голова не сплющится». В другой раз Кордова прочитал считалку «Ини-мини-майни-мос – поймай ниггера за нос», обращаясь к нескольким парням, среди которых было двое чёрных. Он извинился, сказал, что это просто считалка, и отметил, что не хотел никого лично задеть. Те не слишком переживали на этот счёт, по крайней мере, на вид.
Я уверен, что во многих частях встречались серьёзные расовые проблемы, но, на мой взгляд, рота «С» в 1967 году в их число не попадала. Возможно, они чаще встречались в небоевых частях, где люди не настолько зависят друг от друга. Они могли выжить и так. Мы не могли себе это позволить и должны были держаться вместе.
Временами жизнь казалась не такой уж плохой. Мало того, что кому-то другому пришлось собирать последствия от взрыва сортира, так ещё и другое подразделение отправили в ночную засаду. Третьему отделению позволили немного расслабиться в карауле на линии укреплений.
Засадное отделение вышло за периметр, затем несколько минут двигалось на восток параллельно линии наших позиций, направляясь на ничейную полосу у реки. Менендес с другими парнями находился в укрытии через несколько позиций вправо от меня. Когда отделение проходило перед его позицией, он вышел вперёд, указал пальцем в лицо головному и объявил: «Вечером я тебя отправлю на даст-оффе!». Тут он отошёл, а затем повторил свою речь ещё для пары парней из отделения. К тому времени, как мимо проходил последний, Менендес стоял, вытянув руку, словно пистолет, и ритмично скандировал «Даст-офф, даст-офф, даст-офф».
Вся сцена не отвечала характеру Менендеса, потому что обычно он не был ни общительным, ни разговорчивым. Все смотрели на него, как будто всё это было шуткой, которую они не понимали, либо у Менендеса съехала крыша. Так и было! Я не знаю, сошёл ли он с ума просто так, или безумию поспособствовала привычка употреблять наркотики, но в тот вечер он определённо был не в себе. После того, как засадное отделение прошло мимо, все как будто бы утихло. Менендес объяснил, что своими словами он не имел в виду ничего серьёзного.
Через несколько минут почти стемнело. Менендес взял М-60 с двумя патронными лентами и направился на ничейную полосу. Шарп закричал ему вернуться. Тот крикнул в ответ через плечо что-то, чего мы не поняли. Подойдя ближе к броду через реку, Менендес поднял пулемёт и направил его в джунгли, туда, куда ушло засадное отделение. Затем он открыл огонь, выпуская в джунгли яростные очереди по 3 патрона. Затем, по какой-то причине, он решил развернуться в нашу сторону и некоторое время стрелял по нам. Тут очереди казались длиннее, как будто бы по 5 патронов. Может быть, тут сыграло роль моё воображение, потому что пули летели на меня, и я адски перепугался, и не знал, что происходит. Менендес стоял всего лишь в 75 метрах от меня. С такой дистанции трассеры покрывали расстояние между ним и нами с пугающей быстротой. Казалось, что каждый пролетает прямо возле нас. Между очередями было слышно, что Менендес что-то кричит. Конечно, мы все укрылись за укреплениями и старались прижаться к земле как можно плотнее.
Это, конечно, было зрелище, пули летели во все стороны. Менендес палил не переставая, разделяя внимание между засадным отделение за рекой и нами на линии укреплений, пока не выпустил все 200 патронов. Через некоторое время, когда мы решили, что у него закончились патроны, двое испаноговорящих парней, которые считали его своим другом, подползли и стали уговаривать его сдаться. Серьёзно, им надо было дать медали за их поступок. Менендес сошёл с ума и мог убить их обоих.
Больше мы никогда не видели Менендеса. Его забрали в медпункт, где двое санитаров надели на него смирительную рубашку и отправили к психиатру, который поменял ему местами лобные доли мозга, или что-то в этом роде. Впоследствии его отправили домой и, по всей вероятности, выписали ему восьмую статью. «Восьмой статьей» в армии называли демобилизацию по причине проблем с психикой.
На следующий день мы надели тепловые жилеты и на грузовиках выехали по Громовой дороге на военную базу Фу Лой, где нас разместили на территории под названием «Зона Рино». Никто не знал, и никого не волновало, как это место получило своё название. Вероятно, его назвали в честь какого-нибудь парня, которой погиб. Это было место сбора, где место, где можно было держать войска, которые находились в резерве на случай проблем где-нибудь ещё. Зона Рино представляла собой просто ровную грунтовую площадку внутри базового лагеря Фу Лой. Размером она была примерно с половину футбольного поля. Территорию пересекали трёхфутовой высоты заграждения из мешков с песком. Мы сидели на них или прислонялись к ним, но вообще они служили для задержания взрывов и осколков при миномётных обстрелах. Ещё там стояло несколько 55-галлонных бочек для мусора и пара деревянных сортиров, вот и всё.
Вскоре после нашего прибытия, некоторые заметили, что с нами нет сержанта Конклина. Его не было ни на одном из грузовиков в нашей утренней поездке в зону Рино. В последние несколько дней в Лай Кхе Конклин высказывался, что это его последняя операция. Он не хотел выходить в поле на патрулирование ни при каких обстоятельствах. Находясь на полпути к двадцатилетней выслуге, он собирался поставить всё на карту и принять наказание, если бы мы вернулись с задания до окончания его командировки. Ему оставалось 9 дней во Вьетнаме, и его одолевала тревога, что его убьют прежде, чем он успеет уехать домой. По этой причине он сам себя завязал в такой психологический узел, что больше не мог действовать, как солдат.
Конклин страдал от того, что мы все называли «дембельской лихорадкой», состояние, которое следовало бы рассматривать, как bona fide психическое расстройство. Оно бывало у многих парней. Ближе к концу командировки во Вьетнам, их одолевало внутреннее стремление любой ценой уберечь свою драгоценную жизнь, за которую они бились весь долгий год.
После того, как я несколько месяцев слушал про связанные с выживанием странности, смертельные риски и вероятности, у меня сложилось впечатление, что чем раньше во время своей командировки джи-ай подвергался смертельной опасности, тем больше он переживал о своей возможной смерти к концу. Вероятно, психике было легче приспосабливаться к боевой обстановке постепенно. Так или иначе, мне показалось, что если 2 парня провели во Вьетнаме одно и тоже время и оба видели примерно одно количество крови и мяса, тот парень, что увидел их раньше, к концу становился более нервным. Как будто они страдали от некой разновидности посттравматического синдрома, который заставлял их волноваться, постоянно переживать и рассуждать вслух о возможности погибнуть в последнем патруле.
В самом начале взвод Конклина был почти полностью уничтожен в Лок Нинь. Теперь Конклин стал, как говорится, «таким коротким, что мог бы спрыгнуть с десятицентовой монетки», и был убеждён, что его подстрелят, если он ещё раз выйдет в поле. Нам до Конклина дела не было. Однако Фэйрмен, «лайфер», просто пылал злобой, когда речь заходила об отказе выходить на задание. Разговор был коротким. До тех пор, пока Конклин не отказался куда-либо выходить с ротой, ни Фэйрмена, ни кого-либо ещё он особо не интересовал. Ну что же, время пришло. Конклин был убеждён, что в ближайшие 9 дней взвод вляпается в горячее дерьмо, и отказался присоединиться к колонне.
Пока мы стояли в Фу Лой, сержант Конклин объяснял свой поступок какому-то военному совету. Всё было совершенно ясно и решение по делу было вынесено с поразительной скоростью. Фэйрмен улыбался, когда узнал об этом. Его голос, казалось, сочился радостью, которую он и не пытался скрывать, излагая нам, что специалист 4-го класса, уже не сержант, Конклин, останется в Лай Кхе до окончания своей командировки и лишится зарплаты за несколько месяцев. К счастью, Фэйрмен не участвовал в судебной процедуре. Он бы попытался устроить Конклину участь Эдди Словика.
Наказание выглядело заурядным, но только на вид. Конклину могли не продлить контракт с армией, и он увидел бы, как многие годы стремления к пенсии смываются в унитаз. Однако же, приговор содержал немалую долю милосердия, что отражало дух времени. В предыдущих войнах трусость обеспечила бы ему билет в Ливенворт. В любом случае, никто из тех, кого я знаю, не был особенно близок с Конклином, так что мы быстро забыли про этот случай без обсуждения.
Конечно, в этой ситуации сыграли роль и некоторая политика и фаворитизм. Хайта, которому за несколько недель до того оставалось так же мало, как и Конклину, вывели из состава пулемётного расчёта и перевели в тыл на весь остаток командировки. Командование не желало, чтобы личный состав, готовящийся отправляться домой, погибал в последние минуты. Это слишком тяжело отразилось бы на моральном состоянии роты. Нам нужны были истории о выживании, чтобы они служили нам источником надежды. Если он справился, справимся и мы.
Тоже самое было и с обладателями Медали за Храбрость. Они были героями, и их следовало беречь. Стоило получить медаль, при условии, что не посмертно, и вас либо переводили в тыл, либо отправляли домой для безопасности, так же, как в Корее и во Вторую Мировую войну.
Шансы Конклина получить разрешение оставаться в тылу на последние несколько недель командировки были бы выше, пожалуй, даже неплохими, если бы он относился к ситуации спокойно и не вонял о ней на людях. Вдобавок его задевал факт, что его не особо любили и воспринимали, в частности, я сам и, полагаю, остальные, как в некотором роде чудика и придурка.
После того, как мы провели некоторое время в зоне Рино, Шарп спросил 3 добровольцев на сжигание говна. Я поднял руку. Перед тем, как я отправился за океан, учитель английского языка в колледже Лонг-Бич, мистер Бут, направил на меня скрюченный палец и дал один совет. Он служил в морской пехоте в Китае вскоре после восстания боксёров и из своего военного опыта вынес, что мудрее всего будет «держать рот закрытым, кишечник пустым, и ни на что не вызываться добровольно». Он был прав.
В армии проблему ссанья решали при помощи труб. Это были трубы или металлические контейнеры, в которые упаковывают артиллерийские снаряды, до половины вбитые в землю. Они торчали повсюду. На каждой имелась проволочная сетчатая крышка на верхнем конце, препятствующая скоплениям мух. Мы мочились в эти штуки, которые помогали нашим азотистым отходам жизнедеятельности впитываться обратно в матушку-Землю и удерживали джи-ай от привычки волей-неволей ссать где попало, местами создавая вонючие мини-болотца мочи, в которые можно было вляпаться ночью.
Проблема сранья была более комплексной. Что делать с почти полумиллионом кучек в день с стране, практически не имеющей канализации? Армейский ответ был прост. Пускай войска срут в 55-галлонные бочки, которые периодически будут вытаскивать из сортира, смешивать говно с дизельным топливом и поджигать. Это было отвратительно, но работало. Мне и ещё двоим парням пришлось вытаскивать три этих штуки. На самом деле бочки были распилены пополам, так что каждая вмещала только 25 галлонов. Мы налили туда дизтоплива, перемешали всё палкой и кинули спичку. Если говорить о загрязнении воздуха, то это было непередаваемо. Отправив облако такого дыма по ветру в сторону ближайшей деревни, я рисковал получить обвинение в военном преступлении.
Остаток дня прошёл спокойно и весело. Прошёл слух, что на ночь запланирована какая-то операция и до темноты у нас личное время. Большинство из нас просто сидели вокруг зоны Рино, перечитывали старую почту, писали письма, дремали, курили и болтали. Пара человек пошли искать магазин, посмотреть, нет ли там чего-нибудь, чего нет в Лай Кхе. Магазина они не нашли, зато нашли местный бордель и нырнули внутрь. Вернулись они с рассказами о местной шлюхе по имени Фулойская Фанни. Она была локальной звездой, гордостью базы.
По словам белого капрала, которого я не знал, она натурально напевала «Звёздно-полосатое знамя», делая минет. Капрал, глаза у которого были разных оттенков голубого, похоже, пребывал в диком восторге и выглядел очень оживлённым, рассказывая о похождениях. Он утверждал, что Фанни пела в тон, не пропустила ни одной ноты, и умела вытворять с вашим членом больше, чем обезьяна с флагштоком.
Второй парень, Мак-Чесней, подтвердил правдивость истории. У меня с Мак-Чеснеем было мало общих тем, так что мы с ним даже толком не разговаривали. Мак-Чесней был в восторге от себя, с гордостью рассказывая, что в US он уже трахнул американку, пуэрториканку, а теперь ещё и вьетнамскую женщину. Он рассуждал об их сравнительных достоинствах, словно какой-то самозваный сексуальный гурман.
Его планы на дальнейшее продвижение в этом вопросе включали в себя отпуск на Тайване, чтобы он смог натянуть ещё и китаянку. Он слышал, что у некоторых из них в самом деле пизда наискось. Теперь становится понятно, почему я с ним мало общался. Кроме этой ерунды, я не разговаривал с ним из-за того, что он имел раздражающую привычку рассказывать всем, кто его слушал, про свои мечты. Они были глупыми, и не стоили того, чтобы их слушать. Он же держался так, как будто это захватывающие истории, и нам следовало ловить каждое слово. Рассказчики мечтаний, похоже, думают, что их рассказы всем интересны, хотя на самом деле, их слушают из вежливости, в душе желая оказаться где-нибудь в другом месте.
Все американские базу, включая и Лай Кхе и Фу Лой, нанимали множество местных жителей для выполнения ручного труда. Для некоторых из них рабочие места создавались искусственно, не потому, что нам нужна была их помощь, а просто потому что считалось, что это поможет стабилизировать национальную экономику. На всех базах имелись взводы по 2 - 3 десятка женщин, которые целый день ходили кругами, собирая сигаретные окурки и другой мусор. Обычно один джи-ай, издыхающий от скуки, сопровождал женщин в их бесконечном параде вокруг базы. В конце дня они покидали базу и возвращались в свои деревни до комендантского часа. Конечно же, некоторые из них были ВК или симпатизировали ВК.
В тот день, окончив дневную работу и направляясь домой, они вдруг разбежались по территории, чтобы порыться в мусорных баках в поисках выброшенных пайков. По-видимому, они делали так, когда видели войска, разместившиеся в зоне Рино. Фэйрмен взбесился и заревел по-вьетнамски «ди-ди-му, ди-ди-му!», чтобы гуки уходили. «Ди-ди-му» как раз это и означало, «уходите». Его предупредили, что ранее женщины уже пытались подложить в мусорные баки взрывные устройства и их уже предупреждали не ходить на эту территорию. Все женщины, конечно, делали вид, что не понимают Фэйрмена. Он от этого закипел ещё больше, и приказал нам поджечь все мусорные баки, чтобы женщины в них не рылись. Когда все баки загорелись, женщины потянулись прочь под пронзительный, скорострельный монолог на вьетнамском. Мы не могли понять, что они говорят, но звучало это недружественно. Потом мы некоторое время стояли у одной из бочек, глядя на огонь, пока Фэйрмен остывал.
Через некоторое время Шарп сказал нам собираться и быть готовыми к пешему выходу. Он не раскрыл нам деталей своего плана. Мы подумали, что это странно. Мы никогда никуда не уходили все сразу в обед, только тогда, когда солнце готовилось скрыться из виду. У нас за спиной железная 55-галлонная бочка, возле которой мы торчали, глядя на огонь, разлетелась от внезапного взрыва мощностью примерно как от гранаты. Бочку полностью разорвало на две части. Наверное, Фэйрмен был прав в своем способе общения с женщинами.
Вскоре вся рота вышла за ворота. Потом последовал пятикилометровый марш по засыпанной гравием пустоши, где росли лишь мелкие кусты и пучки самых выносливых сорняков. Почва была сухая, и при ходьбе поднималась пыль. Примерно посередине неизвестности нам приказали остановиться и начать рыть ячейки на ночь. Не желая оказаться в темноте без подходящей ячейки, я набросился на землю с удвоенной силой. Вскоре пот катился с меня градом. Шарп заметил это и сказал мне не рыть столь усердно. Наш вечерний манёвр был уловкой, попыткой обмануть ВК. Мы не собирались оставаться там на ночь. Мы рассчитывали, что местные, которые видели, что мы выходим, думали, что мы там останемся, но мы там не оставались. Как только зашло солнце, мы должны были бегом направиться в деревню Чон Джао, в одном километре оттуда, и окружить её.
Именно это мы и сделали, нагрянули внезапно и заблокировали половину деревни, а вторую половину заблокировала рота АРВН. Наша хитрость сработала, и некоторое количество ВК попалось внутри. Так вышло, что 3-е отделение получило хорошее укрытие. Мы стояли за четырёхфутовой сухой земляной насыпью, окружавшей наш сектор периметра деревни. Она была твёрдой, как кирпич. Плохая новость заключалась в том, что нас расставили очень редко и я находился на своей позиции один. Периодически взлетали осветительные миномётные мины. Мне дали указания никого не выпускать, разворачивать обратно всех, кто попытается уйти, открыть огонь в случае отказа и постараться не застрелить никого из своих.
Некоторые ВК собирались тихонько пересидеть ночь, чтобы затем с утра попытаться перехитрить дознавательные группы. Другие шныряли по деревне, обследуя периметр в поисках места, где можно проскользнуть в темноте. Вскоре после нашего прибытия любопытные дети пришли поглазеть на солдат. Пришли и несколько женщин. Наш угрюмый вид и поднятые винтовки отправили их обратно, и несколько часов все шло тихо.
Около полуночи трое мужчин, одетых в коричневое хаки вышли к банановым деревьям на краю деревни примерно в 30 метрах от меня напротив моего участка насыпи. Тот, что шёл первым, опустился на одно колено и глядел в мою сторону. Двое других стояли позади него в тени кроны бананового дерева. Мне немного добавляла света осветительная ракета, спускающаяся на парашюте позади меня. Я не видел никакого оружия, но я так и думал, что все ВК спрячут своё оружие, прежде, чем попытаются проскользнуть.
Моя винтовка была нацелена на первого парня. Вероятно, он не видел меня, потому что над насыпью возвышались только моя голова и винтовка. К тому же, ему мешала видеть висящая в небе осветительная ракета у меня за спиной. Через несколько секунд первый встал и направился в мою сторону, двое его компаньонов последовали за ним. Несмотря на то, что у меня уже был патрон в патроннике, я передёрнул затвор настолько громко, насколько возможно. Идущий первым остановился, долго-долго, несколько секунд, смотрел прямо на меня, затем развернулся и пошёл обратно в деревню, двое других за ним.
Больше никто не прощупывал мой участок линии, но были попытки в других местах. Справа от меня, метрах в 50, выскочила небольшая группа ВК. Головного ВК уложило на месте короткой россыпью наших выстрелов. Остальные ВК швырнули в разные стороны ручные гранаты и рассыпались. В суматохе нескольким удалось проскочить и сбежать. Остальные отступили внутрь деревни.
Когда взошло солнце, мы нашли следы крови. Внутри Чон Джао мы заметили кусок окровавленной ткани рядом с неглубоким колодцем. Один из солдат прыгнул вниз, недолго повозился там и вылез с АК-50. Это была улучшенная версия стандартного АК-47 с облегчённым пластмассовым прикладом вместо старомодного и тяжёлого деревянного. Также он имел небольшие изменения в механизме крепления магазина. В небольшом туннеле под одной из хижин поймали вьетконговского медика. Еще несколько человек задержали, как подозреваемых ВК.
Хотя внутри деревни кипела деятельность, большая часть следующего дня прошла довольно скучно для нас, стоящих часовыми по периметру. От нечего делать я воткнул в земляную насыпь возле своей позиции американский флажок 4 на 6 дюймов на палочке, так что теперь, чтобы чем-то себя занять, я мог смотреть, как он плещется на ветру. Флажок валялся у меня в рюкзаке с неизвестной целью.
Около полудня я соврал, что почти у всех парней из 3-его отделения, включая и меня, закончилась вода, и вызвался пойти в деревню с кучей фляг, чтобы их наполнить. Мой манёвр сработал.
Весь следующий час я болтался по деревне. Американцы и АРВН обыскивали хижины. Жители сидели группами, и с ними проводили какие-то беседы. Им раздавали множество продуктов, риса и консервов. Группа американских медиков устроила посреди деревни приёмную за складным столом, уставленным медицинскими принадлежностями. Казалось, каждая мать в деревне тащит всех своих детей на осмотр. То и дело я видел пролетающие над головой вертолёты и слышал, как громкоговорители объявляют что-то по-вьетнамски.
Достаточно проболтавшись по округе, я возвратился на свой пост и продолжил свой монотонный день. К счастью, оживление в деревне утихало, и операция шла к концу. Рота солдат АРВН покинула деревню, проходя мимо нас. Один из них нёс винтовку М-1 времён Второй Мировой войны с винтовочной гранатой на конце ствола. Это оружие всего на один шаг ушло от кремнёвого штуцера. Оно было таким архаичным, что вы его уже не встретите даже в фильмах про войну. Я предложил ему свою М-16 на обмен, на что он с радостью согласился. Его лицо расплылось в широкой улыбке, когда он двинулся ко мне. Он думал, что я это серьёзно. Совершив обмен, я расхохотался во весь голос. Кому нужна его старая железяка? АРВН не выглядел слишком удивлённым, но, наверное, был слегка разочарован, когда я поменял оружие обратно. Если бы эту сцену видел Фэйрмен, его хватил бы апоплексический удар.
Большую часть следующего дня рота провела в пути или готовилась отправиться в путь. Мы двигались медленно, часто останавливались и пару раз меняли направление. Растительность на уровне колен и ниже была необычайно густой. Не думаю, что мы много прошли.
Один раз наш взвод остановился, чтобы уничтожить самую гнусную мину-ловушку, что мне приходилось видеть. Она состояла из растяжки примерно в футе на землёй, которая тянулась к двум 60-мм миномётным минам, укреплённым на дереве на высоте примерно моего кадыка. Они были так скреплены, чтобы взорваться одновременно. Они могли бы разнести всё отделение. Взрывом запросто убило бы полдюжины наших. Несколько коротких веток с листьями были прицеплены к снарядам, чтобы скрыть их. Листья к этому времени высохли и пожелтели, отчего они стали выделяться на фоне зеленеющей окружающей растительности. Пожалуй, это и привлекло внимание нашего пойнтмэна, Киркпатрика, к угрозе, и спасло всех нас. Мы уничтожили ловушку на месте с помощью пластичной взрывчатки.
Позже нам пришлось расчищать заросли, чтобы добраться до земли, в которой нам предстояло отрыть ячейки. Всё шло гладко, пока Тайнс не наткнулся на крупную змею, которая тут же поползла в сторону Хьюиша. Тайнс так разволновался, что даже начал заикаться, предупреждая Хьюиша, а затем разразился монологом о том, что не собирается проводить ночь на природе с бамбуковой гадюкой. Ломая спички, он зажёг несколько костров вокруг того места, где видел змею. Огонь начал распространяться от нас в сторону змеи, но в то же время и к нам, нашему снаряжению и нашим неоконченным ячейкам. Сиверинг первый выразил неодобрение, громко протестуя, когда ему пришлось спасать свой рюкзак и винтовку от пламени. Мы все сделали то же самое, а затем ещё некоторое время стряхивали угольки с одежды и переходили с места на места, когда облака дыма слишком долго посягали на наш воздух для дыхания. Постепенно огонь прогорел.
Вторая серия возражений последовала от местных ВК, которые, по видимому, сочли дым от нашего пожара сигнальным маяком для наводки и выпустили по нам миномётную мину. Она ударила в дерево перед нашими ячейками и взорвалась, словно зенитный снаряд, на высоте футов в 30. Стоявший возле меня Ирвинг стал единственным пострадавшим. Он застонал, когда горячий осколок оставил двухдюймовую рваную рану на его правом предплечье, но не застрял в теле. Это было неприятно, но жизни не угрожало. Док перевязал его. Ирвинг должен был получить "Пурпурное сердце", и не более того. Ему, разумеется, не светила отправка обратно в базовый лагерь, чтобы обратиться к настоящему доктору. Как считали в пехоте, если кровь не течёт и нет отсутствующих частей тела, то нет ничего серьёзного. Док не зашивал раны в поле, так что Ирвингу предстояло остаться с большим шрамом.
Вдобавок ко всему нам не довелось ночью поспать. После всего пережитого — густых зарослей, змеи, пожара и взрыва мины — нас отправили в засаду.
Ап Бау Банг, который мы называли просто Бау Банг, был отстойным местом. Возможно, как раз поэтому наш взводный патруль на следующий день отошёл всего на 2 клика (километра) от периметра. Мы уже почти разделались с патрулированием, и подошли на 200 метров к остальной роте, когда поступил вызов по рации от сержанта Альвареса. Его отделение обнаружило свежую кучку человеческих экскрементов, о чём они доложили Фэйрмену. На туалетную бумагу не было никаких намёков, что привлекло их внимание, потому что обычно именно вьетконговцы не располагают ей в джунглях. Я не знаю точно, чем они пользовались, возможно, сухими листьями или небольшими пучками травы, если только они не находились вблизи ручья, который можно было бы использовать в качестве биде. Фэйрмен сказал Альваресу оставаться на месте, а затем связался с капитаном Бёрком в роте, чтобы выработать стратегию.
На середине патруля Джилберт передал мне пулемёт, чтобы я его нёс. Он выглядел уставшим больше обычного и хотел некоторое время идти с моей лёгкой М-16, так что мы поменялись оружием. Он не очень часто меня об этом просил. При весе пулемёта в 23 фунта нетрудно понять, как он может со временем вас измотать. К счастью для Джилберта, он был крупнее и мускулистее меня.
Мы простояли пару минут, никуда не двигаясь, ожидая, пока радиопереговоры не прояснят наши дальнейшие действия. Всё это время пулемёт лежал у меня на плечах, чтобы избавить руки от работы по его удержанию. Прямо передо мной молочно-белая бабочка всё кружила и кружила вокруг длинной тарзанской лианы, свисающей с высокого дерева. Бабочка была несколько крупнее средней калифорнийской бабочки-монарха, и имела по одной алой полоске на каждом крылышке.
Когда бабочка порхала и кружила всего в нескольких дюймах от моего лица, равнодушная к моему присутствию, прятавшееся в джунглях прямо перед нами отделение вьетконговцев, вооружённых М-1, М-14 и автоматическими винтовками Браунинга, открыло огонь. Все виды оружия начали стрелять одновременно, создавая оглушительный грохот. Громкость была ошеломляюшей, сразу на максимальном уровне. Не было никакого нарастания. Нас ударила стена шума, достаточно плотная, чтобы к ней можно было прислониться.
2 пули попали Лаву в голень и почти оторвали ему ногу. Ещё одна задела голову, наполовину оторвав ему правое ухо и почти лишив его сознания. Альварес получил 2 попадания в область таза, и корчился на земле. Уэбб, следующий в строю, выскочил вперед и начал отстреливаться, то же самое сделала и остальная часть отделения. Затем винтовку Уэбба заклинило, и Альварес бросил ему свою.
Впереди кто-то кричал: «Медик, медик!». Это был тошнотворный звук, словно стук головы об бетон, когда кто-то упал на ваших глазах. Меня стало как будто немного укачивать. Неуловимые оттенки в голосе кричавшего дали понять всем, кто слышал, что кто-то очень сильно пострадал. Джилберт попросил вернуть ему пулемёт, и мы опять поменялись оружием.
Фэйрмен был уже впереди между отделением Альвареса и нами. Почти сразу же он наткнулся на двух парней, которые двигались назад, подальше от раненых и стрельбы. Держа свою винтовку горизонтально, он врезался в них обоих, одновременно, намереваясь либо повернуть их обратно, либо перерубить пополам. Он громко обругал их, приказывая вернуться и вести огонь, что они исполнили.
Затем Фэйрмен оставил своего радиста и принялся бешено кричать и жестикулировать, приказывая нам и другому отделению двигаться влево. Он кричал изо всех сил, указывая направление, куда нам идти. В нашем взводе по-прежнему не было лейтенанта, так что Фэйрмен был нашим командиром. Док Болдуин бегом промчался в сторону стрельбы. Я кричал, чтобы ему освободили дорогу. Мы, примерно 20 человек, одновременно начали двигаться наискось влево, примерно на 30 метров, туда, куда нам указывал Фэйрмен. Он сам двигался с нами. Отделение Альвареса и ещё одно из наших четырёх отделений, оставались там, где стояли, когда началась перестрелка, и вели огонь по ВК. Наше перемещение было хаотичным манёвром. Мы лезли по кустам и на ходу натыкались друг на друга, не понимая толком, что мы делаем.
Мы все превратились в беспорядочную кучу к тому времени, как добрались туда, где Фэйрмен приказал нам остановиться и открыть огонь по траншее, которая накрыла Альвареса. Смиттерс оказался самым крайним слева. Джилберт и я стояли следующими за ним, что было полной хернёй, потому что пулемёт всегда должен быть в центре отделения, и никогда не оказываться изолированным на краю. Первым справа от нас стоял сержант Кондор. Ему полагалось командовать своим отделением и не смешиваться с остальными. Это был лучший увиденный мной пример того, что называют «туманом войны». В частности, это выражение отражает факт, что настоящие битвы зачастую проходят хаотично и планы порой полностью рушатся. Иногда отделения и взводы, или даже целые дивизии, приходят в беспорядок, смешиваются, ходят кругами и теряют свои позиции. Зачастую даже участники событий не понимают, что творится вокруг и как так получилось.
Мы открыли огонь по врагу, хотя не видели его. Мы стреляли по участку чрезвычайно плотных джунглей, мы слышали звуки стрельбы и периодически замечали вспышки выстрелов и случайные трассеры. Они были там. Джилберт управлялся с пулемётом, тогда как я соединял для него пулемётные ленты и стрелял из своей винтовки. Как только я замечал трассер, я тут же выпускал с полдюжины пуль прямо по нему. Рядом со мной Смиттерс стрелял, пока его винтовку не заклинило, и затем вытащил гранату. Я реально обеспокоился, потому что он был новичком и провёл во Вьетнаме всего несколько недель. Я сказал Смиттерсу убрать гранату, и мы поменялись оружием, так что я смог попробовать себя в искусстве оружейника на его винтовке. Ничего не получилось, так что я потребовал свою винтовку назад, заняло место на конце линии, а Смиттерс переместился, чтобы помогать Джилберту с пулемётом.
Легко было растеряться из-за ограниченной видимости из положения лёжа. Мы особо ничего не видели из растущих перед нами растений, которые были всего в полтора фута высотой. Если встать в полный рост, то становилось немного лучше. Я мог видеть, где находится их лагерь и мои трассеры, уносящиеся к нему, но не мог различить отдельных ВК. Джунгли для этого были слишком густыми. Я дважды поднимался для стрельбы и выпускал по полному магазину. Очень захватывающе было вскакивать, стрелять и тут же бросаться на землю, прежде чем они отстрелили мне задницу. Я был очень доволен собой, видя, как ловко я управляюсь. Оба раза, когда я вскакивал, более опытные парни, Кордова и Тайнс принимались орать мне, чтобы я лёг, что я ёбаный идиот, что меня сейчас подстрелят и всё такое, так что я перестал вставать.
Хоть мы все и перемешались, наша позиция оказалось удачной. Вначале мы находились на 6 часов, ВК на 12 часов, а Альварес посередине. Теперь мы переместились на 10 часов. Мы обошли противника и теперь громили его сбоку. Что ещё более важно, наш огонь мог быть сколь угодно буйным и безжалостным, потому что наши раненые уже не оказывались между нами и ВК.
Позади нас снова появился Фэйрмен. Мы все взвыли, что он объявился именно сейчас, когда мы, лёжа и стреляя, едва перевели дыхание. Фэйрмен стоял в полный рост, носился туда-сюда, размахивал руками, как сумасшедший и указывал в стороны вражеских позиций. Он хотел, чтобы мы все прямо сейчас встали и пошли вперед, стреляя и перезаряжаясь так быстро, как мы сможем.
«Просто продолжать движение», — кричал он нам, — «И не останавливаться!».

Это было страшно. Мы должны были изобразить атаку Пикетта под Геттисбергом с боевыми патронами.
Я не помню никакого определённого сигнала, мы просто поднялись на удивление в унисон и зашагали вперёд. Каждый ствол у нас работал на полную катушку. Трассеры с обеих сторон летели во всех направлениях. Воздух вокруг нас был перенасыщен сгоревшим порохом и казался серым. Это было нереально. Каждый из нас играл в русскую рулетку и мы все это знали. Парень, идущий непосредственно справа от меня испустил стон, скрючился и свалился, получив пулю в живот. Через несколько шагов сержант Кондор, следующий справа в нашей импровизированной линии, взвизгнул, словно щенок, которого шлёпнули, потому что пуля пробила его рубашку спереди и вышла сзади. Она оставила красный, вздутый рубец у него на боку, но кровь не текла. Он проковылял ещё один или два шага и свалился лицом вперед. Вскоре он снова стоял на ногах, шагал вперёд, стреляя вместе с нами.
Всё это, без всякого сомнения, было самым большим безумием, что мне доводилось делать в жизни. Трудно поверить, что я действительно был там, шагая вперёд, к траншее, полной стреляющих по мне людей. Мы быстро приближались к их позициям. Я не знал, дойдёт ли дело до стрельбы прямой наводкой, когда мы туда доберёмся, или мы начнём биться врукопашную, или что-то ещё. Я не имел времени раздумывать и не мог собрать мысли, чтобы это сделать, пока мы не дошли. Наступление продолжалось метров 30 или 40, и заняло не более минуты. Когда мы добрались до лагеря, я глубоко дышал, и сердце у меня колотилось, словно взбесившаяся машина Морзе.
Пока мы шли, Джилберт выпалил почти полную стопатронную ленту. Я выпустил около 50 пуль из трёх разных магазинов. Как ни странно, и как ни невероятно это звучит, во время заварухи я отмечал факт, что уничтожаю государственное имущество, когда выбрасываю пустой магазин вместо того, чтобы спрятать его. Так я мог быстрее перезаряжаться. Это была непонятная реакция. Однако, оказаться в положении, когда позволительно так делать, помогало мне чувствовать себя настоящим солдатом.
Лагерь, когда мы до него добрались, оказался пуст, за исключением одного мёртвого вьетконговского солдата, лежащего в траншее. Другие раненые вражеские солдаты оставили два кровавых следа, ведущих за пределы лагеря, один к северу, а другой – к востоку. Ну, по крайней мере, мы сыграли не всухую. Мы продолжали продвижение, стреляя и перезаряжаясь, сквозь лагерь и дальше в джунгли, пока не преодолели достаточное расстояние, чтобы устроить приличный оборонительный периметр. Тут мы остановились и перегруппировались, расставив членов всех отделений на свои позиции с нормальными промежутками.
Пока мы стояли там в качестве блокирующих сил на случай, если ВК вернутся, другие взводы направились к нам, чтобы перенести наших раненых к посадочной зоне к югу от нас. Была привлечена артиллерия, и снаряды летели у нас над головой в сторону путей отступления ВК.
Вражеский бивуак был не особо обширным. Там была стрелковая траншея, теперь полная стреляных гильз, по которым мы рассудили, что стрелков было 10. Там был довольно глубокий колодец, металлические горшки, одежда и рис. Я нашёл пустую пачку от английских сигарет «Руби», что мне показалось очень странным. Шарп нашёл изящную маленькую керамическую чашку размером с грейпфрут. Она была накрыта листком коричневой бумаги и дважды перевязана чистой белой бечёвкой. Она выглядела невинной и хрупкой и поразительно неуместной там. Внутри оказалось немного чистой воды, и сидел толстый краб, чьё-то изысканное лакомство.
Какой-то бедный вьетконговец носил его с собой, храня, словно драгоценное сокровище. Пока он его носил, в его ближайшем будущем было хотя бы одно маленькое, но надёжное светлое пятно, на которое он мог рассчитывать вне зависимости от того, насколько дерьмовым было всё его существование. Это напомнило мне редкие пайковые банки с по-настоящему вкусной едой, вроде персиков или кекса. Я носил их с собой по несколько дней, прежде чем съесть, что нельзя было сделать, пока мы находились в пути, и я просто старался набрать калорий. По-настоящему хорошую еду следовало есть, когда мы где-то останавливались, так что её можно было употребить медленно и со вкусом.
Лагерь выглядел потрепанным. Отметины от пуль виднелись на любой ветке толщиной более дюйма. В листьях было столько дырок от пуль, иногда даже не по одной, что вся местность напоминала табачную ферму после хорошего калифорнийского града. Посчитав свои патроны, поговорив с остальными и проведя нехитрые математические расчёты, я пришёл к выводу, что за время этой короткой стычки мы выпустили по врагу около 4 тысяч пуль.
Я осторожно спустил в колодец фальшфейер на верёвке. Он не сильно улучшил видимость. Шарп бросил туда гранату, но она не сработала и не взорвалась. Мы вспомнили об одной легенде джунглей, что дымовая шашка, брошенная в колодец, отравляет воду. По этой причине бросание дымовых шашек в колодцы и водные резервуары запрещено Женевской конвенцией. Я зажёг жёлтую дымовуху и бросил её вниз. Со свистом и пердежом она утонула и погасла. Если легенда джунглей гласила правду, то должны были остаться несгоревшие химикалии, которые отравили колодец.
Вокруг лагеря в джунглях загремели выстрелы. Все рации вдруг снова заговорили. Фэйрмен и Шарп оживились и подавали знаки, что мы быстро уходим и выдвигаемся к югу. Двое парней спросили, можно ли им скинуть мёртвого гука в колодец. Фэйрмен не видел причины отказать, так что гук полетел вниз с плеском. Это должно было наверняка отравить колодец, и моя дымовая шашка показалась бы мелочью.
Двигаясь к югу сквозь заросли, мы вскоре дошли до западного края поляны. Одновременно с нами другой взвод вошёл на ту же поляну, имеющую площадь около двух акров, с северного конца. Эта поляна была не той, где садились медэваки, а просто открытым местом, которое нам предстояло пересечь, чтобы добраться туда, откуда вывозили раненых.
Пока мы там стояли, вьетконговский стрелок, спрятавшийся на южном конце поляны, открыл по нам огонь. Мы бросились на землю. Прежде, чем я успел выстрелить по нему хотя бы раз, гадюка, тварь настолько страшная на вид, насколько бог сумел сотворить, выползла из зарослей, помахивая языком и двигаясь прямо к моему лицу. Она была всего в 3 фута длиной, но когда ваш подбородок находится на уровне земли, змея выглядит гигантской. Она быстро и бесстрашно приближалась ко мне, как будто намеревалась заползти ко мне в нос или в глотку.
Спружинив, как кошка, я отскочил на несколько футов влево, подальше от рептилии, и приземлился так, что моё туловище лежало на земле, а ноги повисли над бирманской ловушкой на тигра. Прямоугольная яма 3 на 4 фута была вырыта вьетконговцами на человека. Она имела глубину несколько футов и была утыкана десятками заострённых кольев-пунджи. Яму скрывал настил из тонких бамбуковых палочек, прикрытых листьями. Мне повезло. Случись мне провалиться, я превратился бы в человеческий шиш-кебаб.
Теперь на юге поляны появился другой ВК. У него был гранатомёт М-79, и он запускал гранаты по тому месту, где, похоже, застрял второй взвод. От вида и звука разрывающихся гранат меня передёрнуло. После нескольких разрывов мы слышали, как вокруг свистят осколки. Мы поспешно открыли огонь по обоим стрелкам из всего, что у нас было, пытаясь помочь второму взводу выбраться из неприятного положения. Казалось, им потребовалась вечность, чтобы отойти с поляны и отступить к северу.
Выпущенные из гранатомёта гранаты летели так медленно, что в полёте их можно было видеть и прикинуть их траекторию. Их скорость составляла всего сто или 200 футов в секунду, как у хорошей теннисной подачи. Я фантазировал насчёт того, чтобы сбить одну из них выстрелом, если она полетит в нашу сторону. Это следовало сделать из М-60, не из моей М-16.
К счастью, динк с М-79 носил на глазах шоры и стрелял только прямо перед собой, по замеченному им взводу, который представлял собой более крупную и удобную мишень. Он ни разу не выстрелил налево от себя, по мне и Джилберту. За это я ему благодарен. Мы стояли достаточно близко, и могли бы наесться осколков, прежде, чем заварушка закончилась. После некоторых разрывов мы слышали, как куски металла проносятся в нашем направлении. Спасибо ВК, он ни разу не сменил своей тактики и не сделал ни одного выстрела прямо по нам. Мне только этого и надо было.
Как раз когда последние солдаты обстрелянного взвода отступали к северу, покидая поляну, одна последная, удачная граната медленно проплыла по воздуху и взорвалась. Двоих Чёрных Львов серьёзно накрыло, но не убило.
Как будто ВК, змей и тигриных ловушек было недостаточно, несколько танков показались, чтобы присоединиться к веселью. Они перетянули вражеских огонь на себя и отвечали кассетными снарядами, которые мы называли «ульи». Эти 90-миллиметровые снаряды напоминали картечь времён Наполеона, только вместо туч круглых пуль они запускали целые рои маленьких стрелок длиной в дюйм, под названием «флешетты». Мы все слышали истории об их боевом применении, и что потом мёртвых ВК находили приколотыми к деревьям или с руками, пришпиленными к груди. Возможно, это тоже была легенда джунглей. Вдобавок к «ульям» танкисты, как сумасшедшие, поливали окрестности из пулемётов 30-го и 50-го калибра. Танки прокатились по всем тем, кто стрелял по ним, и помчались на нас. Прежде, чем всё прояснилось, их плотный огонь был направлен в нашу сторону. За это время ещё двоих наших ранило. Одному попало в правый глаз без выходного отверстия. Другого ранило в нижнюю часть живота. Позже Док Болдуин сказал мне, что раненого в живот парализовало ниже пояса, но не знал, навсегда ли это.
Не было вполне ясно, были ли эти две последние наши потери из 9, понесённых в тот день, вызваны вражеским огнём. Ходили слухи, что их подстрелили из танков, но наверняка не знал никто. Также много говорили насчёт того, что лейтенант из второго взвода не сумел достаточно быстро найти выход из ситуации, когда взвод попался на поляне и в них летели гранаты. Как рассказывали, взводный сержант Смит взял на себя командование, отдавал приказы, и отвёл всех назад.
Нам не пришлось сильно напрягать воображение, чтобы поверить той части этой истории, которая касалась Марка Смита. Он был жёстким, без дураков, взводным сержантом. Иногда он носил помповый дробовик вместо М-16. Ему дали прозвище Зиппо Смит. Я думаю, это потому, что он, хотя и не курил, всегда носил с собой блестящую зажигалку «Зиппо», которой он пользовался для поджигания хижин. Впоследствии ему предстояло получить фронтовое повышение и стать офицером. Такое бывало не очень часто. Во Вьетнаме получение офицерских званий в полевых условиях встречалось не чаще, чем зубы у кур.
Когда первых раненых, Альвареса и Лава, перенесли на посадочную зону, даст-оффы из Фу Лой не могли подлететь из-за летящих над головой артиллерийских снарядов. Полковник Маркс, командир бригады, вылетел на своём собственном вертолёте, чтобы оценить ситуацию. Он приземлился и выпрыгнул с гранатомётом в руках, пока раненых погрузили в его вертолёт и увезли. Маркс остался на земле. Все мы, пехотинцы, думали, что это просто эффектное шоу, демонстрирующее поддержку со стороны полковника. Ранее я уже слышал истории о высокопоставленных офицерах, которые летели сквозь густое дерьмо, чтобы забрать раненых из тех мест, куда медэваки отказывались вылетать. До того дня я считал, что это просто ещё одна легенда. Вскоре после прибытия полковника Маркса артиллерийский огонь ненадолго утих, чтобы пропустить медицинские вертолёты.
Вскоре все раненые были эвакуированы на вертолётах. Те из нас, кто остался на земле, «сцепили повозки» в защитный периметр вокруг посадочной зоны и проверили территорию. Наскоро была устроена перекличка, чтобы убедиться, что нет пропавших. Это не всегда очевидно, учитывая туман войны. Когда множество раненых тащат в разных направлениях солдаты из разных взводов и загружают их в разные вертолёты, и никто не ведёт общий список, кого куда отправили, становится понятно, как можно кого-нибудь потерять, просмотреть или просто забыть. По-видимому, пришли к консенсусу в том, что все на месте, потому что не было попыток вернуться в лагерь ВК в поисках отставших.
Когда всех раненых увезли, артиллерия вновь заработала. Было решено, что нам не потребуется подвоз боеприпасов прямо сейчас, это может подождать до завтра. Простояв тридцать или сорок минут в боевом охранении на посадочной площадке, рота передвинулась примерно на километр к югу, где мы окопались и провели спокойную ночь без событий.
Утро было как пистолетный выстрел. Обычно долгие часы ночного дежурства пролетели шустро, почти приятно. Я должен был много чего записать в свой дневник. Когда я не писал, я погружался в себя, глубоко в свои мысли. Ночные часы, что я проводил на вахте в одиночестве, обдумывая всё произошедшее, были необходимы мне, чтобы разобрать мысли в своей голове. В темноте я вновь и вновь просматривал события дня, перебирая возможности. Как мне ко всему этому относиться? Ампутируют ли Лаву ногу? Что, если бы меня подстрелили? Мог ли я сделать что-нибудь иначе? Сможет ли парализованный парень когда-нибудь снова ходить? Достаточно ли хорошо я справился? Мне лестно был думать, что у меня никогда не проскакивала мысль сдриснуть, как те 2 парня, которым Фэйрмен не дал убежать.
Мне жаль было Альвареса. Прошёл слух, что вопреки приказу остановиться, он продолжал двигаться вперёд вместе со своим радиотелефонистом Лавом. Это привело к их ранениям, а весь взвод попал в перестрелку без непосредственной поддержки остальной роты. К счастью, это было не так. А если и было, то я надеялся, что Альварес не осознает размаха кровавой резни, произошедшей после того, как он упал. Джеку было бы легче сжиться со своими ранами и возможной инвалидностью, чем с чужими ранениями. Может быть, он не слышал приказа Фэйрмена остановиться. Может быть, я вообще всё неправильно понял.
Если взглянуть по-другому, то мы нашли человеческие фекалии, знали, что ВК поблизости и знали, что мы найдём их в самом скором времени, понеся некоторый ущерб в процессе. Можно сделать вывод, что встав головным на пути к почти заведомому ранению, Альварес пожертвовал собой и был героем.
Ещё я подумал о Фэйрмене. Мы попали в засаду, а он обратился в Оди Мёрфи. Сначала он побежал вперёд, чтобы привести в порядок и реорганизовать солдат. Затем он повел нас ловким обходным манёвром, который, как будто был взят из вест-пойнтского учебника. Затем он возглавил наступление на вражеские позиции. Не хватало только команды «Штыки примкнуть!», как в кино. Я вынужден был оценить его военные навыки, даже несмотря на то, что этот парень не рассматривал меня, как солдата. Мы сели жопой на гвоздь, а он нас с него снял.
Похоже, все справлялись с ситуацией по-своему, и выглядели невозмутимо, когда на следующее утро мы вышли на трёхсотметровую зачистку. Даже несмотря на большое количество раненых, 9 человек, и некоторые ранения были ужасающими, каждый из нас осознавал, что в очередной раз раненым оказался кто-то другой. Перед самым выходом сержант Фэйрмен объявил, что по рации ему передали, что все раненые пережили ночь. Смерть с косой не присоединилась к нам.
К несчастью, к роте вновь присоединился лейтенант Джадсон. Похоже, большую часть времени он проводил в Лай Кхе, как начальник штаба роты. Возможно, таким образом капитан удерживал его от создания проблем в поле, где на чашах весов лежат человеческие жизни. Меня это вполне устраивало. Я думаю, что его отправили к нам из-за потерь в предыдущий день. Фэйрмен не нуждался в его командирских способностях, которые были минимальными, но взводу пригодился бы лишний парень, способный держать М-16, при условии, что он в состоянии стрелять прямо.
В то утро нам прислали вертолёт снабжения. Интенданты доставили достаточно боеприпасов, чтобы восполнить все, что мы использовали днём ранее. В качестве дружеского жеста за участие в столь жестокой перестрелке, они передали несколько 32-унциевых банок фруктового коктейля. Вот это роскошь! Каждый взвод получил две банки. Прямо перед нами лейтенант Джадсон спрятал одну из них себе в рюкзак и сказал сержанту разделить на взвод вторую банку. Я едва мог поверить своим глазам. Что за мудак! Его даже не было с нами во время перестрелки. Трудно было понять, что хуже – быть таким эгоцентричным, или поступить так у всех на глазах, не заботясь, что мы все подумаем.
Тем не менее, фруктовый коктейль был мелочью по сравнению с патронами. К счастью, их прислали достаточно, и обычных, и с трассирующими пулями. Какие использовать, предоставлялось на выбор стрелка. Вы просто выбирали, что хотели. Моим обычаем до той поры, было вставлять в магазин каждый пятый патрон трассирующий. Моя логика заключалась в том, что в лентах для М-60 каждый пятый патрон был трассером. Такими их присылали, нравится вам или нет. Кроме того, стрелять трассирующими пулями было весело, и придавало мне ощущение силы.
Теперь я думал по-другому. Трассирующие пули были хороши для лётчиков-истребителей времён Второй Мировой войны. Они пригодились бы для отдалённых целей, при хорошей видимости, когда вы не можете понять, насколько близко к цели ложатся ваши выстрелы. Но в джунглях они мне особо не помогали. Однако же, они указывали моей предполагаемой цели, откуда я стреляю, и выдавали мою позицию. Видимо, ВК не использовали столько трассеров, сколько мы, не потому что не могли позволить себе такую роскошь, а потому что уже давно поняли то же самое. Так или иначе, я решил теперь и в дальнейшем запасать только обычные патроны.
Впрочем, ни при каких обстоятельствах я не отказался бы от особого магазина, который я носил в рюкзаке. Он был доверху полон не чем иным, как трассерами. Я называл их «лучами смерти» и использовал, только когда у нас были учебные стрельбы на периметре. Они стреляли, как космические лучевые пушки из «Войны миров». Это было реально круто, даже несмотря на то, что они загрязняли внутреннюю поверхность ствола какой-то гадостью.
Все трассеры, что я днём ранее видел вылетающими из вражеского лагеря, были красными. Я начинал думать, что история о том, что противник использует зелёные трассеры, оказалась очередной легендой джунглей. За время службы я видел сто миллиардов трассеров, выпущенных в обоих направлениях, и ни разу не увидел зелёного.
Закончив пополнение запасов, нам пришлось вынести очередную порцию выходок лейтенанта Джадсона. Он расположился посреди близлежащей дороги, ковырялся в зубах бумажной спичкой и время от времени поглядывал на небо словно фермер, прикидывающий, принесут ли тучи на горизонте дождь. Мысленно он был не с нами, и регулярно поглядывал на часы, не желая пропустить финал чемпионата по боксу в тяжёлом весе, который Радио Вооружённых сил должно было транслировать в прямом эфире из Нью-Йорка.
По-видимому, его королевское высочество намеревалось прохаживаться по дороге, слушая свой транзистор, пока по полвзвода на каждой стороне дороги обеспечивали ему безопасность. Нам приходилось делать это пробивая себе путь самые гнусные заросли, какие только можно себе представить, всего в нескольких метрах от дороги.
Что за идиотизм! Любой солдат и даже его мама знали, что неразумно двигаться вдоль дорог или троп, если вы не хотите влезть в неприятности. Трудно было поверить, что Джадсон подвергает людей риску просто ради того, чтобы послушать спортивную трансляцию. Мы были поражены. Всё, что мы могли – покачивать головок в знак презрения и молить Небеса о скором нокауте.
В седьмом раунде Кассиус Клей серией джебов лишил Зору Фолли сознания и тем самым изменил судьбу пехотного патруля на другой стороне мира. Большая часть белых болельщиков по-прежнему называла его Кассиус Клей, а не Мохаммед Али. Прослушав послематчевые комментарии, лейтенант засунул радио в карман, и мы отошли от дороги и двинулись в другом направлении. Джадсон меня так раздражал, что я даже не стал бы ссать ему в глаза, если бы они вдруг загорелись.
Мы шли по некогда плодородной, а сейчас заброшенной сельскохозяйственной местности, которую командование пожелало проверить. Целые акры выжженной земли проходили под нашими ногами, пока мы пересекали заброшенную по требованиям войны долину. Местность была такой пыльной и безлюдной, что не хватало только катящегося перекати-поля. Ручей посередине долины ещё мог похвастаться несколькими дюймами воды, которая поддерживала зелень вдоль его извилистого русла. Вчерашние воспоминания были ещё свежи, и мы двигались осторожно, следя за линией деревьев на другой стороне долины, а также за каждым попадающим в поле зрения кустиком, способным укрыть хотя бы лилипута.
По неизвестным мне причинам нам в тот день обеспечили артиллерийскую поддержку. Каждые несколько минут мы слышали глухой, как от грузовика с прицепом, грохот артиллерийского снаряда, который пролетал у нас над головой и разрывался в одной-двух сотнях метров впереди. Он шагали впереди нас таким образом весь день. Около полудня недолетевший снаряд упал вблизи нашей колонны, отправив во все стороны шквал осколков. Никого не задело. Мы все переглянулись и стали смотреть, как ветер рассеивает коричневое облако пыли.
Затем мы вновь сменили курс и двинулись к одному из краёв долины, где проходила дорога. Командование отправляло нас на ночь обратно в зону Рино, и нас поджидала небольшая флотилия грузовиков. Едва мы добрались до машин, как приземлился ещё один залётный снаряд. Осколки испещрили металлическую дверь и впились в деревянные борта ближайшего грузовика. Взрыв вызвал нервные смешки и язвительные комментарии.
Мы все слышали одну легенду джунглей насчёт того, что артиллеристы от скуки делают открывалкой дырки в банке из-под пайка, а затем присобачивают её на нос 105-мм снаряда. Якобы от этого снаряд в полёте визжит, словно ирландская ведьма-банши, извещая всякого на земле, что он сейчас умрёт. Теоретически, артиллеристы думали, что это очень весело. Эта забава также снижала точность выстрелов. Однако же, ни один из двух упавших поблизости от нас снарядов не звучал как-то необычно, как если бы их доработали перед запуском. Мы расценивали залетевшие к нам снаряды, как очередной случай, едва не закончившийся печально (когда нас пронесло), один из миллиона во Вьетнаме.
Страстную пятницу мы провели на Громовой Дороге, мчась в сторону Лай Кхе. В кузове моего грузовика слышались ругань и жалобы. Приближение главного праздника, обычно ассоциирующегося с сытным семейным ужином, как обычно, вызвали разговоры о доме, о том, что война как-нибудь закончится, и все попадут в Большой Мир к своим любимым. К несчастью для нашего боевого духа, кто-то раздобыл четверговый выпуск газеты «Stars and Stripes» (Звёзды и полосы).
На первой странице красовались фотографии Хо Ши Мина и президента Джонсона под заголовком «Мирный план отклонён». Там говорилось, что Дядюшка Хо и Л.Б.Дж. обменялись личными письмами о начале мирных переговоров, и не сошлись ни в одном вопросе. Л.Б.Дж. предложил перестать бомбить Север и не наращивать количество войск на Юге, если Хо тоже перестанет отправлять на Юг солдат и согласится на тайные мирные переговоры. Хо ответил, что он не согласится на переговоры до тех пор, пока мы не только не перестанем их бомбить, но и не уберёмся из Южного Вьетнама. Конечно же, там было много болтовни насчёт того, кто из них больше всех хочет мира, и что это другой виноват, что они не могут договориться даже о дне недели. Тем временем, обе стороны просто продолжали убивать друг друга.
Внутри была ещё запасная статья, без сомнения, написанная под диктовку Л.Б.Дж, который цитировал экс-президента Трумэна, сказавшего, что весь американский народ должен сплотиться вокруг Л.Б.Дж. и обеспечить ему «свою полную поддержку», и что «с ним все наши надежды и молитвы».
Никто из нас не знал даже о том, что между двумя лидерами вообще были какие-то мирные инициативы. Все делалось втихую. «Stars and Stripes» надо было приберечь всё на предпасхальную пятницу. Нас позабавило, что Хо обращался к Л.Б.Дж. словами «Ваше Превосходительство». В остальном парни были не только разочарованы, но и разозлены. Антиправительственные высказывания в кузове грузовика звучали необычайно едко и враждебно.
В расположении роты в Лай Кхе мы провели перекличку и выслушали несколько объявлений, одно из которых было о том, что наше отделение вечером уходит в засаду за реку. Затем немедленно последовала раздача почты. Помимо писем, моя порция почты включала в себя посылку размером примерно в один фут по длине, высоте и ширине. Она пришла от моих родственников, но собирала её, без сомнения, моя мама. Мой план состоял в том, чтобы не открывать её сразу, а положить в тумбочку, чтобы можно было думать о ней, пытаться угадать, что внутри и мысленно смаковать её содержимое, что бы там ни лежало, в те часы, что я буду стоять на вахте до окончания засады утром. Этот способ отвлекал меня приятными фантазиями, и засада проходила быстрее и интереснее. План отлично сработал.
Когда на следующий день я открыл посылку, оказалось, что родные попытались прислать мне Пасху в коробке. Внутри лежали конфеты в ярких обёртках, упаковки жвачки и домашнее печенье, усыпанное маленькими голубыми и жёлтыми звёздочками и красными драже «Редхотс». Ещё там была ярко-золотистое «королевское яйцо», полное четвертаков и полтинников. Мои родители каждую Пасху прятали «королевское яйцо» где-то в доме. В целом, я как будто получил по почте свой маленький праздник, не такой, как дома, но всё равно прекрасный.
Засада прошла в безделье. Остаток пасхального уикэнда мы провели в ненапряжном уединении в карауле на периметре.
Были изданы приказы о вручении «Пурпурных сердец» тем девятерым, что были ранены в перестрелке. Они получали маленький кусочек истории. Правительство всё ещё раздавало «Пурпурные сердца» из запасов, заготовленных для вторжения в Японию. Медали были старше тех, кто их получал.
Фэйрмен запросил «Бронзовую звезду» для Дока Болдуина. Док вскочил и побежал в зону обстрела, чтобы обслужить раненых, невзирая на вражеский огонь по нему и остальным. К сожалению, прошёл слух, что представление было отклонено. Это разозлило многих более опытных джи-ай, которые ворчали, что в распределении наград действуют двойные стандарты. По их мнению, если бы Док был офицером, то его, для начала, не представили бы к «Бронзовой звезде». Ему дали бы как минимум «Серебряную звезду», потому что офицеры получали больше медалей и высшего достоинства, чем рядовые за те же поступки.
Один джи-ай ругался, что на всех войнах одно и то же. Его отец, который служил рядовым, помогал офицеру спасать людей из горящего самолёта, который рухнул на палубу авианосца «Лексингтон» в Коралловом море. Они оба вели себя героически. Однако офицер получил медаль за храбрость, а рядовой не получил даже ксерокопии похвального листа, вроде тех, что выдают в начальной школе за мелкие достижения. Раньше я об этом не думал, но сейчас не был особенно удивлён. Такая система, по всей видимости, не менялась со времён Троянской войны.
На мой взгляд, Док заслуживал медали, и получил бы её, если бы это зависело от меня. Он геройски держался под огнём. Его работа, работа пехотного медика, поднялась на первое место в моём списке худших мест службы в зоне боевых действий. Это было даже хуже, чем служить в танкистах или вертолётчиком. Эти две занимали второе и третье места.
Пасхальная месса проводилась на свежем воздухе в тени каучуковых деревьев на участке старой мишленовской плантации вблизи штаба дивизии. Несколько деревянных скамей стояли там напротив деревянного алтаря. За алтарём возвышался пятнадцати футовый белый крест, служивший воодушевляющим фоном для паствы. Красивая обстановка в сравнении с другой мессой, что я посетил во Вьетнаме в каком-то безымянном, забытом богом местечке. Там её проводили из кузова грузовика, безо всяких скамей и стульев для прихожан.
Не было никаких объявлений о том, что будет проводиться месса. Хьюиш проходил в том районе и заметил приготовления к службе, Вернувшись на линию укреплений, он вскользь об этом упомянул. В Большом Мире я не ходил на службы каждое воскресенье, но, как все «пасхальные яйца» из числа прихожан, как их называла моя мама, я выкатывался наружу и появлялся в церкви на все главные праздники, вроде Пасхи или Рождества. Так что, рассудив, что укрепления на периметре Лай Кхе без меня не развалятся, я пошёл и посетил мессу.
Проповедь была короткой и неинтересной. Какая печаль. Некоторое время я действительно слушал, пытаясь выловить из речи священника крупицы смысла, которые могли бы пригодиться при моём образе жизни. Его слова не были ни утешающими, ни вдохновляющими. Джи-ай опускались на колени в грязи, чтобы принять причастие. Полное отпущение грехов после мессы оказалось истинным удовольствием – быть прощённым за все грехи без необходимости признаваться в них и исповедоваться перед кем-либо. Это было, по меньшей мере, так же приятно, как получить разрешение мухлевать с налогами. Теперь, если мне не повезет, и меня убьют, я смогу перейти в лучший мир в виде духа на хорошем счету. Впрочем, они, по-видимому, отберут у меня винтовку и гранаты.
На пути обратно к линии укреплений у нас пересеклись пути с Фэйрменом. Это было ошибка. Он был настроен враждебно и жестоко выругал меня за уход без разрешения. Моим единственным способом защиты было напирать на религиозные мотивы. Он на это не повёлся и приказал мне «не шататься без дела».
Ближе к периметру я встретил Кордову, идущего в обратную сторону. Он направлялся в деревню выпить холодной газировки в доме у какой-то девушки и пригласил меня пойти с ним, что я и сделал. Это было натуральное шатание, и в чистом виде, блядь, без дела.
Мы прошли между ангаров штаба дивизии, затем перелезли через полуразрушенные заграждения из колючей проволоки. Они, похоже, пришли в неремонтопригодное состояние из-за постоянного потока джи-ай в течение нескольких лет. Девушка-подросток по имени Сао приветствовала нас во дворе одного из французских колониальных домов и провела нас внутрь. Она знала Кордову по имени и болтала с ним, пока мы пили колу из стаканов, полных настоящего льда. Слушать Сао было легко, голос у неё был спокойным и приятным. В отличие от многих вьетнамок, она не разговаривала этим невообразимо раздражающим, скорострельным, пронзительным, писклявым голосом, от которого хотелось начать колотить кого-нибудь по голове клюшкой для гольфа.
Большая часть беседы была просто болтовней. Когда мы уходили, Сао спросила:
— Когда мы снова увидимся?
— Нескоро, — бросил Кордова, — Весь батальон завтра уходит в Фу Лой. Я не знаю, сколько нас не будет.

Я чуть не подавился. А как же «длинные языки топят корабли»? Когда мы вышли во двор, я спросил его, зачем он это сделал, и сказал, что нам ни к чему объявлять во всеуслышание о том, куда мы уходим. Он не разделил мою точку зрения и ничуть не смутился.
«Не волнуйся, с Сао всё ОК», — сказал он.

Ну да, подумал я, Титс и Чанг из парикмахерской тоже были ОК. Хвала богам, Кордова и я не имели высокого уровня секретности и не знали по-настоящему важных военных сведений. У Боба Ривза уровень секретности был настолько высоким, насколько возможно, «Совершенно Секретно Крипто». Этот уровень был необходим ему для работы с секретными кодами дивизии. Ниже стоял уровень «Совершенно секретно», а ещё ниже просто «Секретно». Обычные пехотинцы вроде меня или Кордовы имели жалкий уровень под названием «Конфиденциально». Думаю, для Кордовы это означало, что он рассказывал все, что знал, только каждому второму. Для меня становилось понятно, почему обычные солдаты типа нас не допускались к высоким уровням секретности и не знали заранее, что готовится. Также становилось понятно, каким образом местные всегда знали, где мы находимся ещё до того, как мы туда добрались.
Вернувшись на линию укреплений, мы узнали, что Круза с нами больше нет. Он и Фэйрмен не сошлись характерами. По-видимому, Круз зашёл слишком далеко и пригрозил убить Фэйрмена где-нибудь в поле, когда представится возможность, например, случайно застрелить его во время перестрелки. Мы не могли потерпеть подобное дерьмо, и Круза перевели в другое место. Никто, похоже, не знал, куда его отправили, и мне до этого дела не было.
На следующий день нас вертолётом перебросили в безлюдную заброшенную сельскохозяйственную местность е северу от Сайгона. Зачистка территории результатов не принесла. Большую часть дня, с 1600, мы просто стояли лагерем, что было раньше обычного. Самое приятное время дня, когда солнце не палит, но светит достаточно жарко, чтобы высушить нашу одежду до первых признаков ночного холода.
Мы расположились на ночь на пересохшем, заброшенном рисовом поле на краю леса. Насыпи по краям поля были в 2 или 3 фута высотой и обеспечивали хорошую защиту и скрытность.
Метрах в 250 от нашего лагеря 6 гуков вышли из леса и спокойно пересекли другое рисовое поле, двигаясь слева направо прямо перед нами. Они нас не замечали, а ещё трое гуков двигались справа налево навстречу большей группе. Кто-то пошёл сообщить командиру, а мы с Джилбертом устанавливали пулемёт. Ещё один пулемётный расчёт подошёл и расположился рядом с нами, надеясь поучаствовать в стрельбе по сидящей индейке. Вскоре каждая собака в городе, имеющая винтовку, запаслась боеприпасами и приползла к нашей насыпи, чтобы занять стрелковую позицию. Я упражнялся в наводке по одному из парней, идущему последним в группе из 6 человек. Я рассудил, что каждый будет стараться попасть в идущих впереди, а мне хотелось по возможности иметь свою собственную мишень.
Две группы встретились на открытой местности, и некоторое время разговаривали, а затем неторопливо направились в сторону дальней границы леса. Она была в сотнях метров от них и не давала никакого укрытия. Капитан Бёрк, пригнувшись, подбежал посмотреть на необычную картину. После недолгого наблюдения он и сержант Фэйрмен устроили импровизированное совещание об обстановке. Было решено не разносить гуков. Мы дадим им уйти, а затем отправим по следу отделение и возможно, поймаем и поджарим более крупную рыбку. Сержант Смит и его отделение наскоро собрались и отправились в путь. Вскоре они вернулись, потеряв след, чего мы и ожидали. Преследовать кого-либо в диком лесу было почти невозможно. Это далеко не так просто, как изображают псевдо-индейские разведчики в ковбойских фильмах.
И хотя мы все хотели быстрой победы с односторонним счётом, полной ясности тут не было. Капитан Бёрк был прав. Ситуация выглядела странной. Мы никоим образом не были уверены, что эти парни действительно были ВК. С 200 метров мы не видели никакого оружия или других явных признаков принадлежности к врагам. Сами события были подозрительными, но если бы она оказались местными гражданскими, и мы их убили бы, ущерб для нас был бы неисчислим. Дело того не стоило.
Никто не ворчал насчёт решения Бёрка. Мы его уважали. За то время, что он нами командовал, у нас появилось ощущение, что он хороший лидер, который держит себя в руках и знает, что делает. С этим парнем мы могли выжить. Было некоторое беспокойство насчёт того, что ВК могли заметить нашу преследующую группу и, зная, что мы здесь, могли бы нам что-нибудь устроить после захода солнца. Чтобы предупредить подобные попытки, 3-е отделение отправлялось на выход в качестве блокирующих сил, и должно было провести ночь в неглубокой низине на фермерской пашне, устроив пост прослушивания, примерно в 75 метрах перед позициями роты.
Невероятно, но мы начали вечер с десятками стволов, нацеленными на отделение возможных ВК, застигнутых на открытой местности, а закончили сами на открытой местности, в темноте, надеясь, что они на нас не нападут.
После того, как утром мы вернулись обратно, меня вызвал Шарп. Взяв свою М-16 и подсумок с патронами, я последовал за ним за пределы территории лагеря. Он пригласил меня поучаствовать вместе с ним в антиснайперском патруле. Командир беспокоился насчёт отделения ВК, что мы видели предыдущим вечером. Вполне возможно было, что они знали, где мы находимся и оставили снайпера, чтобы убить нескольких из нас, когда утром мы соберёмся уходить. Шарп и я должны были полностью обойти вокруг роты в поисках снайпера. Если он там окажется, то, по всей вероятности, выстрелит. Мы стали живцом. Я не знаю, почему меня выбрали для этой сомнительной почести. Возможно, потому, что я был самым высоким во всем отделении. Может быть, Шарп считал, что раз я на пару дюймов выше него, то представляю собой лучшую мишень. Может быть, он думал, что я более доверчив, чем остальные члены отделения. Может быть, это оттого, что если кому-нибудь суждено оказаться подстреленным, то меня было бы жаль меньше всего.
Если бы мне удалось больше поспать предыдущей ночью или я успел бы утром выпить чашечку кофе, я, наверное, был бы более бдителен и отнёсся к ситуации более серьёзно. Это не укладывается ни в какие рамки воображения. Мы бродили по индейской территории, словно бродячие торговцы, продающие пушечное мясо. Я сам был и продавцом и товаром. Я надеялся, что, возможно, раз Шарп выглядит более опасным, чем я, и носит сержантские лычки, то они будут сначала стрелять по нему. Тогда я смогу отскочить и укрыться, пока остальные не придут к нам на помощь.
Через 20 минут мы описали полный круг без ущерба для жизни и здоровья. Мы вернулись к остальным, когда они как раз собирались пройти по окрестным фермам в поисках подозрительных лиц и для проверки гражданских идентификационных карточек. Я всё ещё недостаточно проснулся, чтобы встретить кого-нибудь, кто мог оказаться симпатизирующим ВК или очутиться в ситуации, где пришлось бы думать.
Древняя старуха на моей стороне ближайшего рисового поля выглядела достойным оппонентом. Насколько крутой она могла оказаться, если её возраст превышал её вес? Я помахал ей рукой, чтобы она подошла, и я смог бы проверить её документы, она ответила лишь щербатой, чёрной от бетеля улыбкой. Я был вынужден помахать ей повторно и направить винтовку ей под ноги. Вдобавок я заговорил с ней, словно крутой полицейский. Она была обязана подойти ко мне. Я ни за что не согласился бы идти к ней по рисовому полю сам. Было ещё слишком рано, чтобы наполнить свои ботинки заразной жижей.
Её водяной буйвол, привлечённый моей деятельностью, помчался на меня. Кто-то мне говорил, что эти животные находят запах белого человека чрезвычайно вызывающим. Поднятая винтовка не смогла испугать буйвола ни в малейшей степени, так что я бросился наутёк. Запрыгнув для спасения своей жизни в ближайшие кусты, я приземлился спиной на тернистое ложе, колючки вонзились в меня под всеми углами.
Буйвол фыркал и гарцевал, вызывая меня выйти. Испуская поток пронзительной тарабарщины, старуха схватила повод буйвола, жёстко хлестнула его по морде и повела прочь. Не переставая болтать, она передала управление животным десятилетнему ребёнку, который вскочил буйволу на спину и ускакал. Там были тысячи таких детей, которые работали на полях по всей стране, управляя вьючными животными. Мы называли их «буффало-бойз».
Прежде, чем я успел выпутаться из колючек, Фэйрмен, который видел всё произошедшее, прошёл мимо. Он по-прежнему был так же приятен, как болячка на губе, и степень его сочувствия это подтверждала.
— Убьёшь этого буйвола — его стоимость вычтут из твоей зарплаты, — заметил он, проходя мимо меня и не остановившись.
— Нет, я не поранился, спасибо, что спросили, — таков был мой ответ, который он проигнорировал.

Старуха опять подошла ко мне, едва я успел отцепиться от колючего куста. Она широко улыбалась, протягивала свои документы и продолжала сыпать словами, которые я по-прежнему не понимал. Замахав на неё руками, я завопил во весь голос: «Хватить чирикать на своём трескучем говне, старая сморщенная сука, и отъебись от меня!».
Позже, мысленно вернувшись к этой минуте, я порадовался, что она не понимала по-английски. Обычно я не разговариваю с людьми в такой манере, но я страдал от лёгкой формы синдрома лишения сна, вызванного ночными вахтами каждый час в течение нескольких ночей подряд. При этом недомогании вы реагируете с почти патологической злостью и грубостью на любую угрозу или стресс. Лекарством был сон.
При недостатке сна, который в армии в дневное время рассматривался, как непростительный грех, моей непосредственной целью стало продержаться до захода солнца. День выдался не особо трудным, если не считать жары. Она была нечеловеческой. Мы вошли на территорию джунглей, столь густых, что даже намёки на ветерок сюда не проникали. Почва, мокрая после недавних дождей, отдавала влагу по мере роста температуры. От этого поднималась влажность, а с ней и наша чувствительность к жаре.
Вскоре произошёл третий за несколько дней случай, когда кто-то вырубился, как это называли джи-ай. Это означало, что кто-то упал в обморок. Поттер, которого я не знал по имени, и ещё один солдат вырубились от солнечного жара за несколько дней до того, но возвратились здоровыми, проведя ночь в тылу. Теперь настала очередь Кена Кейна. Тихий паренёк, он выглядел более интеллигентным, чем остальные. Он держался обособленно и был, как правило, ничем не примечателен, кроме того, что фотографировал больше всех остальных.
Как ни удивительно, большинство парней во взводе вообще не имели фотоаппарата и не делали снимков. Я этого не понимал. Как можно уехать за полмира и не взять фотоаппарат, особенно если можно будет пофотографировать отличную войну? Моя ошибка состояла в том, что я привёз камеру и делал недостаточно фотографий. Я всё ждал для фотографирования чего-то особенного, и закончилось всё тем, что я привёз домой слишком мало снимков. Надо было делать 4 - 5 кадров каждый день, неважно, с чем.
У Кейна это был уже второй обморок за последнюю неделю, что служило плохим признаком. Стоило вам пережить тепловой удар, и вы становились более подвержены к его повторениям в будущем. Нам это было ни к чему. В настоящий момент Кейн находился в центре внимания, а Док лил на него флягу за флягой, чтобы снизить температуру тела. Вода впитывалась в одежду и скапливалась под головой. Между флягами Док обмахивал Кейна истрепанным экземпляром «Stars and Stripes». Периодически он постукивал по лбу Кейна, чтобы понять, нет ли каких-нибудь заметных изменений в его состоянии или других признаков, что принятие меры действуют. Вскоре пациент пошевелился и тихо застонал. Когда он открыл глаза, они смотрели в разные стороны.
Наверху медицинский вертолёт висел, покачиваясь, в поисках места для посадки. Поблизости не было подходящей площадки, так что они сбросили носилки и ненадолго улетели в сторону. Шарп и Фэйрмен изучали карты. К ним присоединился Бёрк, пытаясь понять, в какую сторону нести Кейна. На жаре задержка казалась нескончаемой. Они разве что не собрали комиссию для изучения вопроса. Наконец, мы двинулись к западу, меняясь по четверо, чтобы нести брезентовые носилки с их перегретым грузом.
После более чем часа поисков мы нашли пятачок, где заросли были слишком густыми, чтобы там мог приземлиться вертолёт, но достаточно редкие, чтобы мы с некоторыми усилиями могли превратить его в посадочную площадку. Как обычно, половина роты стояла в защитном периметре, окружающем участок, тогда как остальные размахивали лопатами и мачете.
Затем Фэйрмен приказал зажечь дымовую шашку. Где-то через полминуты фиолетовый дым частично прополз через кроны деревьев и стал виден экипажу вертолёта. Это подсказало им, где мы находимся. Вертолёт завис над нами и спустил на верёвке две бензопилы. Это ощутимо ускорило процесс создания посадочной площадки. Пилы специально возили в вертолёте для таких случаев. Вскоре Кейна увезли.
Погода постепенно менялась, становилась немного прохладнее и гораздо более сносной. Проблема тепловых ударов решилась. Для нас это было удачей, потому что операция затягивалась ещё на несколько дней, и Чёрные Львы продолжали патрулировать окрестности Фу Лой.
Мы нашли несколько мелких лагерей и схронов с рисом, которые мы уничтожили. Вьетконговцы в этом регионе, военнослужащие 9-й дивизии Вьетконга, были так же неуловимы, как всегда, мы их почти не видели. Однако, мы обнаружили неприятный сюрприз, который они нам оставили в одном из лагерей. Он состоял из нескольких двухдюймовых отрезков пустотелого бамбукового стебля, воткнутого вертикально в землю перед одним из рисовых схронов. Из земли торчал только верхний кончик. В нижней части бамбукового стебля был гвоздь, а поверх гвоздя стоял винтовочный патрон, так что если бы кто-нибудь наступил на патрон, он насадился бы на гвоздь, отчего сработал бы капсюль, и пуля вылетела бы в ногу тому, кто на неё наступил. Устройство было простым и дешёвым, но могло бы оказаться эффективным, случись кому-нибудь из солдат на него наступить. К счастью, никто не наступил. Эти штуки возродили мои страхи о кастрации, стоило мне представить себе пулю, пролетающую сквозь мою ногу прямо в промежность.
Через 2 или 3 дня после убытия Кейна, рота «С» осторожно патрулировала густые заросли. Головной испытывал трудности, прорубая путь. Джи-ай позади него толпились и временами наглухо застревали.
Никто из нас не возражал против остановок. Нам нравились дополнительные перерывы. Во время одного из них сержант Кондор, болтавший со своим отделением, оставил его и подошёл к нашему отделению. Когда он проходил слева от меня, мы услышал чёткий металлический щелчок. Мы непонимающе переглянулись, как будто ожидая получить друг от друга объяснение этому звуку. Затем мы пожали плечами и принялись искать ответ. Долго искать не пришлось. Левая нога Кондора запуталась в растяжке. Рядом лежала китайская граната с выдернутой чекой, которая не сработала от растяжки. Может быть, взрывчатка отсырела. Может быть, не сработал взрыватель. Что-то неподвластное мне спасло меня от участи оказаться разорванным на части. Мой разум застрял на распутье. Он говорил мне быстро отскочить, чтобы покинуть опасную зону, но в то же время двигаться медленно, чтобы не зацепить и не привести в действие другую мину-ловушку. Стараясь выглядеть спокойным, я нервно повернулся и отошёл. Кондор выпутал свой ботинок и подобрал несработавшую гранату. Бог или удача или что-то ещё вмешалось и сохранило мне жизнь и здоровье.
Когда в тот же день я снова увидел Кондора, мы находились в той же позиции. Его отделение стояло справа от меня. В эту минуту наше продвижение снова застопорилось из-за густых зарослей. Солдаты снова скучились. Соня, стоявший в строю прямо передо мной, повернулся ко мне и неловко ухмыльнулся. Стоя на цыпочках, словно балерина-прима, он пытался взглянуть себе под ноги, сначала под одну, потом под другую. Нервным голосом он сообщил: «Мы на минном поле». Несмотря на обстоятельства, его вечная улыбка не покинула лица.
Он был прав. Десятки полузакопанных, оливково-коричневых мин глядели на нас из земли под нашими ногами. Некогда они были скрыты, но время и погода частично обнажили их. Они были размещены аккуратными рядками, словно цветы на грядках. Мы раньше не видели мин этого типа и не знали, противопехотные они или противотанковые. Никто, похоже, даже не знал, в какой стране они сделаны и во время какой войны установлены. Невероятно, но наши пехотные колонны неумышленно прошли между рядами мин. Мы проскочили, словно компания мистеров Магу, не замечая опасности, нас спасла только судьба. Мы уцелели вопреки, а не благодаря себе.
Плохие новости быстро расходятся. Вскоре каждый в роте узнал о нашем положении и выполнил поворот кругом. 150 пар глаз были прикованы к земле, пока мы пытались оттуда выбраться. Мы стояли на своих местах, пока парень, находящийся ближе всех к краю минного поля, не вышел за его пределы. Следующий в строю прошёл по его следам, стараясь наступать точно на те же места и не пытаться обнаружить новые мины методом Брайля. Мы все выбрались благополучно. Я не знаю, докладывал ли кто-нибудь о нашей находке в штаб дивизии, чтобы минное поле можно было бы добавить на наши карты этой территории.
Вскоре после того, как мы покинули минное поле, мы выбрались из джунглей и провели большую часть остатка дня на относительно открытом месте между лесов. Обычно на открытых местах я чувствовал себя мишенью, что вызывало у меня ощутимое беспокойство. В тот день, однако, открытая местность стала облегчением. У меня вышел перебор с минами и ловушками и мне хотелось некоторое время пройтись по местам, где я смогу увидеть следующую пакость до того, как наступлю на неё.
Несколько раз на открытой местности нам приходилось менять курс, потому что мы натыкались на обширные участки, утыканные кольями-пунджи. Это были длинные бамбуковые копья, воткнутые в землю примерно на фут, а ещё полфута торчало из земли. Верхние концы были остро заточены. Они стояли рядами с дистанцией около фута, так что при попытке пройти между ними они истрепали бы нам штаны и ноги. Что ещё хуже, если бы началась стрельба, среди них было бы трудно залечь, не поранившись. Конечно же, существовала одна стойкая легенда джунглей, я слышал её несколько раз, что когда ВК проходят мимо кольев-пунджи, то они обязательно помочатся или испражнятся на них, чтобы повысить возможность заражения, если мы об них поранимся.
Как ни странно, они очень приглянулись мне в качестве сувенира. Я долго и задумчиво смотрел на них, когда мы проходили мимо первого встретившегося нам небольшого участка. Там их было штук 500. Воспоминания о кисло-сладких сосках и всех выдумках, дурацких историях из школы джунглей всплывали у меня в голове. Они предупреждали нас о взрывающихся кольях-пунджи и других сувенирах на память. Наверное, они хорошо справились со своей работой. Проходя мимо, я передумал искушать судьбу и бросать вызов богам кольев-пунджи. Я оставил бамбуковые копья там, где нашёл их.

АПРЕЛЬ

Следующий день начался с опасной ситуации, но закончился благополучно. Нас доставили вертолётами на прогалину чуть южнее камбоджийской границы, в головном слике первой волны. Мне досталось место на левой стороне, на стороне пилота, и мои ноги свисали из вечно открытой боковой двери. Полёт продолжался дольше обычного, пожалуй, часа полтора. Я периодически вытягивал ноги, распрямляя колени и некоторое время удерживая ступни на весу, а затем подгибал их, точно так, как делают дети на качелях.
Наш вертолёт был каким-то гибридом, частично слик, частично ганшип. На каждой стороне имелся небольшой контейнер с дюжиной ракетных направляющих. Такие обычно бывают на ганшипах с примерно двумя дюжинами ракет. На нормальных сликах их нет вообще.
В течение большей части полёта я не задумывался о ракетных контейнерах. Через 30 минут горизонтального полёта мы начали постепенное снижение. Внезапно пилот резко наклонил нос вертолёта и вошёл в короткое, но крутое пикирование. Это заставило меня отодвинуться от двери и вцепиться во что-то ради спасения своей жизни. Затем, безо всякого предупреждения, пилот выпустил все ракеты с обоих бортов. Меня это потрясло. Всего лишь несколькими секундами ранее мои ноги находились напротив контейнера, прямо на пути ракет. Если бы резкое снижение не застало меня врасплох и не заставило отодвинуться назад, мои ноги оказались бы в опасности! Их отстригло бы на уровне лодыжек.
Если пилот постоянно запускал ракеты, не предупреждая пассажиров, рано или поздно кто-нибудь должен был пострадать. Может быть, ему до сих пор везло. Может быть, у него IQ был, как у поганки. Так или иначе, я ничего не мог поделать или хотя бы пожаловаться. Когда мы добрались до земли, надо было выходить из вертолёта побыстрее и срочно отходить.
Ракеты были выпущены просто на тот случай, если какие-нибудь плохие парни засели внизу и поджидали нас. Их не было. Мы отошли от зоны высадки без помех. Через несколько часов жаркого и несколько утомительного марша нам, наконец, встретилось то, о чём стоило бы написать домой – с полдюжины домов 10 на 20 футов, стоящих в ряд, деревянные каркасы с покрытыми листьями стенами и крышами. Поначалу я подумал: странно, что они стоят в линейном строю, а не кругом или квадратом, как в большинстве деревень. Однако потом меня осенило: стоя в ряд, как здесь, дома лучше используют предоставляемое джунглями укрытие. В большинстве деревень, что я видел, уничтожали, по крайней мере, часть крон деревьев, чтобы могло проникать солнце. Но не в этой деревне. Эта деревня пряталась.
Дом, который обыскивали мы с Сиверингом, был полон деревянной мебели, одежды, кухонной утвари и всевозможных принадлежностей для повседневной жизни. Ясное дело, никто там не жил. Я не заметил внутри ничего такого, что меня привлекло или сподвигло бы это что-то украсть. С учётом того, что мы были частью вторгшейся армии, наверное, было бы правильнее употреблять глагол «грабить», а не «красть». На самом деле, я не видел, чтобы кто-то что-то взял, даже когда передали команду сжечь поселение.
Мы не знали, кто там жил. Они все исчезли до нашего прибытия. Мы не нашли никакого явного оружия или коммунистических флагов для подсказки. Мы надеялись, что они симпатизировали ВК. Если, впрочем, они и не были, то это ничего не меняло. Деревня находилась на запретной зоне, зоне свободного огня. Если мы не патрулировали территорию, то наши части время от времени выпускали сюда артиллерийские снаряды или сбрасывали бомбы.
Для местного населения это была жестокая политика. Они ловили рыбу, вели хозяйство и вырастали в деревнях наподобие этой в течение сотен лет. Затем власти в Сайгоне вдруг объявляли территории размером с округ Лос-Анджелес запретной зоной из-за слишком усилившейся вражеской деятельности. Идея заключалась в том, чтобы попытаться облегчить задачу отличать своих от чужих. Если вас обнаруживали в запретной зоне, вы не были нашим другом, пытающимся нам помочь. Мы надеялись, что политика выжженной земли лишит ВК укромных убежищ и побудит не-ВК переезжать в зоны переселения, пока никто не пострадал. Это было сурово.
Сожжение деревни мне пришлось по душе. Хоть я и не был выраженным пироманьяком, но мне всю жизнь очень нравилось играть со спичками и огнём. В начальной школе я однажды поджег соседский дом. В другой раз это было многоквартирное здание. Оба раза я играл со спичками. И дом и здание были основательно повреждены, но не спалены дотла. К счастью, пожарная часть Лонг-Бич оба раза прибыла вовремя и потушила огонь.
Хижина, в которой я побывал, была сухой, словно скомканная старая газета, гонимая ветром по пустыне. Она легко загорелась бы, если её поджечь. Просто первоклассное веселье, поджечь чей-то дом, особенно если это легально. Несколько спичек вдоль края крыши сделали дело. Хижина бешено пылала, и вместе с ней все остальные постройки. От них исходил такой жар, что нам пришлось отступить назад, чтобы, наблюдая за зрелищем, самим не превратиться в пепел. Мы глазели минут пятнадцать, а затем ушли. Теперь нам предстояло выбраться до темноты.
Впереди меня Шарп внезапно покинул строй и отошёл метров на 5 в джунгли, чтобы совершить первое из многократных, неудержимых, жидких опорожнений кишечника. Вскоре у него закончилась туалетная бумага, и он начал одалживать её у остальных. Пожертвования делались охотно, с молчаливым сочувствием и невысказанной радостью от того, что прихватило его, а не нас.
Приступы продолжались весь день. Не желая отставать, сидя со спущенными штанами, пока мы проходили мимо, Шарп стал перемещаться ближе к голове строя. Так он мог отойти на несколько метров в джунгли и сделать свои дела прежде, чем конец строя скрывался из виду. Обычно было так заведено, что мы прикрывали туалетную бумагу землёй или листьями, чтобы скрыть её. У Шарпа не было времени проделать это, не рискуя отстать, так что мы, словно Гензель и Гретель оставляли за собой цепочку отметок, только это были не хлебные крошки. Мы надеялись, что никто из ВК не заметит нашего следа и не пойдёт по нему.
Мини-эпидемия разрасталась. Боли в желудке стали таким же обычным делом, как пупок на животе. Многие другие вслед за Шарпом исполняли восточный тустеп на обочине тропы. Маленькие рулоны туалетной бумаги из пайков становились такими же ценными, как рулоны долларовых банкнот. Постепенно выданные запасы сократились до нуля, и я начал раздавать свою книжку в мягкой обложке, «Путешествие с Чарли» Джона Стейнбека, по несколько страниц за раз.
К середине дня заболела примерно половина роты. В добавление к поносу некоторое солдаты страдали от головокружения и рези в желудке. Окинув взглядом строй, повсюду можно было видеть бледных солдат, готовых метнуть харчи, и потных солдат, только что их метнувших. Пришёл, увидел, поблевал.
Это было уже слишком – микробы поставили нас на колени. Со временем, командование на вершине пищевой цепочки осознало, что делается у нас, в её низу, и изменило наш маршрут. Это стало умным решением, потому что мы уже больше не представляли собой эффективную боевую единицу. Мы едва могли шагать в одну линию и шутить насчёт того, что всё это похоже на нью-йоркский парад Мэйси в честь Дня Благодарения, когда все срут, где попало. Это ли не зрелище, достойное созерцания? Нам пришлось прервать своё патрулирование и направиться на более безопасные позиции в ночной лагерь.
Всю дорогу нас атаковали орды сухопутных пиявок. Эти необыкновенно отвратительные маленькие создания напоминали обычных садовых слизней или огромные слоновые сопли, которые приобретали коричнево-красный цвет, насосавшись человеческой крови. Они оставляли на коже крупные отметины в тех местах, где присасывались, а затем мигрировали вниз к вам в штаны или носки, отдыхать до следующего приёма пищи.
Мне периодически приходилось останавливаться, расшнуровывать и снимать ботинки и вытряхивать носки, чтобы изгнать их. Красные пятна от укусов немного чесались, но не болели. К счастью для нас, сухопутные пиявки были локальным явлением, на которое мы натыкались лишь изредка. Они не были столь вездесущи, как москиты. И они были не такими страшными, как водные пиявки, те, что нападают на людей, пересекающих реки или болота в приключенческих фильмах и чуть не сожрали Хэмфри Богарта в «Африканской королеве». Однако встречи с ними всё равно не хотелось пожелать даже худшему врагу, и я остался при мысли, что единственной скверной, дерьмовой вещью, которой не хватало этой стране, были аллигаторы.
Желудочно-кишечная инфекция и пиявки настолько замедлили наше движение, что когда мы остановились на ночёвку, уже стемнело. Тем не менее, надо было окапываться. Моя ячейка выглядело жалко. Углубившись всего на фут, я наткнулся на корни в несколько дюймов толщиной. Обрубив их своим мачете, я получил пучок острых пеньков, торчащих из ячейки. Очень кстати. Ячейка была слишком мелкой, чтобы в ней мог спрятаться хотя бы карлик, а из-за обрубков я не мог даже присесть в ней, не поранившись в самом неудобном месте.
Звук рубящих мачете раздавался достаточно громко, чтобы привлечь всех ВК в провинции. Как будто его было мало, щепки, во все стороны разлетающиеся от толстых корней с каждым взмахом, светились ярко-бирюзовым цветом. Они выглядели, как искры от сварки. После падения на землю щепки продолжали светиться ещё минуту или около того. Я раньше никогда не видел ничего подобного и оттого казался себя ещё более уязвимым. Посмотрев на часы при свете луны, я увидел, что было около 22-00. Моё терпение иссякло. Я был вымотан, и хотелось блевать. Для меня с рытьём было покончено. Смиттерс и Джилберт со мной согласились и бросили попытки дальнейших земляных работ на эту ночь.
На следующий день нас подобрали грузовики, и нас отвезли к каменоломне около Сайгона, которую обычно охраняли АРВН. Мы временно заняли их бункеры. Сама по себе каменоломня была малозначительным объектом, не представляющим интереса для ВК. Вид этого места напомнил мне о листовках, которые дома распространяла Американская Коммунистическая Партия. Там утверждалось, что мы во Вьетнаме не для того, чтобы кому-то помогать. Мы там только для собственных целей, одна из которых – контроль над вьетнамскими месторождениями вольфрама. Там на листовке даже была карта, показывающая расположение месторождений, как будто это что-то доказывало. От воспоминания меня передёрнуло.
Пока мы находились около каменоломни, часть парней блевала с одного конца, часть испускала шоколадные потоки с другого, а некоторые делали и то, и другое. Моей главной проблемой были периодические рези в желудке. Чувство было такое, как будто маленький грызун забрался ко мне в живот и пытался процарапать себе путь наружу. Он царапал некоторое время, затем некоторое время отдыхал. Я не мог есть.
Не надо было быть великим мудрецом, чтобы понять, что некий коварный паразит или незваный микроб прятался в воде, которой мы наполнили наши фляги в предыдущий день. Нам уже давно выдали пузырьки с маленькими таблетками для очистки воды, йодные пилюли, чтобы предотвратить подобную напасть. Как и большинство парней, я никогда ими не пользовался, потому что от них хорошая вода на вкус становилась, как охлаждающая жидкость из автомобильного радиатора. Когда наша мини-чума закончилась, я по-прежнему не мог заставить себя пользоваться этими маленькими таблеточками, и никогда этого не делал.
Соня проходил мимо нашего бункера с полотенцем. Он указал куда-то пальцем и сказал, что примерно в сотне метров от нас, возле двухэтажной сторожевой вышки есть душ. Наш новый взводный лейтенант сказал, что можно ими пользоваться. Соня спросил, не желаем ли мы к нему присоединиться. "Ответ положительный", — ответили Смиттерс и я почти в унисон.
Лейтенант Андерсон был новеньким и неопытным. В ту минуту он стоял на сторожевой вышке с биноклем. Его назначили в роту "С" всего за пару дней до того. Я не знал, был ли он выпускником Вест-Пойта или "90-дневным чудом", прошедшим лишь трёхмесячную школу кандидатов в офицеры после основного кура подготовки. Большинству из нас он показался достаточно приятным человеком. По крайней мере он никого не донимал персонально и на вид не страдал вопиющими расстройствами личности. И самое главное — он сменил лейтенанта Джадсона, начальника штаба, который иногда выступал нашим командиром взвода. Никто из нас не сожалел о его уходе. Приближаясь к смотровой вышке, мы видели, как Андерсон то и дело осматривает горизонт в бинокль. Казалось, что значительную часть времени он проводил, разглядывая кого-то внизу, в душевой, стоящей прямо под вышкой. Мы поняли почему, когда добрались туда.
Душевая оказалась цементным блоком 20 на 40 футов с несколькими душевыми лейками и парой кусков мыла на одном из концов. Со всех сторон душевую окружала шестифутовая загородка из фанеры. Крыши не было. 2 вьетнамские девушки примерно моего возраста принимали душ, когда мы вошли. Зная, что за ними могут наблюдать в вышки, они не разделись полностью, а мылись в футболках и трусиках.

Blood Trails: The Combat Diary of a Foot Soldier in Vietnam - the end

На девушек стоило посмотреть. Две едва одетых девочки-подростка брызгались друг на друга водой, расплескивая её по всему помещению, игривые, словно парочка дельфинов, резвящихся в прибое. Они хором захихикали, когда мы вошли. Их смех пригвоздил нас к месту. Наши глаза дружно повылезали из орбит. Смиттерс первый обрел дар речи: "Вот это круто", — громко сказал он, ни к кому не обращаясь.
— Что нам теперь делать? — спросил Соня, лаская девушек взглядом сверху донизу.
— Порази меня гром, если я знаю, — сказал я тихо, почти шёпотом, пытаясь выглядеть не слишком смятённым ситуацией.
— Пошли, они не кусаются, — подтолкнул нас Смиттерс, который снял уже почти половину своей одежды.
— Да, я не могу пропустить помывку,— сказал Соня, — Ни за что на свете.

Он тоже уже раздевался. Я не был привычен к совместным купаниям, и положение казалось мне неловким. Мой план битвы состоял в том, чтобы уговорить себя сохранять спокойствие, девушек игнорировать, снять с себя одежду и помыться у них на виду. Уговоры проводились беззвучно, не шевеля губами, чтобы остальные не узнали, что я разговаривая сам с собой. Девушки догадались, что я не такой крутой и непринуждённый, каким хочу казаться, когда увидели, как я разделся, включил воду и зашел под душ прямо в каске. Что же я за идиот, даже мои собственные приятели хохотали надо мной. Вся ситуация была несколько неудобной, но определённо не настолько, чтобы отменить наше мероприятие. Я ни за что не упустил бы шанса помыться, даже если бы это означало бы принять пенную ванну вместе с мамой Хо Ши Мина.
Молодые леди, которые поначалу хихикали, а затем игнорировали нас, продолжая свой конкурс мокрых маек, собрались уходить. Они прошли в сухой конец душевой, чтобы вытереться. Процесс вытирания несколько затянулся. Их разглядывали в виде платы за пользование душем круглоглазых. Сейчас они получили порцию взглядов от нас. Это была часть программы американизации восточной скромности во Вьетнаме.
Вернувшись на линию укреплений, мы расслаблялись в нашем бункере, смакуя свою неожиданную чистоту, поднявшую наше самочувствие. Долгожданный ветерок задувал в амбразуры, принося прохладу и создавая ощущение благополучия. Я буквально изо всех сил старался не потеть, в надежде сохранить свое чистое состояние как можно дольше.
Мы уже почти отключились, когда седовласая местная женщина показалась в дверном проёме и вошла, держа в руке коричневый бумажный пакет, за ней следовала девочка-подросток. Она уселась в углу таким образом, что её ступни стояли на земле, а её зад оказался на её пятках. Только недокормленные, тощие жители Третьего Мира могут садиться таким способом. Подобно всем людям во Вьетнаме, эта мама-сан была тощей, как рельса. Во Вьетнаме просто не было толстяков.
Старуха разразилась монологом на ломаном английском о недорогих сексуальных удовольствиях, которые девочка, бывшая предположительно её дочерью, может предоставить. Она была, разумеется, девственницей, и предлагалась по сдельной цене в 700 пиастров за раз, примерно 6 долларов, если кто-то из нас пожелает натянуть её прямо тут. Старуха пообещала, что мы платим за реально хороший бум-бум.
Девочка была хорошенькой, насколько это возможно, с блестящими чёрными волосами, безупречной кожей и сверкающими зубами. Её внешность соответствовала её распутной натуре и она ей воспользовалась для продвижения торговли, плюхнувшись на землю возле ног Смиттерса, спиной к нему, а затем прижавшись к нему вплотную. Смиттерс просунул руки под её синюю шёлковую блузку без рукавов и поиграл с её грудями. Они были довольно пышными по вьетнамским стандартам и торчали вперёд без помощи бюстгальтера. Смиттерс слегка покрутил её соски, как будто подстраивая радио для лучшего приёма. Она, казалось, не возражала и игриво смеялась, но не произнесла ни слова ни по-английски, ни по-вьетнамски.
Когда ни один из нас не оказался ни достаточно решительным, ни достаточно развязным, чтобы заняться сексом с девушкой в подобной обстановке, они ушли, двигаясь вдоль линии укреплений и пытаясь поднять продажи в следующей группе джи-ай. Словно спохватившись, старуха снова просунула голову в бункер и продемонстрировала нам содержимое бумажного пакета. Внутри лежали несколько мелких помидоров и немного слегка увядшего зелёного салата. В качестве дополнительного бонуса там была маленькая баночка рыбного соуса под названием ныок-мам, чтобы макать в него еду. Вот бизнес: мы могли купить старухину дочь или зелень, которую они вырастили у себя на огороде, или и то и другое.
Ныок-мам был распространённым вьетнамским соусом. Его делали из рыбы, которую измельчали до жидкого состояния, а затем оставляли ферментироваться на дневной жаре без какого-либо холодильника. Во вьетнамской кухне он был таким же привычным, как горчица или кетчуп у нас в Соединённых Штатах. Большинство круглоглазых, включая и меня, считали, что от вкуса ныок-мам проблевались бы даже опарыши. Мы решили ничего у старухи не покупать.
Хоть и я провёл ночь в одиночестве, успешно отстояв свой звёздный статус единственного джи-ай за всю вьетнамскую войну, который не потрахался, утром я чувствовал себя гораздо лучше. Злые духи, населявшие мои внутренности последние два дня, мистическим образом исчезли. Несколько чашек крепчайшего кофе проскочили без единого писка со стороны моего желудка. Я немилосердно курил, не боясь, что никотин вызовет желудочные рези или приступы боли в животе.
Завтрак, однако, обернулся провалом. Командование обеспечило нам горячее питание, и даже несмотря на то, что я в тот момент чувствовал себя в целом хорошо, мой аппетит пропал без вести. Как большая часть роты, я просто пялился на свою тарелку. Она пялилась на меня, омлет и мягкие белые булочки, усыпанные точками белковых букашек. В любой другой день один из нас пожирал другого. Сегодня получилась ничья. Через некоторое время, когда ничего не выползло из моей тарелки, чтобы убежать, я выбросил свою порцию.
После завтрака столь долгожданный первый нормальный стул тоже оказался провалом. Подобно миллионам американцев, которые каждый день просыпаются и оценивают качество своей жизни по состоянию своего стула, я тоже верил, что именно в это утро пришла очередь нормального плотного говна. Оно должно было однозначно подтвердить, что долбаный гастроэнтерит, который мы все подхватили, ушёл навсегда. Оно также сигнализировало бы об изменениях к лучшему в моей общей карме. К несчастью для моей зацикленной на испражнении психики единственные доступные удобства состояли из нескольких длинных деревянных досок два на четыре дюйма, уложенных крест-накрест поверх неких козел. Доски на козлах образовывали огромное поле для игры в крестики-нолики. Яма для говна была вырыта в земле под центральным квадратом.
По-видимому, местные рабочие жаловались командованию насчёт того, что прибывающая пехота повсюду срёт, оставляя необычайное количество липких противопехотных мин во всех мыслимых укромных уголках и закутках. Крестики-нолики над ямой должны были локализовать проблему.
В начальной школе места общественного пользования без дверей казались забавными, даже смешными. В старших классах, когда мы были исполнены застенчивости и подростковых волнений, они резко стали несмешными, и посему мы их избегали, даже несмотря на то, что это могло привести к случаям непроходимого запора. Мои взгляды не слишком изменились со школьных лет, по крайней мере, не в этом вопросе. Срать на публике было таким же нецивилизованным делом, как сама война. Нелегко было решиться делать это, сидя верхом на деревянных досках над кратером, словно какой-то крутой бомбардировщик, пока целая очередь зевак на тебя смотрит. Оттого, что все на меня таращились, у меня случился приступ боязни сцены, который запечатал мой кишечник так, как будто он наполнился цементом.
Доски прогибались и скрипели, пока я тужился. Единственной более угрожающей для моей самооценки вещью, чем срать с этой конструкции на людях оказалось сидеть на жёрдочке у всех на виду и ничего не производить. Минуты тянулись, словно ночи в осаде. Очередь росла, и беспокойные солдаты переминались с ноги на ногу, а я не мог ничего из себя выдавить, но отказывался слезть с трона. Джону Уэйну не приходилось делать ничего подобного ни в одном фильме, что я когда-либо видел. Мои потуги вызвали качку и одна из досок немного сдвинулась. Глядя вниз, в мрачную бездну, что произвели те, кто в то утро пришёл раньше меня, я планировал своё отречение от престола. Ещё пару раз качнуться, и деревянная конструкция рухнет, и я исчезну в выгребной яме, подобно танкеру в море, не оставив даже масляного пятна на поверхности. Я был уверен, что немного найдётся желающих прыгнуть за мной, чтобы меня спасти. Посему я с должным пафосом отмотал огромный кусок туалетной бумаги и церемонно вытер зад. Сойдя со сцены и натянув штаны, я умышленно немного помедлил, застёгивая ширинку, просто, чтобы показать, что я не был ни смущён, ни испуган. Я был 11-Браво, солдат-пехотинец. Подобная ерунда меня не напрягала.
Наш 4-дневный отдых у каменоломни закончился. Нам пора было возвращаться в поле. Пока мы собирались к отправке на вертолётах, я заметил, что сержант Шарп выложил рядом со своим снаряжением целый ряд гранат со сломанными рычагами. Когда вы много раз сгибаете и разгибаете рычаг, прикрепляя гранату к разгрузочному жилету и снимая её, он постепенно отламывается. Потом их становится трудно прицепить на пояс и они отправляются в рюкзак, или в карман, или куда-то ещё. Шарп попросил меня взять часть гранат, на что я согласился. Потом их можно было сдать в ротную оружейную в Лай Кхе. Шарп также предположил, что они ещё могут нам пригодиться до нашего возвращения. Это нехитрое высказывание впоследствии оказалось пророческим.
Дополнительные гранаты возвели меня в зенит моей славы в качестве военного вьючного животного. Теперь я нёс 9 осколочных гранат, одну дымовую шашку, одну гранату со слезоточивым газом, каску, пистолет 45-го калибра, 4 пистолетных магазина, винтовку М-16, 300 винтовочных патронов, мину «клаймор» с детонатором, 4 квартовых фляги с водой, 4 коробки с пайками, 800 патронов для пулемёта, тяжёлый нож Боуи, лопатку, и ещё пончо и другие личные вещи, вроде книжки для чтения, фотоаппарата, блокнота, туалетных принадлежностей и нераспечатанной пачки презервативов. Фальшфейерам больше не разрешалось ездить в моём рюкзаке. Проверив вес, указанный на упаковках всей этой поклажи, я мог оценить свой тоннаж примерно в 85 фунтов. Я сам весил всего 150.
Разговоры о том, что солдаты порой носят непосильный груз снаряжения, не были легендой джунглей. Парни со Второй Мировой и Корейской войн ничего не привирали.
Дымовая шашка, что я носил с собой, имела форму и размер приблизительно с пивную банку. Верхняя сторона была окрашена в тот же цвет, что и дым, который ей полагалось производить. В отличие от осколочных гранат, которые удобно умещаются у вас на поясе, дымовую шашку большинство из нас прицепляло на грудь, на уровне нагрудных карманов. В этом случае вы в течение дня видели перед собой её цветную стороны больше раз, чем можно сосчитать. Мне нравилось видеть жёлтый цвет. Белый был слишком тусклым. Красный не допускался. Зелёного в моей жизни было и так больше, чем надо, а фиолетовый был слишком психоделическим на мой вкус, он меня раздражал.
По этой причине я всегда носил жёлтую. Кроме того, после срабатывания шашки, жёлтый дым был приятнее глазу, чем любой другой цвет. Без разницы, шла ли речь об отравлении чьей-нибудь питьевой воды или об отметке места, где самолёты должны были сбросить напалм на маленьких человечков, жёлтый дым было просто приятнее наблюдать. Я никогда не носил другие цвета.
Я носил большой охотничий нож, чтобы резать и рубить. Так делали многие парни. Ножи были куда полезнее штыков, которые предназначались больше чтобы колоть и пронзать. На самом деле, штыки считались необязательной вещью в роте «С», в отличие от дымовых шашек или «клайморов». И хотя штыки ещё не отправились на свалку истории, большинство парней их не носило.
Я уверен, что всё было бы иначе, если бы мы считались с возможностью вступить в рукопашную схватку. До той поры такого рода столкновения в той войне были редкостью. За это я благодарен судьбе. Я за всю жизнь не выигрывал ни одной драки и не считал себя особым драчуном. Впрочем, в 7-ом классе я свёл вничью драку с Дэвидом Флемингом, прежде чем отец Ларри нас разнял. Большинство зрителей считали, что Дэвид победил.
Другим поводом не переживать насчёт боя врукопашную было то, что вьетнамцы, в отличие от китайцев или северных корейцев, не славились, как мастера боевых искусств. Вот тех стоило бояться. Они могли голыми руками разом уложить двоих или троих. К тому же ВК не напоминали огромных борцов сумо. Средний взрослый мужчина был ростом 5 футов 2 дюйма и весил 112 фунтов. Будучи шестифутовой 150-фунтовой спичкой, я имел над своими предполагаемыми противниками перевес в 38 фунтов. Статистика была утешающей. Я радовался, что вьетнамцы такие маленькие. Если бы нашими противниками были 190-фунтовые немецкие парни, например, страх от одной только возможности сойтись с ними врукопашную заставил бы меня высирать по бильярдной пирамиде на каждой ночной засаде. А в том виде, в каком есть, мне не о чем было беспокоиться. Эта тема меня не напрягала и не доставляла головной боли, подобно многим другим вещам во Вьетнаме, и это было хорошо.
Обратно в поле нас отправили вертолётами. По общепринятому мнению, если в зоне высадки к вашему прибытию уже ведётся огонь, то это плохой признак. Мы видели вспышки в зоне высадки и вокруг неё, когда вертолёты начали окончательное снижение, и столько дыма, что трудно было определить, что именно там происходит.
Когда мы приблизились к земле, бортовые стрелки открыли огонь. Так было заведено. Они стреляли по зарослям, прилегающим к зоне высадки. Стрельба началась на высоте метров ста и продолжалась до посадки. Они прекратили стрельбу, когда мы выскочили и оказались перед ними. Такого рода подавляющий огонь вёлся на случай, если внизу засели вражеские солдаты, поджидающие нас в засаде.
Бортстрелок с моей стороны был несколько безалаберным на мой взгляд. Не имея конкретной мишени, он должен был обстреливать границу леса, стреляя по любому пню или кусту, который мог укрывать врага. Вместо этого он, словно ребёнок, играющий с садовым шлангом, расстреливал небольшие лужицы, просто чтобы поглядеть, как они разлетаются. Ни одна из его мишеней не могла бы укрыть и саламандру. Он меня разозлил. Я подумал, что очень странно, что он не относится к сложившимся обстоятельствам более серьёзно, с другой стороны, ему не надо было высаживаться после приземления.
Когда мы прибыли, истребители «Фантом» сбрасывали бомбы в джунгли прямо рядом с зоной высадки. Огромные тучи тёмного дыма катились по насыпи в нашу сторону, затрудняя видимость. Прямо на вершине насыпи, за пеленой дыма я увидел силуэт примерно 5 футов высотой и 2 шириной. Поначалу он перепугал меня до усрачки. Я думал, это ВК. Прежде, чем я успел выстрелить, дым слегка рассеялся, и устрашающая фигура трансформировалась в ободранный ствол дерева. Рассмеявшись от облегчения, я всадил пару пуль в его середину, где должно было бы находиться сердце, если бы это оказался ВК. Из дерева сочился блестящий белый сок. Подойдя ближе, я пустил ещё пару пуль просто для забавы, представляя, что это ВК. Вытекло ещё немного сока.
Едва я покинул зону высадки и немного углубился в джунгли, пятисотфунтовая бомба упала неподалёку впереди меня. Взрыв отбросил меня на пару шагов назад, так, что я потерял равновесие. Бомбы рвались ближе, чем когда-либо, и очень мощно. Огромные изодранные сучья пролетали над головой. Кучи земли летели в небо и дождём осыпались на нас. Внезапно, после очередного взрыва, обрубок древесного ствола в фут толщиной на громадной скорости колесом проскакал мимо меня и скрылся в посадочной зоне у меня за спиной. Он мог бы разнести любой вертолёт, на который налетел бы и гораздо хуже обошёлся бы с пешим джи-ай. Авианалёт был столь же рискованным, сколь и устрашающим.
Все попадали на землю или попрятались за деревьями, чтобы укрыться от осколков и летящего мусора, пока новые «Фантомы» сбрасывали свой груз. Все окружающие меня солдаты казались незнакомыми. Одному богу известно, к какому взводу они принадлежали, но точно не к моему. Большая часть 3-его отделения оказалась справа от меня. Фэйрмен и Спенглер, который в тот день исполнял обязанности радиста, находились ещё дальше слева от меня.
Ещё одна бомба взорвалась, когда Фэйрмен прошагал мимо, даже не дёрнувшись. Его лицо пылало. Он говорил сам с собой сквозь стиснутые зубы и выглядел злее, чем все черти ада. На его лбу можно было бы поджарить яичницу. С бомбёжкой всё было в порядке, но то, что взвод слишком растянулся и рассредочился, доводило его до кипения.
На головой промчался ещё один «Фантом». Когда я повернулся, чтобы отскочить за дерево, джунгли передо мной взорвались. Осколок размером с вафлю врезался в мою каску примерно на дюйм выше правого глаза. Он весил где-то треть фунта. Удар сбил меня с ног и на несколько секунд лишил рассудка. По ощущениям меня как будто огрели по башке бейсбольной битой.
Стальной горшок спас мою жизнь, или, по меньшей мере, уберёг от нежелательной лоботомии. До того дня он не был спасательным средством, а гораздо чаще служил мне полезным инструментом, вроде швейцарского армейского ножа. Я каждый день пользовался им, как сиденьем, зачастую, как умывальником, и не раз как лопаткой, когда поблизости не оказывалось ни одной настоящей. Нам не приходилось использовать наши каски, чтобы заваривать кофе или готовить горячую еду, как парням на предыдущих войнах. Но это, впрочем, лишь потому, что у нас для этой цели на нижней части фляг имелись плотно прилегающие чашки. Это было спасением. Трудно было сказать, сколько солдат носили мою каску до меня.
Область над моей правой бровью начала набухать, когда я потянулся за осколком, чтобы подобрать его в качестве сувенира. Подобно всем нашим боеприпасам он был предназначен, чтобы резать и рвать плоть. Наши бомбы и артиллерийские снаряды рассчитывались так, чтобы давать осколки с рваными краями. Кусок стали имел острые зубья по всем сторонам, словно диск циркулярной пилы. Он выглядел злобно, даже когда просто лежал. К тому же он был горячим и зверски обжёг мне пальцы в попытке убежать. Используя старый носок, словно прихватку, я подцепил его, и, перебрасывая в руках, словно горячую картофелину, побежал вдогонку за Фэйрменом.
По пути ещё разорвалась одна недолетевшая бомба, и осколок угодил мне в левую щиколотку. Было достаточно больно, чтобы я несколько шагов прыгал на одной ноге, но меня не поранило. К счастью, в тот день я носил кожаные ботинки, а не лёгкие брезентовые.
Наши сложные отношения с военно-воздушными силами продолжались. Проклиная их за то, что бомбы в то утро падали слишком близко, потом мы возносили им благодарность, когда обнаружили, что любое сопротивление, которое мы могли встретить, исчезло, либо уничтоженное, либо перепуганное. Мы смогли перегруппироваться и прочесать территорию без препятствий. Вся эта территория была пронизана бесчисленными туннелями и узкими траншеями, хорошо замаскированными сверху, которые мы захватывали и грабили. Ещё, без сомнения, было бессчётное множество тех, что мы пропустили.
Командование всегда считало оружие любого типа лучшим трофеем из всех возможных. С этой точки зрения, наша добыча оказалась удачной. Нам достался обычный ассортимент китайских штурмовых винтовок, советские АК-47, плюс американские винтовки времён от Второй Мировой до текущего конфликта. К удивлению, среди наших находок оказался комплект высокоточных бельгийских ружей в красивом кожаном футляре. Их покрывал тонкий слой смазки «Космолайн», и не было ни малейшего пятнышка ржавчины. Их изящные приклады были гладкими, словно шёлк. Возможно, ружья изготовили для какого-то европейского аристократа, чтобы он охотился в своих угодьях. Трудно было вообразить, какие причудливые и запутанные пути привели их, в идеальном состоянии, в грязную траншею в Индокитае.
Куда легче было понять, как сюда попал громоздкий советский пулемёт. Он имел круглый и плоский, похожий на блин, магазин на верхней стороне. Настоящий динозавр. Я видел такие только в фильмах про Первую Мировую войну. Ко Второй Мировой они почти исчезли.
Поскольку в нашем подразделении не было специально назначенных «туннельных крыс» , обследование туннелей проводилось личным составом на добровольной основе. Если вы хотели лезть вниз, вы лезли, если нет, вы оставались наверху. К удивлению, недостатка в добровольцах не было. По-видимому, это оттого, что не было недостатка в парнях, которые не знали, чем это может обернуться. Если кого-нибудь там внизу подстрелили или подорвали, море добровольцев иссякло бы очень быстро. Я не знаю, как командование решило бы этот вопрос, но ставлю свой рюкзак, что сами они туда не полезли бы.
Около 13-00 часов 3-е отделение обнаружило вход в туннель, футов трёх в диаметре. Небольшие выемки-ступени были вырыты в стенках, чтобы облегчить спуск и подъём. Сняв каску и прочее снаряжение, я осторожно спустился футов на 30 или 40 с пистолетом и одолженным фонариком, который светил не слишком ярко. Ближе ко дну, когда выемки закончились, я увидел, что с одной стороны ниже моего уровня шахта расширяется. Со своего насеста на последней выемке я не мог видеть, то, что за изгибом. Я мог бы просто спрыгнуть вниз, так как там оставалось всего около 5 футов. Однако мне было страшно. По центру дна подо мной находился какой-то круглый, блестящий металлический предмет, едва видимый под тонким слоем земли. От мысли, что это могла оказаться мина, я почувствовал себя не в своей тарелке. Я мог представить, как вылетаю из шахты в небо, словно Великий Гарбанцо, запущенный в стратосферу из пушки в цирке братьев Ринглинг.
Что было ещё хуже – не просто неприятно, а по-настоящему непереносимо – атмосфере внизу недоставало кислорода. Я предположил, что раньше сюда могла быть брошена граната. Стоя на нижних ступенях и осматриваясь, не прилагая усилий, я вдруг сбился с дыхания и начал хватать ртом воздух. Настало время возвращаться на поверхность.
Наверху Фэйрмен облаял меня за то, что я не добрался до дна. Объясняя насчёт возможного взрывного устройства и явного недостатка кислорода, я высказался, что кто-нибудь другой мог бы повторить попытку. Добровольцев не нашлось. Меня разозлило, что Фэйрмен дал мне выполнить работу, которую никто другой делать не хотел, а потом обругал меня за то, как я её выполнил.
Когда мы собрались уходить, я снял с пояса гранату. Указав пальцем на неё и на дыру, я жестами попросил у Шарпа разрешения бросить гранату вниз. Он кивнул в знак согласия. Я не хотел спрашивать вслух, опасаясь, что Фэйрмен может услышать и наложить вето на мой план просто для того, чтобы испортить мне радость. Я хорошо помнил про подрыв «клаймора» в школе джунглей на основании кивка головой, но тут ситуация была иной.
Торжественно держа в вытянутой руке гранату-ананас, чтобы все могли её видеть, я прошёл к краю дыры. Глянув вниз ещё раз, я отступил на несколько футов назад, прежде, чем выдернуть чеку. Это помогло мне преодолеть внезапный приступ иррационального страха, что я могу каким-то образом свалиться вниз после того, как брошу гранату. Мне этого не хотелось. Выдернув чеку, я разжал руку и позволил гранате плавно выкатиться из моих пальцев прямо в дыру. Затем я повернулся и пошёл прочь так спокойно, словно только что бросил письмо в придорожный почтовый ящик возле дома. К несчастью, я забыл прокричать «ложись!», что всегда полагалось делать в качестве предупреждения, когда мы устраивали умышленный взрыв любого вида. Эту фразу полагалось повторять громко пару раз при всех подрывных работах, не только для взрывов в туннелях наподобие этого. Её так же надо было кричать, если вы взрывали что-нибудь ещё, вроде хижины или моста. Никто из нас не знал её происхождения. К моему везению, Шарп, который за всем этим наблюдал, заметил моё упущение и прокричал за меня.
Я не слышал никакого вторичного взрыва после разрыва гранаты. Возможно, шахта была лишь пересохшим колодцем, и я не упустил ничего важного за изгибом там внизу.
На следующий день мы снова обнаружили множество траншей и тайников. Захваченное нами оружие было уже потяжелее и включало в себя китайские миномёты, мины «клаймор» и лёгкие автоматы «Брен», используемые английской армией. Мы стащили их на поляну вместе с остальной добычей вроде раций и аккумуляторов, чтобы их увёз вертолёт. Общий улов получился впечатляющим.
К несчастью, днём ранее местные ВК успели перегруппироваться и поднять цену, которую мы платили за недвижимость. Качество противостоящих нам подразделений Вьетконга значительно варьировалось. Так же, как и в американских частях, некоторые группы ВК были крутыми, и могли нанести немалый урон, но другие подразделение были не слишком впечатляющими. Чёрные Львы считали, что группировка из Фу Лой была первоклассной. Мы называли их «Призрачным батальоном», потому что они умели создать нам проблему и испариться до того, как мы успевали им отплатить. Они обладали хорошей смекалкой, и относиться к ним следовало с уважением, по крайней мере, как к потенциальной угрозе. Мы чаще всего называли вьетконговцев «чарли» или ВК, но в некоторых местах – например, в Фу Лой – мы называли их «сэр Чарльз». Они всегда умели сделать местность резко неприятной для нас.
В тот день, пока мы обыскивали местность и конфисковали оружие, нас донимали несколько снайперов. Двоих Чёрных Львов подстрелили, и нам пришлось ненадолго залечь, а затем изменить курс и проследовать к поляне, чтобы раненых эвакуировали. Ранения не угрожали жизни. Одного или двух снайперов уничтожили, но эта часть истории не вполне ясна. Наша рота распределилась по джунглям и ни одна из перестрелок не задействовала моё отделение непосредственно. Моё участие свелось к тому, что мне приходилось бросаться в укрытие каждый раз, когда я слышал выстрелы, но не знал, откуда и куда они направлены. Хотя мы все боялись пуль с нашими именами на них, мы также не забывали пехотную поговорку о хаотичной стрельбе.
Несмотря на рост цен, мы снова сумели собрать внушительный набор оружия. Командование было польщено и приказало отправлять нам горячее питание на каждый приём пищи. Мы услышали шум винтов, доносящийся со стороны посадочной площадки в центре нашего лагеря, а затем увидели слик, везущий повара Джонса и множество контейнеров с горячей едой.
— Хлоп, хлоп, хлоп! – снайпер выпустил серию пуль, одна из которых угодила Джонсу в левый локоть. Посадка была отменена, чтобы вертолёт мог доставить Джонса обратно в Лай Кхе. К несчастью, наша еда улетела вместе с ним, а мы остались на земле, размышляя, что в этой местности «сэр Чарльз» — самое подходящее имя для нашего противника.
На рассвете настало время возвращаться в базовый лагерь. Мы начали 90-минутный поход, на рандеву с «Желтыми куртками», которые переправили бы нас в Лай Кхе. Первый час поход проходил без происшествий. Затем впереди солдаты начали толпиться, и движение прекратилось. С полдюжины джи-ай стояли полукругом, глядя на брезентовый мешок на земле. Из неё сочился, поднимаясь к небу, фиолетовый дым, гипнотизирующий зрителей, словно костёр на ночном привале.
— В чём дело? – спросил Соня.
— Ветка зацепилась и выдернула чеку из дымовой шашки, — ответил Мак-Чесней, — Теперь его слишком горячо нести.
— А что там ещё в мешке? – резко спросил Шарп.
— Гранаты, — сказал Мак-Чесней настолько спокойно, насколько можно представить.

Небольшая толпа рассыпалась по укрытиям. Сработавшие дымовые шашки становятся слишком горячими, чтобы держать их в руке, и, возможно, достаточно горячими, чтобы заставить взорваться осколочную гранату. Через несколько секунд тормознутый мозг Мак-Чеснея подсказал ему не стоять, подобно чучелу индейца возле сигарной лавки, и удалиться. До этого случая, я думал, что у него IQ равен температуре в комнате. Теперь мне показалось, что он тупее, чем кусок мыла, только опаснее.
Постепенно дымовая шашка прогорела и испустила дух, не запалив ничего другого в мешке. Мак-Чесней подобрал обугленный брезент, и мы двинулись дальше, навстречу вертолётам. Нам повезло. Этот эпизод продемонстрировал, что у нас есть столько же возможностей погибнуть от собственных рук, сколько и от Вьетконга. Вот что бывает, когда целый вагон смертоносных боеприпасов раздают компании тинэйджеров. Это добавляло правдивости шутке мульперсонажа Пого: «Мы встретили врага, и это мы сами».
Нам также повезло, что вместо дымовой шашки ветка не выдернула чеку из осколочной гранаты. О таких случаях гласила расхожая легенда джунглей, и я уверен, что подобное случалось не раз. Позже в тот же год это случилось с Чёрным Львом из свежесформированной роты «Дельта». Другой солдат из роты «Дельта», кто всё это видел, сказал, что с одного конца погибший джи-ай был так изувечен, что казалось, как будто его до половины сожрала акула.
База в Лай Кхе была такой же безмятежной, как обычно, её приятно было называть своим домом и возвращаться туда после операции. Даже в самые жаркие дни можно было рассчитывать, что под кронами каучуковых деревьев ветерок сдует несколько градусов и создаст эффект аэротрубы, чтобы охладить вас. Душ, перемена одежды и еда в столовой казались нам поездкой на курорт во время уик-энда.
Для тех джи-ай, что редко покидали Лай Кхе, для тех, кто проводил свой год за работой в армейском магазине, на обслуживании вертолётов, это место не было таким уж прекрасным. Для них там было грязно и скучно, и они дождаться не могли, чтобы оттуда уехать. Для нас она было чистым и весёлым, и даже еда была хорошей. Это было место, где нам казалось, что война – не такая уж скверная штука; место, где мы могли снизить свой уровень тревожности на пару делений. Всё на свете относительно.
Стоять перед армейским магазином и глядеть на проходящих людей и проезжающие машины в тот день было для меня настоящим развлечением. Некоторое время я только этим и занимался. Кроме того, последнее, чего мне хотелось – болтаться возле роты достаточно долго, чтобы кто-нибудь решил, что я недостаточно продуктивен и назначил меня на псевдо-работы.
Герберт Бек, мой приятель с пехотной подготовки в Джорджии и из роты «Альфа», подошёл, и уже с 10 метров закричал, что не верит, что я до сих пор жив. Я сразу узнал его голос, и очень обрадовался. Он тоже сбежал с территории роты, чтобы избежать ужасного слова из 6 букв: «работа». Герб горько жаловался насчёт общенационального недостатка холодной газировки и предложил отправиться на дело в деревню, чтобы её раздобыть. Так мы и сделали, на ходу обмениваясь своими армейскими историями.
Наблюдался не только недостаток холодной газировки, но ещё и острый недостаток хороших брэндов. Временами единственным доступным вкусом был апельсин, а «Кока-Колу» или «Пепси» найти было трудно. Лишь изредка появлялась виноградная газировка. Мне она казалась слишком едкой, так что я пил её лишь в крайних случаях.
Порой сокращение выбора газировки сопровождался сужением ассортимента и качества пива. Зачастую выбор был такой: «Хэммс» или ничего. Теоретически этот феномен объясняла легенда джунглей, которую я впервые услышал на одной из лекций сержанта Лазаньи. Он рассказал, что в попытках подорвать на Громовой Дороге транспортное средство из направляющегося в Лай Кхе конвоя, враги всегда стараются накрыть грузовик с пивом, чтобы расшатать нашу мораль. Я не был уверен в надёжности этой теории. Она выглядела малоправдопродобной.
На нашем обратном пути из деревни мы обсудили несколько тем. Мы сошлись в нескольких трюизмах относительно того, что знал любой джи-ай по эту сторону от Северного Полюса, хоть это и ускользало от понимания членов Объединённого Командования в Вашингтоне, округ Колумбия: некоторые части АРВН бесполезны, мы не можем победить без них, нам нужно больше Б-52, нам надо бомбить противника круглые сутки, а когда у нас закончатся бомбы, нам следует сбрасывать вместо них АРВНовцев.
Впереди джип полковника Какого-то-там с личным шофёром с рёвом выехал из-за угла и резво помчался на нас. Бек и я поначалу не обращали на машину внимания, и продолжали идти, ворча и посмеиваясь. Проезжая мимо нас, полковник Какой-то-там встал, схватившись одной рукой за верхний край ветрового стекла, наклонился вперёд и отдал нам карикатурный салют.
— Доброе утро, джентльмены! – взревел он излишне громко.

Он был, по-видимому, рассержен, что мы не остановились, не встали «смирно» и не отдали его королевской никчёмности щегольского воинского приветствия. Его выходка приморозила нас к месту. Мы повернулись и словно деревенщина, разинув рот, смотрели, как он скрылся вдали. Наши глаза не могли бы распахнуться шире, если бы сама леди Годива ехала голой в его джипе.
— Ах ты уебок! – завопил Бек, — Ты видел этого ебанька?

Он кричал так громко, что поначалу я испугался, что полковник его услышит и вернётся, чтобы возъебать нас по-настоящему.
— Забудь это, — предложил я, — Он просто мудак в плохом настроении. Не стоит из-за него переживать.
Бек на это не повёлся. Он вышел из себя и просто пылал от презрения.
— Нет, чувак, он оборзел. Он оборзел, просто-напросто оборзел.

Краешком глаза я посматривал через плечо на дорогу, чтобы убедиться, что полковник уезжает прочь от нас. К моему облегчению, он так и сделал. Наверное, его беспокоил недостаток формальной военной дисциплины в базовом лагере. В Штатах для нас, пеонов, соблюдение этикета было более простым вопросом. Как правило, если что-то шевелилось, вы ему отдавали приветствие. Если оно не шевелилось, вы его чистили, натирали или красили. В зоне боевых действий, к офицерам следовало относиться с обычной степень уважения, исключая весь внешний пафос и условности. От воинского приветствия в основном отказались, чтобы не давать врагам, в первую очередь снайперам, подсказок, кто именно является офицером. На вылазках в поле приветствие было фактически ликвидировано. Полковник должен был об этом знать. Проклятье, им же должны были рассказывать в Вест-Пойнте, как один из наполеоновских стрелков убил в Трафальгарской битве адмирала Нельсона – человека в пышной униформе, которому все салютовали.
На мой взгляд, офицеров можно было опознать и без приветствий. Офицерами были те, кто не нёс на себе так много барахла, как мы. В любом случае, меня обескуражило то, что мы прошли через все эти дела в лесу, а затем наткнулись на этого долбоёба, страдающего синдромом маленького члена, который подкинул нам гавна из-за такой ерунды. Возможно, он не поступил бы так, если бы знал, что мы пехота, а не тыловой эшелон. В базовом лагере мы не носили ни оружия, ни другого военного снаряжения, которое подсказало бы ему, что мы топчем поле. Наш оливковый камуфляж и бейсбольные кепи были такими же, как у всех. В тот день мы не носили на рубашках значок боевого пехотинца, чтобы отличаться от тыловиков.
Мы с Гербом попрощались, пообещав друг другу встретиться в следующий раз, когда наши подразделения снова окажутся в Лай Кхе. Мы отточили наше искусство ободряющих бесед. Вместо того, чтобы обсуждать шансы на выживание, мы говорили о будущих встречах, как о fait accompli. Наше взаимное доверие росло.
Больше я никогда не видел Герба. Он не погиб, но в следующий раз в Лай Кхе мне сказали, что он под арестом за то, что якобы треснул офицеру по невыясненной причине. Я не узнал, попал ли он под трибунал, и чем закончилось его дело.
Горькое разочарование охватило меня, когда я прошёл сквозь каучуковые деревья и приблизился к баракам. Там в ротном проезде стояли грузовики, и солдаты суетились вокруг них. Вопрос о свободном остатке дня отпал сам собой. Случилось что-то плохое, и меня должны были пригласить поучаствовать в празднике. Я ускорил шаг, потому что знал, какая бы чертовщина там ни готовилась, мне явно лучше отправляться вместе со всеми.
Дело заварилось в нескольких километрах к северу по Громовой Дороге. По-видимому, горстку ВК преследовали 3 танка под названиями «Кровавая Мэри», «Завсегдатай» и «Пивная бочка». Я не знаю, к какому полку и батальону они принадлежали, но очевидно, все они числились в роте «Браво». У одного из них слетела гусеница, и он не мог двигаться дальше. Охотники превратились в добычу, и ВК окружили машины, подобно муравьям, подбирающимся к раненому жуку. Периодически они подходили достаточно близко, чтобы сделать выстрел или два, прежде чем их отгоняли огнём из пулемёта. Нашей задачей было двигаться в пешем порядке и разогнать снайперов, чтобы танкисты могли спокойно починить свою машину и отправиться обратно в Лай Кхе.
Наша колонна неслась на бешеной скорости. Мы не притормаживали перед кочками или небольшими ухабами, пролетая мимо поломанных колёс и изувеченных обломков машин, которые усеивали дорогу. Головная машина непредсказуемо виляла, объезжая повозки и воронки, казавшиеся достаточно большими, чтобы поглотить грузовик. Без охранения не было времени снижать скорость или ехать осторожно. Дистанция между машинами была устрашающе маленькой. Ведомые машины ничего не видели из-за пыли, поднимаемой предыдущим грузовиком. Единственной надеждой было ехать вплотную и вилять вслед за ним. К тому времени, как мы остановились, меня так укачало, что я предпочёл бы вылезти и встретиться лицом к лицу с целой дивизией Вьетконга, чем проехать в этом грузовике ещё один фут.
К счастью, дело происходило метрах в 150 от дороги, так что появилась возможность несколько минут пройтись и отдохнуть от тряски, и не бросаться сразу в гущу событий. Найти танки оказалось нетрудно. Мы шли на звуки стрельбы, а Фэйрмен установил с танкистами связь по рации и запросил прекратить огонь в нашем направлении. Поскольку ВК вовремя не засекли нашего прибытия, мы смогли подойти прямо к танкам до того, как они сделали по нам первые выстрелы. Почти час мы просидели в джунглях, окружающих охромевшую «Кровавую Мэри». Заросли в этом месте были такими густыми, что если кто-то стрелял, то мы слышали хлопок, но не видели ни стрелка, ни даже вспышки. Мы прикидывали, могут ли они видеть нас. Наверное, они не могли. Мы платили им, поливая джунгли приблизительно в направлении выстрелов.
Всё это время «Кровавая Мэри» на одной гусенице то дёргалась вперёд, то отскакивала назад, то бешено вращалась, пока водитель пытался направить её на новую гусеницу, которую разложил экипаж. Прометавшись , словно слон под ЛСД, с полчаса, танк двинулся вперёд с надетой гусеницей. Все танки и солдаты тут же двинулись обратно в сторону Лай Кхе.
Вечернее небо уже чернело, когда мы встретились с грузовиками, которые были отправлены забрать нас. Нас удивило, что их было меньше, чем когда мы ехали в прошлый раз. Мы шутили, что они не ждали, что мы все вернёмся. Половина 1-го взвода, включая и моё отделение, было решено оставить на месте, чтобы забрать позже.
Солнце заходило, наступала тьма, грузовики уехали, а мы остались одни на вражеской территории. Кавалерия спешит на помощь! Едва мы забеспокоились, как вновь появились 3 танка. Они прогрохотали мимо, когда грузовики начинали грузиться. Когда танкисты увидели, что нас бросили, они выполнили разворот на 180 градусов и вернулись за нами. С полдюжины наших повисло на каждом танке, и мы двинулись домой. Мне досталось место на левом переднем крыле «Завсегдатая». Раньше я никогда не ездил на танке, и думал, что это реально круто. Я сфотографировал водителя танка, люк которого находился прямо под мной. Затем я передал фотоаппарат сидящему в башне командиру танка, чтобы он сверху снял меня и Джилберта. Никогда в жизни я не видел, чтобы такая огромная и тяжёлая штука мчалась так быстро. Пожалуй, танку нужны были новые амортизаторы, потому что поездка получилась жёсткой. Нас болтало вверх и вниз и мы изо всех сил цеплялись за что попало, чтобы ботинок или штанина не попали в гусеницу. Это было куда более захватывающе, чем любой аттракцион в Диснейленде, что мне доводилось испытать. Мы мчались в Лай Кхе по пятам за грузовиками, и за нами тянулся шлейф пыли. Мы были очень похожи на караван фургонов, спешащий успеть в Форт-Апач до наступления темноты, и чувствовали себя так же. Это было потрясающе. Это было весело.
К несчастью, мы не только успели в Лай Кхе до окончания вечера, но и добрались до расположения роты, где были вознаграждены за спасение танков отправкой в ночную засаду. Было уже по-настоящему темно, когда мы пересекали реку. Мы немного задержались перед рекой, надеясь, что в последнюю минуту командование отменит наше задание из-за темноты. Этого не произошло. Уходя, я отметил, что было уже так чертовски темно, что я не смог разглядеть ядра в кустах. Это показалось мне плохим знамением. Я обычно проверял их перед переходом через реку. Они стали как бы домашними животными, привычной вещью, которая всегда лежала на своём месте, как символ безопасных пределов базового лагеря, и которая непременно должна была быть там, чтобы приветствовать и защищать меня.
Хвала богам, патруль возглавлял Шарп. Он не намеревался заходить слишком далеко по индейской территории ночью. Мы не знали, насколько далеко он скажет нам отойти. Однако, перейдя вброд реку, он остановился и устроил засаду прежде, чем с нашей одежды успела стечь вода. Это была самая близкая засада, зафиксированная в истории. Может, мы и прошли назначенное расстояние, но я в этом сомневаюсь.
Была и скверная сторона. Мы не отошли от батальонов москитов, которые обычно набрасывались на нас около реки и отставали по мере нашего удаления. Первая волна накинулась на нас с яростью, которая продолжалась всю ночь. Я обычно не пользовался репеллентом, потому что он был слишком жирным и липким. Эта ночь стала исключением. Я покрыл репеллентом всё – своё лицо, волосы, уши. Испарения обжигали мне ноздри. Я делал с этой маслянистой жидкостью все, что можно представить, разве что не пил. Эта штука вообще не работала, а иногда, казалось, давала обратный эффект. Всё равно, что пытаться отгонять мух шоколадным сиропом.
Ближе к полуночи нас начал донимать лёгкий, перемежающийся дождь. Потом он усилился и промочил нас. И хотя днём ни сильные дожди, ни мокрота меня не напрягали, ночью всё оказалось куда проблематичнее. Уснуть было трудно, всё равно, что пытаться спать под душем. Дождь был прохладным, чтобы не сказать холодным, и он на какое-то время утвердил меня в мысли, что весь этот Вьетнам – полная хуета, и, пожалуй, не стоит за него сражаться. Однако, у дождя был один небольшой плюс. Когда он шёл, то отгонял большинство москитов от человеческой столовой и заставлял их прятаться на нижней стороне листьев.
Стоило дождю отступить, как москиты возвращались. Чтобы ещё больше нас унизить, каждый москит, вне зависимости от того, куда он собирался ужалить, вначале воздавал должное ушам. Совершенно невозможно было уснуть под их натиском. Около 01-00 часов я накрыл себе лицо и шею пустыми мешками и засунул руки в такие же мешки, как будто надел огромные варежки. Я, должно быть, выглядел, как частично замотанный мертвец, случайно оставленный после боя. Тем не менее, мне удалось недолго поспать, потому что я постепенно отключился либо от усталости, либо от потери крови. С учётом всего перечисленного, эта ночь запомнилась мне, как первоклассно отстойная.
В столовой на следующее утро нам подавали обычные для завтрака блюда – яйца (всегда в виде омлета вперемешку), бекон или сосиски, тосты или булочки с букашками, овсянку, фруктовый сок, кофе и кошмарное восстановленное молоко. В тот день они добавили в меню резаную свёклу в свекольном соке. Нам и так давали свёклу в половине всех обедов и ужинов в Лай Кхе. Теперь она вторглась и в меню завтрака. Меня от неё так тошнило, что один её вид уничтожил мой аппетит, так что я оставил свой завтрак несъеденным. Может быть, мы поддерживали местных фермеров. Может быть, свёклу поставлял округ какого-то могущественного конгрессмена в Штатах. Неважно. Потеря веса или не потеря веса, я просто не мог её больше есть, даже смотреть на неё.
Вернувшись в барак, я сидел на своей тумбочке, чтобы отдохнуть, прежде чем сменить мокрую и грязную форму. В нескольких койках от меня мягко наигрывал чей-то транзистор. Как раз начиналось «Шоу Крис Ноэль». Chris Noel была роскошной, длинноногой блондинкой, которая вела передачу на радио вооружённых сил. Она должна была быть наполовину ангелом. Когда она не была занята на радио, то отправлялась на вертолёте на оторванные от мира базы огневой поддержки или отдалённые форпосты, чтобы подбодрить солдат. Она носила волнующие наряды вроде короткой мини-юбки и кожаных сапожек до колена.
Каждый был в неё влюблён. Она начинала передачи словами «Это «Шоу Крис Ноэль», и у вас свидание с Крис». Каждый день тысячи военнослужащих слушали её вступительные слова и прикидывали возможность того, что она говорит специально для них. Я тоже так делал, желая, чтобы её слова оказались правдой.
Винтовка Джеймисона внезапно грохнула и проделала большую дыру в его ступне.
— Чёрт подери, кто засунул патрон мне в винтовку? – громко завопил Джеймисон, как будто у кого-то были причины забавляться с его оружием.

Всем было ясно, что он забыл выбросить патрон из патронника и теперь пытается на кого-нибудь свалить вину. Через несколько секунд он лежал на полу, стонал и держался за ногу. Когда он снял ботинок, то на нижней стороне ступни виднелось что-то белое и блестящее. Это была либо торчащая кость, либо свисающее сухожилие. От этого зрелища я чуть не блеванул. У меня тоже заболела нога. Я чуть не начал хромать. Вскоре подъехал джип, и Джеймисона увезли в медпункт, где ему объявили, что его нога слишком сильно повреждена и его отправят в US.
Мне никогда не нравился этот парень. Он казался мне напыщенным ослом, неспособным самостоятельно думать. Тем не менее, он заслуживал лучшей участи. В армии не признают самострелов, случайных или каких-то ещё. Тут их никогда не любили и никогда не будут. Каждый такой случай толкуется, как умышленное членовредительство. Соответственно, они присылали психологов и психиатров всех видов поговорить с Джеймисоном до его отъезда и убедить его подписать официальное признание, что он умышленно выстрелил себе в ногу. Раз в жизни он отказался держать рот на замке и делать, как велено. Он отказался подписывать. Я был рад за него, что он принял верное решение.
Эти случайные выстрелы не были такими уж непредсказуемыми. Несколькими неделями ранее грузовик, перевозивший в Лай Кхе роту «Альфа» налетел на кочку на дороге. Винтовка у одного бедняги сработала, выстрелив ему в живот, да не один, а два раза. После этого ввели правило, что если вы въезжаете в Лай Кхе на грузовике, вам полагается разрядить винтовку, как только вы миновали ворота.
Была введена и ещё одна мера предосторожности, направленная на предупреждение подобных членовредительских происшествий. Когда мы отправлялись в поле на вертолётах, нас иногда выстраивали прямо на лётном поле. Когда все выстраивались, мы разряжали свои винтовки, а затем, направив их в небо, передёргивали затворы и нажимали на спуск, чтобы убедиться, что в патроннике пусто. Для двойной надёжности мы повторяли процедуру.
После убытия Джеймисона оживление утихло, и я продолжал сидеть на тумбочке в растительном режиме. Небольшая компания мух отрабатывала взлёт и посадку на забрызганных кровью досках. Никто не пытался убраться. Никому не было дела. Это не то, что поселиться в отеле «Ритц». Единственной попыткой навести порядок стало то, что кто-то выкинул пробитый ботинок за дверь, в ротный проезд.
Внезапно задняя дверь распахнулась и вошёл Фэйрмен. Он шагал прямо по центральному проходу, и тарахтел без остановки словно телетайп. Он проинформировал нас, что перерыв окончен, мы все должны чувствовать себя свежими и отдохнувшими после нескольких дней отдыха и быть готовыми отправляться на вертолёте в полной выкладке в 11-00 часов для длительного пребывания в джунглях. Не переставая болтать, он вышел через переднюю дверь, перешагнул через окровавленный ботинок и перешёл в следующий барак.
Вертолёты снова отвезли нас в лагерь на базе у подножия Чёрной Вдовы в провинции Тай Нинь. В наше отсутствие лагерь разительно изменился. Он стал гораздо больше, появились тармаковые дороги, многочисленные постройки, склад боеприпасов, длинные посадочные полосы, и множество бронетехники и артиллерийских орудий было расставлено, казалось, повсюду.
Только одно не изменилось. Местные ВК по-прежнему были тут и оставались столь же недружественными, как и раньше, устроив нам короткий миномётный обстрел, едва мы высадились из вертолётов. В последовавшей суматохе вертолеты быстро оторвались от земли и улетели в безопасное место, оставив нас стоящими пригнувшись возле взлётной полосы. Почти все мины упали метрах в двухстах в стороне. Задним число этот обстрел выглядел весьма непродуктивным. В земле осталось несколько ям, но мы не видели ни одного прямого попадания в постройки или технику. Трёх или четырёх человек из местного обслуживающего персонала, никто из которых не принадлежал к Чёрным Львам, ранило осколками. Конечно, же, если вы оказались в их числе, то это была бы самая жестокая бомбёжка со времён Пёрл-Харбора.
Наш батальонный лагерь в джунглях выглядел точно так же, как мы его оставили, если не считать существенного прибавления разбросанного вокруг мусора. Наша потрёпанная, изношенная засадная позиция около дороги тоже находилась на своём месте. Командование было без ума от этой позиции. Они, должно быть, думали, что это наиболее вероятное место, где ВК пойдут, направляясь к нашему батальону. Судьбе было угодно, чтобы 3-е отделение направили в засаду именно в это месте прямо в первую ночь после нашего возвращения.
По какой-то причине наш патруль возглавлял сержант Картер, а сержант Шарп остался на периметре с отделением Картера. Возможно, Картер проиграл какое-то пари о политике. Так или иначе, он повёл себя удивительно. Он не чередовал час сна в часом бодрствования, как делали в засадах другие командиры отделений. Вместо этого Картер поставил трёх бойцов на 3 позиции в линию параллельно дороге, устроив таким образом засаду. Затем он сам занял позицию немного позади нас, чтобы прикрывать тыл. И там на своей уединённой позиции он не спал целую ночь. Ему было лет 35, у него, по-видимому, дома остались жена и дети, которых он хотел увидеть снова. Женатые парни всегда вели себя так, как будто им больше терять, чем неженатым. Как я думаю, он просто не доверял компании тинэйджеров, которые могут отключиться в самое неподходящее время. Поэтому, оставаясь настороже всю ночь, он мог не беспокоиться, что ВК подкрадутся и застанут всех спящими.
Первая половина ночи прошла в высшей мере необычно. Группа из полудюжины танков М-60 проехала по дороге перед нами. Когда они двигались мимо нам, мы чувствовали, что земля под нами вибрирует. На каждом танке над пушкой стоял прожектор в сто миллионов свечей, направленный на дорогу. Они выглядели прямо как зенитные прожектора, которыми во время Второй Мировой войны освещали вражеские самолёты, только эти были квадратными, а не круглыми и меньше размером. Поначалу танки нас испугали. Мы не знали, куда они направляются. Ночные патрулирования с бронетехникой были необычным делом. Нас беспокоило то, что они не знали, что мы там. Нам не хотелось, что, чтобы они заметили движение и начали нас крушить. Ещё хуже было бы, если бы они, оказавшись перед нами, вдруг решили повернуть в нашем направлении и двинуться в джунгли. Нас бы раскатало в лепёшку. Они несколько раз проехали туда и сюда по дороге, за ними весело было наблюдать и время пролетало быстрее. Когда они проезжали мимо нас, стоял такой грохот, что можно было кашлять, громко пердеть, или даже разговаривать нормальным голосом, не боясь, что нас услышат. Ближе к полуночи они проехали в последний раз.
Утренние часы проходили один за другим, а сержант Картер продолжал своё ночное бдение позади нас. Если бы он обратил внимание на меньшее, чем обычно количество приглушённых зевков, скучающих вздохов и потягиваний, то, может быть, понял бы, что все мы спали. Он, однако, заметил одиночную фигуру, одинокого ВК, идущего по дороге в нашу сторону. Картер ждал, что кто-то откроет огонь. Никто не стрелял.
— Стреляйте! Стреляйте! Ради ада, стреляйте кто-нибудь! – завопил он злобно.

Сквозь глубокий сон я не имел ни малейшего понятия, что происходит. Был мой черёд спать, и я эффективно справлялся со своими обязанностями. Кто-то выпустил по прохожему пол-магазина, и тот отскочил, словно кролик, проламываясь сквозь кусты на другой стороне дороги. Он выскочил из своих хошиминовых сандалий, которые мы нашли на дороге, когда взошло солнце. После выстрелов Кордова встал и швырнул в того парня пару гранат. Утром мы разошлись во мнениях насчёт того, нашли мы кровь, или нет. Некоторые посчитали, что крошечные коричневые пятнышки в паре мест на камнях были человеческого происхождения. Я на это не купился. По-моему, они больше напоминали маленькие кучки мушиного дерьма. Решающий голос, сержант Картер, был так обижен на нас, что вообще отказался пойти посмотреть.
На обратной дороге к периметру мы пересекли дорогу и вошли в джунгли на другой стороне, чтобы вернуться другим маршрутом. Там мы заметили легко опознаваемые пятна крови. Что-то и впрямь задело нашего ночного визитёра. Отлично! Нам было бы очень на руку, если бы его серьёзно покалечило, или, ещё лучше, если бы его раны оказались бы инфицированы, так что он израсходовал бы целые недели дорогостоящих вьетконговских человеко-часов и с трудом добытых медикаментов, прежде, чем умрёт.
Наша засады была упущенной возможностью. Даже те из нас, кому не полагалась бодрствовать и стоять на вахте, принимали на себя коллективную вину за неспособность взять инициативу в свои руки и убить этого парня. Мы знали, что у Фэйрмена найдутся едкие замечания для каждого из нас. После возвращения на территорию лагеря мы немедленно разделились и разошлись в разные стороны, прежде, чем он успел накрыть нас всех вместе. Затем, вполне ожидаемо, при персональном разборе каждый из нас поклялся на библии, что была его очередь спать, и валил всё на остальных. Вскоре про этот случай забыли.
Утром наша рота вылетела на вертолёте на зачистку. Похоже, что мы весь день находились близко к чему-то, но так его и не ухватили. В первый же час в поле головное отделение обнаружило 4 безымянные могилы неопределенного возраста. Хвала богам, их нашли не мы, так что нам не пришлось обыскивать их в поисках оружия. Не нужно было быть окружным коронером, чтобы сказать, что смерть наступила в не слишком отдалённом прошлом, но могилы определённо не были свежими. Разложение было в самом разгаре – мы имели дело с пиром для червей. Запах разлагающихся тел было трудно описать и невозможно забыть. Через несколько минут смрад eau de cadaver заставил мой нос сбежать для самозащиты.
Пока шёл обыск могил, я в основном стоял, прислонившись к засохшему дереву. Листья с него облетели, так что тени оно почти не давало. Ствол, однако, был толщиной в 18 дюймов и загораживал меня от солнца. Постепенно, кусок коры, к которому я прислонялся, начал отваливаться. Кусок размером один на два фута отслоился и упал на землю. Под ним показались десятки отвратительных, бутылочного цвета, скорпионов, разбегающихся во все стороны, чтобы найти новое укрытие на дереве. Они находились прямо возле моего лица. От их вида я покрылся гусиной кожей.
Позже в тот же день мы по какой-то причине остановились, и часть колонны, относящаяся к 3-ему отделению, оказалась на старом кладбище с десятками небольших бетонных надгробий. Они были невысокими, всего лишь фута в полтора высотой. Мы воспользовались надгробиями в качестве стульчиков, и присели на время ожидания. К счастью, нас окружала густая листва, и никто нас не видел.
Каждый раз, когда мы проходили через кладбище, мы говорили насчёт того, чтобы остановиться там на ночлег. Легенда джунглей гласила, что ВК не осмелятся нападать на кладбище, потому что это было бы неуважение к предкам. Я на это не вёлся. Вьетконговцы часто убивали и калечили женщин и детей, взрывая бомбы на рынках или на переполненных улицах, чтобы добиться своего. Лидеры и агенты ФНО (Фронта Национального Освобождения), коммунистической организации в Южном Вьетнаме, похоже, не имели особой совести. Они были кучкой морально обанкротившихся мясников, и несколько мёртвых тел на пути их не остановили бы. Кроме того, я не собирался располагаться на ночь, не окапываясь, и мне чертовки не хотелось копать в местах, где можно выкопать рёбра, позвоночники и другие нездоровые вещи. Это было бы по самой меньше мере неприглядно.
На мой взгляд, нам ни чему было там задерживаться. Единственным положительным моментом были маленькие надгробные сиденья, чтобы на них присесть. Ещё там росли съедобные острые перцы, парни нашли их растущими вокруг могил и собирали их в качестве приправы к пайкам на ближайшее будущее. Мне они были ни к чему. Мы, похоже, всегда находили их около кладбищ, как будто бы они получали какое-то особое удобрение из окружающей почвы. Я не ел ничего, что разрасталось на человеческом компосте.
По соседству мы, после того, как продолжили свой поход, нашли остатки того, что могло быть храмом. По моей оценке, изначально он мог иметь размеры примерно как ранчо с одной спальней. Теперь это была куча булыжника едва ли в три фута высотой, результат бомбёжки или артобстрела.
К моему изумлению, метров через 40 за храмом лежала керамическая голова Будды. Она была размером с мяч для софтбола и была аккуратно отломлена по шее, без ущерба для лица. Самое удивительное, что больше никто её не заметил, или поленился поднять. Она отправилась прямиком в мой рюкзак в качестве сувенира.
Некоторые дни выдавались какими-то сухими. Мы особо не потели, даже несмотря на удушающую жару. Другие дни были жаркими и мокрыми от пота. Тот день был мокрым. Моя одежда набрякла. Пот со лба стекал по моему длинному носу и капал с его кончика, словно из протекающего крана. Иногда, когда я резко поворачивал голову, крупные капли отлетали и падали на сигарету «Олд Голд» у меня во рту. Несколько попаданий могли её погасить или заставить развалиться надвое. Самым лучшим в мокрые дни было во время остановки оказаться в тени и поймать неожиданный ветерок, тогда казалось, что вы вошли в морозильную камеру. Настоящее наслаждение. Это освежало лучше, чем сон.
Впереди, на поляне, наш парадный марш застопорился. Пути нашей роты пересеклись с вьетконговцем без рубашки, опиравшимся на сук дерева вместо костыля. Его рубашка была обёрнута вокруг его правой голени, где должна была быть его ступня. Одному богу известно, как он её потерял, по-видимому, он на что-то наступил. Ещё большей тайной было почему он не истёк кровью, как он переносил боль и где спрятал своё оружие.
Мы не получили ответа ни на один из этих вопросов. Как обычно, с нами не было переводчика. Не желая, чтобы его допрашивали, этот парень скорее согласился бы есть толчёное стекло, нежели сказать хоть слово по-английски. Чрезвычайно редко можно было встретить молодого человека, который не знал хотя бы нескольких английских слов. Впрочем, мы не могли ничего доказать, и этот парень молчал, как мексиканец, задержанный калифорнийской дорожной полицией.
Конечно же, у этого засранца был с собой «билет Чиеу Хой». Он был у всех. «Билетами Чиеу Хой» назывались яркие, 3 на 6 дюймов, листовки, которыми наша служба психологической войны миллионами разбрасывала с самолётов по всему Вьетнаму. «Пропуск на свободный проход признаётся всеми учреждениями правительства Вьетнама и Объединённых сил», так там было напечатано по-английски. Остальной текст состоял из нескольких абзацев на вьетнамской тарабарщине. Если вы были ВК или хотели переметнуться на нашу сторону, эти бумажки должны были стать гарантией гуманного обращения, никаких грубостей. На некоторых имелась фотография улыбающегося АРВН, обнимающего за плечи ВК, который, конечно же, тоже улыбался. Глядя на неё, вы вспоминали, как АРВН обращались с военнопленными в прошлом. Другая версия содержала наивный рисунок ВК, стоящего на развилке дороги. Одна дорога вела в мирную деревню. Другая вела в место, куда падали бомбы. Как тонко.
Многие ВК носили при себе «билеты Чиеу Хой» и начинали размахивать ими каждый раз, когда не могли больше убегать, или, наоборот, попадались в ловушку, словно крысы. Мы все считали, что эта программа была невероятной глупостью. Зачем давать этим парням билеты на выход из тюрьмы и лучшее обращение, чем другим пленным ВК? На обратной стороне билета должно было быть написано: "Если я не начну размахивать этой штукой до того, как буду полностью окружён или взят в плен, то, пожалуйста, пристрелите меня". Вскоре прилетел даст-офф и увёз нашего нового одноногого друга в госпиталь.
Вьетконговцы тоже пробовали силы в психологической войне со своими маленькими листовками размером с почтовую открытку, которые они разбрасывали вокруг наших войсковых частей. Они были довольно простыми — чёрная печать на светло-коричневой бумаге, без цвета, рисунков или фотографий. Заголовок обычно был такой: "Зачем тебе это, джи-ай?" жирным шрифтом. Затем шло нехитрое обращение, наподобие такого: "Боевые выплаты и "Пурпурное сердце", если повезёт. Деньги значат немного, если приехал домой в ящике".
Мне больше всего нравился выпад в адрес секретаря по безопасности Роберта Макнамары: "Макнамара говорит, что американцам придётся научиться переносить потери. И он имеет в виду тебя, братишка. Сам он не будет потеть в джунглях и не поедет домой в гробу". Это было смешно, но честно. Мне было любопытно, слышал ли Макнамара когда-нибудь об этих листовках. Окажется ли какой-нибудь сотрудник министерства обороны достаточно глупым, чтобы обратить на неё его внимание и рискнуть дослуживать остаток дней на военной базе на Алеутских островах?
Вскоре после того, как раненого ВК эвакуировали, мы встретились с несколькими грузовиками и нас отвезли обратно в зону Рино на нашей базе в Фу Лой. К нашему удивлению, в тот день мы больше не получили заданий. Большая часть отделения и я тоже пошли на расположенную неподалёку автобазу и попросились воспользоваться их душем. Сержант, несколько полноватый мужчина с редеющими волосами, категорически отказал нам. Он сказал, что нас слишком много и он не собирается рисковать запасами чистой воды. Нам нельзя было воспользоваться их удобствами, даже если бы мы помылись реально быстро, как мы ему предложили.
Сержант мне не понравился. Насколько я мог разглядеть, на его камуфляже не было заметно ни единой молекулы грязи. На самом деле он выглядел, как недавно отглаженный и накрахмаленный. По моему мнению, это автоматически классифицировало его, как сопляка по социальной шкале американских военнослужащих во Вьетнаме. Он заслуживал нашего презрения.
По дороге обратно в роту неподалёку от офиса сержанта мы наткнулись на бетонный водоём футов в 30 длиной, 10 в ширину и 2 в глубину. Он был наполнен водой и по краям были сделаны пандусы, чтобы автомобили могли вьезжать и выезжать. Это была автомойка для грузовиков и джипов. Вода выглядела грязнее, чем в душе, но чище, чем мы сами. Частично раздевшись, то есть скинув ботинки и часть одежды, мы в разной степени раздетости пересекли водоём вброд. Используя ладони вместо губки, я смыл с себя видимую грязь и заодно освежил наиболее пахучие места вроде подмышек и промежности.
Несколько проходивших мимо тыловых типов остановились поглазеть на нас. Мы беззаботно хохотали, производили много шума и отпускали шуточки насчёт жалкого неудачника сержанта. Можно сказать, что мы воспользовались его автомойкой в равной степени, чтобы помыться и чтобы его позлить, и надеялись, что он нас видит. После купания мы потащились обратно в зону Рино. К тому времени, как мы добрались, мы уже почти высохли.
В тот день всем правило безделье. Ничего не происходило. Затем подошёл Смиттерс и рассказал нам потрясающую новость. Армия решила, что после обеда отвезёт на грузовике всех желающих из нашего числа в деревню Фу Лой на отдых. Я отнёсся скептически. Раз в жизни получить несколько часов отдыха, а тут ещё отвезут куда-то поразвлечься — это звучало невероятно. Как будто отец взял вас в парк аттракционов вместо того, чтобы просто сказать пойти поиграть во дворе. И вдобавок , если они отпускали нас на свободу в питейные заведения Фу Лой, то они не рассчитывали отправлять нас в патрулирование в ближайшую ночь. Алкоголь и засады несовместимы.
Вскоре подъехал 2,5-тонный грузовик, который должен был отвезти нас в деревню. В кузов вскарабкался почти весь взвод. Никто из нас не был в восторге от того, что оружие брать с собой не разрешалось. Это казалось неправильным. Мы почувствовали себя более комфортно, когда поняли, что главная улица находилась всего лишь в миле от зоны Рино и просто кишела невооружённым тыловым персоналом. Если тыловые типы чувствовали там себя в безопасности, место должно было быть надёжным. Кроме того, повсюду виднелись группы военных полицейских с пистолетами.
Место было полностью безопасным, безопасным и похабным. Из кузова грузовика мы, едва въехав на главную улицу, увидели бары и публичные дома. Две девушки стояли, небрежно прислонившись к стене первого же борделя, который мы проезжали. Одна из них разговаривала с джи-ай, засунувшим руку ей между ног и ощупывавшим её киску у всех на виду. Девушка болтала с ним так спокойно и беззаботно, как будто она продавала овощи, а он ощупывал один из плодов, чтобы убедиться, что он зрелый. Другая девушка смотрела на нас, пока мы проезжали мимо. Её лицо покрывал слой штукатурки достаточный, чтобы отремонтировать разбитую дорогу, по которой мы ехали. Чёрные линии туши пытались округлить её глаза.
Местные заведения были предназначены для американцев и носили очаровательные восточные имена вроде «Чикаго-клуб» или «Додж-Сити Стейк-хаус».
Пока остальные кинулись по барам, мы с Кейном зашли в боковую улочку, просто чтобы посмотреть, что мы упустим после того, как начнётся попойка. Мы оказались в жилой зоне, отличающейся от делового квартала главной улицы. Дети бегали голышом, носились собаки, по сточным канавам текли помои. Дома были преимущественно кирпичные, а не бамбуковые. Стояла сильная вонь от мусора, выбрасываемого на землю прямо перед дверями. Запах имел гнилой городской оттенок, в некоторой степени отличавшийся от навозного деревенского запаха.
Наверное, они не были привычны к американцам, потому что никто не пытался нам ничего продать. К нам приближался тощий, как мертвец, старик, передвигающийся с помощью трости. Его кашель напоминал звук дешёвой свистульки. Он обрушил на нас поток вьетнамских слов и вынудил отступить по улице дальше от делового квартала. Мы не знали, чем этот старикан болел, но не хотели, чтобы он на нас накашлял.
Меня поразило количество собак. Все считали, что вьетнамцы едят собак так же, как мы едим коров. Среди собак встречалось непропорционально много щенков. Наверное, и хозяева ждали, пока те откормятся, или предпочитали старых собак. Я задумался, отличаются ли разные породы на вкус. Можно ли описать разницу между пуделем и грейхаундом, или они оба на вкус как курица? «Официант, будьте любезны, принесите мне ещё немного борзой». Возможно, это была просто ещё одна легенда джунглей.
Дальше по улице располагался рыбный рынок, где предлагали товары, которые на вид мне очень понравились. Возможно, это потому, что я вырос в Калифорнии и любил морепродукты всех видов, но не видел даже сэндвича с тунцом с момента прибытия во Вьетнам.
Мы нашли буддийский храм, и постояли возле него, словно туристы, размышляя, не зайти ли внутрь. Внешние стены здания были иссечены ветром и дождём. Последнее пятнышко краски давным-давно облупилось под солнцем. Отметины от осколков покрывали стены во многих местах. Один из углов был серьёзно повреждён как будто бы взрывом. Никаких признаков ремонта. Мы прикинули, не будут ли местные возражать, если пара круглоглазых прогуляется по их святилищу. Чёрт, мы ведь по всей видимости как раз и взорвали его угол.
Через несколько минут мы тихонько вошли внутри, стараясь не беспокоить богов звуками своих шагов, скрипящих по песку, покрывающему невыметенный мраморный пол. Нас приветствовал хор храпа полувзвода АРВН, спящего внутри. Они лежали повсюду рядом со своими винтовками. Вокруг них валялись полупустые банки от газировки и пивные бутылки. Один или двое проснулись на секунду и с любопытством на нас посмотрели. По видимому, совместный сон был их дневным вкладом в военные усилия. Пошлявшись по храму несколько минут и поглядев, на что он похож изнутри, мы вышли и присоединились к остальному взводу.
Почти все военнослужащие взвода собрались в «Чикаго-клубе», накачиваясь пивом. Словно компания тинэйджеров, отрывающихся без родителей, из всех имеющихся они выбрали самый броский, самый убогий бар, какой только можно представить. Неряшливо нарисованные, гигантские изображения голых женщин с циклопическими грудями и торчащими сосками покрывали выходящие на улицу окна. Гирлянды красных и зелёных лампочек мигали вокруг дверей и окон. Внутри едва одетые молодые проститутки с густо накрашенными лицами в лихорадочном темпе осаждали джи-ай на предмет выпивки. Если говорить о пошлости, то это место было вне конкуренции. Вся эта сцена заставила бы покраснеть лас-вегасского сутенёра.
Войдя, я не успел даже сдуть пену со своей первой кружки пива , как двое военных полицейских вплыли внутрь и приказали посетителям расходиться. Не верилось, что в этом место что-то может оказаться незаконным. Один из них хлопнул меня по плечу, спросил, отношусь ли я к 2/28 и сказал мне выходить наружу и грузиться в 2,5-тонный грузовик. Затем он пошёл дальше, не дожидаясь ответа.
Снаружи водитель грузовика, чьи рыжие волосы были такими яркими, что казалось, что они загорелись, зевнул показав большой кусок жевательного табака у себя во рту. Затем он проинформировал меня, что снайпер обстрелял старосту деревни в небольшом поселении чуть дальше по дороге. Нас отправляли «прояснить ситуацию», как он сказал с полуулыбкой, полуухмылкой. Такого рода события не были в Южном Вьетнаме чем-то необычным: у Вьетконга были весьма либеральные взгляды на убийства в отношениях с гражданскими лицами, которые им не нравились.
Для начала мы вернулись в зону Рино за оружием и снаряжением. Грузовики ждали неподалёку, пока мы собирали свои вещи и залезали обратно на борт. Мы снова проехали через Фу Лой, а затем свернули на узкую дорогу. Через минуту или две грузовики остановились. Нас высадили рядом с широкой канавой, пролегавшей перпендикулярно основной дороге, проходящей через деревню. Наша позиция была метрах в 75 от главных ворот и ближайших домиков.
Мы укрылись в канаве и наблюдали, как несколько крестьян пробежали по дороге в нашу сторону от своих домов в деревне. Один или двое из них выглядели обеспокоенно, но большинство казались безразличными. Они к этому привыкли. Это просто обычное дело, когда вы живёте в деревне Буйволиная Лепёшка, штат Южный Вьетнам.
Позади нас солдаты из подразделения АРВН занимали бетонный блокпост, окружённый сетчатым забором и колючей проволокой. Богомерзкая какофония вьетнамской рок-музыки разносилась изнутри. Особой деятельности там видно не было. Парням, слушающим музыку внутри, было совершенно неинтересно выйти и посмотреть, что делается. Единственный часовой сидел в шезлонге в тени огромного пляжного зонтика и посасывал из бутылки апельсиновую газировку. Ему, должно быть, было любопытно, как мы собираемся войти в деревню, но особого значения это ни имело, потому что одно он знал наверняка – сам он туда не пойдёт из-за снайпера. А мы шли. Когда я обернулся и встретился с ним взглядом, он протянул руку с бутылкой газировки, как будто собирался со мной чокнуться, а затем запрокинул голову и громко захохотал.
Он меня взбесил. Я хотел показать ему средний палец, но не знал, что он означает в этой части мира. Есть поговорка, что если вы выполните за жителя Востока его работу, он вас поблагодарит. Если вы выполните его работу второй раз, она становится вашей. Этот парень держался так, как будто мы уже выполняли его работу тысячу раз. Так оно, пожалуй, и было.
Фэйрмен потребовал двух человек, чтобы они встали на дороге и проверяли удостоверения у всех, покидающих деревню. Мы с Тайнсом вызвались. Большая часть людей просто мельком показывали свои удостоверения и проходили мимо, словно рабочие, идущие на фабрику перед началом смены. Каких-либо особо подозрительных жителей не было. Тем не менее, дело оказалось не таким лёгким, как я думал. Никто не говорил по-английски, все выглядели на одно лицо, а удостоверения, которые они предъявляли, могли оказаться корейскими бейсбольными карточками. Я не был с ними знаком и не знал, на что обращать внимание.
Двое местных приближались к нам на велосипедах. ВК использовали бомбы-велосипеды для устрашения жителей, а равно солдат на протяжении многих лет. Рамы наполнялись динамитом или порохом и подрывались в людных местах, где они могли убить американских солдат, а зачастую вьетнамских женщин и детей. Один из общенациональных журналов у нас в Штатах как-то сообщал, что хитроумные ВК умели измельчать белую резиновую подошву от американских теннисных кроссовок и как-то использовать её в качестве взрывчатки, возможно, даже в велосипедных бомбах. В статье говорилось, что они убивают нас с помощью «PF Flyers», тех, что гарантированно позволяют «бежать быстрее и прыгать выше». В эту историю труднее было поверить, чем в большую часть легенд джунглей. Так или иначе, я несколько секунд раздумывал насчёт приближающихся велосипедов, а затем посчитал их не представляющими реальной угрозы, поскольку никогда не слышал о велосипедных бомбах, применяемых в стиле камикадзе.
Один мужчина средних лет внезапно спрыгнул с повозки после того, как мы её остановили. Я резко включил заднюю скорость на несколько шагов, прислушиваясь к его неразборчивой болтовне. Страх и тревога на моём лице ничуть его не озадачили и не остановили, так что я направил свою винтовку ему в голову. Он остановился и перестал болтать, видимо, понимая, что я на нервах и могу прострелить ему лицо. Тайнс обыскал груз бамбуковых шестов и не нашёл ни оружия, ни Бугимена. Мы позволили ему проехать. Я чувствовал, что вспотел. Позади часовой АРВН с апельсиновой газировкой снова хохотал надо мной.
Вместо того, чтобы идти прямо по дороге в деревню, мы двигались под углом к левому краю. Мы сильно рассредоточились и набрали дистанцию, затем пересекли небольшой по узкой деревянной доске менее фута шириной. Доска висела футах в 10 над водой. Если деревенские ребятишки могли переходить по ней, не падая, то это могли и мы.
В нескольких футах от места перехода медленно вращалось деревянное водяное колесо, орошающее прелестный огуречный садик. Вся сцена казалась странно идиллической с учётом обстоятельств. Как нелепо это ни выглядело, но мы приближались к первой линии домов, одним глазом высматривая снайпера, которого собирались уничтожить, а другим глазом глядя на огурцы фермера Нгуена, на которые мы не хотели наступить. Все сельские жители скрылись по своим домам. Большая их часть не имела дверей, просто висели истрепанные тряпки, чтобы задерживать постоянный поток пыли и насекомых.
Пока мы двигались вдоль домов, маленький мальчик, одетый лишь в бирюзовую футболку, выглянул из двери, и его тут же втянула внутрь рука взрослого. Тихое, на вид безлюдное поселение, без единого человека на улице, представляло собой зловещую картину. Я чувствовал себя Гари Купером, идущим по главной улице в фильме «Ровно в полдень». Было слишком тихо. Всё это место было неприятностью, которая ждала своего часа, и мы все это знали. Селяне прятались по домам не просто так. Они все знали, что снайпер не сбежал, когда мы входили в деревню и начали проверять удостоверения возле канавы. Он всё ещё был здесь, прячась, ожидая момента, чтобы сделать свой ход против нас.
ХЛОП! ХЛОП! ХЛОП! С большим мужеством и бравадой, чем мы могли ожидать, снайпер встал из-за невысокой земляной насыпи, которая отделяла огороды от домов, где стояли мы. Он выпустил по 3-ему отделению с полдюжины пуль одну за другой подряд с очень близкого расстояния, примерно с 15 метров. Оружием ему служил карабин М-1. Тот факт, что никого из наших не задело, был необъясним. Все пули ударили в землю вокруг нас, подняв маленькие фонтанчики земли, отчего все солдаты отделения упали и перекатились. Чуть дальше в нашей колонне несколько джи-ай из 4-го взвода выполнили «кругом и огонь» вместо «упасть и перекатиться». Очередь попала кандидату в ассасины в левую часть лица и оторвала ему правую часть головы. Эпизод был окончен. Всё закончилось в отрезок времени, за который сердце гука успело сократиться в последний раз.
Фэйрмен расставил большинство из нас на сторожевые позиции вокруг деревни, чтобы охранять её, а затем отправил оставшихся солдат обыскивать хижины. Мне он назначил место прямо возле усопшего. Я уверен, что он сделал это специально. Вскоре нарисовались крестьяне поглазеть на меня, на мёртвого парня и на всю гадость на земле между нами. Мы видели их и знали, что больше стрелков в деревне в тот день не осталось. Эти люди не были дураками. Если они показывались на публике, мы знали, что опасность на тот день миновала.
Небольшая кучка латунных гильз лежала рядом с телом. Я некоторое время играл с ними и перекатывал их в руке, стараясь не смотреть прямо на своего компаньона, пока я к нему в некоторой степени не привык и не смог его разглядеть. Гадость на земле была частью мозга бедняги. Он лежал на левом боку. Дыра в его черепе была такой большой, что мухи могли при желании залетать в неё и кружить внутри его головы, не приземляясь. Вокруг не было тени. Было очень жарко. Было очень скучно. Часа через полтора пришёл приказ оставить деревню и отходить. Перед уходом я попрощался с мертвецом. Я полагал, что тело вскоре надоест местным жителям, и они его похоронят. На самый крайний случай они оттащат его от своего огорода и бросят на безопасном для нюха удалении.
Наряду с определёнными группами Вьетконга, состоящими из превосходных бойцов, заслуживающих уважения и прозвища «сэр Чарльз» там были и независимые, неорганизованные одиночки наподобие этого парня. Он был полоумным дурнем. Один человек с карабином не должен стрелять по колонне из сорока вооружённых до зубов солдат. Он заслуживал смерти.
Волшебным образом объявились грузовики, чтобы забрать нас. Мы как раз достигли предместий Фу Лой, когда Ирвинг, державший трофейный карабин, случайно нажал на спуск и выстрелил в небо. Очевидно, он не позаботился разрядить оружие или хотя бы поставить его на предохранитель. Не глупость ли это? Только по воле случая никто серьёзно не пострадал. От выстрела все дёрнулись, или пригнулись, чтобы укрыться, а затем, поняв, в чём дело, набросились на Ирвинга с проклятиями и ругательствами. У Фэйрмена на висках вздулись вены. Он так взбесился, что, казалось, он либо треснет Ирвингу, либо у него лопнет аневризма.
Нас отвезли обратно в зону Рино, и мы уже не попали в дешёвые бары Фу Лой. Пока мы там ждали, на периметре прогремела россыпь выстрелом из ручного оружия метрах в 120 от нас. Группа АРВН на нашей стороне забора стреляла куда-то за забор. С такого расстояния мы не вполне ясно видели, что там происходит, так что мы поспешили надеть каски и засели за стенами из мешков с песком. Мы находились достаточно близко, чтобы нас могло задеть, если кто-то обстреливал базу. Около двух десятков парней вели огонь с нашей стороны забора. Минут через 5 или 6 перестрелка закончилась. Это случай стал ещё одним в ряду необъяснимых событий во Вьетнаме, которые нас занимали, но которым мы так и не получили объяснения.
В ту ночь мы спали в зоне Рино. Каждый час выставлялся всего один караульный на целый взвод. Моё имя не прозвучало, так что мне предстояло спать всю ночь. Это была исключительная роскошь, когда мы не стояли в Лай Кхе. В тот день происходили волнующие события, и я некоторое время писал в свой дневник, когда взошла луна. В ту ночь я решил называть свой опус «Журналом апельсиновой газировки», потому что меня до предела разозлил тот АРВНовец, который пил газировку и смеялся надо мной за то, что я делаю его работу.
Я поставил воображаемый киноэкран в своей голове на обратную перемотку и попытался увидеть, пил ли кто-нибудь из солдат АРВН, бездельничающих в храме, апельсиновую газировку. Я не смог определить. Почему они не разбудили этих парней и не отправили их против снайпера? На мой взгляд, этот эпизод прямо указывал на одну из проблем, что мы встретили, пытаясь выиграть войну.
Я решил написать президенту Джонсону письмо и рассказать, почему мы не можем выиграть войну с такими союзниками. Письмо должно было быть вежливым, и я собирался попросить у него автограф, чтобы он понял, что я его друг, предлагающий искренний совет, а не просто какой-то крикливый парень, протестующий против войны. Возможно, он прислушается к пехотинцу, который там побывал. Конечно, письмо должно было подождать до моего отъезда из Вьетнама, чтобы я не стал целью для возмездия. Я ещё не сошёл с ума. Если бы я отправил письмо до возвращения в Штаты, на своём следующем задании мне пришлось бы в одиночку высадиться с парашютом над Северным Вьетнамом.
На следующий день нас держали в резерве в зоне Рино. Нас не хотели снова отпускать в Фу Лой и прямо об этом сообщили. В предвкушении ничегонеделания я, когда мы утром зашли в армейский магазин, выбрал из их ограниченного ассортимента две книги в мягких обложках. Первую из них, «Бугенвиль» я закончил в тот же день. В описанной в книге битве за этот остров во время Второй Мировой войны один из членов кабинета президента Джонсона, министр сельского хозяйства Орвилль Фримен, был ранен в рот. Это звучало ужасно неприятно и засело у меня в памяти. Я никогда не видел такого в кино.
Не желая таскать с собой лишний груз, я предложил книгу всем желающим. Сиверинг счёл необычным, что я прочитал книгу в один присест и начал называть меня «Профессор».
Наверное, я выглядел, как парень, которому нужно прозвище, даже несмотря на то, что ни одно из них ко мне не прилипло. Тайнс и Хьюиш некоторое время называли меня Ганг-Хо после того, как я лазил в тот туннель. Ортиз называл меня Чу-Чу за мой растворимый напиток. Я бы предпочёл какое-нибудь крутое и мужественное прозвище, вроде «Убийца» или «Охотник». Ни одно из моих не годилось. «Ганг-Хо», «Чу-Чу» и «Профессор» звучали как имена героев из субботнего мульпликационного шоу.
В своих путешествиях в страну грёз меня называли Стрелок. На самом деле это было невозможно, потому что до сих пор я ни одного сраного раза никуда не попал. Если бы командование в Сайгоне узнало о моей доблести и решило бы использовать меня в секретных операциях, они сделали бы моё прозвище кодовым именем. Я бы стал Стрелком из Канзас-Сити, потому что там я родился. Мне хотелось быть особенным.
Одного из ротных лейтенантов перебросили в тыл. По всей вероятности, он не справлялся с обязанностями в поле и командир опасался, что кого-нибудь убьют. Будучи требовательным человеком, наш командир пожаловался командованию дивизии и добился, чтобы этого парня перевели в тыл. Все было проведено без огласки. Я был поражён, про это узнав. Мне никогда не приходило в голову, что офицера могут выпереть с войны.
На сцене появился новый офицер. Лейтенанту Билли Мёрфи предстояло привести в форму один из взводов, который разболтался. Некоторые парни из 1-го взвода считали, что мы большего положенного ходим в патрули и ночные засады, потому что этот другой взвод то и дело оказывается не готов или ненадёжен.
Одно из первых дел, что Мёрфи сделал – накрыл одного командира отделения за выпивкой в засаде. Вместо того, чтобы спустить всё на тормозах, он отправил сержанта под трибунал. Приговором стали 6 месяцев в тюрьме Лонг Бинь – и все во взводе поняли, что настали время приходить в чувство. Было не вполне ясно, засчитывается ли время в тюрьме в 12 месяцев службы во Вьетнаме, или нет.
На следующий день мы отошли на километр, или около того, а затем начали «клеверный лист». Наш взвод без происшествий добрался до места, где джунгли примыкали к рисовым полям. Там мы обнаружили несколько однокомнатных домиков, стоящих возле неглубокого ручья. В доме, который обыскивал я, обнаружился старый автомобильный аккумулятор и несколько бутылок из-под газировки на полу, но в остальном ничего не указывало на что, в доме кто-то живёт. Сам по себе дом выглядел ухоженным, как будто кто-то им владел и пользовался им, чего не должно было быть, поскольку мы находились в запретной зоне. Никому не полагалось находиться на этой территории.
Внезапно Спенглер увидел ВК метрах в 10 слева от себя, выстрелил в него, но промахнулся. Гук кинулся наутёк, и кто-то еще выпустил пару пуль в его сторону. Теперь мы знали, что они здесь, а они знали то же самое про нас.
Мина «клаймор» взорвалась перед одним из наших взводов метрах в 50 от нас. Взрывом накрыло двух или трёх джи-ай, и разгорелась перестрелка со взводом, или более, ВК. Все имеющиеся рации заработали, и наш взвод бегом выдвинулся в направлении боя. Мы пустились рысью в полный рост. По мере приближения звуки стрельбы усиливались, и отдельные пули пролетали в нашу сторону. Наше продвижение замедлялось, потому что мы начали пригибаться или падать на землю.
Когда добрались, я стал замечать части снаряжения, повсюду разбросанные по земле. Сержант Смит, укрывшийся за деревом, посмотрел на меня и сказал: «Брось свою лопатку». В его голосе явно звучало раздражение. Ситуация была сложная, более чем серьёзная и я этого ещё не понимал. А если бы понимал, то моя лопатка давно была бы брошена, и я держал бы свою винтовку наизготовку обеими руками, что я тут же и сделал.
Двигаясь вперед, мы с Джилбертом проходили мимо наших раненых, на которых страшно было смотреть. Затем нас направили вперёд, чтобы установить М-60 в промежутке между ранеными позади нас и ВК впереди. Звучало столько выстрелов и столько пуль проносилось вокруг со всех направлений, что трудно было собраться с мыслями. Листья и ветки срезало с кустов, небольшие облачка пыли вырастали на земле повсюду вокруг нас, и куски коры срывало с окружающих деревьев.
Метров через 15 после раненых мы залегли на земле и зарядили пулемёт. Джилберт открыл огонь очередями по 3 - 5 патронов по густым джунглям впереди нас. Мы ничего не видели сквозь них, просто кое-где виднелись отдельные вспышки, и листва шевелилась от летящих в нас пуль. То и дело пролетали трассеры. Одной из моих задач было вскрывать патронные ленты, соединять их вместе в одну гигантскую ленту и заправлять в пулемёт, чтобы он не заглох. Когда я не был занят сцепкой лент и питанием пулемёта, я стрелял из своей М-16. Когда остальные парни подходили сзади, они сбрасывали возле нас свои ленты с патронами и отходили правее или левее, чтобы занять свои позиции в линии.
После того, как мы выпустили около 600 патронов, ствол нашего пулемёта засветился красным и угрожал расплавиться. Пулемёт так раскалился, что сам поджигал патроны и стрелял даже без нажатия на спуск. Его понесло, как лошадь. Джилберт открыл казённик и выбил из него ленту. Затем он прокричал мне, что надо заменить ствол.
Чтобы слышать друг друга сквозь шум окружающей стрельбы, мы не могли разговаривать с обычного расстояния. Нам приходилось держать свои носы в 3 или 4 дюймах друг от друга, как будто мы две кинозвезды. Во время разговора пуля пролетела сквозь наши слова, прямо между нашими лицами и срезала торчащую между нами веточку. Это было страшно и отрезвляюще.
Звук пули нельзя ни с чем перепутать. Когда они пролетают у вас над ухом, они иногда громко щёлкают, очень похоже на щелчок дешёвого кожаного кнута, который в детстве родители купили вам на родео, а затем отобрали за то, что вы хлестнули им свою сестрёнку. Это звук трудно забыть.
Лёжа на земле, Джилберт рылся в своём рюкзаке в поисках запасного ствола. Снять раскалившийся было несложно – достаточно повернуть рычаг и выдернуть ствол за холодные сошки. Пулемётным расчётам выдавали пару толстых асбестовых рукавиц для этой нечастой операции. Никто их не носил. Они были неудобными, и, по-видимому, были закуплены Департаментом обороны для удовлетворения избирателей с подачи какого-нибудь генерала, который последний раз менял ствол 50 лет назад, если вообще когда-нибудь это делал. Я забросил светящийся ствол в траву, которая тут же начала тлеть. Как будто в тут минуту нам не хватало копоти на лицах.
Позади меня прогремела оглушительная очередь из М-16. С такого близкого расстояния она перепугала меня до усрачки. Лопес и лейтенант Андерсон открыли огонь, стоя не более чем в 5 метрах от нас. Лопес широко улыбнулся, увидев мой испуг, и прокричал: «Не бойся, я тебя не задену!».

Недалеко от Лопеса лежал один из раненных в начале боя. Виллис лежал на спине, с закрытыми глазами, неподвижно. Тёмно-красные пузыри лезли из дыры в верхней части его груди. Ещё один парень, Гленн, тот, у которого жена погибла в автокатастрофе прямо перед его отъездом во Вьетнам, лежал неподалёку от Виллиса. Суть его ранения была внешне непонятна, но он, казалось, был без сознания, если вообще не мёртв. Ещё немного поодаль лежал наиболее скверно выглядящий парень. Его накрыло «клаймором», который сорвал с него всю одежду. Обе его ноги были сломаны и изранены во многих местах. На груди у него виднелись порезы, и рука была явно сломана. Для белого парня он выглядел зеленоватым. Зрелище было тошнотворным. Пока Док Болдуин работал над ним, стараясь остановить кровотечение, пациент слабо корчился от боли, а затем потерял сознание, затем он снова пришёл в себя, и всё повторилось снова.
Пока Джилберт менял ствол, я выпускал магазин за магазином из своей М-16 очередями по 2 - 3 патрона. Из-за дыма видимость стала ещё хуже, чем была. Я палил по джунглям, не по отдельным целям или очертаниям. Пару раз мне показалось, что я заметил движение и выпустил туда очередь в 5 или 10 пуль.
Скоре пулемёт опять заработал на всю катушку. Скрючившись, я стоял на коленях лицом к Джилберту и подавал 500-патронную ленту, что я сцепил. Джилберт теперь стрелял помедленнее, чтобы поберечь новый ствол. Старый на самом деле не расплавился и не погнулся, что означало, что мы смогли бы использовать его дальше, когда он остынет.
Словно осьминог, что сжимается и исчезает в маленькой выемке или узкой расщелине на дне океана, я пытался сжаться и сделаться как можно меньше, надеясь исчезнуть из виду. Просто поразительно, насколько маленьким можно стать, когда по тебе стреляют, но достаточно маленьким никогда не станешь.
БАБАХ! Кусочек срикошетившей пули, ударившей в землю передо мной, отлетел, пробил мой ботинок и скрылся внутри моей ноги чуть ниже щиколотки. Он оставил маленькую ранку, которая почти не кровоточила, но очень здорово болела. Меня ранило в ногу. Боль была такой сильной, что у меня перехватило дыхание и на глазах выступили слёзы. Я застонал.
Всё время, начиная от просмотра военных фильмов и детских мечтаний до военного обучения в Джорджии и патрулей во Вьетнаме, я знал, что солдат иногда ранит или даже убивает. Всё это время я находился во власти дурацкого предположения, что хоть такое и случается, но пострадает всегда другой парень. Теперь другим парнем стал я. Это не сулило ничего хорошего.
Мой вопль «Джилберт, меня ранило!» прозвучал скорее от удивления, нежели из ожидания, что он сможет для меня что-то сделать. Конечно, он не мог услышать меня сквозь окружающую нас какофонию выстрелов и наклонился ко мне, чтобы я повторил свои слова. Как только он это сделал, срикошетившая пуля ударила его в грудь. Она не пробила кожу, но перебила ему дыхание. Он упал на землю, приземлившись лицом вниз. Я бросился на его место за пулемётом и продолжил вести огонь.
Стрельба грохотала повсюду. Однако, казалось, что большая стрельбы по нам ведётся прямо спереди и чуть-чуть слева. Видимо, это было оттого, что в этой стороне метрах в 15 от нас находился небольшой пригорок, или недоделанный муравейник. Нам приходилось стрелять по бокам от него. Там был враг, не прямо за муравейником, но где-то за ним, и он обеспечивал им некоторое прикрытие. Сначала я попытался избавиться от муравейника, разрезав его надвое длинной непрерывной пулемётной очередью. Это был просто перевод патронов. Чёртова штуковина была такой крепкой, что все мои пули лишь стряхнули с неё верхний слой пыли.
Я решил встать в полный рост и стрелять через пригорок за него. Первая очередь откачнула меня на пятки и чуть не свалила с ног. Перенеся центр тяжести вперёд, я прочесал участок за муравейником полной стопатронной лентой, а затем снова бросился на землю. Стрелять из пулемёта подобным образом, стоя в полный рост без опоры, было таким же зубодробительным делом, как долбить отбойным молотком. Мне повезло, что у меня не повылетали пломбы из зубов.
К тому времени, как я закончил стрелять стоя, Джилберт пришёл в чувство и пожелал вернуть себе пулемёт. Он выглядел слегка бледным и несколько взволнованным, как будто был шокирован отскочившей от его груди пулей на излёте. Покрутив левой рукой несколько раз, чтобы проверить, как работает его плечо, он взял пулемёт и продолжил вести огонь.
Немного правее меня пулемётчик 2-го взвода, стреляющий в одиночку, обернулся из громко закричал: «Патроны, патроны!». Я видел, как солдат позади нас бросился вперёд, держа в руках большой ком из свёрнутых пулемётных лент, остановился и был сбит с ног очередью, попавшей ему точно в солнечное сплетение. Одна из пуль, как мне показалось, была трассером. Я подумал, будет ли она светиться и гореть внутри его тела. Пулемётчик подполз осмотреть своего упавшего друга. Затем, поднявшись в полный рост, он воздел сжатые кулаки к небу и закричал: «Да будь всё проклято!».
Вернувшись с патронами к своему пулемёту, он открыл ураганный огонь.
Пока всё это происходило, из боя выносили первую группу раненых. Иногда их бинты сбивались и цеплялись за растения, и давили на их раны, отчего раненые кричали от боли. Их слабые вскрики были, впрочем, совсем не такими громкими, как крики и вопли тех, кто выносил раненых, пытаясь каждого отцепить и вытащить из зоны поражения. Отойдя назад, в чуть более безопасное место, они уже могли не тащить, а выносить раненых.
Мак-Клоски приближался к нам сзади, неся боеприпасы. Он посмотрел на меня, когда я прокричал просьбу принести ленты для М-60. Прежде, чем он успел бросить мне одну из них, пуля сломала ему левую руку и сбила его с ног. Собственно, энергия выстрела заставила его обернуться в воздухе на 360 градусов и приземлиться на спину, крича от боли.
Наш пулемёт заклинило. Джилберт отошёл вместе с ним назад, туда, где он мог разобраться с ним в более безопасном месте. Вскоре заклинило и мою М-16. Вместо того, чтобы возиться с починкой, я отшвырнул её и взял другую. Когда ещё тоже заклинило, я проделал то же самое ещё раз. Оружие валялось повсюду. Центральная часть нашей линии редела в смысле человеческих ресурсов из-за большого количества раненых, многие из которых не забрали с собой своё оружие и прочее снаряжение.
Пока я шарил в поисках оружия, моё внимание на мгновение привлёк сержант Шарп где-то позади меня. Он стоял, опустившись на правое колено, и вёл огонь из винтовки, оперевшись левым локтем на правое бедро. Когда я смотрел на него, он отложил винтовку с сторону и зажёг сигарету блестящей хромированной зажигалкой, и признательно поглядел вверх, прямо в небеса, выпуская первую струйку серо-голубого дыма. Он делал это спокойно, также же неспешно и бесстрашно, как если бы зажигал сигарету за утренним кофе. Мне это показалось необычайно странным, оказывается, американцы умеют курить при любых обстоятельствах, но в тот момент не было времени задумываться.
Ещё дальше позади Лопес кричал и махал мне рукой. Они с лейтенантом поменяли позицию и теперь находились метрах в 15 или 20 позади меня. Быстрый спринт и нырок головой вперёд – и я оказался нос к носу с Лопесом и Андерсоном, так что мы могли переговариваться, словно кинозвёзды. К счастью, осколок пули в моей ноге больше не причинял боли, даже когда я бежал. Либо так, либо я был слишком занят, чтобы обращать внимание. Лейтенант Андерсон раздавал приказы, которые Лопес транслировал по рации. В промежутках между приказами Андерсон стрелял из своей М-16. Лопес попросил меня дать ему дымовую шашку. Пока мы переговаривались, лейтенант приподнял свою каску, чтобы вытереть бровь. БАБАХ! Пуля щёлкнула у меня над ухом и попала ему в голову. Красная жижа брызнула на нас с Лопесом, на лица и на руки. Лежащий лейтенант не издавал ни звука. Он упал вперёд, лицом на руки и лежал неподвижно.
— Медик, медик! Лейтенанта ранило! – закричал Лопес, прежде чем накрыть рану пухлым марлевым тампоном из набора первой помощи, которые мы все носили с собой.

От волнения Лопес нарушил процедуру и использовал свой собственный бинт вместо бинта лейтенант, хотя нас учили так не делать. Всегда полагалось использовать бинт раненого для него самого, чтобы у всех оставались бинты. Затем, когда лейтенанта унесли, Лопес уже не смог бы воспользоваться бинтом лейтенанта, чтобы остановить кровь, если бы его самого подстрелили.
Лопес продолжал звать медика, потому что «лейтенанта ранило». Мне показалось, что он и вправду считал, что лейтенант был более ценным, чем я или любой из нас, так что любой медик поблизости должен был бросить того, над кем он работал и спешить на помощь лейтенанту. Меня это задевало. Я положил свою жёлтую дымовую шашку перед Лопесом и, словно ящерица, отполз на животе на несколько футов прочь, затем поднялся и отошёл, пригнувшись.
Вот это удача! По пути обратно на позицию и наткнулся на пулемёт, просто лежащий на земле без видимого владельца. Просто отлично. Теперь он стал моим. На самом деле, это было даже лучше, чем отлично, потому что стопатронная лента была продета в казённик, и на оружии не было видно крови.
Справа от меня, пока я двигался к линии, оказался Кордова. Он стоял, нагнувшись к какому-то солдату, с которым я не был знаком. В одной Кордова держал пистолет, в другой винтовку. Он жестикулировал вытянутыми руками, стараясь передать свою мысль второму джи-ай. Парень, к которому он обращался, выглядел так, как будто был не в себе. Он сидел, поджав под себя ноги. Его ягодицы лежали на пятках. Слёзы струились по его лицу, а из носа текли сопли. Вытирая сопли и слёзы, он размазывал по лицу грязь. Он совершенно расклеился и ревел, как ребёнок. Я не видел ни крови, ни явного ранения, ничего, что объяснило бы происходящее с ним. Возможно, он просто дошёл до предела и с ним случился нервный срыв. Не было времени изучать развитие событий, так что я выбросил эту сцену из списка вопросов и продолжил свой обратный путь, туда, откуда я вёл огонь перед тем, как меня подозвал Лопес.
Когда я вернулся на линию, ВК по-прежнему разносили территорию плотным автоматическим огнём. Смиттерс исчез. Я больше никогда его не видел. Мой самый постоянный компаньон в тот бою, пулемётчик 2-го взвода, как раз отправлялся за патронами и мы с ним встретились по пути, он шёл мне навстречу. Вскоре после этого моя единственная оставшаяся лента для М-60 была отстреляна, и я вернулся к стрельбе из М-16. Через минуту или две пулемётчик 2-го взвода вернулся, шагая в полный рост, как будто он был Суперменом или просто пуленепробиваемым.
— Вот, бери, — сказал он, сбросив возле меня 4 стопатронные ленты и унося ещё как минимум столько же для себя.

Внезапно у меня в голове зажглась стоваттная лампочка. Почему я не бросаю по врагу гранаты? 4 штуки висело у меня на поясе и ещё 5 лежало в рюкзаке. Я чувствовал себя, как Исаак Ньютон после того, как яблоко упало ему на голову. Мысль была такой простой и великолепной, и я не мог понять, почему она не озарила меня раньше. Мне также пришло в голову, что с начала боя я не видел ни одного парня с гранатомётом. По-видимому, это было просто проявление тумана войны, когда все гранатомётчики нашего взвода оказались не там, где надо, где-то в другом месте.
Первая брошенная граната заставила меня понервничать. Я волновался, что могу случайно выронить её, или она отскочит от нависающих над головой веток деревьев. К тому же меня тревожило, что мне просто не удастся зашвырнуть гранату достаточно далеко. Беспокойство оказалось напрасным. Когда чека была выдернута, адреналин подскочил просто от страха, и малышка вылетела из моей руки, как подача Джонни Унитаса. Взрыв меня успокоил, при удачном раскладе он даст результат. Остальные 8 гранат быстро последовали за первой, я мысленно разделил территорию на сектора и раскидал по ним гранаты, чтобы разделить ущерб на всех, кто там был.
Эффект оказался ощутимым. Хотя вражеский огонь и продолжался, но он убавился, и, казалось, отдалился. Рано было расслабляться, но уже можно было перевести дыхание. Затем кто-то позади меня тоже начал кидать гранаты. Работая М-60, я увидел, как одна из них проплыла у меня над головой и вправо, где взорвалась. Когда я повернулся посмотреть, кто это, я увидел, как над головой летит вторая. Смотреть, как гранаты пролетают над твоей головой, весьма неприятно. Я благодарен за то, что их было всего две, и у меня от их вида не развился нервный тик или ещё какое-нибудь заикание.
Обшаривая местность вокруг в поиск гранат, я заметил, что Мак-Клоски по-прежнему лежит там, где упал вначале. Мне трудно было это понять. Его руку сильно покалечило, но его ноги находились в полном порядке. Наверное, он дожидался Дока, чтобы вызвать врача на дом. Это был самый тупой поступок, что я видел за весь день. К тому же это было очень опасно, потому что тучи пуль по-прежнему летели во всех направлениях. Ему следовало бы поднимать свой зад и мчаться туда, куда эвакуировали всех остальных раненых, пока ВК не наделали в нём ещё дырок просто для забавы.
Казалось, кровь у него текла сильнее, чем у остальных раненых, что я видел в тот день. Возможно, пуля рассекла артерию. Он, похоже, опровергал медицинскую аксиому, что всякое кровотечение постепенно останавливается, так или иначе. Листья вокруг него промокли. Подбежав к нему и опустившись на колени, я натурально поскользнулся на скользких окровавленных листьях и налетел на его раздробленную руку. Сильно застонав, он обругал меня, что меня взбесило. У меня и так выдался скверный день на работе, и ещё хватало, чтобы он на меня лаялся. Тем не менее, я был виноват, так что я рассыпался в извинениях и обобрал его на две ленты патронов и гранату. Гранаты у него была всего одна, что меня разочаровало.
Пулемётчик 2-го взвода уже ушёл, когда я вернулся к своему пулемёту. Теперь я был наиболее оторванным от основных сил солдатом, острием нашего подразделения. Оставшись в одиночестве, находиться там было куда страшнее.
Шарп закричал мне перебрасывать к нему всё лишнее оружие. Мы собирались вскоре отходить, чтобы авиация напалмом выжгла дерьмо из этого места. Я швырнул назад с полдюжины винтовок. Не было времени проверять, нет ли в патронниках боевых патронов, взведены ли они и стоят ли на предохранителе. Дело было опасное, и я старался кидать их таким образом, чтобы их стволы не оказывались направлены на Шарпа. Делать было нечего, и я бросал их так, что стволы смотрели на меня. Шарп перекидывал их кому-то ещё дальше. Тем временем, парни унесли Мак-Клоски. Когда оружия не осталось, и мы поднялись, чтобы уходить, Шарп прокричал, что кто-то должен остаться и обеспечить огневое прикрытие. От его слов мой желудок скрутился в узел.
— Что ж, я думаю, речь идёт обо мне, — сказал я. Это было логично, потому что оставался единственным пулемётчиком на поле боя и обладал единственным оружием, имеющим большую огневую мощь, чем кто-либо ещё, чтобы прикрыть наших солдат при отступлении.
Пока все отходили, я вернулся к месту, откуда я вёл огонь и неторопливо, методично, прочесал зону обстрела очередями из М-60 слева направо, от себя вдаль и наоборот. Я задался целью распределить пули равномерно, чтобы заставить врагов думать, что у нас тут ещё много стрелков, и патроны у нас закончатся ещё не скоро. Шарп не уходил с остальными, а оставался метрах в 10 позади и прикрывал меня огнём из М-16. Выпустив свою последнюю пулю, я ещё пошарил в военном мусоре вокруг себя в последней тщетной надежде найти патроны. Патронов не было. У меня не оставалось никакого орудия кроме моего пистолета, я начал вытаскивать его из кобуры. Меня несколько тревожило, что характерный звук пистолетных выстрелов даст противнику понять, что мы пускаем в ход последнее, что осталось из оружия.
БАЦ! – пуля попала мне в правую сторону челюсти, прошла сквозь язык и вылетела с левой стороны лица. Удар сбил меня, заставив прокрутиться на пол-оборота влево. Мой рот онемел, уши оглохли, а в голове почернело. Стало не просто пусто, а именно черно, словно в телевизоре, который выдернули из розетки. Темнота окружила меня со всех сторон, оставив лишь маленькое круглое тусклое пятнышко света посередине экрана в моей голове, пока я летел на землю. Правую руку я выставил вперёд, чтобы смягчить падение, а мой разум улетел куда-то далеко. Преждевременное чувство радости охватило меня, пока я падал. Я знал наверняка, что моё ранение достаточно серьёзно, чтобы обеспечить мне билет на птичку свободы, летящую обратно в Большой Мир. Я понял это ещё до того, как ударился об землю. Отличный план, хорошая новость для меня. Теперь всё, что мне оставалось – дожить до конца дня.
Однако, милосердия мне ждать не приходилось, потому что по мне продолжали стрелять. Настало время умирать, так что, как всякий приличный католический мальчик, я перекрестился и начал читать молитву о раскаянии. Я отбарабанил первую часть: «О, господи, я искренне прошу простить меня за то, что оскорбил тебя и презираю все свои прегрешения», прогудев её горлом, потому что мои губы и язык больше не работали. Через пару строк я сдался и перестал молиться. Молитвы тут были необязательны. Господь не отвергнет меня на основании моей неспособности в последнюю минуту прочесть заклинание. Так оно и было, и я почувствовал себя лучше.
«Бог помогает тем, кто помогает себе сам». Надо было подниматься и отправляться в путь. Двигаться назад, куда ушли все остальные, теперь я больше думал про себя, чем про общую картину, так что просто оставил пулемёт врагу. Это была реально дурацкая ошибка. Может быть, его подобрал кто-то другой.
Вскоре я наткнулся на Дока Болдуина. С извиняющимся видом он сказал мне, что у него закончился перевязочный материал. Лучше всего, сказал он, мне было бы попробовать дотопать до посадочной площадки. Тут он указал мне направо. Пока я шёл в сторону вертолётов, я слышал, как моя челюсть, сломанная с обеих сторон, болтается вверх и вниз, и щелкает, словно конские копыта по городской мостовой. Звук был нутряной и тошнотворный. Подвязав подбородок своей окровавленной рубашкой, словно шарфом, я как-то закрепил челюсть, лошадиные звуки прекратились, и я почувствовал себя лучше. Я ощущал на лице онемение, но не боль, потому что ударная волна, созданная высоскоростной пулей парализовала нервы в моём лице.
По пути в поисках посадочной площадки я наткнулся на двух парней из нашего взвода. Первым меня увидел Хэсбрук. У него было прозвище Дум-Дум или Дуб-Дуб, я не знаю точно, как правильно. Его так назвали за то, что он спиливал наконечники у своих пуль, превращая их в пули «дум-дум», запрещённые Женевской конвенцией. Наверное, потому его так и прозвали. Но он мог оказаться и Дуб-Дубом, потому что умственной мощью, в отличие от огневой, он не отличался. К тому же он казался несколько странноватым. Зубы у него были размером меньше нормального, так что, когда он улыбался, было видно отчётливые зазоры между ними, словно на велосипедной шестерёнке.
Оглядев мое лицо сверху вниз с близкого расстояния, он сказал лишь «Да, что-то ты плохо выглядишь» и пошёл дальше.
В ту минуту его комментарий не задел меня ни в малейшей степени. Видимо, это оттого, что в голове у меня было пусто, и я просто слышал слова, не обрабатывая их. Спенглер, который шагал следом за Хэсбруком, остановился и закричал: «Роннау, держись за мой рюкзак и следуй за мной!», что я сделал без промедления. Была ирония в том, чтобы слышать эти слова, произнесённые пехотинцем в бою. Слова «Следуй за мной» были девизом пехоты. У морской пехоты девиз был «Semper Fidelis», то есть «Всегда верен», а у нас «Следуй за мной». Пехотинцу в бою полагалось идти впереди.
Цепляние за Спенглера работало в течение нескольких минут. Вцепившись в его рюкзак, я поставил свой мозг на круиз-контроль и слепо следовал за ним, как робот. Устав от задач, приятно было отключить окружающий мир, пусть даже на очень короткое время. Но это было также и рискованно. Когда мой разум вернулся к реальности, я обнаружил, что снова стою один, не зная, как я потерял остальных и где они теперь. Никогда впоследствии не всплыло ни единого воспоминания, подсказавшего бы мне, как я отцепился от Спенглера и всех остальных, и как они могли оставить меня одного в джунглях в тот день. Я снова потерялся. Вне сомнения, остальные не знали о моих обстоятельствах. Я теперь был пропавшим без вести. В ту минуту не было слышно никаких звуков вертолёта, чтобы навести меня. Если бы звучала стрельба, я бы её не услышал. Звон в ушах был слишком громким. Я решил идти в том направлении, куда стоял лицом с тот момент, когда осознал, что вокруг никого нет. Возможно, я шёл в том направлении по какой-то причине, которой не помнил.
К счастью, сотрясение мозга, вызванное ударом в лицо куска свинца, летящего на скорости 2000 миль в час, на время лишило меня ума и притупило эмоции. Это было чудесным благом. Заблудиться на вражеской территории, раненым, истекающим кровью, неспособным ни говорить, ни позвать на помощь, без еды, воды, оружия или средств связи – все это могло бы вылиться в нервное расстройство, которое привело бы меня в сумасшедший дом. Я должен был бы пребывать в ужасе, если не в панике. Однако мой мозг недостаточно исправно работал для этого. Я просто тащился вперёд, словно осёл на ферме по знакомой тропе. Я немного беспокоился насчёт того, чтобы меня нашли. Меня это немножко тревожило. Однако мой разум, к счастью, был так затуманен, что я не мог соединить все точки и осознать, что если меня найдут ВК, то они меня убьют, я могу умереть от потери крови, мои раны могут инфицироваться и что я, чёрт побери, буду делать, если моё лицо вдруг начнёт болеть. Мой разум просто пропускал мимо всё, что должно было стать самыми страшными минутами в моей жизни. Какой невероятно счастливый случай!
Трудно сказать, сколько времени я бродил в одиночестве. Когда я в некоторой степени пришёл в себя, и задумавшись, куда мне идти, я не мог понять, сколько времени я уже там хожу. Постепенно джунгли впереди поредели, и вскоре я вышел на край большой поляны, занятой фермами.
ХЛОП! Пуля щёлкнула возле моей головы. Я тут же понял, что кто-то неподалёку сзади меня и немного левее пытается меня прикончить. Это было честно. Несмотря на то, что я был ранен, я не был совершенно ни на что не годен. Нас учили «стреляй, пока он не залёг». По-видимому, их учили тому же самому. Я повернулся поглядеть, кто стреляет по мне и услышал очень громкий хлопок ещё одного выстрела из АК-47, выпущенного по мне. Он раздался из джунглей метрах в 35 от меня. Пуля щёлкнула, пролетев мимо меня. Наверное, ВК следовал за мной по кровавому следу.
Этот второй выстрел окончательно восстановил моё внимание. Я почувствовал внезапный прилив энергии и сорвался с места, словно звезда бегового спорта. Моё проворство удивило меня самого. Я мчался прочь метров 40 или 50, затем перескочил трёхфутовую насыпь и неуклюже приземлился на правый бок, наполовину погрузившись в воду рисового поля, густо сдобренную человеческими фекалиями и навозом водяных буйволов. Она залилась мне в рот и вытекала из пулевых отверстий на лице.
Ползком передвигаясь по своей стороне насыпи, я через несколько минут наткнулся на более сухое место и нескольких наших парней. Там был Виллис, над ним всё ещё работали медики. Кровянистая жидкость вытекала из выходных отверстий на его спине, где пули или осколки прошили его насквозь. От них обмотанные вокруг тела марлевые повязки становились из белых розовыми. Все пригибались, чтобы быть ниже верхнего края насыпи. Ко мне начинал возвращаться слух. В джунглях справа от меня я слышал перемежающиеся винтовочные выстрелы и временами пулемётную очередь. Они звучали не непрерывно, как раньше в бою, а скорее эпизодически, стороны все ещё вели сражение, но уже не так интенсивно. Временами слышались взрывы гранат от М-79. Позади нас собирался садиться подлетающий вертолёт.
Моя глотка, казалось, забилась и я начал испытывать недостаток воздуха и тревогу. Мои попытки говорить давали лишь неразборчивые булькающие звуки в гортани, так что попытался выразить свои потребности, выведя слово «ложка» в мягкой грязи перед собой. Киркпатрик громко прочёл его вслух, как вопрос, секунду глядел на меня, затем дал мне белую пластиковую ложку из пайка, которая очень к случаю торчала у него из левого нагрудного кармана, словно авторучка. Я поковырялся ей у себя во рту, и выгреб оттуда пригоршню мягкой массы и синеватые комья, которые выглядели, как огромные сгустки крови. Они упали на землю, превратившись в удобрение для рисового поля. После этого мне стало легче дышать.
Киркпатрик помогал Доку Болдуину работать над Виллисом, которого грузили на носилки, которые нам ранее привёз даст-офф. Фред начал обматывать моё лицо бинтами. Внезапно какой-то парень влетел в нашу толпу и плачушим голосом закричал: «Где Виллис, ребята, где Виллис?».
Когда кто-то ответил: «Он умер, приятель», парень разразился слезами.
Прибыли самолеты, и было видно, как они кружат над полем боя. С воздуха пилоты пытались определить возможные пути, которыми враг будет отходить, и заливали их напалмом. Док потянул меня за руку и указал в сторону вертолёта, приземляющегося на рисовом поле позади, примерно в половине футбольного поля от нас. Я быстро добрался до него, запрыгнул на борт и занял место.
Когда они грузили Виллиса в вертолёт, пачка писем, что он написал домой, вывалилась из его одежды. Кордова начал собирать письма, а пилот закричал насчёт отлёта и добавил газу. Кордова ответил, направив ему в лицо пистолет и что-то прокричав. Затем он поспешно собрал все письма, пока остолбеневший пилот ждал, глядя на него и не веря своим глазам. Почту наскоро засунули Виллису в левый набедренный карман и и мы полетели. Это была безумная сцена.
Вертолёт оказался сликом из эскадрильи «Робин Гуд», не медэваком. С нами в отсеке летел командир экипажа, но у него с собой не было никаких медицинских принадлежностей, и он не попытался оказать первую помощь. Мы не делали попыток начать разговор. Мы оторвались от земли, и я почувствовал облегчение, что мы планы по выживанию продвигаются вперёд гигантскими прыжками. Прохладный ветерок в вертолёте и удобное откидное брезентовое сиденье восстанавливали мои силы.
Кровь понемногу капала у меня с подбородка и собиралась у меня на коленях. Подставив сложенную чашечкой левую руку и собрав немного, я смог пальцем написать на боковом стекле большие печатные буквы FTA. В военных кругах это была известная аббревиатура, широко используемая личным составом низших званий. FUCK THE ARMY.
С моей стороны это был просто прикол, я не намеревался выражать презрение к армии. Я вёл себя, как ребёнок. Возможно, это была попытка пообщаться. Тот день стал самым волнующим и важным днём моей жизни, хотя из-за ранения я не мог об этом поговорить и обсудить события с кем-либо. Это огорчало.
Во время полёта диалог в моей голове в немалой степени вертелся вокруг того, на что я буду похож после того, как осядет пыль. Пожалуй, мне повезло, что в вертолёте не было ни одного зеркала. Однако, несмотря на тревогу по поводу своего внешнего вида впоследствии, настроение у меня было неплохое. На высоте в 5000 футов я уже не так боялся, что меня убьют. К тому же, хоть пока без официального подтверждения, я все больше думал, что им придётся отправить мою тушку на починку в Штаты. Это поддерживало моё настроение. Если бы дело зависело от меня, то пилоту стоило бы пропустить военный госпиталь и направить свой вертолёт прямиком в Лонг-Бич, штат Калифорния.
В Бьен Хоа деревянная вывеска над входом в 93-й медико-эвакуационный госпиталь гласила: «В эти двери входят храбрейшие люди мира».
Изречение было приятным, но лучше чувствовать я себя не стал. Наверное, это была неуклюжая психологическая попытка задать настроение, чтобы побудить сборище растерянных, потерявших самообладание, раненых молодых людей думать о том, чтобы выглядеть спокойными и вести себя так, как будто у них просто очередной день в офисе. Одному богу известно, сколько истерических всплесков, нервных срывов, приступов плача и неистовых угроз раздавалось в этих стенах каждый день.
Я постепенно пришёл к выводу, что эта вывеска больше подходила для врачей, медсестёр и обслуживающего персонала, работающих в госпитале. Для них риск получить психологическую травму намного превосходил риск для жизни и здоровья, которому подвергался средний военнослужащий во Вьетнаме. В окончательном рейтинге худших мест в армии во время Вьетнамской войны персонал госпиталей занимал вторую строчку, уступая лишь полевым медикам. Полевые медики занимали первое место благодаря тому, что им приходилось работать в одиночку без помощи других врачей-профессионалов, которые разделили бы с ними психологическую ношу, и зачастую под вражеским огнём. Бронетехника стояла на третьем месте, прямо перед экипажами вертолётов. Танкисты занимали третью строчку, потому что всегда находились в одной секунде от очередной мины или гранаты. Вертолётчики могли, по крайней мере, проводить некоторое время на такой высоте, где ничто не могло сбить их с неба. Моя категория, 11-Браво, солдаты-пехотинцы, скатилась в списке на пятое место.
Внутри госпиталь оказался зоопарком. Помимо 16 наших из роты «С» там были 9 парней из 4-го дивизиона, пострадавших в бою где-то ещё. Разом 25 парней с пулевыми и осколочными ранениями – это вагон и ещё тележка. Для начала нас всех рассортировали, измерили нам давление и осмотрели наши ранения. Я думаю, что было принято решение дать Виллису умереть или, может быть, просто посмотреть, сможет ли он протянуть до того времени, пока до него дойдут руки. На эту мысль меня натолкнуло то, что вокруг него не было никакой спешки, никто не торопился вставлять трубки или начинать переливание крови или катить его в операционную. Кто-то измерил ему кровяное давление. Затем ему под голову подсунули свернутое полотенце вместо подушки. Ещё позже кто-то укрыл его одеялом, чтобы он не мёрз. Потом одеяло натянули ему на лицо, и какие-то военные унесли его носилки прочь.
Медсестра, собиравшая мои медицинские данные, оглядела мои раны и записала что-то себе в папку. Она спросила, хочу ли я, чтобы они уведомили мою семью. Я не мог проделать подобное со своей семьёй и отказался. Мой план состоял в том, чтобы сообщить им позже, когда картина прояснится и станет менее тревожной из-за неизвестности. Медсестра вручила мне газету, разумеется, «Stars and Stripes», указала на койки и велела присесть и ждать своей очереди.
Как обычно, я сначала прочёл передовицы, оставив самое лучшее, спортивную страницу напоследок. К сожалению, газета была напечатана в формате журнала-таблоида. Пока я продвигался с чтением, кровь и другие капающие выделения с моего лица превращали бумагу в липкую красную кашу. Вскоре страницы начали расползаться при попытке их перелистнуть. «Доджерсам» не повезло.
Нижняя часть моего лица по-прежнему была онемевшей. Как будто бы я получил огромную передозировку новокаина в кабинете у дантиста. До того времени я не чувствовал ни малейшей боли от своих ран. Моя челюсть была раздроблена справа, слева был вырван кусок в полтора дюйма. 8 зубов выбило, и ещё 4 были наполовину отколоты. Были раны сквозь язык и нижнее нёбо. В правой щеке зияло рваное выходное отверстие около 2 дюймов в диаметре.
Я ничего этого не чувствовал. Если бы чувствительность моего лица вернулась бы раньше, я бы скончался. Случись парализованным нервам в лице восстановиться, пока я блуждал в одиночестве, потерявшись в джунглях, боль могла бы оказаться невыносимой. Я скрутился бы в позу эмбриона и попытался бы отключиться в надежде истечь кровью до смерти. Просто свернуться в клубок, словно мокрица и умереть. Онемение стало ещё одним даром, за который мне следовало благодарить судьбу.
Через несколько коек от меня сидел Мак-Клоски, с чистой пластиковой надувной шиной на руке. Поначалу он просто молча отдыхал. Затем какой-то неизвестный психологический раздражитель вызвал у него громкую обличительную речь, которую он излил, не обращаясь ни к кому конкретно, но ко всем сразу:
— Что это за мир, где мы живём? – кричал он, — Где люди заняты тем, что простреливают друг в друге дырочки?

Через самое короткое время двое санитаров в форме двинулись в его сторону, грозя ему пальцами и перекрикивая его со своей точки зрения, чтобы он успокоился и заткнулся. У нас и так хватало проблем в нашей комнате, чтобы он стал ещё одной. Они действовали так быстро и напористо, что можно было подумать, что они имели дело с подобными выступлениями каждый день.
Рентгенолог помахал мне, чтобы я следовал за ним. Когда я встал, что-то в правом набедренном кармане ударило меня по ноге. Когда я вытащил ручную гранату, двое санитаров кинулись ко мне, схватили меня с обеих сторон и отобрали её. Я думаю, они посчитали, что я ещё более ненормальный, чем Мак-Клоски и собирался разыграть им настоящую сцену.
Мне сделали рентген челюсти и лица. На передней стороне левого плеча оказалось осколочное ранение, по-видимому, от разлетевшихся кусочков челюсти и зубов, но, возможно, и от фрагментов пули. Когда они уложили меня на спину, чтобы сделать рентген, я начал задыхаться, потому что моя опухшая и сломанная челюсть отвисла и завалилась на дыхательные пути. Рентген плеча отменили. Никто не заметил моего ранения в левую ногу, потому что я по-прежнему был в ботинках, покрытых засохшим слоем грязи и крови. Я сам про него забыл.
Затем последовала капельница и какой-то седативный препарат или анальгетик. Я от них тут же поплыл. Я уже почти уснул, когда почувствовал, что кто-то пропихивает пластиковую трубку через нос прямо мне в желудок. Вот ещё не хватало! Она, похоже, была толщиной с садовый шланг и на ощупь как пожарный рукав. Я начал истерически биться с этим парнем и ухитрился треснуть ему в рожу, прежде, чем отъехал от медикаментов.
Утром обнаружилось, что я лежу в ангаре с расставленными перпендикулярно стенам кроватями по обеим сторонам. Это место было морем несчастий. 4 кровати напротив меня занимали вьетнамские дети. Их школьный автобус наехал на мину. Среди видимых ранений приходилось как минимум по одной ампутации на каждого. Двое из них перенесли двойные ампутации. У двоих глаза были скрыты бинтами. Я надеялся, что они не ослепли. Все остальные кровати занимали американские военнослужащие.
По всей вероятности, для детей я выглядел чудно, судя по тому, как они на меня смотрели, те, что могли видеть. Нижняя часть моего лица опухла и стала гораздо толще обычного. К счастью, тут тоже не было зеркал. По размышлениям, ощупав свое лицо, словно слепец, выходило, что теперь я должен был быть похож на Ричарда Никсона, с его выдающимися пухлыми щеками. Меня эта мысль отчасти напугала. Меня успокаивало наблюдение, что все остальные детали пейзажа, включая подбородок, губы и нос по-прежнему находились на своих местах. Мне не хотелось выглядеть, как сбежавший из цирка уродец. Металлическая трубка для трахеотомии торчала на передней стороне шеи.
Там можно было найти любое вообразимое ранение. Подобное обобществление увечий делалось, по-видимому, в терапевтических целях. Мы все могли глядеть на кого-то другого, чьи раны выглядели ещё более шокирующими и оттого чувствовать себя лучше, ибо мы избежали его участи. Я не хотел бы поменяться местами ни с одним из этих детей, ни с большей частью солдат, которых мог наблюдать.
За прошедшие 4 месяца я не раз слышал, как солдаты говорили, что предпочли бы умереть, чем получить то или иное ранение. Это был обычный предмет для разговора. Я полагаю, что солдаты говорили об этом на всех войнах на протяжении, наверное, тысяч лет. Мы все привыкали к своим индивидуальным ранениям и радовались, что живы.
Мне также пришло в голову, что война – это игра для молодых, потому что армия предпочитает призывать восемнадцатилетних, а не в двадцать один год. Молодёжь более податлива, и ей легче управлять. Средний возраст американского солдата на Вьетнамской войне был 19 лет. В свои двадцать я был старше большинства других, но не сильно. Я всё ещё был достаточно молод, чтобы купиться на нужные сказки, например, о своей неуязвимости и о том, что вляпается всегда кто-то другой.
Во Вторую Мировую войну средний возраст американского военнослужащего выходил более зрелым – 26 лет. От этого моя война казалась похожей на детский крестовый поход. На каждого полковника или генерала в возрасте Уэстморленда, 53 года, требовалось 3 отделения пехотинцев, около 30 парней, в возрасте всего лишь 18 лет, чтобы удержать средний возраст в 19. Но это было как раз то, что нужно Пентагону.
Вы можете приказать подросткам устроить атаку Пикетта на окопы, полные вражеских солдат, или оставаться за пулемётом, чтобы удерживать противника, и заверить их, что всё пройдёт благополучно. Они поверят вам, даже если фактическая ситуация явно утверждает обратное. В возрасте 28 лет люди настроены более скептически и ими нельзя так легко управлять или сбить их с толку.
За окном по правую руку от меня виднелся сетчатый забор, а за ним, метрах в 30, двухполосная дорога, что меня беспокоило. По дороге ездили бесчисленные гражданские машины – грузовики, мотоциклы и эти вездесущие трехколёсные веломобили, и в каждом из них ехало слишком много людей. Проходили многочисленные пешеходы, никто из них не подходил достаточно близко, чтобы доставить нам неприятности, если бы вдруг решил.
Моё расписание, похоже, состояло из сна круглые сутки, почти всей моей энергии только на это и хватало. Мой рот был стянут проволокой, так что я не мог толком говорить. Есть было невозможно. На самом деле на приёмах пищи для меня даже не было подноса. Капельница у меня в левой руке работала непрерывно.
Медсёстры носили стандартный армейский камуфляж и выглядели шикарно. Вокруг моего наблюдательного пункта их ходило недостаточно много. Насколько я могу судить, именно они о нас и заботились. Я охотно верю, что врачи меня прооперировали, но я не помню, чтобы видел хоть одного после того первого дня. Они были, по всей вероятности, заняты где-то ещё. Медсестра, которая чаще всего бывала на моём участке, была года на 3 старше меня и довольно симпатичной, с короткими каштановыми волосами и мечтательными карими глазами. Она попросила меня стараться игнорировать жажду, добавив, что вскоре они смогут начать давать мне жидкости.
В один из дней она преподнесла мне «Пурпурное сердце» и сертификат, который мне прислали в госпиталь. Она пояснила, что это очень здорово, что мне следует гордиться и принесла свои поздравления. Наверняка она делала это уже много раз, но всё равно очень старалась сделать моё вручение особенным, и у неё получилось. Она заслуживала награды Американской Киноакадемии. Церемония была не слишком официальной, но я был признателен ей за усилия, думаю, даже больше, чем она могла подумать. Она даже предложила мне упаковать «Пурпурное сердце» и отправить его мне домой. Я попросил её отправить его моему другу Ларри, потому ещё не настало время моим родителям про всё узнать. Я всегда мечтал получить «Пурпурное сердце». Я считал, что это возможно, или даже весьма вероятно. Но, мысля временами реалистично, я, тем не менее, не планировал на самом деле получать какие-либо медали за храбрость и даже не представлял себе, как их получить. Впрочем, в стране Грёз я несколько раз был отмечен за героизм и даже встречался с президентом Джонсоном на церемонии вручения в Розовом саду Белого Дома.
Приехать домой с «Пурпурным сердцем» на груди было бы круто. Я определённо надеялся, что это достаточно впечатлит Шарлин Вудридж. Она была очень хорошенькой девочкой примерно моего возраста и жила через пару домов от нас. Она ходила в другую школу, в школу Вильсона, так что я её почти не знал. Может быть, когда она увидит мою ленту от «Пурпурного сердца», она заметит меня или даже захочет со мной встречаться. Она была девушкой моей мечты на протяжении времени, которое казалось световыми годами.
В Стране Грёз «Пурпурное сердце» вручали мне за ранения, которые подразумевали девственно-белые бинты на голове с единственным пятном крови, размером с отпечаток большого пальца над моим левым глазом, как в кино. Другой план включал в себя ранение, требующее, чтобы рука висела на перевязи. Рука должна была быть левая, потому что я правша. К тому же не должно было быть явных увечий. Ни одна из моих ран не должна была выглядеть отталкивающей для Шарлин. Простреленное лицо и кусок челюсти, застрявший в плече, были совершенно не тем типом ранения, что я задумал.
Лейтенант из другого взвода зашёл навестить меня. Я знал его в лицо, но не по имени. Ему, по-видимому, приказали зайти ко мне, потому что мой лейтенант, Андерсон, был ранен в голову и недоступен. Так, должно быть, выглядел армейский способ выражать участие. К тому же им надо было узнать, кого из нас отправляют в Большой Мир и кого им придётся заменить.
Общение получилось односторонним. Он спросил, как у меня дела и рассказал, как поживают остальные раненые. Он сказал, что рота возвратилась на поле боя на следующий день, чтобы преследовать атаковавшую её группу, но не смогла её найти. Командование было вне себя из-за того, что мы потеряли прибор "Starlight Scope". Про мой брошенный пулемёт никто не вспомнил. В замаскированной стрелковой ячейке впереди и чуть левее от моей позиции, там, куда я забросил несколько гранат, нашли вьетконговского солдата с оторванной головой. Когда они нашли мёртвого ВК, Киркпатрик временно сошёл с ума и принялся пинать безголовое тело, и его пришлось оттащить. Лейтенант не упомянул, были ли обнаружены другие тела или следы крови.
Каковы шансы, что обезглавленный вьетконговец был тем самым парнем, что ранил меня в ногу? Это определённо получился бы акт идеальной справедливости. По всей вероятности, тот парень, что прострелил мне рот, успел смыться. Знал ли он, что его выстрел пронзил плоть и необратимо изменил чью-то жизнь? Вот ирония — мне предстоит всю жизнь носить на лице отметину от его пули, в виде напоминания о человеке, с которым я никогда не встречался, но запомню его на весь остаток дней.
Очень жаль, что я не мог говорить, иначе я как следует порасспросил бы лейтенанта об остальных возможных потерях ВК. Мне было любопытно, нашли ли ещё тела? Может быть, они и были, просто он про них не сказал. Может быть, их успели утащить, чтобы закопать где-то, или их сожгло напалмом. Казалось невероятным, что мы так упорно удерживали позиции и бились целый день на короткой дистанции и прихлопнули всего лишь одного. Это была бы слишком горькая пилюля.
Через несколько минут лейтенант отбыл. Он не смотрел прямо на меня большую часть визита. Большую часть времени он провёл, потирая пальцами лоб, как будто прикрывал глаза от солнечного света, или от моего тогдашнего обличия. Он, должно быть, пришёл в замешательство, увидев, сколько нас находится в изувеченном состоянии. На самом деле, он выглядел зеленоватым, и я даже как-то опасался, как бы он не блеванул на пол возле моей кровати.
Ещё приезжал Генри Фонда. Он был один, и переходил от койки к койке, разговаривая с ранеными с глазу на глаз.
— Ну, что с тобой стряслось? — спросил он с широкой тёплой улыбкой.

Я сложил пальцы правой руки пистолетом и выстрелил себе в лицо, чтобы показать ему, что случилось. Он предложил мне слова утешения и ободрения. О его дочери Джейн речь не заходила. Позже, когда он ушёл, я обеспокоился, что у него могло сложиться впечатление, что я подстрелил себя сам. Просто поразительно, как я всегда умел придумывать себе поводы для переживаний, как будто не хватало настоящих проблем.
Где-то в госпитале Чёрные Львы продолжали нести потери. Через несколько дней после боя Генри Флеминг, мой единственный за всю жизнь знакомый из штата Делавэр, к счастью, не слишком близкий, скончался от ран. Его нижняя часть живота, и, по-видимому, мочевой пузырь, оказались пробиты кусками летящего на огромной скорости металла, пулями или осколками, я не знаю, чем именно.
Врач сказал Генри, что операция прошло успешно, и вскоре он благополучно отправится домой. Генри возражал, говоря, что у него внутри что-то не в порядке, и что он умрёт, если это не долечат. Хирург ему не верил, и заверял его, что он полностью выздоровеет, и они ещё посмеются вместе над его страхами. Всё сложилось иначе.
Через 5 дней без питья моя жажда стала достигать астрономических масштабов, даже несмотря на то, что моя емкость для капельницы была полна 24 часа в сутки. Физиологический раствор с добавлением декстрозы был никуда не годной заменой старому доброму стакану воды или банке газировки. Около полудня показался высокий негр, везущий тележку с едой. Как обычно, у него были подносы для всех, кроме меня.
Он поджал губы и пропищал,что я опять в списке "кого не кормить", как будто это какая-то мелочь. Затем он хихикнул себе под нос и пошёл дальше со жратвой для всех остальных. В душе я чувствовал, что он не нарочно мне грубил, просто он не задумывался о том, как со мной говорит.
Тем не менее, он меня так раздражал, что я харкнул в него, когда он повернулся спиной. Выделениям в моей трахеотомической трубке не было конца, и я случайно узнал, что если сжать губы и кашлянуть, то трубка превращается в игрушечную пушку. Страшное дело. Первый комок слизи приземлился в проходе возле тележки с подносами. Второй развалился на полпути и упал между кроватями напротив меня. Часть попала негру на спину. Что-то почувствовав, но не понимая точно, что произошло, он кинул на меня короткий вопросительный взгляд через левое плечо. Моей единственной защитой было прикрыть один глаз наполовину и наклонить голову набок Я надеялся, что мой приём придаст мне вид оглушённой кувалдой коровы на скотобойне, неспособной к осознанным действиям и, таким образом, не заслуживающей расплаты.
Когда обед закончился, все подносы вернулись в тележку, которая была отвезена в дальний конец здания и временно оставлена без внимания. Выбравшись из кровати и двигая рядом с собой свою стойку для капельницы, словно пьяного партнёра по танцам, я дотащился до тележки. Там стояло полстакана чая со льдом на одном подносе и полстакана лимонада на другом. Слив два стакана в один, я выцедил его, исполнившись ликования. Это была подлинная амброзия, нектар богов. Чудесные достоинства этого напитка не поддаются никаким попыткам их описать, и никогда в своей жизни я не смог его воспроизвести. И это несмотря на то, что изрядное количество жидкости вылилось из различных дыр в моём лице и впиталось в мою пижаму.
За стойкой медсестры главная медсестра, майор Хелен Мэки, наблюдала за мной краешком глаза. Она руководила остальными сёстрами и всегда, как мне казалось, работала дольше и упорнее, чем любая из её подчинённых. Когда чай с лимонадом потёк из моего лица, она улыбнулась и продолжала заниматься своими делами. Это навело меня на мысль, что все в порядке и мне незачем спешить на место, пока меня не накрыли.
Приободрившись, я задержался у тележки, прежде чем направиться на свое место отдыха. Прекрасно было находиться в вертикальном положении для разнообразия. Единственным пациентом, которого я узнал, был белый парень, израненный взрывом "клаймора". Его кожа уже не была такой зелёной, и он выглядел куда более здоровым, чем на поле боя, что меня обрадовало. Все 4 его конечности были в длинных белых повязках с розовыми разводами в тех местах, где кровь просочилась сквозь гипс. Он выглядел, как огромный столбик возле парикмахерской.
Питьё изменило всё. Капельницу с меня сняли, мне начали давать жидкую пищу и вышел приказ отправить меня в госпиталь в Японию. Вскоре мою каталку уже везли по проходу в стоону двери. Всегда занятая майор Мэки работала за стойкой медсестры.
— Ну что ж, Роннау, желаю приятно провести время в Японии, — сказала она приветливо, когда я проезжал мимо.

Она была ладной дамочкой. Несмотря на свою рабочую нагрузку, она знала мою фамилию. От личного обращения я почувствовал себя по-особенному.
На улице каталочный сервис закончился и я направился к вертолёту и забрался на борт. Он должен был отвезти меня на авиабазу Таншоннят, откуда гигантская летающая больница С-141 перевезла бы меня в Японию. Это был вертолётный перелёт для одного человека, отчего я почувствовал себя важной персоной. На борту находилась симпатичная девушка из Красного Креста, с короткими светлыми волосами, её прислали для сопровождения. Она держала при себе переносную вакуумную машинку, по видимости, на тот случай, если моя дыхательная трубка забьётся выделениями. Большой необходимости в машинке не было, потому что я мог как следует кашлянуть и выдуть из трубки почти всё, что угодно.
На базе Таншоннят я зашёл в ангар, где находилось втрое больше пациентов, чем в моём предыдущем госпитале, несмотря на то, что он был тех же размеров. Там стояло ровно столько же кроватей плюс ещё такое же количество кресел. Повсюду стояли или прохаживались парни, которые не могли ни сесть, ни лечь, ни заткнуться. Атмосфера была праздничной. Было очень шумно из-за смеха и разговоров. Настало время праздника. Набрав там достаточное количество раненых, чтобы заполнить самолёт, нам предстояло отправляться. Через несколько часов война для нас заканчивалась, по крайней мере, на время. Доктора в Японии должны были определить, достаточно ли мы изувечены, чтобы отправляться обратно в Штаты, или нас можно починить и вернуть в бой.
Я был настроен пообщаться, хоть и не мог полностью присоединиться к разговорам. Поверьте мне, в том помещении звучали боку примечательные истории. У одного джи-ай на костылях была вырезка из газеты, где говорилось, что операция "Джанкшен-Сити" длилась немного более месяца, но уже закончилась. Там утверждалось, что потери американцев в операции превысили 300 человек убитыми и полторы тысячи ранеными. Конечно же, сообщалось о потерях врага убитыми, ранеными, пропавшими без вести и попавшими в плен столь высоких, что потребовалась бы логарифмическая линейка, чтобы подвести итог. Насколько точными были эти цифры — отдельная история. Один дружелюбно настроенный солдат предложил мне закурить. Когда я отклонил предложение ввиду своего физического состояния, он охотно объяснил мне, как вставить сигарету в трахею и затянуться, сжав губы. Метод сработал и после недели без курева это было великолепно, даже несмотря на то, что сигарета марки "Кул" была с ментолом, а я их обычно не курю.
Впервые я подумал, что трахеостома может пригодиться, а не только доставлять неудобства. Впрочем, был небольшой повод для беспокойства. Если самолёт рухнет в воду между Вьетнамом и Японией, я утону. Эта мысль не вытеснила все остальные и не заставила меня повернуть назад, но всё же она появилась. Выросший у моря, я плавал, словно дельфин, но не тогда, когда вода заливается в дыру у меня в шее. Почему они не выдали мне пробку или резиновую затычку?
Самолёт был огромным. Там помещалось около семидесяти каталок и ещё столько же пассажирских сидений. Солдат из военно-воздушных сил указал мне мою каталку. С моей стороны это вызвало протест. Я не хотел приехать домой на носилках. Я собирался пройти на своё место и лететь, как нормальный пассажир, как будто меня вовсе не отделали. Это было чисто символически, но мне хотелось именно так. Экипаж оказался понимающим, и меня перевели в кресло без возражений. Через 2 часа полёта я был так вымотан, что буквально не имел сил сидеть прямо. Я застенчиво спросил у экипажа, нельзя ли мне прилечь. И опять они перевели меня без какой-либо критики и едких замечаний.
В остальном наш перелёт в страну Восходящего Солнца прошёл приятно и без происшествий. Для меня это было что-то невероятное. Получив ранение, я был вывезен с поля боя ещё до захода солнца. Теперь, через несколько дней в госпитале в зоне боевых действий, меня увозят с континента и отправляют в нейтральную страну, где безопасно. Дело просто невиданное.
Из-за такого рода вещей я за некоторое время до того пытался убедить Тайнса, Ортиса и ещё нескольких парней из нашего отделения, что с учётом всего этого, Вьетнам был несерьёзной войной в сравнении с Кореей и Второй Мировой. На самом деле, во всех наших крупных войнах появлялись свои преимущества для парня, которому в поле отстрелили задницу, преимущества, которые делали войну более сносной, чем предыдущая. От войны за независимость до гражданской войны, Мировых войн, Кореи и Вьетнама всегда появлялись новшества в области связи, транспорта и медицины, которые облегчали участь среднестатистического бойца. Кто бы выдержал войну без регулярных посылок от мамы, без передвижных медпунктов, без общей анестезии; войну, где обычным делом были ампутации и никаких антибиотиков против неизбежного заражения ран? Это просто немыслимо.
Во Вьетнаме мы заранее знали, что если нас ранит, то мы со всей вероятностью окажемся в госпитале в течение часа и за пределами зоны боевых действий в течение нескольких дней. Нам не приходилось переносить суровые, морозные зимы. У нас всегда было полно еды и сигарет. Мы должны были воевать всего 12 месяцев, затем можно было всё бросить и ехать домой. Некоторые наши предшественники не бывали дома по несколько лет подряд. И в довершение всего, один или даже два раза, если мы чувствовали себя психически перегруженными или слишком боялись за себя, то можно было объявить "я в домике" и взять тайм-аут, прервать войну и взять неделю отпуска. Неделя проходила в центрах отдыха и рекреации в Австралии, Японии, Малайзии, Таиланде, на Тайване, или в нашем самом молодом штате, на Гавайях. Разве это не здорово?
Никто со мной не согласился. Просто находиться во Вьетнаме уже само по себе было тягостной ношей. Раз они оказались во Вьетнаме, то уже были несчастны и не повелись на мои радостные песни и пляски о том, что наша война — лёгкая война. Они даже не дали мне возможности упомянуть о том, что у противника не было ни авиации, ни артиллерии. Для нас это оказалось ещё одним удачным совпадением.
Наш самолёт приземлился на американской военно-воздушной базе на Хонсю, главном японском острове. Фудзияма, священная для японцев гора, приветствовала нас своим величественным снежным пиком, виднеющимся вдали. Увидеть её было неожиданным подарком. Её вид настроил меня на более позитивный лад насчёт всего происходящего. Я был уверен, что побывать в тени Фудзиямы — хорошее предзнаменование.
Непродолжительная поездка на автобусе доставила нас в казармы Кисинэ, американский военный госпиталь в Йокогаме. Моя палата находилась на пятом этаже. Мой сосед по комнате, Руди Рихтер, был сержантом из 173-ей воздушно-десантной бригады. Он сказал, что когда-то служил во Французском Иностранном легионе в Индокитае. Рихтер был гражданином Германии и вступил в нашу армию, чтобы получить американское гражданство. Мысль о не-гражданах, служащих в нашей армии никогда не приходила мне в голову.
Руди был умным и дружелюбным, что делало его приятным соседом. Как и я, он был ранен в рот и имел на лице целый набор рваных красноречивых шрамов. Один глаз у него был выбит, и увула, эта штучка, которая висит сверху в глотке, была оторвана пулей. По-видимому, теперь она валялась где-то в джунглях. Я точно не знаю, для чего нужна увула, но от рассказа про то, как её отстрелило, меня передёрнуло.
Помимо Руди, мне там встретилось ещё немало интересных персонажей. Самым печальным случаем был Вилли-Питер, как мы его называли. Он принимал своё прозвище со здоровым чувством юмора. Большая часть его тела была обожжена взрывом гранаты с белым фосфором, которая случайно взорвалась в его бараке. Его тело было с головы до ног замотано в белые бинты, в которых он выглядел, как Борис Карлофф в фильме "Мумия". Не имея достаточно кожи, чтобы удерживать жидкости внутри, он протекал. Его постель то и дело промокала. Медперсоналу приходилось пересаживать его в кресло, пока они меняли одеяло и простыни. К тому времени, как они заканчивали, под креслом скапливалась небольшая лужица.

Вилли-Питер боролся с постоянными инфекциями. В один из дней, необычно разоткровенничавшись, одна медсестра поведала мне, что они все ожидают, что Вилли-Питер умрёт. Они думают, что рано или поздно он подхватит инфекцию, с которой не сможет справиться и тут ему придёт конец. Мне было очень грустно это слышать, и я удивился, почему же они не привезут его семью в Японию, чтобы с ним попрощаться, или не попытаются как можно скорее отправить его в Штаты. Мне не хотелось бы никогда больше не увидеть маму и папу, и я был рад, что я не оказался на его месте.
Самое необычное ранение было у чернокожего солдата, которому в лицо попали несколько кусочков горящего белого фосфора, этот случай никак не связан с ранениями Вилли-Питера. Кусочки фосфора продолжали гореть даже после того, как продырявили кожу и прожгли себе путь через мясо на его лице.
Нас всех учили, что если на кого-нибудь попал горящий белый фосфор, то надо либо потушить его водой или песком, либо выковырять его, что кто-то и сделал. Другой джи-ай взял штык и почистил лицо чернокожего солдата, словно морковку. Таким образом, он успешно очистил лицо солдата от горящего вещества и уберёг его от дальнейших ран. К несчастью, на лице у чернокожего остались множественные клубнично-красные депигментированные полосы в полдюйма шириной. Его лицо не выглядело ни как-то особо устрашающе, ни отталкивающе, но очень странно. Просто чертовски чудно.
Самым беспокойным типом был белый паренёк примерно моих лет, его щиколотка была сломана в нескольких местах. Костоправы прооперировали его ногу и вставили в неё несколько болтов и гаек, чтобы собрать её. Потом он несколько недель передвигался в инвалидном кресле. Когда я попал в Японию, он уже ходил на костылях и готовился от них отказаться и отправляться обратно на войну.
Понятное дело, он был нервным, как кошка, насчёт своих перспектив. Несколько недель он прожил среди слепых, обожжённых и прочих, искалеченных самыми отвратительными способами, какие только можно вообразить. Свободное время он проводил за разговорами с парнями вроде меня, у которых кофе выливался из дыр в лице, когда они его пили. Он смотрел, как лужица скапливается под креслом Вилли-Питера. Для бедняги миф о собственной невидимости не просто поблёк, он полностью рухнул. Он видел достаточно, чтобы узнать, что все эти ранения были реальностью, и любое из них было возможно. Он постепенно превратился в психопата. При разговоре его реплики стали такими беспорядочными и суматошными, что временами казалось, что он заговаривается. Отправить его обратно на войну стало было для него жестоким и незаурядным наказанием. Я ещё раз проанализировал сложившуюся ситуацию и порадовался, что это кто-то другой, а не я. Со мной и так произошло немало всего за последнее время.
На мой взгляд, я никогда не был во Вьетнаме таким дёрганым, каким этот парень должен был стать после возвращения туда. Но вы никогда не сказали бы так, глядя на мои руки. Вскоре после прибытия в Японию мои ногти на руках начали принимать нормальный вид. До того момента, однако, они представляли собой жалкое зрелище. Я был заядлым нервным ногтегрызом ещё со школы. Вьетнам давал столько поводов для беспокойства, что за последние месяцы я сжевал свои ногти почти до первой фаланги. Теперь, со стянутыми проволокой челюстями, это стало невозможно, так что теперь они начинали выглядеть лучше.
Позже в тот же свой первый день в госпитале я заметил через дверь своей комнаты на 5-м этаже, что большинство пациентов и персонала смотрят через окна на улицу. Протестующая японская молодёжь, числом около 400 человек, маршировали вокруг госпиталя, за закрытыми воротами, кружа возле нас, словно стая барракуд. Это было захватывающе. Я до той поры ни разу не видел антивоенной демонстрации. На улице протестные песни Джоан Баэз вопили на нас из громкоговорителей. На ходу демонстранты выкрикивали разные известные антивоенные речёвки. Самой мягкой была: «Раз-два-три-четыре-пять, на войну нам всем насрать». Ещё одну, более мелодичную, скорее пели, чем скандировали: «Раз-два-три-четыре-пять, для чего нам воевать? Пять-шесть-семь-восемь-девять, во Вьетнам мы не поедем!». Наиболее злобной была такая: «Эй, эй, Эл-Би-Джей, сколько ты убил детей?». Антиамериканские, антивоенные митинги и беспорядки в 1967 году часто происходили по всему миру, не только в Америке. Это был один из них.
Чего демонстранты не видели – того, что около двух сотен японских полицейских из подразделения по пресечению беспорядков ждали в огороженном дворе. Они носили блестящие чёрные шлемы и отрабатывали удары каратэ и броски дзюдо. Некоторые вертели в руках деревянные палки в 4 - 5 футов длиной и толщиной, как дубинка американского полицейского. Для тренировки они колотили ими друг друга.
Когда группы демонстрантов проходили мимо главных ворот, они бросались вперёд и наваливались на них, пытаясь открыть, но не могли. Полиция терпела их деятельность некоторое время, час или два, затем ворота открылись и демонстранты повалили внутрь, стремительно разбегаясь во всех направлениях. Одновременно с ними полиция кинулась им навстречу. Вот это было зрелище: 600 человек дерутся прямо перед госпиталем, и у нас места в первом ряду. Чёрные шлемы победили. Демонстрантам надрали зад и вышибли обратно за ворота. Мы хлопали и веселились. Все посмеялись и отлично провели время.
Когда я обустроился, первым делом мне провели медицинский осмотр. Двое челюстно-лицевых хирургов обследовали меня, и использовали слова, которых я не понимал, вроде «некротический» и «афазия», чтобы обсудить моё состояние. Затем они обратились ко мне по-английски, чтобы сообщить хорошую и плохую новость.
Хорошая новость состояла в том, что моё лицо нельзя было быстро починить, так что моя командировка во Вьетнам заканчивается. АЛЛИЛУЙЯ! Я выжил. Вскоре меня должны были отправить в военный госпиталь Леттермана в Сан-Франциско. Картина прояснилась настолько, что я мог написать домой и рассказать родителям, что со мной произошло. Плохая новость заключалась в том, что моя мандибула, то есть нижняя челюсть, оказалась инфицирована и мне придётся немедленно провести ещё одну операцию, чтобы удалить омертвевшие ткани и осколки кости.
Следующее утро застало меня на каталке в предоперационном помещении, с капельницей в руке. В комнате были распашные двери на обоих концах, но не было окон. Там стояла ещё одна каталка, её занимал чрезмерно мускулистый чернокожий мужчина, который рычал, обильно потел и пытался освободиться от кожаных ремней, связывающих его. Правым локтем он ударил по стойке рядом с каталкой и сбил с него контейнер с кубиками льда, которые заплясали по плиточному полу во все стороны. От яркого света с потолка они засверкали, как бриллианты. Этот парень выглядел, как лунатик в бреду.
Высокая, стройная женщина в зелёном халате и маске вошла и сообщила, что сделает укол, чтобы помочь мне расслабиться. Её глаза тоже были зелёными, переливающегося зелёного цвета и едва виднелись над маской. На них было слишком много макияжа, с учётом ситуации, но все равно она была чрезвычайно хорошенькой. Проверив фамилию на браслете у меня на запястье, она выпустила полный шприц прозрачной жидкости в трубку моей капельницы. Затем она сказала мне попытаться заснуть. Когда я спросил насчёт парня на соседней каталке, она ответила, что у него бешенство. Мне это показалось неправильным. Прежде, чем я успел задать следующий вопрос, она ушла, даже не сообщив мне своего имени.
Вскоре после её ухода меня начали накрывать опиаты, которые она впрыснула мне в руку, и я начал отключаться. После длительного натиска на психику, стараний выжить в зоне боевых действий, чувство оцепенения и ощущение расслабленности были столь чудесны, что последнее, чего мне хотелось – провалиться в сон. Прошло немало времени с тех пор, как я чувствовал себя столь же удобно и безопасно. В другой углу комнаты на маленьком столике лежала книжка в мягкой обложке, которой я завладел, чтобы помочь себе не уснуть. Это оказалась «Иди, вещай с горы» Джеймса Болдуина. Я прочёл первую строчку:
«Все говорили, что Джону, когда он вырастет, стоило бы стать священником, вслед за своим отцом».

Предложение было медленным и требовало много времени, но мне оно нравилось. Меня не беспокоило, что псих на соседней койке прогрызался сквозь свои ремни. Он пристально следил за своей работой. Временами он на мгновение отвлекался от своих пут и пытался прожечь меня взглядом, громко рыча. Настало самое лучшее время, и я собирался им насладиться.
«Все говорили, что Джону, когда он вырастет, стоило бы стать священником, вслед за своим отцом».
Теперь не имело значения, как будет выглядеть моё лицо и где в ту минуту находится весь остальной взвод. Всё в мире было отлично. Стало нетрудно понять, почему парни в гетто употребляют эту дурь.
Чуть позже вновь появилась Зелёные Глаза и моя каталка отправилась в полёт в операционную. По дороге доктор упрекала меня за то, что я не старался уснуть. Я не обращал внимания. Все было шикарно, как в Стране Грёз. Моя война закончилась, я жив, мои ранения были лишь малой платой, парень с бешенством до меня не добрался, и я еду домой. Лучше не могло и быть.

ПОСТСКРИПТУМ

ED BURKE уволился из армии в звании полковника. На встречах я иногда называю его «капитан», потому что с моей точки зрения это самое важное звание, что он когда-либо носил. Он занимает должность исполнительного директора Общества Первой пехотной дивизии и занимается множеством услуг и мероприятий для ветеранов 1-ой пехотной.
ART CORDOVA работает в департаменте по обслуживанию инвалидов в Альбукерке. По иронии судьбы, некоторые из его клентов – ветераны Вьетнама. Арт ведёт активную общественную жизнь и весьма успешно выступал тренером в «Поп Уорнер». Мы встречаемся на ветеранских слётах и в промежутках поддерживаем контакт по телефону.
MANCIL FAIRMAN закончил свою военную карьеру и ушел в отставку в Теннесси. Когда я впервые услышал, что он приедет на слёт, моё сердце объял ужас. Я боялся, что он либо треснет мне, либо заставит отжиматься перед строем. Он оказался человеком настолько приятным, насколько можно представить. Он утверждал, что не испытывал ко мне большей неприязни, чем к любому другому, и что в его памяти я остался, на самом деле, как «нормальный боец». От него это была высочайшая похвала. Он, пожалуй, наиболее близок к званию настоящего американского героя из всех, кого мне доводилось встречать.
STANLEY GILBERT погиб в октябре 1967 года в бою близ местечка под названием Ong Thanh. Через несколько лет мне удалось установить контакт с его семьёй в Minnesota, и я отправил им несколько увеличенных фотографий Стэна, в том числе и ту, где мы сидим на танке с именем «Завсегдатай», который мы спасли от снайперов. До сегодняшнего дня семья Стэна глубоко опечалена его гибелью. Его брат сказал мне, что они до сих пор носят траур на годовщину его гибели и на День Памяти.
DAN HUISH остался инвалидом после крушения вертолёта, который был сбит. Сейчас он живёт в Хантингтон-Бич, штат Калифорния, и сохраняет бодрый настрой на слётах, которые посещает.
ЛЕЙТЕНАНТ ДЖАДСОН не присутствовал на тех слётах, где бывал я. Остальные рассказали мне, что когда после Вьетнама в армии прошли сокращения, его заставили принять понижение в звании от офицера до простого военнослужащего, чтобы остаться на службе. Впоследствии он стал священником в Алабаме.
FRED KIRKPATRICK живёт в Огайо, где он уже более 20 лет женат, у него 2 дочери. После работы торговым агентом Фред сменил курс и начал карьеру частного сыщика. Он является движущей силой во всех слётах батальона и проводит неоценимую работу для них. Он также разработал и поддерживает сайт батальона. Мне всегда нравится его общество и наши долгие беседы, когда мы встречаемся.
RONALD MENENDEZ и я встретились однажды в аэропорту Сент-Луиса. Он сказал мне, что хотел бы побольше узнать о том, что с ним было во Вьетнаме. Он добавил, что у него почти не осталось воспоминаний о службе у «Чёрных львов». Он не сказал, продолжает ли он употреблять наркотики, а я побоялся спросить.
BILLY MURPHY завершил военную карьеру и теперь живёт в штате Миссури. После своей командировки в качестве пехотинца у «Чёрных львов» он поступил в лётную школу и вернулся во Вьетнам в качестве пилота вертолёта. Он сказал мне, что гораздо чаще бывал под обстрелом, как пилот, чем как пехотинец.
BOB REEVES пару раз чуть не купил себе участок на кладбище во время ракетных обстрелов Лай Кхе после моего отъезда. Один раз о спасся только тем, что когда начали падать ракеты, он выпрыгнул в канаву из движущегося джипа. Мы до сих пор близкие друзья и часто видимся. Он живёт в Финиксе, женат уже 30 с чем-то лет и работает руководителем в банковской отрасли.
CHRIS RONNAU, автор этих строк, был отправлен в военный госпиталь Леттермана в Сан-Франциско. Там я получил отличную медицинскую помощь, которая включала в себя с полдюжины операций. Левая сторона моей челюсти была восстановлена с использованием одного из моих рёбер. После демобилизации я вернулся в колледж, затем поступил в медицинскую школу, и много лет занимался реаниматологией. Я разведён, у меня трое очаровательных детей, им уже за 20. Несколько лет назад средний спросил: «Папа, почему бы тебе не написать книгу про твою службу во Вьетнаме, чтобы мы её прочитали и узнали, как там было?».
JOHN SIEVERING тоже живёт в Огайо, где работает руководителем в мотоциклетной компании. Он приезжал не некоторые слёты, на те, которые оказывались достаточно близко, чтобы он мог доехать туда на своём мотоцикле.
MARK SMITH получил фронтовое повышение и стал офицером. Он продолжал служить в армии и впоследствии возвращался во Вьетнам с новыми командировками. В битве у Лок Нинь в 1972 году он был несколько раз ранен и попал в плен. Проведя почти год в яме в лагере для военнопленных на территории Камбоджи, он был выпущен, когда война закончилась и всех американских пленных освободили. Сейчас он работает военным советником на правительство Таиланда и у него всегда есть в запасе хорошая история, чтобы рассказать её на слёте.
Я мало знаю об остальных людях, упомянутых в моей книге, за исключением тех, чьи имена выгравированы на стене Vietnam Memorial в Washington, D.C.. Главное, они добрались до дома живыми.

Gashed with honorable scars (Израненные благородными шрамами)
Low in glory’s lap they lie (на коленях славы они лежат)
Though they fell, they fell like stars (Хоть они и пали, они пали как звезды)
Streaming splendor through the sky (Потоком великолепия в небе)
[Поэма The Battle of Alexandria, James Montgomery]
Confederate Civil War Memorial in Edenton, State of North Carolina

Arthur Wiknik, Jr. - Nam-Sense: Surviving Vietnam with the 101st Airborne - часть 1

Nam-Sense: Surviving Vietnam with the 101st Airborne
Вьетнамский смысл - Выжить во Вьетнаме со 101-й воздушно-десантной дивизией
Arthur Wiknik, Jr.

Юность - первая жертва войны, первый плод мира. Требуется 20 или более лет, чтобы вырастить мужчину, 20 секунд войны достаточно, чтобы его уничтожить.

Бодуэн I. Предисловие

Это рассказ о моей жизни в 1969-1970 годах, в разгар Вьетнамской войны. Я написал его, чтобы дать вам представление о том, что приходилось пережить рядовому джи-ай в то бурное время нашей национальной истории. Я думаю, он также объясняет, почему некоторые молодые люди могут отправиться на войну и вернуться домой так, что их опыт не преследует их весь остаток жизни - а некоторые не могут. И хотя многие ветераны и их семьи пострадали тем или иным образом, эта книга не ставит целью опорочить тех, кто погиб, был ранен или психологически травмирован.
Меня призвали в армию США в 1968 году и, после интенсивной подготовки, в 1969 году отправили во Вьетнам в качестве унтер-офицера и командира пехотного отделения. Армия ждала от меня, что я брошусь в гущу войны и, не имея какого-либо опыта, поведу солдат в бой. Мне едва исполнилось 20. Чего мне меньше всего хотелось - сражаться с врагом в джунглях на другом конце мира, но именно там я и оказался, и был настроен справиться как можно лучше. Моя дополнительная подготовка в Штатах, дисциплинированность и воля к выживанию, обозначили для меня чёткую цель - как командиру отделения закончить свою командировку и вернуться домой одним куском - и забрать с собой как можно больше своих солдат. Обычно это приводило к ссорам с ганг-хо командирами (Gung-Ho (китайск.) – член команды. Так называли себя американские морские пехотинцы в годы Второй Мировой войны. Употребляется также в ироническом смысле, как "горячий", "исполненный энтузиазма", "бравый вояка") , которые ценили выполнение задания выше, чем жизни подчинённых.
И так началась цепочка моих приключений и злоключений во Вьетнаме, стране, где самые странные вещи зачастую являются нормой. Во время своей годичной командировки я изо всех сил пытался смотреть с юмористической стороны на повседневную жизнь во Вьетнаме, где стрелять по людям и взрывать их было как раз тем, что мне полагалось делать. Находить что-то забавное, находясь посреди войны - нелёгкая задача. Моё временами легкомысленное отношение к службе и желание пережить происходящее не всегда оказывались к месту - и конечно же, приходились не по душе офицерам, некоторые из которых были совершенно некомпетентны и в поле представляли опасность. В результате я зачастую обнаруживал себя в нелепом положении, чаще всего мной же и созданном.

Помимо попыток выжить на войне, солдатам пришлось столкнуться с непопулярностью конфликта дома, а также со злобой, которую обрушило на нас антивоенное движение, что мешало нам исполнять свой долг в полную силу. К тому же, как и на любой другой войне, мы были вынуждены считаться с постоянной угрозой смерти от самых страшных причин. В отличие от дома, в бою не проводилось ни прощаний, ни похорон, и почти или совсем не было времени на скорбь. Когда кого-нибудь убивало или тяжело ранило, мы просто мирились с этим и шагали дальше. Сделать что-либо ещё означало проявить слабость, что мало кто из солдат был намерен проявлять.
В книге "Nam-Sense" не говорится о героизме или славе, психических расстройствах или навязчивых воспоминаниях, и она не скатывается в самосожаление. Как вам предстоит узнать, подавляющее большинство джи-ай не насиловало и не мучило людей, и не сжигало деревни. Мы не сидели на наркотиках и не наслаждались убийствами. И хотя такого рода несчастные инциденты действительно имели место в ходе войны, как и на любой другой войне, что когда-либо велась, но они не имели такого распространения, как нас заставили верить люди и организации, преследующие свои интересы. Жестокость, дикость и насильственные действия - главные ингредиенты любой войны, но не единственные на этой войне. К сожалению, негативное и раздутое освещение отдельных инцидентов не только заставило ветеранов Вьетнама чувствовать себя неловко, но и создало для нас стереотипный образ. Эта книга оспаривает нелестные стереотипы, раскрывая истинный уровень храбрости, верности, доброты и дружбы, продемонстрированный большинством джи-ай. Это те же элементы, что можно найти в любой другой войне из тех, где с гордостью сражались американцы.
Эти воспоминания были завершены примерно через 35 лет после самих событий, так что невозможно было вспомнить точное имя каждого человека, упомянутого на этих страницах. Некоторые имена я умышленно изменил, чтобы не задеть семьи, репутацию и воспоминания.

Благодарности

Как и после любой другой когда-либо написанной книги, есть множество людей, которых стоит поблагодарить. Книга "Намсенс" находилась "в работе" большую часть трёх десятилетий. В течение этого времени многие люди читали фрагменты и отрывки растущей рукописи, вносили свои предложения и ободряли меня для дальнейшей работы. К сожалению, я уже не могу вспомнить всех, кто сыграл какую-либо роль, помогая мне. Если я не учёл вашего вклада в книгу, то, прошу вас понять, что это сделано неумышленно, и я навечно останусь вашим должником.
В первую очередь я должен поблагодарить Коннектикутскую призывную комиссию ?6 за то, что меня выбрали из числа многих для призыва в армию США. Благодарность также относится и к американской армии, за то что она отправила меня в опасную экзотическую страну, охваченную войной.
Деннис Силиг и Говард Сайнер, лучшие друзья, о которых может мечтать солдат, сыграли важную роль в моей жизни. Они помогли мне остаться в живых и сохранить рассудок. Деннис покинул нас несколько лет назад из-за рака. Мне его не хватает.
Брюс Рэндалл редактировал первые версии книги и подбадривал меня писать дальше. Джон Миэн придумал интересное название "Намсенс".
Мне также хотелось бы поблагодарить своего издателя Дэвида Фарнсуорта, главу "Кейсмейт Паблишерс", за то, что он верил в этот проект и принял его для публикации; и Теодора П. "Теда" Сэваса за то, что он быстро и аккуратно привёл рукопись в вид, пригодный для издания.
Многие люди писали письма мне во Вьетнам, где они мне были более всего нужны. У меня нет достаточно слов, чтобы отблагодарить их.
Три моих дочери поддерживали меня на всём этом долгом пути, каждая по своему. Сара никогда не уставала слушать мои армейские истории, каждый раз, когда мне надо было с кем-нибудь поговорить, она была готова слушать. Кимберли использовала свои навыки в подготовке фотографий для книги (потому что её отец - динозавр в том, что касается технологий). Эшли никогда не жаловалась, когда компьютер стоял в её комнате -даже когда я печатал поздно ночью с включённым ярким светом. Я надеюсь на то, что каждый из вас, прочитав эту книгу, сумеет лучше понять, через что столь многим пришлось пройти ради своей страны. Я люблю вас всех и навсегда.
И, наконец, моя жена Бетти-Джейн. Она потратила целые годы на печать и перепечатку этой книги на печатной машинке, пока мы не могли позволить себе текстовый редактор, она поддерживала меня в течение многих лет разочарований и отчаяний. Я ничего не смог бы сделать без неё.
Arthur Wiknik, Jr.

Глава 1. Знакомство с Вьетнамом

Война казалась далёкой. Несколько человек из моего крошечного городка в Новой Англии служили в армии, но в возрасте девятнадцати лет я лично не знал никого, кто служил бы во Вьетнаме. Если не считать гибели Томми Шэя, паренька, которого я смутно помнил по средней школе, то у меня ни разу не было повода думать об этом конфликте. Я проводил свободное время, зависая с друзьями в торговом центре или разъезжая со своей девушкой в новеньком "Камаро", который недавно купил. Но в мае 1968 года моя жизнь решительно изменилась после того, как меня призвали в армию США и отправили в Форт-Полк, штат Луизиана - "Дом боевой пехоты для Вьетнама". Меня больше не звали Арти Викник. Теперь я был Викник, Артур, US 52725533.
Подготовка в "Тайгерлэнде", тренировочной зоне Форт-Полка, была жёсткой и интенсивной. Так должно было быть. Наша учебная рота, за исключением тех, у кого братья служили в Юго-Восточной Азии, готовилась к отправке во Вьетнам. Мне не хотелось ехать. Не то, что бы я был трусом, но героем я тоже не был. Был лишь один достойный способ уклониться, и тот лишь на время. Пятимесячные курсы унтер-офицеров проводились в Форт-Беннинге для тех солдат, кто имел послешкольное образование, и в ком "лайферы чувствовали задатки лидера. После школы я окончил годичные курсы автомехаников. Это был не совсем колледж, но кто я был такой, чтобы спорить с армейской логикой?
Я взялся за эту задачу, держа в уме намерение уклоняться от войны настолько долго, насколько возможно, ожидая, что бои закончатся к тому времени, как мне придётся ехать. Если бы эта мечта не сбылась, то, по крайней мере, дополнительное обучение могло бы увеличить шансы выжить для меня и тех солдат, которых мне предстояло возглавлять. К сожалению, время было хуже некуда, война достигла своего пика.
Я окончил курсы унтер-офицеров и получил звание сержанта, не сделав и шага в зоне боевых действий. Вслед за званием последовали неприязнь и подозрительность со стороны настоящих унтеров, которые шли к своему званию годами, а не месяцами. Меня иногда поддразнивали прозвищами типа "90-дневное чудо", "унтер быстрого приготовления"и "сержант Потряси-и-Пеки". Их чувства можно было понять, но армия дала мне возможность и я за неё ухватился.
В апреле 1969 года меня отправили в Форт-Льюис, штат Вашингтон, на сборный пункт для джи-ай, отправляющихся во Вьетнам или возвращающихся оттуда. Процесс покидания континентальной части Соединённых Штатов по военной линии стал трёхдневным психологическим кошмаром. Бесконечные часы ожидания в длинных очередях с длительными периодами бездействия предоставляли нам слишком много времени для раздумий о нашем пункте назначения. Как пехотинцы, мы знали, что у нас самая низшая в армии продолжительность жизни, и что нас отправляют на войну, которая уже обошлась в 25000 американских жизней. К тому же это была война, которая стремительно теряла ту небольшую общественную поддержку, которую имела. Мы чувствовали себя одинокими и несчастными, зная, что наша неизбежная отправка пройдёт незамеченной и ненужной для огромной части нашего народа.
Что ещё хуже, наше пребывание там совпало с прибытием нескольких самолётов, полных счастливых джи-ай, направляющихся домой. Когда мы стояли на складе в белье и получали камуфляж, им выдавали зелёную форму. Ветераны шутили, улюлюкали и шлёпали друг друга по спинам, словно обнимая свою свежеобретённую свободу. Они также выкрикивали грубые непристойности в нашу сторону - не для того, чтобы нас оскорбить, а, скорее высмеивая войну, армию и весь мир. Мы ничем им не отвечали, лишь смотрели на них с трепетом, надеясь, что спустя год мы тоже будем живы, чтобы испытать такую же радость. Восторженное настроение ветеранов оставило нас такими подавленными, что когда, наконец, дали команду выходить, это стало почти облегчением.
На автобусах нас доставили на авиабазу Мак-Корд в штате Вашингтон, где ожидавший нас самолёт "Макдоннел-Дуглас DC-8" был уже заправлен и готов к вылету. Когда мы взошли на борт, солнце уже село, так что мы оказались лишены того, что, для многих из нас, должно было стать последним взглядом на нашу Родину. Это стало последним оскорблением в и без того унылом процессе.
Нашим рейсом летело 250 джи-ай. Почти все мы были подростками в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет, и мы были едва знакомы друг с другом. Лишь немногие разговаривали или обменивались взглядами. Большинство парней сидели молча в замкнутом оцепенении. Царила атмосфера отстранения и страха, как будто мы улетали к своей смерти. Как ни печально, для некоторых это так и оказалось.
Перелёт в 8000 миль в республику Южный Вьетнам занял примерно двадцать часов. Нашей первой остановкой стала авиабаза Эльмендорф рядом в Анкориджем на Аляске, где провели ровно столько времени, сколько нужно, чтобы заполнить топливные баки. Никому не разрешалось выходить из самолёта и мы задавались вопросом, почему. Казалось сомнительным, чтобы кто-то захотел сбежать, потому что там была зима, и единственным, что мы видели во всех направлениях, были снег и запустение. Когда мы снова поднялись в воздух, наше уныние сменилось обычными разговорами и урывками сна. Никто не спал по-настоящему, потому что мы хотели насладиться своими последними часами относительной свободы.
На следующее утро мы приземлились в аэропорту Ханеда в Токио. Нам позволили выйти из самолёта на два часа, но только в ограниченную зону аэропорта. Как обычно, делать было нечего, кроме как болтаться туда-сюда. Это был первый раз, когда я увидел толпы азиатов. Я решил, что культурный шок - это признак грядущих событий.
Мы покинули Токио и полетели прямо в прибрежный порт Камрань в Южном Вьетнаме. На половине пути наши американские зелёные доллары были обменяны на ВПС (военно-платёжные сертификаты), всё в бумажных купюрах, которые выглядели, как деньги для "Монополии", только картинки получше. Даже разменные деньги были не металлическими, а бумажными, просто другого цвета. ВПС использовались, чтобы не дать американским долларам наводнить хрупкую вьетнамскую экономику. Чтобы пресечь спекуляции на чёрном рынке, вид ВПС периодически менялся без предупреждения.
Когда мы покидали Форт-Льюис, никто не сказал нам, чего ждать после прибытия в Камрань. Я воображал, что наш самолёт собьют в небе, или что после приземления нам придётся бежать по взлётной полосе в ближайшее укрытие. Чем ближе мы подлетали, тем больше я нервничал. Когда мы начали снижение, я огляделся, ожидая, что экипаж вытащит М-16 для нашей защиты. Этого не произошло.
Когда мы приближались к аэродрому, я поглядел в окно на зелёные горы вдали. Внизу виднелись неровные зелёные лоскуты кустарника, крытые травой хижины и ржавеющие остовы разбитых машин. Я подумал, что садимся в джунглях на краю поля боя. Я снова ошибся.
Мы приземлились без происшествий на современной бетонной полосе. Я вышел из самолёта в нежданный, залитый солнцем рай. Первая волна тропической жары шокировала, но в остальном Камрань выглядела, словно сцена из кинофильма. Прибрежная зона представляла собой природную гавань с полосой белого песка, протянувшейся от сверкающей океанской воды на четверть мили вглубь материка. Местность была усеяна пальмами и банановыми деревьями, дававшим тень живописным хижинам с крышами из листьев. Местные вьетнамцы озабоченно спешили в разных направлениях, как будто репетировали рекламный ролик для туризма. Война? Здесь? Не может быть.
Очень загорелый штаб-сержант провёл нас вокруг крошечного терминала, где стояли несколько автобусов ВВС США.
- Джентльмены, - заговорил он с протяжным южным выговором, - добро пожаловать в Республику Южный Вьетнам. Не обращайте внимания на влажность, потому что летом здесь ещё хуже. Следующие 24 часа вы проведёте в 90-м батальоне пополнения, чтобы сориентироваться. Ваши документы также будут изучены на предмет ошибок, пропусков и ложных данных. Находясь в 90-м, не разговаривайте и не пытайтесь установить контакт с вьетнамскими гражданскими лицами, работающими здесь. А теперь хватайте свои вещи и лезьте в автобусы.
Никто не произнёс ни слова, пока мы робко искали места, чтобы сесть. Я был удивлён, увидев, что окна автобуса закрыты металлической сеткой, чтобы внутрь нельзя было забросить гранату. За 10 минут мы проехали лишь малую часть обширного военного порта. По дороге мы проезжали огромные бункеры из мешков с песком, стратегически расставленные за рядами проволочных заграждений. На вершине каждого бункера стояли караульные, но они выглядели довольно расслабленными без рубашек и касок.
Расположение 90-го батальона пополнения было небольшим и состояло из двух обширных прямоугольных зданий с голыми стенами для обработки наших бумаг и дюжины мелких построек для проживания и хранения. Не было ни кондиционеров, ни вентиляторов. Здания соединял дощатый настил, потому что расположение полка представляло собой сплошную песочницу.
Процесс пополнения был тот же, что и в Форт-Льюисе, потому что и джи-ай, отправляющиеся в Штаты и бедняги, которые лишь начинали свою командировку, встретились в одном и том же месте. Разница была лишь в том, что едущие домой джи-ай ещё не так ликовали, как те в Форт-Льюисе, потому что всё ещё находились во Вьетнаме.
Был, однако, примечательный контраст во внешнем виде нас и ветеранов. Мы были "желторотиками" или "ёбаными новичками", и это было написано прямо на нас, на нашей новой форме, блестящих ботинках и бледной коже. Мы не могли удержаться, чтобы не разглядывать бывалых на вид солдат. Несколько человек из них носили чистую выглаженную форму, но большинство щеголяли в выцветшем камуфляже и пятнами грязи, словно они только что выкарабкались из лисьей норы.
Пока шла работа с бумагами, возникали обычные длительные задержки, которыми армия пользуется для исполнения различных заданий. В этой области Вьетнаме не было канализационной системы, так что самой частой работой стала чистка сортиров для личного состава. Сортир представлял собой всего лишь отдельно стоящую постройку с неполными стенами, скрывающими человека ниже пояса. Любой проходящий мимо мог легко видеть, кто сидит на троне. Вся постройка стояла на бетонном блоке. Внутри имелась длинная деревянная скамья и ряд туалетных сидений, никаких индивидуальных перегородок. Под каждым сиденьем стояла 25-галлонная бочка для говна, в которой хлюпало то или иное количество человеческих отходов.
Меня назначили руководить командой из 5 человек, занятый заменой полных бочек пустыми. Бочки с небольшим количеством содержимого сливались в полные и возвращались под сидушки, чтобы ими можно было пользоваться, пока шла уборка. Пока мы играли в музыкальные стулья с бочками, какой-то джи-ай подошёл и насрал на пол.
- Эй! - заорал я на него, - Ты что, не видишь, что под сиденьем нет бочки? Ты же насрал на пол!

Он небрежно глянул на меня со словами:
- Я никогда не смотрю, куда падают мои экскременты. А ты?

Кто поспорит с такой логикой? После того, как мы закончили, один из моих помощников собрал говно лопатой и скинул его в бочку, которую мы только что вытащили.
Следующим шагом надо было составить полные бочки в ряд, и долить их дизельным топливом. Затем мы их подожгли, перемешивая, пока всё содержимое не выгорело. Смрад стоял невероятный. Таскать бочки с говном было скверно уже само по себе, но жечь его было уже, пожалуй, слишком.
Если кому-нибудь надо было помочиться, он не мог воспользоваться сортиром. Туда допускались лишь твёрдые отходы. От мочи бочки становилось слишком тяжело переносить, и всегда был шанс облиться. Кроме того, моча не очень хорошо горела. Единственным местом помочиться, были ссальные трубы, открыто стоящие шестидюймовые цилиндры, воткнутые в землю под углом. Эти трубы никогда не чистились и не переносились на новое место, так что в скором времени окружающая их земля пропитывалась и трубы переполнялись. Когда такое случалось, большинство парней просто мочились на землю рядом. Концентрация мочи делалась такой тошнотворной, что ссальные трубы можно было без труда отыскать в темноте.
Рано утром следующего дня для многих из нас оформление закончилось и мы отправились на недельную подготовку в учебный центр пополнений "Кричащий орёл" в Бьен Хоа, гигантской американской авиабазе в 200 милях к западу от залива Камрань. Мы полетели в Бьен Хоа на транспортном "Геркулесе" С-130, четырёхмоторном турбовинтовом самолёте, применяемом для перевозки грузов или переброски войск на дальние расстояния. В самолёт нас поместилось сорок человек, и мы сидели или растянулись на голом металлическом полу, потому что сидений не было. Окон тоже не было, лишь 2 ряда шестидюймовых стеклянных иллюминаторов, слишком грязных, чтобы через них можно было что-нибудь увидеть. На стенах не было ни обшивки, ни изоляции. Были видны провода, трубы и несущие конструкции. Четыре мотора создавали такой грохот, что единственным способом общаться было орать или подавать сигналы руками. Это был как будто летающий мусоровоз. Шум и вибрации помогали мне не думать о том, что впереди. Меня непосредственно беспокоило, собьют ли наш самолёт, или он просто упадет с неба. Мы приземлились без происшествий.
Подготовка в учебном центре должна была подготовить нас к постоянному назначению в 101-ю воздушно-десантную дивизию. Наше обучение включало в себя изучение вьетнамского народа и его культуры; войны и противника, а также знакомство с оружием. По ночам мы несли караульную службу на линии укреплений. В течение дня мы исполняли небольшую физическую работу, чтобы привыкнуть к климату. Однако, как и на всех предыдущих моих остановках, мне пришлось пройти через рутину с бумагами. Когда я закончил, специалист-клерк, просматривая мою папку, задал мне несколько вопросов.
- Есть ли среди ваших документов такие, которые вы хотели бы удалить?
- Конечно, - охотно ответил я, - У меня там Параграф 15 за самоволку в Форт-Беннинге на 2 дня. У меня было 3 дня увольнения, но я уехал слишком далеко и не успел вернуться вовремя.

Он зашуршал страницами в поисках документа.
- Вот он, - сказал он, вырвал лист и скомкал его в шар, - Ещё что-нибудь, что вы не хотели бы здесь видеть?
- Зачем вы это делаете? - спросил я, несколько удивлённый.
- Нам нравится выдавать новичкам чистый послужной список, чтобы у них не было проблем, когда они прибудут в свои части.
- Как так вышло, что меня определили в воздушно-десантную дивизию? Я же пехотинец!
- В 101-й дивизии особенно высокий уровень потерь среди унтер-офицеров, - сказал он совершенно серьёзно, - так что вы, парни, им срочно нужны.

Это утешало.
На второй день подготовки к нашей группе присоединился говорливый специалист Дойен. Он пробыл во Вьетнаме 3 месяца, а потом был ранен. После того, как он провёл несколько недель в госпитале, его подразделение не захотело, чтобы он возвращался в поле, не освежив своих военных навыков. Решение пришлось ему не по душе и он сделал нашу жизнь невыносимой своими постоянными жалобами и умничаньем без повода. Когда у нас была перемена, он заметил мои сержантские нашивки и решил направить своё недовольство на меня.
- Ты потряси-и-пеки, да? - спросил он.
- Да, - ответил я, - Это какая-то проблема?
- Можешь не сомневаться. Вы, потряси-и-пеки - просто ходячая смерть.
- В каком смысле? - спросил я, озадаченный.
- Как ты думаешь меня ранило? Потряси-и-пеки прокололся. Когда вернусь в часть, я с ним как следует разделаюсь. Слышал когда-нибудь про фраггинг?

Я слышал. Это было убийство командира его собственными подчинёнными, обычно с помощью ручной гранаты.
- Да, и мне-то что до того?
- Ты что, прикалываешься? - засмеялся он, - Тебе лучше доплатить за свою военную страховку, потому ты скоро умрёшь. Скороспелые унтеры никогда не доживают до дома. Вы, парни, приезжаете сюда, ни хера не знаете про Вьетнам, и еще пытаетесь командовать бойцами, которые целые месяцы выживали без вас. Вот почему у командиров взводов такой высокий процент потерь. Их подстреливают свои же. Так что я тебя предупреждаю, когда дерьмо влетит в вентилятор, тебе лучше поглядывать по сторонам и следить, откуда летят пули.

Несколько секунд я глядел на него в полном неверии. Мой лёгкий характер всегда заставлял меня смотреть на происходящее с юмористической стороны, но в его словах не было ничего весёлого. Я не знал, как ответить на такой выпад. К счастью, первый сержант, который слышал наш разговор из класса, вышел и увёл Дойена. Сержант задал ему жару за попытку запугать новичков и нарушить их уверенность в своих силах. Он также пригрозил Дойену наложить на него взыскание за неподчинение унтер-офицеру. Дойен больше никогда меня не донимал, но он определённо заставил меня задуматься о том, как мои будущие подчинённые примут меня в поле.
После окончание подготовки в "Кричащем орле" меня отправили в лагерь Кэмп-Эванс, постоянное место службы в 400 милях к северу от Бьен Хоа. Мало радости было отправляться в место в зоне боевых действий, называемое "лагерь". Особенно с учётом того, что этот лагерь расположен так близко к вражеской стране, в одной из самых северных областей Южного Вьетнама.
Перелёт в Кэмп-Эванс на борту ещё одного "Геркулеса" С-130 оказался такой же нервотрёпкой, как и предыдущий, с той разницей, что этот был гораздо длиннее. Я не обращал внимания на неприятный интерьер самолёта, а вместо этого представлял, как будто я дома в кругу семьи. Я всегда считал, что мои родители были слишком суровы со мной, но в тот день я бы с удовольствием согласился на все их задания и взыскания, лишь бы выбраться из своего теперешнего положения.
Внезапно меня одолело чувство отчаяния, когда я осознал, насколько хорошо мне жилось дома и как сильно мне всех не хватает. Поскольку армия отобрала у меня почти всё, что было для меня важным, я задумался, как с этим справляются другие джи-ай. Мне хотелось заплакать, но я взял себя в руки, зная, что моя дополнительная военная подготовка и крепкие семейные узы помогут мне выбрать верный путь.
С-130 благополучно приземлился в Кэмп-Эвансе, круглом палаточном городке примерно в полумилю в поперечнике, построенном на пологих холмах и окружённом травянистой равниной. Лагерь охранялся периметром с караульными в бункерах и был обнесён десятками рядов колючей проволоки. Грунтовая дорога пересекала лагерь посередине. Грузовики и джипы создавали большую часть движения в лагере, ездя туда и сюда и поднимая колёсами тучи красной пыли. Бесчисленные джи-ай населяли лагерь, но очень немногие из них носили при себе оружие.
Лагерь Кэмп-Эванс получил свое название в честь младшего капрала Пола Эванса, героя-морпеха, погибшего в бою 22 декабря 1966 года близ нынешнего места расположения лагеря. В 1967 году флотские "Морские пчёлы" построили основную часть лагеря, чтобы разместить 1-ю дивизию морской пехоты и армейскую 1-ю кавалерийскую дивизию. В октябре 1968 года лагерь стал постоянным домом 101-й воздушно-десантной дивизии.
Лагерь Кэмп-Эванс был в основном самодостаточным. Помимо взлетной полосы, там имелись склад горюче-смазочных материалов, автопарк, армейский магазин, почта, склад боеприпасов, открытый кинотеатр со сценой, госпиталь на 70 мест и система бензиновых генераторов для снабжения электричеством. Лагерь снабжался и грузовиками и по воздуху. Однако, ни один самолёт не стоял там, потому что удалённое расположение делало его слишком заманчивой целью для противника.
Ближайшие гражданские приходили в лагерь из деревни Фонг Дьен, расположенной примерно в миле от главных ворот. Примитивная по американским стандартам, деревня не имела ни электричества, ни водопровода. Местные жители обитали в крытых листьями хижинах, стоящих на крошечных участках, окружённых акрами плодородной земли. Самым ценным имуществом фермера был одомашненный водяной буйвол, который служил и тягловой силой и средством передвижения. Хотя деревенские были настроены к нам дружественно, единственными гражданскими, допущенными в лагерь Кэмп-Эванс были парикмахеры и портные.
Меня определили в роту "А" 2-го батальона 506-го пехотного полка. Но, прежде чем я явился в свое подразделение, меня официально приветствовал в 101-й воздушно-десантной дивизии командир 506-го батальона. Подполковник Брукс был высоким, представительным мужчиной, который требовал, чтобы к нему обращались по его радиопозывному - "Аякс". В своем огромном командном бункере Аякс стоял на подиуме и зачитывал свою речь мне, единственному слушателю. Он провёл со мной ободряющую беседу, каких я слышал уже не один десяток с тех пор, как меня призвали.
- Мы приняли на себя очень важную миссию в Южном Вьетнаме. Свобода будет добыта высокой ценой, иногда даже ценой наивысшей жертвы, но мы намерены сражаться за справедливость и гуманизм. Мы победим в этой войне. Времена меняются. Виден свет в конце туннеля. Армия США - самая мощная армия на Земле и мы обеспечим этой стране безопасность ради демократии, выбив врага с его позиций и уничтожив сокрушительными ударами.
Подполковник продолжал греметь, разводя руками, но не глядя мне в глаза. У меня было чувство, что он говорит со стеной. Я начал засыпать с открытыми глазами. Наверно, Аякс воображал себя древнегреческим воином или одноимённым стиральным порошком, который сможет вычистить Вьетнам. Так или иначе, когда Аякс наконец закончил говорить, он пожал мне руку и указал мне место, которое должно было стать моим домом на ближайший год, при условии, что я столько проживу.
Расположение 506-го батальона состояло из десяти одинаковых построек, которые называли "бараки". Расставленные по сторонами грунтовой дороги, бараки напоминали рудиментарные хижины в летнем лагере бойскаутов, стены их были наполовину деревянными, наполовину матерчатыми. Каждый барак был приподнят примерно на фут над землёй и окружён четырёхфутовой стеной из мешков с землёй. Ржавые металлические крыши были прижаты несколькими десятками мешков, чтобы их не сдуло сильным ветром.
В главном бараке размещалась батальонная канцелярия и пункт управления полевыми силами. Там распоряжались первый сержант и ротный клерк. 2 соседних барака использовались, как склады, а в трёх других размещался тыловой персонал. 5 рот нашего батальона поочерёдно пользовались оставшимися постройками, когда возвращались с поля на время отдыха.
Помимо бараков там стояли 2 водонапорные башни для душевых. Удобства были представлены сортиром для офицеров и сортиром для личного состава. Ссальные трубы были стратегически расставлены для оптимального использования. Кроме перечисленного, ничего не было сделано для того, чтобы сделать это место привлекательным. Почва состояла из пропитанной маслом красной глины. Воздух насыщали запахи дизеля, пыли и мочи. Это было тоскливое место.
Я доложился ротному клерку, неприветливому парню, который не был настроен поболтать.
- Сержант, вы сегодня отправляетесь в поле, - произнёс он монотонным голосом, как будто читая по бумаге, - Склад находится во втором бараке налево. Там кто-нибудь выдаст вам необходимое снаряжение. После этого ждите грузовик, который вас отвезёт.

Сержант на складе, видимо, ждал моего прихода. Когда я вошёл, он вручил мне рюкзак, заранее наполненный пайками на 3 дня, 4 фляги с водой, 4 ручные гранаты, 4 дымовые шашки, 100 патронов к пулемёту М-60, 24 магазина для М-16, мину "клаймор", каску, пончо и сапёрную лопатку. Затем он вручил мне новенькую винтовку М-16, серийный номер 127346. Мне полагалось запомнить этот номер так же крепко, как своё имя, потому что оружие должно было стать частью меня. Я должен был есть, спать, сражаться и даже срать вместе с ней, никогда не отдаляясь от неё более чем на расстояние вытянутой руки.
М-16 - великолепная, лёгкая пехотная винтовка. Она имеет магазин на 20 патронов, который можно опустошить в полуавтоматическом режиме, выпуская по одной пуле каждым нажатием на спуск. В автоматическом режиме очередь в 20 патронов можно выпустить за 3 секунды. Мы называли это "rock 'n' roll".
Мне оставалось убить час времени, прежде, чем грузовик должен был отвезти меня в моё подразделение. Было слишком жарко, чтобы сидеть на солнце, так что я тихонько ждал внутри пустого барака. Кэмп-Эванс ничем не походил на Камрань. Через дверь я видел почти пустынное расположение батальона, где лишь порой проходил случайный джи-ай. На горизонте виднелись густо поросшие Аннамские горы, поднимающиеся с равнины на высоту до 2000 футов. Тёмные пики выглядели зловеще. Эта гористая местность была той территорией, откуда коварные СВА и вездесущие ВК устраивали свои нападения. Джи-ай называли горы "индейскими землями".
От сидения без дела у меня образовалось слишком много времени для раздумий. Я чувствовал оцепенение. Я бессмысленно смотрел в пространство, желая, чтобы всё это оказалось дурацкой шуткой. Мой транс прервался, когда вошёл усталый джи-ай. Небритый и отчаянно нуждающийся в помывке, он, должно быть, только что вернулся из поля. Я наблюдал, как он аккуратно сложил своё оборудование на полку. Он ни разу не посмотрел прямо на меня. Направляясь обратно к двери, он остановился, заметив мои сержантские нашивки. Затем он странно уставился на меня. Нервничая, я встал и протянул ему руку, чтобы поздороваться. Он громко фыркнул краем рта и сплюнул на пол мне под ноги. Я быстро отдёрнул руку. Он потряс головой, пробубнил что-то о скороспелых унтерах и вышел.
- Какого чёрта всё это значит? - спросил я себя. Эти парни ничего обо мне не знают, но меня уже ненавидят. Возможно, этот пидор специалист Дойен в "Кричащем орле" был прав. Возможно, быть скороспелым унтером означает смертный приговор.
Вскоре после этого подъехал грузовик, и я отправился в дорогу. Казалось странным ехать в зону боевых действий в кузове грузовика, потому что я думал, что так я становлюсь лёгкой мишенью. Мы выехали из задних ворот Кэмп-Эванса мимо ухоженных рисовых полей и садов с чайными деревьями. Деревня неподалёку источала кислый запах горящих благовоний и сандалового дерева. За пределами фермерских угодий местность внезапно превратилась в необитаемую пустошь. Известные под названием равнин, пологие травянистые холмы напоминали прерии Небраски. Однако рощи гигантских папоротников, слоновой травы, бамбуковые рощи и другие экзотические растения наводили меня на мысль, что я попал в доисторическую страну.
Менее, чем через 10 минут мы подъехали к ДОП (дневному оборонительному периметру) 2-го взвода. Солдаты расположились в бамбуковой роще площадью в один акр всего в полумиле от Кэмп-Эванса и в полумиле от одного из малонаселённых поселений, которые составляли Фонг Дьен. Я спрыгнул с грузовика, а водитель помахал кому-то и прокричал: "Свежее мясо!"
2-й взвод состоял из приблизительно 30 солдат, джи-ай прибывали или убывали в тыл по той или иной причине. Там имелось 3 отделения по 9 человек. В каждом отделении унтер-офицер командовал двумя огневыми группами по 4 человека. Также был один медик и один радист. Командир взвода в звании 1-го лейтенанта был главным, а старший унтер-офицер, взводный сержант, был вторым по старшинству.
Никто не обратил особого внимания, когда я вошёл в рощу. Казалось, что взвод стоял на этом месте уже довольно долго, потому что подлесок был примят, и повсюду был разбросан мусор. Несколько парней сняли рубашки и никто не носил каски.
- Лейтенант Брукнер, - позвал я, не зная, к кому обратиться, - Сержант Викник докладывает о прибытии.

Меня приветствовало улыбающееся лицо.
- Добро пожаловать во взвод, - сказал Брукнер, крепко пожимая мою руку, - Бросайте своё снаряжение, и тогда мы сможем познакомиться.

Брукнер выглядел лет на 30. Он говорил властным, но приветливым голосом. По первому впечатлению он казался нормальным парнем, но от его пристального взгляда мне делалось неловко.
- Вот это сержант 1-го класса Крол, - сказал он, указывая на взводного сержанта, - Моя правая рука.

Крол был гораздо старше, лет, пожалуй, сорока. Он сидел на земле и не потрудился поздороваться со мной. Я подошёл и пожал ему руку. Он не встал. Когда наши взгляды встретились, Крол оглядел меня с ног до головы, словно я носил на себе проклятье. У меня возникло чувство, что он не особенно дружелюбный тип.
- Мы вас ждали, - сказал Брукнер, умышленно говоря громко, чтобы слышали все, - У меня несколько недель открыто место унтер-офицера, но во взводе нет никого, кто мог бы вступить в должность.

Я поглядел вокруг, и увидел, что все солдаты смотрят на меня. Я и представить не мог, о чём они думали. Но я задался вопросом, были ли они настолько плохи, как сказал Брукнер, или он умышленно пытался сразу поставить меня в неловкое положение.
- Во взводе есть другие выпускники унтер-офицерских курсов? - спросил я.
- У нас есть один, сержант Уэйкфилд. Он вполне удачно к нам вписался. Жизнь здесь для скороспелых сержантов может быть несложной, если вы знаете своё место. Просто следите, что происходит, делайте, что вам говорят и когда вам говорят.

Я не решился спросить, что он имел в виду. Я лишь предположил, что он хочет, чтобы я ему во всём поддакивал, но меня всегда учили, что уважение надо заслужить, а не требовать.
- Итак, Викник, - снова начал Брукнер, - вы пошли в армию добровольно или по призыву?
- По призыву. сэр.
- А-а, очень жаль. Армии нужны люди, которые сами хотят оказаться здесь, а не те, кто вынужден быть здесь. Но, как знать, возможно, в армии вы найдёте свой дом. Вот я, к примеру. Всегда был сержантом, но понял, что если стать офицером, то будет больше денег и больше славы. Вспомним генерала Кастера, что сражался с индейцами. Деньги его не волновали, он просто хотел славы и стать героем. Я же хочу и того и другого. Если у вас та же цель, то вы сможете сделать хорошую карьеру во время сверхсрочной службы.
- Спасибо, я обязательно подумаю об этом.

Вот дурачок. Я планировал сделать хорошую карьеру, это точно - но как гражданский, а не военный. Брукнер имел задатки хорошего командира, потому что он видел армию с двух точек зрения, но его амбиции, казалось, стояли ему поперёк дороги.
Вскоре я обнаружил, что сержант Крол был не лучше. К его чести, Крол был ветераном войны в Корее, но ко всеобщему неудовольствию, был ещё и поклонником физподготовки. Крол любил армию и пехоту - прямо лайфер из лайферов. Его любимым способом проводить время было показывать нам, "мальчикам", насколько он крут, взяв какое-нибудь отделение и заставив его бежать до тех пор, пока кто-нибудь не падал без сознания. Он был просто обаяшка.
Поскольку Брукнер и Крол командовали парадом, год обещал быть тяжким. У них имелась своя программа действий, и непохоже, чтобы она была гибкой. Поначалу мои встречи с Дойеном и плюющимся пехотинцем давали мне повод думать, что все мои личные проблемы будут исходить от членов моего отделения. Но теперь я больше беспокоился насчёт своих командиров. Для своего выживания и для выживания своего отделения мне предстояло найти способ убедить солдат в том, что я на их стороне.
Лейтенант Брукнер доверил мне командование вторым отделением. Командирами огневых групп у меня были специалисты Стэнли Элкон и Фредди Шоу. Элкон был родом из Калифорнии, завсегдатай пляжей, который постоянно говорил о девушках, машинах и драг-рейсинге. Однако, со своими угольно-чёрными волосами и карими глазами он не походил на образ светловолосого и голубоглазого сёрфера. Шоу был чернокожим и приехал из "Библейского пояса" в Вирджинии, так что он никогда не чертыхался и не сквернословил. На передних зубах он носил золотые фиксы, каждая с вырезанным на ней узором, так что через золото просвечивали белые зубы. Один узор был в виде креста, а другой - в виде звезды. Шоу редко общался с другими чернокожими. Он так и не объяснил, почему.
Нашим пулемётчиком был рядовой первого класса Джимми Смит из Kentucky. Смит был высоким, спокойным и говорил с лёгким южным акцентом. Рядовой 1 класса Уильям Скоггинс, техасец, служил помощником пулемётчика. Он тоже был спокойным и любил держаться в стороне от всех. Нашим головным был Норман Кеока, с Гавайев, которого ласково называли "Ананас". Остальная часть взвода представляла собой набор обычных парней, в основном все белые и один чёрный. Каждый имел боевой опыт, и все они знали, что я - Потряси-и-пеки без боевого опыта. В самом деле, я беспокоился, что они могут что-то против меня затаить, возможно, даже убить меня за это. Всё, что я мог сделать - честно поговорить с солдатами и объяснить им, как я намерен командовать отделением до тех пор, пока не наберусь опыта.
- Я из тех, которых многие называют "скороспелыми сержантами", - начал я медленно и неторопливо, - Я не хотел ехать во Вьетнам. Я хотел остаться в Большом Мире. Вот почему я пошёл в школу унтер-офицеров, но вы видите, как это сработало. Я не лайфер, я попал под призыв. Единственное, чего мне хочется от этой войны - уехать домой одним куском и помочь вам, парни, сделать то же самое. Я ни хрена ещё не знаю о Вьетнаме, но я надеюсь, что вы поправите меня всякий раз, когда сочтёте, что я что-то делаю не так. Я не хочу, чтобы кто-нибудь влип из-за глупой ошибки. Мы все тут вместе и несём огромную ответственность один за другого, так что надеюсь, что все мы будем прикрывать друг другу задницы.

Я рассчитывал, что моя маленькая речь сможет сломать лёд, но солдаты не отреагировали вообще никак. Они слушали и покачивали головами, как будто успокаивая меня. Я понял, что потребуется гораздо больше, чем просто разговоры, чтобы заслужить их уважение. Я также не хотел произвести неверное впечатление самодовольными высказываниями вроде "Вот я пришёл и я тут главный!".
В течение моей первой недели мне мало что позволялось делать связанного с войной, пока я не привык к жаре и ежедневным занятиям взвода. Однако мне не нравилось сидеть без дела, пока остальные ходили в патрули и засады, потому что при этом я слишком сильно выделялся. Мне так сильно хотелось влиться в их ряды, что я нарочно споткнулся и упал, рассчитывая запачкать свою форму и выглядеть, как все. Но под тяжестью своего рюкзака я шлёпнулся плашмя в грязь. Все фыркнули от смеха, когда я появился, выглядя, словно жертва нападения водяного буйвола.
Мой грязный вид сработал, но не на "старичков". На следующий день, когда в моё отделение прибыл новичок, он подумал, что я бывалый ветеран.
- Привет, сарж, - сказал он, нервно представляясь, - Я рядовой 1-го класса Говард Сайнер, но все обычно зовут меня просто Говард. Ты не против, если я буду называть тебя "Сарж"?

Я подумал, что "Сарж" звучит глупо, но вслух ничего не сказал.
- Сложи свои вещи вон там, - ответил я, указывая на купу бамбуковых деревьев, - Откуда ты приехал, Сайнер?
- Бронкс, Нью-Йорк-Сити, - с гордостью объявил он, - Родина "Нью-Йорк Янкиз".
- И кузена Брюса Морроу с радио WABC, - добавил я.
- Точно! - просиял Сайнер, - Ты тоже из Города?
- Нет, из центрального Коннектикута. У нас нет приличных ведущих на радио, так что по вечерам мы слушаем Нью-Йоркские станции.

Сайнер понимающе кивнул, постепенно расслабляясь.
- Дружище, здесь, должно быть, жёстко. Смотрю на тебя, Сарж, ты весь в грязи. У вас сегодня был бой?

Все засмеялись.
- Нет, Сайнер, - смущенно признался я, - Я так выгляжу, потому что упал в грязь. Я здесь ещё недостаточно долго пробыл, чтобы попасть под обстрел, не говоря уже про бой. Я такой же новичок, как и ты.

Рядовой Сайнер был самым высоким во всём взводе, но за высоким ростом скрывался спокойный нрав. Он проучился 2 года в колледже, где выработал неторопливый и методичный подход ко всему, которым многие из нас впоследствии восхищались. В то время я не мог этого знать, но в течение последующих месяцев Говард Сайнер сделался одним из моих верных друзей во Вьетнаме.
Если в поле было что-то сносное, то это отсутствие военного этикета. Мы никогда не стояли смирно, не отдавали честь офицерам и не проходили осмотров. Единственной формальностью, которой мы придерживались, было то, что мы называли лейтенанта "сэр", а Крола - "сержант". Самым невыносимым в поле было само нахождение там, особенно физические нагрузки.
Каждый солдат нёс свой мир на своих плечах. До 70 фунтов еды, боеприпасов и средств личного пользования упаковывались в раздутый рюкзак. Мы настолько хорошо знали его содержимое, что с лёгкостью могли вытащить из него зубочистку безлунной ночью. Все персональные принадлежности вроде бумажника, спичек или туалетной бумаги обычно носились в наших карманах, завернутые в пластиковые пакетики, чтобы уберечь их от пота и сырости.
Утро начиналось с чистки зубов с флягой воды, добытой с рисового поля и превращённой в питьевую добавлением двух обеззараживающих таблеток. Некоторые парни брились, многие нет, и никто никогда не пользовался дезодорантом. Жратва состояла из любого на выбор из десятка равно неаппетитных консервированных пайков, которые мы либо ели, либо ходили голодными. Одно блюдо, ветчина с лимской фасолью, было совсем скверным. Но ни одно блюдо не пользовалось такой ненавистью, как печально известный сгущённый вариант омлета с ветчиной. Даже деревенские жители, которые постоянно просили бесплатной еды, не ели его. Еду подогревала горючая таблетка, помещённая в маленькую плиту, изготовленную из выброшенной банки из-под печенья. Почти все пили кофе или горячий шоколад, тогда как немногие везунчики пили лимонад из порошка, присланного из дома.
Манеры ничего не значили в поле, особенно во время приёма пищи. Кто-то мог мочиться всего в 5 футах от вас, тогда как кто-то ещё рыгал, пердел или чесал себе яйца. Когда кому-нибудь нужно было справить естественную нужду, там тоже не было никакого уединения. С вами шёл ваш товарищ покараулить, чтобы снайпер ВК не подстрелил вас посреди ритуала откладывания экскрементов.
Мы редко мылись. Во время самой жаркой части дня, если мы стояли вблизи ручья, некоторые парни обтирались водой, или запрыгивали в воду прямо в одежде. Мы носили одну и ту же пропитанную потом форму целыми неделями подряд. Единственный случай, когда мы получали чистую или новую униформу - когда что-нибудь рвалось в клочья. Единственной сменной одеждой, что мы носили с собой была запасная пара носков и среднего размера банное полотенце. Полотенце выдавали для бритья и мытья, но куда чаще его использовали для вытирания пота со лба или вешали на плечи, чтобы лямки рюкзака не так врезались.

Апрель считался сухим сезоном, но примерно каждые 4 дня короткий дождь поливал нас прямо перед наступлением темноты, слишком поздно, чтобы что-то успело высохнуть. И хотя днём было жарко, по ночам часто мёрзли, потому что всё оставалось мокрым. Влажные условия идеально подходили для разрастания отвратительных, сочащихся гноем язв, которые, казалось, никогда не заживали. Это кожное заболевание, среди джи-ай известное, как "джунглевая гниль", процветало в сырости под плохо проветриваемой верхней одеждой. Язвы были не у всех, но никто не хотел рисковать. Никто не носил трусов, потому что гниль в промежности была вполне реальным и болезненным недугом.
Мы спали на земле, обычно на непромокаемом пончо, иногда укрывшись лёгкой подкладкой от пончо. Когда солнце заходило, это действовало на насекомых, как колокольчик к обеду. Москиты, которые, казалось, были размером с птиц, наверное, могли бы утащить кого-нибудь с собой, если он не пользовался выдаваемым армией репеллентом, который мы прозвали "комариным соком". Это был вонючий, щиплющий глаза химикат, достаточно едкий, чтобы прожигать дыры в резине. У некоторых парней от комариного сока начиналась сыпь, так что они носили на лице сетку, чтобы насекомые не заползали им в глаза и уши.
Наш оперативный район близ деревни Фонг Дьен был относительно спокойным, с редкими столкновениями с противником. В светлое время суток, если мы были не в пути, мы сидели, укрывшись в одной из многочисленных бамбуковых рощ, играли в карты, писали письма, спали или просто сидели без дела. Кроме почты нашим единственным средством отвлечься от войны был нелегальный транзисторный приёмник, который отделения передавали друг другу по очереди.
AFVN (Радиовещание американских сил во Вьетнаме) было единственной американской радиостанцией, где передавали Топ-40 в стиле рок и кантри, новости и какие-нибудь интервью. Строго запрещённое в остальное время, радио было роскошью, которую мы могли позволить себе лишь в дневное время в относительно безопасном месте.
Каждую ночь мы выходили в засаду, поджидая, чтобы мимо прошёл ничего не подозревающий ВК. Это занятие было скучным, и сама скука становилась врагом. Мы делали одно и то же каждый день и каждую ночь. Расслабление сменялось крайним напряжением в ожидании чего-то, что никак не происходило. Через некоторое время чувство бессилия довело нас до того, что там хотелось воевать. Как-то раз днём мы стёрли с лица земли большую змею, которая пыталась проползти мимо нашей позиции. Стало долгожданным облегчением просто пострелять из нашего оружия.
К некоторым нашим заданиям трудно было относиться серьёзно, особенно к нашим дневным позициям на окраинах деревни. Нам полагалось сидеть скрытно, но поскольку там по всему оперативному району пролегал целый лабиринт из тропинок, деревенские жители проходили мимо наших позиций и махали рукой в знак приветствия. Иногда они даже приходили к нам в поисках еды. Если нам сильно везло, то местная потаскушка заходила, чтобы предложить свои услуги.
Для нас, прячущихся в кустах, в этом содержался какой-то унылый юмор. Наше оружие могло разнести почти всё, что угодно на нашем пути, но мимо проходили лишь крестьяне с сельскохозяйственными орудиями, чтобы работать на своих полях. Ночью, понятно, было другое дело. Никто не осмеливался выходить за пределы деревни. Как только спускалась тьма, весь район становился зоной свободного огня, и любой вышедший считался законной целью. Строго полагалось сперва стрелять, а потом задавать вопросы.

Глава 2. Никакого карьерного роста

С приближением сумерек смешанный характер местных вьетнамцев, которые были дружественны днём и зачастую враждебны ночью, делал перемещение нашего взвода первостепенным делом для выживания. Проведя целый день в бамбуковой роще, в сумерках мы перемещались на близлежащую позицию, чтобы подловить ВК, которые могли наблюдать за нами днём.
Я провёл в поле всего две недели, но легко приспособился к бесшумным сборам в сумерках. Никаких разговоров, и единственным шумом было глухое постукивание собираемого снаряжения. Когда всё было собрано, мы стояли неподвижно в мрачной тишине, бросая друг на друга взгляды, пока головной не подавал рукой сигнал выходить. Совиным взглядом я вглядывался в солдат перед собой и окружающую местность в угасающем свете. Слева от нас виднелась группа тёмных масс - деревенские хижины. Справа - далёкие огни Кэмп-Эванса. Прямо впереди уходили в темноту травянистые холмы, отбрасывающие густые тени на кусты и бамбуковые рощи у подножия.
Внезапно колонна остановилась. Головной подал знак опуститься и указал вправо. На фоне неба мы с трудом могли различить то, что казалось отделением ВК, идущих на нас. Они подошли на 100 ярдов, потом их командир остановился, пристально глядя в нашу сторону, каким-то образом почуяв наше присутствие. Он указал своему отделению отходить, но в тот миг, когда они повернулись, мы открыли огонь. ВК рассыпались в стороны, когда 2 М-60, 2 M79 и 26 М-16 обрушили потрясающий пятиминутный ураган огня. Я ожидал, что единственным, что останется будут крошечные клочки плоти.
Как только всё отгремело, восстановилась тишина. Сержант Крол скомандовал нам построиться цепью и наступать развёрнутым строем. Наступать? В темноте? Мои мысли понеслись одна за другой. Я чувствовал себя так, как будто гляжу в лицо смерти. Мы быстро двигались по зоне поражения, усиленно прислушиваясь к любому звуку, но слышали лишь собственное тяжёлое дыхание и хруст листьев под ногами. Я старался держаться наравне с парнями по сторонам от меня, не желая ни отставать, ни выходить вперёд. Это было спасение в многочисленности, многовековой давности стадное чувство, которое ещё не вывелось из человека.
Неравномерная растительность выглядела, как отличное укрытие для раненых ВК, чтобы дождаться в темноте и перерезать мне глотку, когда я пройду мимо. Я выдавливал из себя каждую каплю энергии, чтобы пронзить взглядом каждый куст. Внезапно куст передо мной пошевелился! Я крутанулся на месте, яростно паля в тень. Затем я подумал, почему я стреляю один?
- Кто стрелял? - закричал лейтенант Брукнер.
- Викник, сэр, - ответил я робко.
- В чём дело?

Я приблизился к кусту. Там ничего не было. Мне просто показалось, что он шевелился.
- Я выстрелил в куст, сэр.
- Отличный ход, новичок. Будем надеяться, что ты его убил, - обругал он меня, и в строю послышались смешки, - мне бы не хотелось, чтобы он подкрался к нам посреди ночи.

Мы продолжали прочёсывать местность ещё 10 минут, но ничего не нашли. Было слишком темно, чтобы что-то видеть, так что мы решили оставить поиски до рассвета.
Взвод разошёлся на позиции по 4 человека, чтобы установить сторожевой периметр около сотни футов в поперечнике. Лейтенант, его радист и взводный сержант устроили КП (командный пункт) в центре.
Я находился на позиции с рядовыми Смитом и Скоггинсом, каждый из них имел за плечами около 6 месяцев полевого опыта. Они были нормальными парнями, вместе проходили подготовку в Штатах, вместе приехали во Вьетнам и стали близкими друзьями. Они никого не донимали и взамен хотели, чтобы их оставили в покое. Они никогда никуда не вызывались добровольно, но также и не отказывались участвовать в чём-либо. С ними я чувствовал себя спокойно.
Четвёртым джи-ай на нашей позиции был специалист Харрисон, самый старослужащий во всём взводе, который провёл более 10 месяцев в поле. Страстно желая вернуться домой, он вечно выдумывал какие-то глупые номера, безуспешно пытаясь добиться отправки в тыл. Его гнусавый кентаккийский говор и постоянная ухмылка иногда наводили нас на мысль, что его выходки - верный признак "перегоревшего" джи-ай. При росте едва ли в 5 с половиной футов, на 3 дюйма ниже, чем я, он был тем, с кого мы всегда брали пример.
В начале своей командировки Харрисон участвовал в ночной засаде на то, что считалось северовьетнамским отделением. Вместо этого его взвод вступил в бой с головным подразделением вражеских сил численностью в роту. Засада превратилась в кровавый бой с осветительными ракетами, артиллерией и поддержкой с воздуха. Во время боя у Харрисона закончились патроны, и ему пришлось искать магазины для М-16 на теле убитого джи-ай. Пытаясь перезарядить своё оружие, Харрисон поглядел вверх и увидел, что в 5 футах от него стоит вражеский солдат, целясь ему в голову из АК-47. Когда солдат армии Северного Вьетнама нажал на спуск, автомат дал осечку, что предоставило Харрисону долю секунды, чтобы он успел заколоть солдата штыком. Это кошмарное событие бесконечно преследовало Харрисона.
- Кто хочет первую вахту? - спросил Смит.
- Как насчёт отдать убийце куста? - предложил Харрисон.
- Да, - сказал Скоггинс, - Этой ночью он точно не проколется.
- Ладно, парни, я просто нервничал. Это был мой первый бой.
- Чувак, это просто херня, - попрекнул меня Харрисон, - Всё, что мы сделали - перепугали тех гуков до усрачки. Ты ещё ничего не видел.
- Расскажи мне что-нибудь, - сказал я с любопытством, - Я провёл в поле 2 недели и до сих ни хера не знаю, какого чёрта мы делаем, патрулируя вокруг деревни.
- Ну, дело тут такое, - сказал Харрисон, - ВК приходят сюда каждую ночь, и хотят получить от деревенских всякое-разное, ну там еду, одежду, деньги, рекрутов, или информацию. Но большинство деревенских к нам настроены дружественно и не хотят ничего делать с гуками. Так что наше дело ловить в засаду ВК, чтобы он померли за своё дело.
- Ну, а раз мы вошли в контакт с врагам, почему мы не окапываемся?
- Ты прикалываешься? Если мы будем окапываться каждую ночь, то тут всё будет в ямах и мы не сможем в темноте никуда пройти, чтобы не сломать себе шею нахуй.
- А что, если ВК контратакуют посреди ночи?
- Ни хрена они такого не сделают. Сейчас они бегают по округе, ставят мины-ловушки и нападут только если почувствуют преимущество. Кроме того, мы так близко к Кэмп-Эвансу, что мы их можем вколотить в землю, и они это знают.
- Эй, - засмеялся Смит, - Парни, вы видели, как этот мудила Халвестон стрелял из М-60 по Эвансу?
- Да, - сказал Скоггинс, - он такой тупой. Трассеры полетели прямо над линией бункеров. Я даже удивился, почему они не начали стрелять в ответ.
- Они, небось, спали, - добавил Харрисон, - Стоять караульным в бункере - реальная тоска.
- Эй, Викник, - сказал Скоггинс, - Возьми вот камешков.
- Камешков? Зачем камешки?
- Чтобы бросать в Халвестона. Он всё время засыпает на вахте и храпит так громко, что может выдать нашу позицию. Так что мы бросаем в него камешки, чтобы он проснулся.
- Вот дела, я просто поверить не могу, что этот парень в поле.
- Мы тоже, но до сих пор он был безобидным.

Шуточки продолжались до тех пор, пока мои товарищи не устроились поспать отведённое им время. Неподвижность ночи окружала меня, пока я сидел в одиночестве, прикидывая свои шанс пережить годичную командировку. Они не казались многообещающими , если и другие ночи будут начинаться так же, как эта.
На рассвете мы занимались своими утренними делами, ожидая, пока достаточно рассветёт, чтобы продолжать наши поиски. Затем Харрисон вскочил:
- У нас тут мёртвый гук! Я его чую!
- Отставить, Харрисон, - крикнул лейтенант.
- Эй! Я его чую! - зарычал тот в ответ, указывая на просвет в кустах, - Посмотрите вон там.

Никто ему, конечно, не поверил, думая, что это просто его очередная выдумка, чтобы убедить нас, что он сошёл с ума. Крол взял 5 человек, чтобы проверить просто на всякий случай. Через несколько минут один из солдат закричал: "Здесь! Мёртвый гук!"
- Я же говорил, что одного мы достали, - самодовольно сказал Харрисон. Мы глядели на него в изумлении, задаваясь вопросом, обладал ли он магическими способностями или был просто ненормальным.

Я не мог устоять против соблазна посмотреть на нашего убитого. Смерть должна была быть мгновенной. Тело лежало лицом вниз, руки и ноги замерли в положении бега. На спине рядом с лопаткой на рубашке виднелась маленькая окровавленная дырочка. Один из парней несколько раз пихнул тело и перевернул его. Все до одного отшатнулись с одним и тем же ошарашенным выражением на лицах. В плече зияла дыра, достаточно широкая, чтобы в неё поместился софтбольный мяч. Исковерканное сплетение расщеплённых костей и плоти казалось нереальным. Лицо было искажено, зубы стиснуты, глаза закрыты. Внутри я весь сжался, когда смог опознать безжизненные очертания. Тело принадлежало молодой женщине, не более 20 лет, примерно моей ровеснице. Мы убили девушку. Во время своей безбедной гражданской жизни я никогда не бывал на поминках или похоронах, и вот первым мёртвым человеческим телом, что я увидел своими глазами, стала девушка с оторванным плечом. Меня затошнило.
Некоторые военнослужащие взвода подошли глянуть на тело. Остальным не было дела, они продолжали есть или разговаривать. Я был бессознательно прикован к месту, глядя, как лейтенант обыскивает ужасный труп.
- У неё даже не было оружия, - сказал я слабым голосом.
- Гуки знают правила. Не попадаться после захода солнца.
- Вот бля! - закричал Стэн Элкон, подойдя, - Это же та шлюшка из деревни, я её натянул как-то раз!
- Ты уверен? - спросил лейтенант Брукнер.
- Ответ утвердительный. Она приходила со своим хозяином дня три назад. Обошлась мне в 5 долларов.
- Она, по-видимому, была ВК, но точно мы не узнаем, пока кто-нибудь из G-2 не проверит документы, которые были при ней.
- Посмотрите, нет ли у неё моих пяти баксов?
- Нет тут никаких денег, придурок! Только вот бумаги.

Я пошёл обратно, чтобы сменить Харрисона. Он выглядел счастливым.
- Отлично, - заметил Харрисон, - У нас тут особо не потрахаешься, так что теперь и тем Чарли не потрахаться.

Начали подходить деревенские жители. После ночной стрельбы они поняли, что что-то случилось, но мы не допустили их к телу. Спустя час офицер из разведки и двое джи-ай подъехали на пикапе, чтобы забрать тело. Они забросили его в кузов пикапа, словно полено. Когда они отъезжали, деревенские бежали за машиной, наверное, посмотреть, смогут ли они опознать останки. Когда грузовик скрылся из виду, мы ушли в противоположную сторону, как будто убивать женщин было обычным делом.
Между засадами и блужданиями по кустам все отделения по очереди выходили разведку боем. РБ включала в себя прочёсывание обширных участков, чтобы обозначить своё присутствие так, чтобы ВК по возможности меньше угрожали деревне. Однако, кроме мин-ловушек там было очень мало признаков вражеской деятельности. Их тоже было немного, но достаточно, чтобы держать нас в тонусе.
Самой распространённой миной-ловушкой была ручная граната на растяжке, обычно засунутая в выброшенную банку от пайка или привязанная к дереву. Тонкая проволока, привязанная к чеке гранаты натягивалась поперёк тропы на достаточной высоте, чтобы идущий мог зацепить проволоку, приведя в действие гранату. Наш страх перед минами-ловушками заставлял нас постоянно быть начеку и высматривать проволоку или подозрительные предметы. Если мы замечали мину, мы подцепляли проволоку верёвкой и дёргали её с безопасного расстояния и подрывали.
Разведка и охота на ловушки были радикальным способом обучения на рабочем месте, с очень серьёзными последствиями. Как-то днём двое парней могли считать, что им повезло, потому что они отделались лишь мелкими ранениями после того, как один из них зацепил плохо нацеленную гранату на растяжке. Также были два отдельных случая, когда солдата эвакуировали из-за теплового удара. Потеря людей из-за ран или болезней для нашего взвода стала дорогостоящим способом приобретения опыта. Было ясно, что мы выработали неверные тактические привычки. Парни ругались насчёт этого, но лишь про себя. Никто не осмеливался подать официальную жалобу из страха, что Крол будет гонять нас ещё больше. Вот тогда я решил, что настало время мне подать голос. Несмотря на то, что я был новичком с минимальным опытом, я рассудил, что ничего не потеряю, если предложу альтернативное решение. Кроме того, если бы что-то из того, что я придумал, оказалось бы полезным, то это могло повлиять на успех любого задания. Держа это всё в голове, я уверенно прошёл на КП, чтобы обсудить свои соображения с Брукнером и Кролом.
- Я посмотрел, как мы действуем, - начал я, - и думаю, что вас могли бы заинтересовать мои наблюдения.
- Выкладывайте, Викник, - сказал лейтенант Брукнер с любопытством, - Что там у вас?
- Вот что, сэр, похоже, что на наш оперативный район приходится немалая доля растяжек с гранатами, так что я думаю, что нам стоило бы сминать наши банки из-под пайков, чтобы гуки не могли использовать их против нас. Нам также стоило бы ходить одной колонной, ступая след-в-след, а не прочёсывать местность, как будто мы специально пытаемся наткнуться на ловушку. Я также думаю, что мы могли бы избежать проблем с тепловыми ударами, если мы будем выходить утром, пока прохладно, а не в самый разгар полудня.

Прежде, чем ответить, лейтенант Брукнер сделал паузу, чтобы посмотреть на Крола, который глядел на него, вскинув брови. Их молчание меня озадачило.
- Сержант Викник, - заговорил Брукнер слегка раздражённым голосом, - вы что, думаете, что мы тут не знаем, что делаем?
- Нет, сэр, вовсе нет. Я просто подумал, что некоторые вещи, которые мы делаем, опасны, и могут быть выполнены иначе.
- Я сейчас открою вам маленький секрет, - сказал он жёстко, - Мы тут находимся посреди ёбаной войны, а война - опасное дело. Мы не можем рассчитывать на победу, если будем сидеть в безопасности. Однако, я человек благоразумный, так что мы с сержантом Кролом рассмотрим ваши предложения. Но вам потребуется приобрести больше полевого опыта, прежде, чем вас посетят новые светлые идеи. Большинство старослужащих, таких, как я, не любят, когда новички пытаются всё поменять за один день. Вам стоит об этом задуматься.

Я не знал, правильно ли я поступил, или нет. Они смотрели на меня так, как будто я негодяй, который их только что оскорбил. Подобно типичным лайферам, они либо сомневались в моих способностях и подготовке, либо чувствовали угрозу для себя.
Несколько часов спустя Брукнер сказал мне, что я был прав насчёт сминания консервных банок, а также насчёт способа передвижения при патрулировании, но ему явно не хотелось этого признавать. Также за мои высказывания последовала плата, мы, как и раньше, ходили в полуденные патрули, и моему отделению эта честь выпадала чаще, чем остальным.
Ежедневные разведки быстро приелись, особенно когда стало так жарко, что Крол оставался на месте, отправляя нас одних. Его отношение придало мне решимости в том, что никто из моего отделения не должен быть ранен или пострадать, пока я командую. На следующем патрулировании мы отошли достаточно далеко, чтобы скрыться из вида остального взвода, а затем спрятались в кустах. Я продолжал докладывать по рации разные места, чтобы казалось, что мы продолжаем двигаться.
Никто в отделении не произнёс ни слова. Собственно, парни явно испытали облегчение, не только оттого, что мы избегали мин-ловушек, но и оттого, что было слишком жарко, чтобы бродить по округе. Я знал, что так вести войну нельзя, но из-за чрезвычайной жары и отсутствия вражеской деятельности чувствовал, что так будет безопаснее всего. Кроме того, всегда была вероятность, что какой-нибудь глупый гук может наткнуться на нас, а не мы на него.
Время от времени мы видели, как отделения из других взводов проходят вдали, проводя свои разведрейды. В один из таких случаев отделение из 3-го взвода заметило нас, спрятавшихся в тени. Командиром отделения был сержант Джеймс Бёрк, который, как и я, был "скороспелым унтером", но это всё, что мы имели общего. Бёрк провёл во Вьетнаме всего на 2 недели больше меня, но быстро проникся образом мышления лайферов. Для него занимать место командира отделения означало тотальный контроль над подчинёнными. Когда его солдаты подошли, они были уставшими, потными и угоревшими.
- Привет, ребята! - приветливо крикнул я им, - Идите сюда, посидите немного в тени.
- Оставаться на местах! - приказал Бёрк, не позволив своим подчинённым уйти с солнца в тень.
- Давай, Бёрк, - сказал я сочувственно, - Незачем гонять парней по этой ёбаной жаре!
- Не переживай за моих подчинённых, они по крайней мере выполняют свою работу, а вы прячетесь в кустах. Я слышал по рации, эта не та позиция, которую вы доложили, либо ты не умеешь читать карту.
- Мы бережём силы, - парировал я, - Как знать, может мимо пройдёт какая-нибудь местная шлюшка, так что нам надо хорошо отдохнуть.

Все засмеялись, даже солдаты Бёрка. Но они замолкли, когда Бёрк кинул на них злобный взгляд.
- Ты просто клоун, Викник. Тебе самое место на представлениях USO, потому здесь от тебя очевидно никакого толку.
- Я бы лучше выступал в USO, чем торчал здесь! - выкрикнул я в ответ.
- Ты подаешь дурной пример своим подчинённым. На твоём месте я бы взялся за работу, за которую тебе платят, и зачищал территорию от ВК.
- Это полная тупость. ВК знают, что мы выходим на патрулирование и они не подойдут к деревне посреди дня. Единственное время, когда они передвигаются - после наступления темноты.
- Да, - сказал он с ехидной усмешкой, - и их стратегия себя оправдывает. В конце концов, вы же убили девчонку ВК как-то ночью.

Выходит, он об этом знал.
- Да, но мы вовсе не тащимся от убийства женщин. А ты - вполне возможно, если это можно записать в статистику по убитым. Мы здесь только для того, чтобы отбыть время и уехать домой. Чувак, нас даже не особо поддерживают в Большом Мире. Там либо протестуют, либо бегут в Канаду. Ты что, хочешь умереть за такое дело?
- У тебя неверный настрой, Викник. Ты не должен занимать место унтер-офицера с подобным негативизмом.
- Слушай, если мы наткнёмся на гуков, мы будем с ними драться, но я не собираюсь искать неприятностей, если перевес не на нашей стороне.
- Обязанность пехотинца - искать и уничтожать противника, а не прятаться от него в кустах. Ты не выполняешь свою работу.

Я был воспитан в терпимости к ограниченным людям, но Бёрк меня так разозлил, что я, в конце конов, утратил своё хладнокровие.
- Бёрк, - начал я злобным голосом, - ты просто-напросто сраный ганг-хо, который хочет, чтобы кого-нибудь убило. Я не знаю, что эти бедные говнюки совершили, чтобы заслужить командира вроде тебя. В армии, наверное, дела совсем плохи, раз она сделала тебя унтером. Тебе лучше выкинуть из головы всё это лайферское дерьмо, и ты поймёшь, что ВК не единственный наш враг.

Все молча смотрели, как Бёрк повёл своё отделение дальше.
- Дело ещё не кончено, Викник, - гавкнул он через плечо, - Существует неписаное правило, запрещающее унтер-офицерам спорить перед своими подчинёнными. Ты только что нарушил это правило.
- Расскажи ещё кому-нибудь! - заорал я в ответ.

Я не знал, сможет ли Бёрк создать мне неприятности, но мне не было дела. Глупые улыбки на лицах моих солдат рассказали мне об их одобрении. Меня, наконец, приняли.
Наша следующая разведка проходила на свалке Кэмп-Эванса, расположенной в естественной низине прямо за линией укреплений. Мы стали ответом на донесения, что деревенские жители лазят по помойке и нескольких из них покусали крысы, когда они рылись в мусоре. Для нищих жителей деревни свалка была золотой жилой, но для армии это ничего не значило. Нашей задачей было вышибить их вон и больше не допускать.
Это было моё первое официальное взаимодействие с деревенскими, и оно окончилось фиаско. Их там было человек 15, в основном старух, пара молодых матерей и остальные - дети. Когда мы туда прибыли, несложно было окружить их, видимо, потому, что мы имели при себе оружие. Но когда мы сказали им уходить, то, казалось, единственными словами, что они знали по-английски, были "пошёл нахуй, джи-ай".
Поговорить с ними не получалось, так что мы согнали деревенских в кучу и погнали их прочь. Через несколько минут они появились на дальнем конце свалки. Мы пошли за ними, но они скрылись за небольшим пригорком. К тому времени, как мы обошли свалку, они снова вернулись ко входу, указывая на нас пальцами и хохоча. Эти деревенские очевидно были прожжёнными паразитами, и не собирались уходить, не закончив своё собирательство. Когда мы бросились на них в третий раз, они снова принялись дразнить нас криками "пошёл нахуй" и показывали непристойные жесты. Тут мы решили, что с нас хватит и единственным оставшимся средством будет выстрелить по ним слезоточивым газом. Мы выпустили из М-79 3 газовых заряда, которые оказались на удивление эффективны. Женщины завыли, словно банши, и разбежались. Наш поступок явно не добыл нам новых друзей, но всё равно было весело посмотреть.
Некоторое время мы болтались без дела, надеясь, что деревенские получили достаточно и убрались домой. Но они перегруппировались и показались в нескольких сотнях футов позади нас, снова с воплями, так что мы снова выстрелили по ним газом. Только на этот раз они не убежали. Газовое облако на минуту зависло перед ними, а затем поплыло в нашу сторону. Мы стояли под ветром и залили газом сами себя! Деревенские нас провели, и мы попались на их удочку. К счастью, когда газ дошёл на нас, он уже достаточно рассеялся, чтобы вызвать лишь лёгкое раздражение, но всё равно это было ужасно глупо. Мы, наконец, решили позволить им забрать то, что им надо, но обыскали каждого, когда они подошли. Надо было быть уверенными, что они не нашли боевых патронов или чего-то такого, что их друзья ВК могли бы применить против нас.
Когда мы осматривали их улов, я заметил, что у одной женщины как будто бы что-то спрятано под блузкой на груди. Мы задали ей вопрос, но она не понимала, пока один из моих солдат на потянул рубашку через голову, обозначая, чего мы от неё хотим. До неё наконец дошло.
Женщина начала что-то болтать, а затем подняла блузку, открыв свои груди. Мы чуть не обосрались. Одна грудь у неё была нормальной и маленькой, зато другая распухла до размеров грейпфрута. У нас отвисли челюсти и мы стояли, остолбенев, опасаясь, что это заболевание может оказаться заразным. Не желая этого уточнять, мы махнули ей быстро собирать своё барахло и уходить.
Женщина заметила наше отвращение и засмеялась. Затем она взяла распухшую грудь обеими руками, направив её не нас, словно оружие. Затем она отклонилась назад, сильно сдавила её и выпустила струйку гноя. Я отдёрнулся от струи, так что она нацелилась на Говарда Сайнера, поразив его в руку. Мы бросились бежать, словно компания детей, а она гналась за нами, пытаясь обрызгать кого-нибудь, до кого достанет. Даже деревенские смеялись над нами. Когда у женщины кончились боеприпасы, она спокойно собрала свой улов и помахала нам на прощание. Мы не видели повода обыскивать кого-нибудь ещё. Как мы могли это сделать? Американский патруль только что залил газом сам себя и был обращён в бегство заражённой сиськой. После этого случая армия стала каждый день отправлять на свалку бульдозер, давить и закапывать мусор.
Наш оперативный район простирался всего на две или три мили от края деревни. Хоть это было и недалеко, но я отметил какую-то странную тишину в районе. Там не было певчих птиц. Как будто бы они знали о войне, и единственное безопасное место для них было ближе к деревне. Их отсутствие создавало унылую среду, усиливая моё ощущение оторванности от внешнего мира. Вьетнам расположен далеко от Америки, а мы были ещё дальше. Пехотинцы были так отделены от всего, что казалось, что мы находимся на другой планете в далёком космосе, и все забыли, где мы. Нас связывало то, что все мы сносили одни и те же суровые, удручающие условия, которые одолевали нас. В пехотной службе мы видели больше, чем просто опыт, это была культура, где каждый полагался на остальных ради душевного здоровья и выживания.
Невзгоды от пребывания в поле не начинались заново каждый день, они не заканчивались с предыдущего дня. Чтобы справиться с этим, джи-ай придумали свое знаменитое высказывание: "Нахуй. Это неважно". Неважно, как бы скверно ни обстояли дела - с погодой, с противником, с настроением, мы придерживались проверенного "Нахуй. Это неважно". Нашим единственным утешением было то, что проходящее время приближало каждого из нас к билету домой.
Несчастья также спускались к нам из высших рядов армии. Полковника Аякса сменил подполковник, который называл себя Кондор (они там, наверное, ночами не спали, выдумывая себе позывные). Аякс хотел оставить после себя чистый оперативный район, так что его последним приказом для нас стало вернуться на все наши дневные позиции, чтобы собрать в мешки весь брошенный мусор и отнести его к месту, где его смог бы забрать грузовик. Я предложил закопать всё в глубокой яме, но Брукнер сказал, что если мы так сделаем, то это будет неподчинение приказу. Так что мы носили мусор, иногда на целых полмили. Нет ничего лучше чистой войны.
В соответствии с армейскими традициями казалось, что безотносительно того, что мы делали, всегда кому-нибудь не нравилось, как мы это делаем, или что мы вообще это делаем. Так же вышло и в случае с операцией по уборке. Полковнику Кондору и дела не было, насколько безукоризненно вычищен наш район. Он хотел разрушений. Он приказал нам сжечь всё, что горит, кроме, разумеется, деревни. Мы поджигали бамбуковые рощи, заросли кустов, травяные луга, всё подряд. Сжигание оказалось неплохой идеей, потому что когда пламя догорело, мы нашли артиллерийские снаряды с растяжками, которых раньше не замечали. Мы жгли несколько недель, и некоторые наши пожары горели даже ночью. Нам это нравилось.
Приблизительно раз в 3 дня мы возвращались в одну и ту же бамбуковую рощу, чтобы установить там дневной периметр, потому там нам легко было подвезти припасы грузовиком, и мы могли заодно получить горячее питание. Эта роща имела около сотни футов в поперечнике, достаточно места, чтобы укрыть 30 человек. Но место, пригодное для нашего отдыха заметно сокращалось с каждым визитом. Во время базового учебного курса солдат обучали полевому правилу рыть кошачью ямку, в которую закапывать свои естественные отходы. Некоторые парни, должно быть, проспали эти уроки, потому что они срали где попало, оставляя дерьмо неприкрытым, чтобы какой-нибудь нетотёпа в него наступил. Немного есть на свете дел более омерзительных, чем вычищать чью-то каку из рубчиков на подошве форменного ботинка.
Я мог смириться со скудными туалетными навыками, но казалось неудачной идеей возвращаться в одну и ту же рощу так часто. Это было всё равно что приглашать гуков устанавливать мины-ловушки. Я чувствовал, что не остаётся другого варианта, кроме как поговорить об этом с Брукнером.
- Лейтенант, - начал, надеясь, что он поймёт меня правильно, - Я думаю, что мы рискуем, возвращаясь в одно и то же место просто чтобы получить горячую пищу и почту. Гуки могут заметить нашу привычку, и что им тогда помешает заминировать всю эту территорию?
- Вы всё никак не можете остановиться? - спросил он раздражённо, - Почему вы считаете необходимым продолжать оспаривать мои решения?
- Но, сэр, практически в каждом учебном курсе, что я прослушал, инструктора упирали на то, как ВК умеют использовать наше шаблонное поведение, чтобы устраивать засаду и ставить мины. Я просто пытаюсь уберечь солдат, чтобы никого не убило и не ранило.
- Тут вам, блядь, не школа сержантов! - закричал он сердито, - Этот взвод будет управляться так, как я считаю нужным, а не по каким-то там фантазиям у доски! Если когда-нибудь настанет время изложить личному составу правила расположения войск из учебника, будьте уверены, я вас вызову! А теперь возвращайтесь на свою позицию и предоставьте думать мне!

Я не понимал, был ли Брукнер таким чувствительным, или я был таким навязчивым. Так или иначе, его отношение убедило меня, что я должен направить свою энергию на безопасность солдат. Если мне когда-нибудь потребовалось бы прикрыть спину, они казались более подходящими для этого, чем Брукнер или Крол.
На следующий день наш командир роты прибыл, чтобы нанести взводу визит. Капитан Хартвелл был характерной личностью лет 30. Говорил он так, будто имел за плечами хорошее образование. Он был лайфером, но не выказывал типичного лайферского образа мышления, с которым я уже сталкивался. Осматривая нашу оборону, он коротко поговорил с некоторыми бойцами и, казалось, был искренне заинтересован в том, чтобы наши основные потребности исполнялись. Хартвелл также провёл несколько минут, беседуя наедине с Брукнером и Кролом. Когда они закончили, меня вызвали на КП.
- Сержант Викник, - начал Харвелл обвинительным тоном, - До нашего сведения было доведено, что вам было поставлено задание, а вы отказались его выполнять. 3 дня назад сержант Бёрк видел, как ваше отделение пряталось в кустах, хотя вам полагалось вести РБ. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Его осведомлённость о моём столкновении с Бёрком застала меня врасплох.
- Это был очень жаркий день, сэр, - ответил я, стараясь держаться как можно ближе к правде, не говоря самой правды, - так что мы нашли тенистое место для отдыха. Один из мох солдат, специалист Харрисон, почувствовал, что за нами следят. Так что я сообщил по рации координаты отдалённого места, чтобы мы могли пронаблюдать, не покажется ли кто-нибудь, но вместо этого Бёрк наткнулся на наш наблюдательный пункт. Он обвинил меня в том, что я прячусь от врага и что я не умею читать карту. Вот почему мы начали спорить.
- Если то, что вы говорите - правда, то почему Бёрк выдвинул такое обвинение?
- На мой взгляд, Бёрк одержим убийствами гуков, и он ревнует насчёт того, что мы застрелили ту девчонку ВК на прошлой неделе. Возможно, следуя за нами, он решил, что в этой стороне был замечен гук, но попался на собственную удочку.
- Обе ваши истории звучат, как полная чушь, - ответил Хартвелл, - Но у меня нет ни времени, ни желания судить спорящих сержантов. Вы двое должны научиться уживаться друг с другом , так что разберитесь сами между собой.
- Это больше не повторится, сэр.

Всего 4 недели во Вьетнаме и я уже в дерьмовом списке у всех. Какого чёрта, я по-прежнему чувствовал, что мои действия оправданы обстоятельствами. С того дня я стал помеченным. И Брукнер и Крол не сводили с меня глаз, ожидая, пока я проколюсь. Прошло немного времени, прежде, чем они меня накрыли.
На следующую ночь я был назначен на радиодежурство, но тот солдат, которого я должен был сменить, не разбудил меня. В свою очередь, я не смог разбудить следующего парня, отчего мы на несколько часов остались без радиоконтакта. Утром лейтенант Брукнер выписал всем участвовавшим 15-й параграф за сон на посту и вдобавок взыскал 50 долларов штрафа. Крол со свойственной ему грубостью добавил к наказанию немало дополнительных блужданий по окрестностям. Я был уверен, что Брукнер выписал нам 15-й параграф за то, что там был замешан я, и что он собирал завести против меня дело.
По крайней мере, отделение меня поддерживало. Рядовой Скоггинс поведал мне, что всё отделение на моей стороне и добавил, что для всех большое облегчение наконец-то увидеть, что кто-то поднялся и пытается изменить бездумную тактику, которой нам всем приходится следовать. Ободрение со стороны солдат укрепило мою решимость продолжать бороться с лайферами и вести войну как можно более осмотрительно.

Глава 3. Битва за Гамбургер-Хилл

У меня как раз завершился первый месяц во Вьетнаме, когда нашу роту отправили на Игл-Бич, место отдыха 101-й дивизии, чтобы мы насладились трёхдневной передышкой. Эти передышки были лучшими друзьями пехотинца, потому что они были тем редким временем, когда офицеры и старшие унтеры не имели тотального контроля над нами. Они расслаблялись в своих компаниях, а мы расслаблялись в своих.
Поскольку Игл-Бич находился примерно в 50 милях от Кэмп-Эванса, мы думали, что армия отправит нас туда по воздуху. Вместо этого мы поехали в кузовах 10 больших грузовиков. Наша колонна выехала из главных ворот Кэмп-Эванса на Куок-Ло 1, единственное асфальтированное шоссе в северной части I корпуса. Пролегая параллельно побережью Южно-Китайского моря, Куок-Ло 1 соединяло прибрежные города и деревни той области постоянным потоком американских и вьетнамских военных машин, а также гражданских автобусов и мотороллеров.
Пока мы ехали по равнинам Фонг Дьен, я смог поглядеть на жителей Вьетнама, которых редко видел: старательные фермеры, в основном старики и женщины, обрабатывали крошечные клочки земли, чтобы поддержать своё скромное существование. Они жили в бедности, но придерживались традиционной трудовой этики, переданной им предками. Посреди войны они трудились, словно её исход ничего не значил. Кто бы ни оказался победителем, они просто хотели обрабатывать свою землю.
Через несколько миль мы въехали в густонаселённые улицы Хюэ, древней вьетнамской столицы. Хюэ был городом постоянного оживления. Улицы были полны камикадзе на мотороллерах и такси. Вьетнамские открытые рынки кишели покупателями, а уличные торговцы продавали всё, что угодно от краденых товаров с чёрного рынка до живых кур. Воздух насыщали запахи выхлопных газов, сушёной рыбы и горящих благовоний. На каждом крупном перекрёстке стоял обложенный мешками с песком пропускной пункт, напоминающий всем, что даже такой крупный город, как Хюэ, не защищён от войны.
Одним из самых приятных зрелищ в Хюэ стали школьницы-подростки, одетые в традиционные вьетнамские одежды ао-дай. Девочки выглядели, словно модели из рекламных буклетов туристических фирм, когда проходили в тени деревьев. Мы махали им, но они нас не признавали.
Час спустя мы прибыли в Игл-Бич, военное учреждение, столь далёкое от войны, что оно казалось больше похожим на летний лагерь. Мы устроились в похожих на хижины бараках, стоящих всего в паре сотен футов от песчаных пляжей Южно-Китайского моря. Исчезло унылое окружение из проволочных заграждений, бункеров и ссальных труб. Их место заняли асфальтовые площадки для баскетбола, тенниса и волейбола. Мы могли купаться в океане или кататься на водных лыжах в ближайшем заливе. Некоторые солдаты отсыпались, другие писали письма домой или торчали около музыкального автомата, слушая последние хиты из внешнего мира. Каждый вечер устраивалось живое представление с какой-нибудь филиппинской группой, затем следовало кино. Во время всего этого мы могли безостановочно есть хот-доги, гамбургеры и традиционное барбекю, плюс столько пива и газировки, сколько мы могли в себя вместить.
Единственной нашей обязанностью было выделять двух человек от каждого взвода на охрану оружия и снаряжения. Поскольку я считал себя новичком и в каком-то смысле недостойным празднования вместе со "старичками", которые видели бой, я часто вызывался в караул. И хотя охрана снаряжение - не работа для унтер-офицера, я не собирался заставлять своих солдат делать что-то такое, чего не собирался делать сам. Я решил, что простые поступки вроде этого помогут парням понять, что я на их стороне.
Рядовой Говард Сайнер несколько раз стоял в карауле вместе со мной. Мы болтали про спорт, музыку и всякие общие интересы, потому что в Большом мире мы жили всего в сотне миль друг от друга. Но Сайнер удивил меня, когда заговорил о том, какой, по его мнению, должна была быть его роль в отделении.
- Ты же Сарж, - сказал он, как будто делая глубокомысленное суждение, - И моя работа защищать тебя.
- Какого чёрта ты несёшь? - спросил я, думая, что он сошёл с ума.
- Я наблюдаю за тобой, и я наблюдаю, как парни относятся к тому, что ты не боишься возражать против дурацкой тактики. Некоторые даже прозвали тебя "Голова" за твоё независимое мнение. Они хотят, чтобы ты продолжал действовать. Брукнер и Крол тебя, наверное, ненавидят, но мы думаем, что ты всё делаешь правильно.
- Слушай, Сайнер, мне льстит их вера в меня, но я ещё недостаточно долго тут пробыл, чтобы брать на себя такую нагрузку. Я даже ни разу не был под огнём. Я просто хочу, чтобы все остались живы.
- Это всё, чего парни от тебя хотят - чтобы все остались живы.

Я и не знал, что дела настолько плохи, что солдатам приходится возлагать надежды на новичка вроде меня, но было определённо приятно чувствовать себя нужным.
На Игл-Бич наша дружба окрепла, но передышки, как и всё хорошее на свете, имеют свой конец. Прежде чем мы успели понять, что происходит, наши 3 дня вышли и нас отправили обратно в Кэмп-Эванс. Некоторые парни везли с собой в рюкзаках банки с пивом, чтобы поддерживать опьянение, но большинство ехало с похмельем, усилившимся от тряской поездки и дымного дизельного выхлопа.
Когда мы прибыли, капитан Хартвелл собрал всех, чтобы проинформировать о новом задании.
- Солдаты, - начал он весьма официально, - нам назначен новый оперативный район. Мы отправляемся в долину А Шау. Ваши товарищи там столкнулись с трудностями и мы идём на помощь. Каждый из вас понесёт минимум 300 патронов для М-16, 100 патронов для М-60, 6 осколочных гранат и 6 гранат для М-79. Я предлагаю вам начать собирать всё это дерьмо немедленно, потому что мы должны быть на вертолётной площадке до рассвета.
- Чёрт, - воскликнул Стэн Элсон, - В долине А Шау гуки разъезжают на грузовиках. И мы туда едем?

Больше не будет мин-ловушек и тому подобной ерунды. Теперь речь пойдёт про засады и штыки.
Ситуация выглядела удручающе. До того времени мы сталкивались лишь с мелкими проникновениями ВК, но вскоре нам предстояло встать лицом к лицу с яростным противником, которые не постесняется атаковать открыто и крупными силами. Я прикидывал, с какими трудностями столкнулись там наши товарищи.
А Шау - это плодородная долина, пролегающая параллельно западному краю Южного Вьетнама менее чем в двух милях от границы с Лаосом. Ещё в 1962 году американские и вьетнамские военные построили в долине военные базы, чтобы защитить местных аборигенов-монтаньяров. В 1966 году СВА захватила последние базы и выгнала всех дикарей. В течение следующих двух лет коммунисты обладали безраздельным контролем над регионом.
Близость к тропе Хошимина и лаосским храмам позволила СВА превратить долину в крупный центр снабжения и подготовки. В 1968 году 1-я кавалерийская и 101-я воздушно-десантная дивизии предприняли несколько успешных рейдов, нарушив вражеские пути снабжения в долине. Сейчас повторное прибытие 101-й дивизии лишило СВА возможности пользоваться шоссе 548, главной артерией тропы Хо Ши Мина. Потеря этой грунтовой дороги, извивавшейся по дну долины, вынудило СВА прибегнуть к новой стратегии создания оборонительных позиций.
Мы узнали, что 4 роты из 3-го батальона 187 пехотного полка вели бой с врагом 4 дня подряд. Боестолкновение началось 10 мая, когда наши войска проводили прочёсывание территории. В течение первого дня они обнаружили сеть вражеских троп, провода и кабели связи, стрелковые ячейки, хижины, бункеры и брошенное обмундирование и снаряжение. Стоило джи-ай приблизиться к горе Донг Ап Биа (высота 937 на военных картах), как их обстреливали гранатомётчики с РПГ или они попадали в засады с пулемётами и управляемыми минами "Клаймор", висящими на деревьях и кустах.
Первая сконцентрированная попытка захватить высоту 937 состоялась 14 мая. До того дня большая часть боевых действий проходила на скалах и низинах у подножия горы, отчего трудно было точно определить расположение главных сил противника. Следующие 4 дня артиллерия и тактические авиаудары молотили по горе, превращая местность в пыль, но всё же недостаточно, чтобы разрушить вражескую оборону так, чтобы гору можно было занять. Любая попытка наземного штурма встречала яростное сопротивление. Не было сомнений, что СВА присутствовали на горе в значительном количестве и они не имели намерения уходить без боя. К тому времени, как прибыла наша рота, несколько попыток штурма, бесчисленные снайперы и десятки попавших в засаду патрулей оставили 50 джи-ай мёртвыми, 15 пропавшими без вести и предположительно погибшими, и примерно 300 ранеными. Что ещё хуже, 4 погибших и 53 раненых стали результатом трёх отдельных инцидентов с неверным целеуказанием для вертолётов-ганшипов. Тот факт, что СВА теряло людей вдесятеро больше, чем мы, служил малым утешением для солдат, которые видели, как американцы случайно убивают американцев.
Утром в воскресенье 18 мая, было ещё темно, когда мы собрались на вертолётной площадке. Грохот трёх гигантских транспортных вертолётов СН-47 "Чинук" нарушил зловещую предрассветную тишину. Вертолёты медленно подлетели, приземляясь по одному и оставаясь на земле лишь столько, чтобы 35 человек могли взобраться на борт каждой машины.
Мы сидели, прислонившись к бортам фюзеляжа, глядя друг на друга через проход. В "Чинуке" было слишком шумно, чтобы разговаривать, так что никто и не пытался. Мы просто старались не смотреть друг на друга или выглядывали в окна на туманные горы внизу. Во время получасового полёта утреннее солнце осветило верхушки гор. С нашего места джунгли внизу выглядели мирно, каждый из нас знал, что это не так.
Нас доставили на место сбора на дне долины А Шау, где нам пришлось обеспечивать свою собственную безопасность, ожидая следующего этапа операции. После того, как "Чинуки" с рёвом улетели, солдаты сделались необычайно молчаливыми, осматривая наше новое окружение. В долине было не так влажно, как на равнине, почти комфортно. Это была единственная приятная деталь в этом мрачном месте. Прямо за пределами нашей позиции десятифутовая слоновая трава была примята мощными потоками воздуха от винтов "Чинуков", так что негде было бы скрыться, если бы на нас напали. Чуть дальше высокие горы с острыми утёсами обрамляли долину, где туман и тучи как будто рождались из трёхэтажного полога джунглей. Долина А Шау была странным местом, которое, казалось, хотело нас не больше, чем мы сами хотели находиться там.
- Как ты думаешь, за нами следят? - спросил Фредди Шоу, глядя вверх, на хребет горы.
- Ты что, прикалывашься? - рассмеялся Харрисон, - Да каждый сраный СВА в долине знает, что мы здесь. Если эти 3 "Чинука" не выдали нашу позицию, то её уже ничто не выдаст.
- Похоже, что с этой горы гуки могут запросто обстрелять нас из миномёта, - добавил Скоггинс, - Или напасть на нас из-за этой травы.
- Отставить! - закричал лейтенант Брукнер, - У вас будет достаточно времени для беспокойства насчёт СВА, когда мы доберёмся туда, куда едем.

Никто больше не сказал ни слова.
После часового ожидания 16 сликов "Белл-UH1D" прибыли, чтобы отвести нас в наш пункт назначения. Мы взобрались на борт, по 6 человек на каждую птичку, свесив ноги в открытые двери. Вертолёты поднялись в воздух, но улетели не особенно далеко. Мы просто пролетели над долиной широким кругом. Когда я спросил бортстрелка, почему мы не летим в какую-нибудь сторону, он указал на одинокую гору, сказав, что мы не можем приземлиться, потому что зона высадки находится под обстрелом из ручного оружия. Прямо то, что я хотел услышать - мой первый вертолётный десант выбросит нас в горячую зону.
Я глазел на гору с её странно коричневыми склонами, выделяющимися на окружающем зелёном фоне. Мы кружили примерно в миле от неё, и на каждом круге я смотрел на гору с её ободранными деревьями, стоящими, словно перекошенные телеграфные столбы после жестокой бури. Пока продолжался полёт, я поглядел вниз и увидел сотни заполненных водой воронок от бомб на дне долины. Всё это выглядело скверно. Как бы мне хотелось вернуться на равнину!
Внезапно наш вертолёт нырнул вниз к зоне высадки на склоне примерно в полумиле от горы. Второй пилот сказал, что мы не будем садиться, потому что СВА всё ещё стреляют по каждой подлетающей машине. Вместо этого нам дадут жалкие 5 секунд, чтобы выпрыгнуть. Когда мы снизились, бортстрелок открыл огонь из М-60 по джунглям, и 2 пулемётчика на земле сделали то же самое. Мы уже стояли на полозьях, когда вертолёт завис, но до земли оставалось не менее 10 футов. Бортстрелок заорал нам спрыгивать, но я подумал, что 10 футов с полным рюкзаком и дополнительными патронами - это слишком высоко. Я как раз собирался сказать ему об этом, но тут мои 5 секунд истекли и он меня спихнул. Я приземлился лицом вниз.
Когда вертолёт умчался прочь, я добрался до опушки леса, где генерал-майор Мелвин Зейс, командир 101-й воздушно-десантной дивизии, улыбался, глядя на наши трюки при высадке. Его, казалось, реально пёрло от этого. Я одарил его взглядом "какого хера ты лыбишься?", но он смотрел мимо меня, по-прежнему улыбаясь. Затем до меня дошло. Американский армейский генерал прямо здесь? Я огляделся и увидел по меньшей мере 300 джи-ай, собранных для боя. Вот тогда я понял, что мы в гуще чего-то серьёзного и играем по-крупному.
Мы отошли недалеко от зоны высадки и провели остаток дня, окапываясь и восстанавливая повреждённые бункеры и боевые позиции, чтобы защититься от миномётного огня и пехотных атак. Я думал, что мы вступим в бой в тот же день, но мы остались на своих оборонительных позициях и расположились на ночь.
- Вау, - заметил Фредди Шоу, - много парней тут. Я вот думаю, насколько всё плохо?
- Достаточно плохо, - ответил Элкон, - Смотри, сколько на деревьях следов от осколков. Готов спорить, СВА стреляют сюда из миномётов.
- Парни, вы видели генерала с двумя звёздами? - спросил Джимми Смит, - Не думаю я, что этот парень останется тут на ночь.
- Ты его попрекаешь? - отозвался Скоггинс, - Я здесь не хочу оставаться даже посреди дня. Представить себе не могу, что тут творится ночью.

Когда стала приближаться ночь, из джунглей под нами раздались странные звуки. Они были похожи на передвижение противника, но потом мы узнали, что это шуршит бамбук, расщеплённый от предшествующих артиллерийских обстрелов. Высоко на горе СВА вылезли из своих туннелей и бункеров и разожгли десятки маленьких кухонных костров. Они жгли их всю ночь, словно желая напугать нас. В ответ на их костры наша артиллерия и миномёты обстреливали склон с неравными интервалами, просто чтобы напомнить СВА, что мы никуда не ушли. Поскольку обе стороны точно знали, где противник, обычная дисциплина по поддержанию тишины после наступления темноты временами игнорировалась. Несмотря на то, что противостоящие силы находились так близко друг к другу, ночь прошла без событий.
Сразу после рассвета пара реактивных самолётов "F-4 Фантом" провели тактический авиаудар. Они сбросили несколько 250-килограммовых бомб туда, где были замечены бункеры и в те места, которые надо было расчистить перед наземным штурмом. Мы ликовали при каждом взрыве, радуясь, когда земля содрогалась, а самолёты сменяли один другого, сбрасывая свой боезапас. Налёт включал в себя контейнеры с напалмом, которые взрывались на земле огненными шарами столь жаркими, что мы на миг чувствовали тепло с того места, где стояли. Ярость атаки была потрясающей.
После того, как самолёты улетели, настал наш черёд. Мы взвалили на себя боеприпасы и примкнули штыки к винтовкам. Каждый солдат также нёс полевую аптечку и флягу с водой. Еду брать не разрешалось, но я всё же взял банку консервированных персиков. Наши рюкзаки были слишком громоздкими для этого задания, так что группа прикрытия собрала их и сложила в большую кучу. Мы с Говардом Сайнером спрятали свои рюкзаки в кустах, рассудив, что оттуда их будет забрать легче, чем выискивать среди сотен других.
Мы вышли в путь колонной по одному, следуя по каменистой тропе к подножию горы, где нам предстояло соединиться с 3/187. Тропа была хорошо утоптана и в некоторых местах достигала 5 футов ширины. По обеим сторонам валялось брошенное американское снаряжение, полупустые пулемётные ленты, использованные магазины от М-16, фляги, пончо и разгрузочные жилеты. Пройдя поворот, мы наткнулись на 3 мешка, лежащих у края тропы, в каждом находился мёртвый американец. В этом месте наша колонна остановилась, так что мы присели передохнуть. Я увидел, как Крол идёт к нам с нижнего конца строя.
- В чём причина задержки? - спросил он официально, дойдя до меня.
- Я не знаю. Все просто остановились.

Крол огляделся в поисках места присесть и небрежно сел на один из мешков.
- Эй! - закричал я, - Там в мешке джи-ай. Тебя это не смущает?
- И в чём проблема? - откровенно спросил Крол, - Он мёртвый. Он ничего не чувствует.
- Ты просто бесчувственный засранец.
- Смотри у меня, Викник. Недисциплинированность далеко тебя заведёт.

Всё, что я мог сделать - промолчать, но я ничего больше не сказал этому уебку потому, что никто меня не поддержал. Через несколько минут колонна двинулась дальше.
Дальше у тропы лежали разлагающиеся тела двоих солдат СВА, которые были убиты по меньшей мере за неделю до того. Их губы сгнили, обнажив зубы, а их глаза превратились в сморщенные останки. Насекомые всех видов пировали на плоти. Если не считать дырок от пуль, то их форма выглядела новенькой, сильно отличаясь от чёрных пижам, которые носили ВК. Мы прикрыли носы и рты полотенцами - смрад стоял тошнотворный.
Когда мы добрались до подножия горы, то встретили солдат из 3/187. Это было то место, откуда они начинали свои атаки. Место выглядело ужасно. Вся растительность была втоптана в грязь, повсюду валялось военное снаряжение и вся местность воняла человеческими отходами. Когда мы подходили, джи-ай держались непривычно молчаливо. Большинство из них были грязными, небритыми и вымотанными. Некоторые смотрели в никуда тем мёртвым, отсутствующим взглядом, который приобретают многие боевые солдаты. Как будто бы они увидели врата ада. При взгляде на них мне стало стыдно за армию и за себя. Когда здесь творились эти несчастья, моя рота должна была быть здесь. Вместо этого мы отдыхали на Игл-Бич, устраивали пикники и напивались.
Один из солдат обратился ко мне:
- Эй, сержант, - закричал он, указывая на рукав моей рубашки, - если ты не снимешь свои нашивки, то никогда не увидишь вершину горы. Гуки первым делом стреляют по командирам. И лучше вам будет вытащить трассеры из пулемётных лент, потому что гуки могут по ним понять, откуда летят пули. А потом они стреляют по пулемётчикам.

Я кивнул, как будто собирался следовать его советам, но я не знал, серьёзно ли он говорит. Затем он продолжил, только на этот раз более эмоционально:
- Никто из вас никогда не увидит вершину горы! - кричал он, указывая на нас, - Каждый раз, когда мы подбираемся к вершине, гуки выскакивают из нор сзади нас и стреляют в спину. Вот почему мы называем гору "Гамбургер-Хилл" - потому что любого, кто поднимется наверх, сжуёт. У меня друзья до сих пор лежат там и мы даже не можем принести сюда их тела, - тут он начал всхлипывать, но слёзы не текли, - Почему армия не оставит всё, как есть и не заберёт нас нахуй отсюда?

В конце концов один из его друзей подошёл, чтобы его увести. Остальные джи-ай просто смотрели на нас бессмысленными глазами, потому что все знали, что армия не собирается бросать начатое.
Мы снова двинулись в путь, на этот раз прорубая свою собственную тропу вдоль похожей на палец скалы. Пока мы медленно двигались, я поглядывал на гору сквозь заросли. Она выглядела пустынной, как будто там наверху никого не могло быть.
Внезапно наше головное отделение открыло огонь из М-16. Мы бросились на землю, но стрельба продлилась всего несколько секунд. Вскоре нам передали, что головной убил снайпера СВА, который был привязан высоко на дереве. Снайпер не упал. Вместо этого он гротескно повис, словно тряпичная кукла с верёвкой на поясе. Когда мы проходили мимо, кровь, вытекающая из тела, капала, словно дождь. Мы не испытывали уважения к вражескому солдату и оставили его висеть, как предупреждение для его друзей.
К тому времени, как мы добрались до места, откуда должны были наступать, уже шло к вечеру, так что в тот день штурма не было. Мы установили плотные оборонительные линии из позиций по 3 человека, чтобы предупредить все попытки СВА проскользнуть между нами. Со мной на позиции стояли рядовые 1-го класса Говард Сайнер и Ленни Персон.
Ленни Персон был чернокожим городским пареньком из Огайо, который во Вьетнаме не находил себе места, потому что был убеждён, что скоро погибнет. Многие из нас ругали Вьетнам, но свой страх смерти каждый держал в секрете, чтобы не упасть в глазах окружающих.
- Слушай, сержант, - заговорил Ленни, - Помнишь того джи-ай, который говорил тебе снять сержантские нашивки и вытащить трассеры из пулемёта?
- Конечно, - ответил я, - Я его никогда не забуду. У него крыша съехала.
- Ну, а ты в самом деле думаешь, что СВА выбирают, по кому стрелять? В смысле, как ты думаешь, они будут стрелять по чёрным тоже?
- Ленни, - начал я, ещё не зная, что ему сказать, - Они будут стрелять по нам всем. Но постарайся не волноваться об этом. Мы их превосходим числом и вдобавок окружили. Кроме того, сколько их там осталось. Вся эта затея закончится завтра к обеду.

Сайнер посмотрел на меня так, как будто я сошёл с ума, потому что он понимал, что я сам не знаю, о чём говорю. Но он также понимал, что я должен был что-то сделать, чтобы Ленни не перепугался настолько, чтобы стать бесполезным.
- Ленни, - сказал Сайнер, пытаясь утешить его, - Я почти в два раза больше тебя и могу нести много боеприпасов. Хочешь, держись завтра рядом со мной? Так мы сможем друг друга защитить.

Ленни испытал такое облегчение от предложения Сайнера, что пожал ему руку в знак признательности. Сайнер глянул на меня как бы говоря: "Я должен был что-то сделать". Я кивнул ему, потому что я знал, что он всё сделал правильно.
Мы не окапывались, потому что склон был слишком крутым, но мы смогли выровнять место для сна. Едва ли кто-то спал. Всю ночь с горы слышались далёкие голоса и другие звуки. Многие из нас надеялись, что СВА сбегут перед мощной объединённой группировкой из 600 джи-ай, 200 АРВНовцев и ещё 300 джи-ай в близком резерве, которые образовали круговой барьер вдоль подножия горы.
С рассветом на другом склоне горы затрещала вражеская стрельба из ручного оружия, что подсказало нам, что на горе по крайней мере, кто-то остался. В ответ был вызван авиаудар, прекративший стрельбу. Между падающими бомбами СВА наугад выпускали миномётные мины по основанию горы, чтобы нам тоже досадить.
Снова затрещали выстрелы, но на этот раз из М-16, это парни из моей роты убили ещё одного вражеского солдата. Не имея при себе оружия, одиночный СВА шёл прямо к нашим позициям, как будто сдаваться. Когда он подошёл ближе, кто-то заметил у него в левой руке гранату. Солдата немедленно пристрелили. Граната оказалась пустышкой. После этого поступил приказ пленных не брать. Наши командиры справедливо считали, что любой СВА, настолько фанатичный, что до сих пор остался на месте, будет настроен драться до смерти.
Всё снова затихло, и мы ждали, пока все наши подразделения не выйдут на позиции для атаки. Сидя там, я почувствовал в животе судороги от голода. Подозреваю, что их чувствовали все, потому что мы не ели уже около двадцати часов. Проблема заключалась в том, что единственной едой поблизости была моя банка персиков. Так что я обдумывал способ съесть их так, чтобы меня никто не видел. Не сработало. Едва я открыл банку, все уставились на меня. Они все хотели персиков. Я не мог разделить их на 100 человек, так что я набросился на них и сожрал просто, чтобы поскорее закончить с этим делом. Никто ничего не сказал, но от их косых взглядов мне сделалось неловко.
Вскоре после 9 часов гора на гору обрушился финальный натиск нашей артиллерии. Артподготовка проводилась чтобы нарушить вражескую оборону и мы могли бы начать то, что должно было стать решающим штурмом. Обстрел был столь интенсивным, что едва ли можно было уловить момент без взрыва. Все базы огневой поддержки в долине А Шау стреляли со столь необыкновенной точностью, что снаряды поражали каждый квадратный ярд поля боя в течение примерно часа. Гору прочесало такое количество осколков, что некоторые из них ударяли в высокие деревья над нами, сбивая ветки. Когда артподготовка закончилась, гора Ап Биа приняла на себя в целом 15 авиаударов и 20000 артиллерийских снарядов за десять дней кампании.
Ровно в 10:00 нам дали команду наступать. Все вышли из-за прикрытия зарослей, сформировав длинную стрелковую цепь. Гора была огромной и, несмотря на то, что она была полностью лишена растительности из-за бомбардировки, по-прежнему представляла собой значительное препятствие. Рыхлая земля, расщеплённые брёвна, пни с торчащими корнями глубокие воронки от бомб делали местность похожей на последствия атомного взрыва. Масштаб разрушений убедил многих из нас, что там не могло остаться ни одного СВА, чтобы вступить с нами в бой. Действительно, когда начался штурм, единственная стрельба исходила от джи-ай, которые вели подавляющий огонь в виде тактической предосторожности. К нашему удивлению, СВА по-прежнему находились на месте. Через 10 минут того, что казалось нам боем в одни ворота, подразделения на дальнем конце правого фланга встретили небольшое сопротивление. К тому времени мы ещё этого не знали, но сотни СВА продолжали удерживать гору.
Наше наступление было медленным и неспешным, мы либо ползли, либо двигались по диагонали с пня в яму, ожидая, пока подтянется следующий, прежде, чем двинуться дальше. К 10:30 большая часть нашей роты достигла первой линии вражеских укреплений. Хотя бункеры были в основном разрушены и брошены, мы закинули внутрь гранаты на всякий случай.
Когда наша цепь миновала бункеры, отделение СВА выскочило из траншеи, напав с тыла на подразделение 3/187. Хотя 8 или 9 солдат сразу были ранены, все джи-ай в том районе бросились в бой и смели вражеское отделение. Прямо над тем местом появились новые СВА и на склоне разгорелся бой с гранатомётами, ручными гранатами и автоматными очередями.
Не подозревая об этих событиях, я продолжал свой обходной манёвр, по-прежнему считая, что вся стрельба в нашем районе ведётся только из нашего оружия. Когда я полз вперёд, земля передо мной и по сторонам всплеснулась, как будто бы подземные пузыри всплыли на поверхность. Я думал, что наблюдаю редкий геологический феномен, пока до меня не дошло, что в землю ударяют пули и я стал мишенью! Если бы это был чемпионат по передвижению ползком, то я бы установил новый скоростной рекорд, по-пластунски проложив свой путь в ближайшую воронку. Я выглянул, чтобы найти источник пуль, но на горе не оставалось никаких деталей пейзажа, способных скрыть вражеские силы. СВА, должно быть, пережили десятидневную бомбёжку, прячась в глубоких бункерах и норах.
Стрельба усиливалась и вновь вокруг меня разлетелась земля, так что решил нанести ответный удар. Лёжа в воронке, я поднял свою винтовку высоко над головой и выпустил полную очередь в режиме "рок-н-ролл". Я никуда конкретно не целился, но зарядил новый магазин и ещё раз осыпал склон пулями прежде, чем вылезти наружу в поисках ямы поглубже.
Я заметил одного джи-ай, машущего рукой, так что я переполз к нему и перекатился за пень, который предоставил мне достаточное укрытие, чтобы выглянуть на склон. Я увидел одиночного СВА, выбежавшего из бункера, но прежде, чем я успел взять его на прицел, его подстрелил кто-то ещё, и он замертво свалился на землю. Когда я снова повернулся к тому джи-ай, он по-прежнему лежал на спине и махал рукой в воздухе.
- Какого чёрта ты делаешь? - крикнул я.
- Хочу, чтобы мне прострелило руку! - твёрдо ответил он.
- Ты с ума сошёл? - закричал я ему.
- Нет. Я просто хочу поехать домой, но не в мешке.

Мне надо было от него убираться. Несмотря на то, что я нашёл приличное укрытие, бессмысленно было держаться рядом с тем, кто сам пытается привлечь к себе огонь. Я выполз, чтобы укрыться за поваленным деревом. Когда я туда заполз, от дерева полетели щепки, потому что в него ударили вражеские пули. У меня не оставалось выбора, кроме как залечь до тех пор, пока СВА не переключится на кого-нибудь другого.
Пока вокруг меня разворачивался бой, я выпустил несколько очередей поверх дерева, даже не видя, куда я стреляю. Это была неэффективная тактика, которая вынудила меня снова спрятаться, потому что всякий раз, когда я показывался, СВА стреляли по мне.
Лёжа там, я почувствовал нужду помочиться. Поскольку естественные потребности на поле боя были темой, никогда не обсуждавшейся во время обучения, я ждал, пока позывы не пройдут. Они не проходили. Посреди все происходящего я сделал паузу, чтобы поразмыслить, поссать ли мне на землю или в штаны. Я выбрал землю. Ссать в положении лёжа было для меня делом новым, но полилось нормально. Однако, как только я начал мочиться, пули снова посыпались вокруг меня, измельчая бревно. Гуки, должно быть, пытались отстрелить мне пенис! Мне пришлось закончить дело, намочив себя.
Джимми Смит, наконец, установил наш пулемёт на позицию и выпустил смертоносную очередь в 500 пуль, которая покрыла площадь размером с футбольное поле. Мне нравилось смотреть на его работу, но от ствола валил такой дым, что забеспокоился, что он может перегреться. Пулемётный залп дал всем возможность продвинуться вперёд. Я выиграл почти сотню футов, и заполз в воронку от бомбы рядом с рядовым 1-го класса Андерсоном, из 3-го отделения нашего взвода.
Лёжа лицом к лицу в воронке, мы на мгновение встретились взглядами. Мы не разговаривали. В этом не было нужды. Мы смотрели друг на друга тем единственным взглядом, каким смотрят только люди на краю смерти. Мы передавали друг другу молчаливое послание, гласящее: "Пусть будет так, но давай попытаемся сохранить друг другу жизнь".
Теперь мы находились недалеко от СВА, потому что треск АК-47 был отличим от М-16. Частота выстрелов постепенно снижалась, давая нам возможность посмотреть, откуда стреляют.
- Видишь, что-нибудь? - спросил я, едва выглядывая из-за края воронки.
- Ага, - сказал Андерсон, указывая пальцем, - возле вершины вижу пыль от выстрелов.
- Я тоже вижу. На вид футов сто отсюда. Далековато для гранаты.
- По крайней мере, это цель. Что нам теперь делать?
- Укрыться тут негде, так что наступать нельзя. Давай выпустим туда пару магазинов и посмотрим, что получится. Может нам повезёт, и мы зацепим этого уебка.

Наш огонь был неистовым, но не смертоносным. Всё, чего мы добились- привлекли внимание СВА. Подавляющий вражеский огонь тут же посыпался на нас и заставил нас прижаться к земле.
- Не сработало! - заорал я, пока вокруг нас лупили пули, - Я думаю, там на той позиции не один гук! На этот раз давай стрелять по очереди!

Нам так не представилась возможность посмотреть, сработает ли моя стратегия. Когда мы перекатились, чтобы отстреливаться, меня внезапно окатило водой, а Андерсон издал болезненный вопль. Вражеская пули пробила ему ногу и ударила во флягу с водой, которую он носил в боковом кармане штанов, отчего та взорвалась. Словно кадры из мрачного кино, всё это казалось, происходило замедленно.
- Насколько сильно? Насколько сильно? - вопил он, - Я не хочу смотреть!
- Ничего страшного, - ответил я, как будто это обычное дело, - Тебя просто задело в бедро. Это просто мясо, за кости не переживай. Даже и кровь почти не течёт.

Я отчасти привирал, потому что рана выглядела серьёзной и крови было порядочно. Однако, я не видел повода пугать парня. Я попытался наложить бинт, но он не держался. Наш бесстрашный медик Док Миэн, который никогда не носил оружия, появился из хаоса, чтобы оказать Андерсону помощь.
Вот тогда я испугался. Парня рядом со мной подстрелили. Оказывается, гуки действовали серьёзно! Я не знал, что мне делать. Снова разлетелась земля, когда в землю вокруг нас опять ударили пули. Я начал отстреливаться, словно полоумный, никуда не целясь, просто яростно стреляя по огромной горе. Я знал, что мне нужно сматываться, потому что втроём мы представляли собой слишком хорошую мишень.
Когда следующая очередь умолкла, я вскочил и пробежал 20 ярдов до следующей воронки. В стороны разлетелся мусор, когда враг снова открыл огонь. Похоже было, что гуки приметили меня, потому что пули следовали за мной, куда бы я ни направлялся. Пожалуй, тот эмоциональный джи-ай был прав: СВА стреляли по мне из-за моих сержантских нашивок. Я быстро выбросил это из головы и скорчился за краем воронки. Затем, держа свою винтовку высоко над головой, я выпустил ещё 2 магазина по горе. Когда я выглянул через бруствер, ища путь для отступления, что-то болезненно ослепило меня. Когда я поднял руку, чтобы защитить обожжённые острой болью глаза, пуля ударила меня в грудь, опрокинув меня на спину. Я застрелен - они меня достали!
Лёжа на спине с болью в глазах и в груди, я начал отъезжать. Так вот как мне предстоит умереть, подумал я, на дне ямы неизвестно где. Но разве звукам битвы не положено стихать, как это бывает в кино? Я предположил, что сначала мне положено помучиться. Боль в груди усиливалась. Я несколько раз поморгал глазами, и снова мог видеть! Я протёр их достаточно чисто, что осмотреть свою грудь и увидел, что моя одежда дымится. Господи Иисусе! Я горю! Я инстинктивно сбил пламя, пока огонь не добрался до боеприпасов и не отправил меня на орбиту. Затем я осмотрел себя в поисках дырок от пуль, но не нашёл ничего, кроме ожога на груди. "Я буду жить!" - повторял я про себя. Возможно, я даже сказал это вслух.
Пуля СВА ударила в землю передо мной и запорошила мне глаза землей. Вторая пуля, по-видимому, трассер, угодила в патронташ, висящий у меня на груди. Удар сбил меня на землю, а трассер поджёг мне рубашку. Гуки меня подловили: я должен был быть мёртв. Возможно, я был супер-джи-ай, но сам я себя так не чувствовал. С того дня выражение "Ты никогда не жил, пока чуть не умер" приобрело совершенно новое значение.
Я выдернул повреждённый магазин из патронташа и, забыв, что он спас мне жизнь, отложил его в сторону. Я попытался определиться, что мне делать дальше, но все мои мысли были лишь о самосохранении. Я выскочил из ямы и на полной скорости помчался в сторону поросшего деревьями утёса. Я держал винтовку, словно пистолет, стреляя по горе, а вражеские пули чиркали у моих ног. Когда я пробегал мимо ползущих джи-ай, они заорали мне лечь, но мой адреналин гнал меня к деревьям. Я надеялся, что это безопасное место, куда не стреляют. Один раз я обернулся с криком "за мной!", полагая, что большинство джи-ай наверняка последуют за мной.
Редкая растительность густела по мере того, как я продвигался вверх по склону, перескакивая через брёвна и безжалостно расталкивая в стороны кусты. Я не знал, что заставляло меня бежать столь опасным образом, потому что я мог запросто наткнуться на вражеские позиции, сам того не зная. На краю разбомбленной полянки я споткнулся, а затем вскарабкался за поваленное дерево. Что за вид открывался внизу!
"Внизу?" - беззвучно вскричал я. Я пробежал мимо левого фланга наших наступающих сил! Я повернулся сказать об этом остальным, но никого не было. Они не пошли за мной. Я остался один. Я подумал вернуться обратно, но понял, что это рискованно, потому что наши парни могли подстрелить меня, так что я остался на месте. Кроме того, усталость внезапно одолела моё тело и я едва мог пошевелиться. Стоило усилий даже просто повернуть голову, чтобы поглядеть нет ли кого-нибудь рядом, друга или врага.
Прошло 30 минут оцепенения, прежде чем я снова увидел продолжающееся наступление. Джи-ай достигли огромного успеха, убивая врагов в их бункерах, где те предпочли остаться и умереть. Огромное число других СВА сбегали по западному склону в сторону лаосской границы в миле от нас. Бегущего противника было отлично видно с воздуха, и наши вертолёты навели на них целую стену артиллерийского, миномётного и пулемётного огня, и вдобавок авиаудар.
Когда джи-ай миновали меня, я почувствовал себя достаточно безопасно, чтобы встать и дать признать себя за своего. Затем сзади кто-то позвал меня по имени, это оказался Говард Сайнер. С ним был Ленни Персон.
- Где весь остальной взвод? - спросил я, глядя в сторону.
- Мы и есть взвод, - сказал Сайнер, - Почти всех прижало к земле в самом низу, но некоторые наши парни уже идут.
- А вы уже давно тут?
- Наверное, минут 50 или около того. Мы друг друга потеряли, но потом нашлись. Мы прятались, пока не показались наши.

Мы сделали вывод, что втроём стали первыми на вершине. Мы, должно быть, прятались в пределах сотни метров друг от друга, не зная того.
- Смотри, Ленни, - сказал я, подбодрив его хлопком по плечу, - Ты добрался до вершины без единой царапины. Через 10 лет сможешь рассказать про это своим детям.
- Да, точно, - ответил он слабым голосом, затем отступил на пару шагов назад и уставился на меня: - Что с тобой случилось? Ты выглядишь, как кусок дерьма.

После всего произошедшего со мной, я думаю, что я действительно выглядел скверно. Моё лицо напоминало морду енота от размазанной по глазам грязи. Мой патронташ обгорел, а на рубашке прямо посередине зияла прожжённая дыра. На штанах засохли пятна грязи и мочи, и я выпачкался в крови Андерсона. У меня была неплохая история, чтобы рассказать, так что когда собрались остальные члены взвода, они спросили меня, и я изложил всё так драматически, как только сумел, слегка приукрашивая правду. Я рассудил, что моя история должна либо расположить их ко мне, либо стать окончательным провалом.
- Я выгляжу, как кусок дерьма, - начал я, покачиваясь вперёд-назад и сердито указывая пальцем, - потому что я захватил эту сторону горы в одиночку. Мне попали в лицо, мне попали в грудь, и у меня даже не было времени поссать. Когда я добрался до деревьев и кричал вам, парни, следовать за мной, никто за мной не пошёл. Я поднялся сюда совершенно один, пока не пришли Сайнер и Персон. Вот спасибо вам, парни! Это последняя гора, что я штурмую в одно лицо!

Все были ошарашены. Это маленькое представление оказалось одним из лучших поступков, что я мог сделать для себя. Когда новость о том, что со мной случилось, разошлась, на меня смотрели, как на самого храброго солдата во взводе. Может быть, это уважение было не вполне заслуженным, но как командиру отделения оно пришлось очень кстати, потому что солдаты под моим началом меньше сомневались бы в моих способностях и даже могли бы принять мой осторожный подход к войне.
Бой угас до отдельных винтовочных выстрелов и редких разрывов гранат, наша пехота продолжала заполнять гору.
Ганшипы "Кобра" с рёвом проносились по небу, стреляя из ракетных установок, миниганов и гранатомётов по оставшимся вражеским позициям. Битва завершалась. Мы победили. Решающий натиск длился около 6 часов.
Усталые, потные и грязные солдаты тащились мимо нас. С ними был сержант Крол, но он не выглядел уставшим. Он даже не был грязным.
- На Порк-Чоп-Хилл было круче, чем здесь, - сказал он, имея в виду знаменитое сражение Корейской войны, - Там был настоящий бой.

Мы все поглядели на Крола с отвращением.
- Я его убью, - пробормотрал Персон.
- Нет, его убью я, - прошептал я, не уверенный, что не говорю серьёзно.
- Забудь, - сказал Сайнер, - Он просто-напросто сраный лайфер. Он рассчитывает, что ты что-нибудь выкинешь. У него такой стиль. Не давай ему добраться до себя.

Наша рота расположилась на вершине горы по краю нескольких огромных воронок, достаточно глубоких, чтобы припарковать грузовик. Нам сказали, что лейтенант Брукнер был ранен, и что Крол примет командование взводом до тех пор, пока не назначат нового командира. Только этого нам и не хватало: Крол получил полную власть над нами.
Вся стрельба утихла ближе к вечеру, но местность кипела деятельностью. Потерявшиеся джи-ай бродили туда и сюда, пытаясь найти свои подразделения. Ганшипы "Кобра" и шустрые вертолёты "Лоуч" также оставались на посту, чтобы предупредить любую контратаку СВА. Пока шла перегруппировка, Крол приказал мне помочь ходячим раненым спуститься вниз для эвакуации. У подножия горы была устроена маленькая зона посадки, откуда "Лоучи" перевозили раненых на базы огневой поддержки, чтобы их оттуда забрали медицинские вертолёты.
Пока мы шли по тем местам, где 3/187 понёс потери за 10 дней до того, я смог хорошо разглядеть гору. Я оценил бы поле боя примерно в пол-квадратной мили, или побольше, если считать все низины и утёсы. Там не было никакой тропы, просто разорённый склон, отмеченный десятком мешков, в каждом останки убитого джи-ай. Мёртвые СВА и их куски валялись по обоим сторонам горы. Они не были ничем прикрыты и некоторые начали разлагаться. Вонь от гниющей плоти, сморщенные трупы СВА, молчаливые мешки с телами и всеобщее разрушение стали моим долгим воспоминанием об этой адской горе.
Не было ни одного дерева, чтобы укрыться в тени, и предвечерний воздух сделался невыносимо влажным. Мы ждали возле посадочной площадки просто чтобы уловить поток воздуха от вертолётного винта при каждом взлёте и посадки. После того, как последний раненый благополучно улетел, я почувствовал слабость. Затем, прежде, чем я успел сесть, я отключился. Меня быстро вернул к жизни едкий запах нюхательной соли. Я посмотрел вверх, и склонившийся надо мной медик пошутил: "Эй, приятель, отсюда никто не уходит так просто".
Спустя несколько минут мы отправились вверх по склону, и тут я вспомнил про магазин от М-16, который спас мне жизнь, и решил вернуться за ним. Я нашёл магазин точно там, где его бросил. Он был весь сплющен и посередине была рваная щель. Я знал, что магазин стал уникальным предметом, так что я засунул его в боковой карман, где он оставался следующие 3 месяца.
Гора превратилась в солдатский муравейник. Повсюду окапывались джи-ай. Несколько охотников за сувенирами обыскивали убитых СВА и их бункеры. Впоследствии переводчики нашли свидетельства решимости противника , потому что на их форме были вышиты слова "УБИВАЙ АМЕРИКАНЦЕВ" и "СТОЙ, СРАЖАЙСЯ И НЕ ОТСТУПАЙ".
Когда я вернулся на вершину, там собралось столько высоких чинов, что казалось, будто там открылся филиал Пентагона, всем хотелось отметиться в деле. Там также была квадратная картонная вывеска, приколотая штыком к почерневшему стволу дерева, с надписью "ГАМБУРГЕР-ХИЛЛ". Усталый пехотинец притащился и прикрепил снизу записку со словами "Стоило того?".
Я стоял, глядя на вывеску и обдумывая вопрос, когда какой-то офицер подбежал и сорвал записку. "Мамкоебырь", - пробубнил я про себя, думая, что мы заслужили, по крайней мере, право выразить некоторые чувства.
- Сержант Викник! - заорал Крол, махая мне рукой, чтобы я подошёл, - Возьмите 3 человек, спуститесь вниз и принесите сюда пайки.
- Пайки внизу? - переспросил я, как будто плохо его расслышал, - Если сюда смогло прилететь командование, почему сюда нельзя доставить еду?
- Наши пайки уже внизу! - заорал он, - Отставить спорить!

Все в пределах слышимости бросили свои дела и обратили своё внимание на нас. Я никогда в жизни никого не ненавидел, но в тот момент Крол стал исключением. Его равнодушное поведение в тот раз, когда он сел на джи-ай в мешке, и его нежелание оценить наше поведение в бою - особенно после его собственного скромного участия - это было больше, чем я мог снести.
- Я только что был внизу! - злобно крикнул я ему в ответ, - Отправьте кого-нибудь другого для разнообразия! Я не пойду!
- Как командир взвода, я отдаю вам прямой приказ! А теперь выполняйте!

Ситуация превратилась в соревнования по гляделкам, но тут между нами появились Фредди Шоу и ещё двое солдат из взвода.
- Ладно, Викник, мы пойдём с тобой. Давай притащим пайки. Все проголодались.

Возможно, их поступок спас Кролу жизнь. Я позволил своему гневу и отчаянию взять верх над собой, и был готов разнести Крола, потому что он нарочно меня доставал. Мы как раз повернулись, чтобы спуститься с горы, когда вертолёт завис возле вершины и с него стали сбрасывать рюкзаки. Я застонал про себя, вспомнив, что мы с Сайнером спрятали свои рюкзаки в кустах, чтобы они не смешались с остальными. Теперь можно было не переживать, что они смешаются, потому что они останутся спрятанными навсегда.
Я снова прошёл мимо того места, где лежали мешки с телами. К тому времени убитых джи-ай увезли на вертолёте в похоронную службу, чтобы подготовить к последнему путешествию домой. Мёртвые СВА по-прежнему лежали там, где упали и где им предстояло остаться и сгнить.
Мы встречали других джи-ай, несущих ящики с пайками вверх по склону, они больше напоминали носильщиков на сафари, чем победоносных воинов. Мы подошли к той же посадочной площадке, откуда увозили раненых, только теперь она превратилась в миниатюрный интендантский склад со штабелями патронных ящиков, медикаментов и канистр с водой. Взвалив ящик на плечо, я поглядел вверх на то, что должно было стать моим третьим восхождением, задаваясь вопросом, закончится ли когда-нибудь этот день.
Уже почти спустились сумерки, когда мы бросили пайки возле командного пункта взвода. Вернувшись на свою позицию, я приободрился, увидев, что Сайнер и Персон закончили окапываться. К тому же они выровняли мне место для сна.
Нам, наконец, представилась возможность поговорить о событиях того дня.
- Чувак, ты только посмотри вокруг, - заметил Персон, - Я имею в виду разрушения. Как гуки могли выжить под такой бомбёжкой?
- Они и не могли, - мрачно ответил Сайнер, - Там по всей горе валяются куски. Я думаю, СВА решили держать оборону, чтобы показать нам, что они не боятся бросать людей в дело.
- Вы, парни, наверное, слышали, что Андерсона ранило? - вставил я, - Но с ним всё должно быть в порядке.
- А вы слышали, что лейтенанта Брукнера ранило? - спросил Персон. Мы не слышали, так что он продолжал, - Его, видимо, прижало к земле за какими-то камнями, так что когда он отстреливался, то не смотрел, куда целится. Тупой мудила выстрелил в камень и одна пуля срикошетила ему в ногу.
- Теоретически, - высказался Сайнер, - Брукнер совершил членовредительство. Его могут отправить под трибунал, возможно, он даже лишится звания.
- И подумать только, этот уебок наорал на меня за то, что я выстрелил в куст возле Фонг Дьен, - пошутил я.

Это был первый раз за весь день, когда мы посмеялись, и это было здорово.
Я только начал расслабляться, когда на наш командный пункт с вертолёта снабжения начали сбрасывать ящики с пайками и канистры с водой. После всех наших походов вверх и вниз наши припасы в конце концов доставили нам по воздуху, как это должно было быть сделано с самого начала. Я не реагировал. Я не мог. Я был так разбит, что мой мозг оцепенел, как и всё остальное. Я был искренне благодарен судьбе за то, что остался жив, но столь вычерпан эмоционально, что чувствовал себя ближе к смерти.
На многих позициях в ту ночь не утруждались караульной службой. Когда на горе скопилось столько джи-ай, мы просто охраняли сами себя. Однако, нам посоветовали оставаться на позициях и никуда не ходить, потому что не исключалось, что несколько живых СВА по-прежнему сидят в туннелях под нами.
Я чувствовал себя в безопасности с Сайнером и Персоном, так что сон пришёл легче, чем я ожидал. Ночью мне снилось, что я потерял свою сапёрную лопатку и должен её найти, чтобы выкопать себе стрелковую ячейку. В это же время Персону приснился кошмар, что СВА вылезают из земли, чтобы убить нас, пока мы спим. Я ворочался возле Персона и коснувшись его несколько раз, и в результате он проснулся с леденящим душу воплем. Когда он схватил меня поперёк туловища, я тоже завизжал. Никто из нас не понимал, что происходит, когда мы, сцепившись друг с другом, свалились в воронку. По всей вершине горы началась суматоха. Я думаю, Персон был близок к тому, чтобы убить меня, когда Сайнер подскочил, чтобы растащить нас.
При первых лучах рассвета привезли ещё рюкзаки. Я сказал бортстрелку, где спрятаны наши с Сайнером рюкзаки и спросил, не мог бы он кого-нибудь попросить их найти. В конце концов наши рюкзаки были найдены, но когда их везли обратно, по вертолёту начали стрелять с земли. Чтобы избежать попаданий, пилот бросил машину в крутой вираж. Вот тогда наши рюкзаки выкатились из двери и исчезли в джунглях. Если бы какой-нибудь везучий гук их нашёл, то он смог бы делать снимки моим фотоаппаратом и читать мои письма из дома.
Утром нашу роту увезли с горы по воздуху. Когда вертолёты поднимались над обезображенной горой, выжившие смотрели вниз, на кошмар, ставший явью. Президентской награды за выдающийся героизм были удостоены двадцать одно пехотное, медицинское, артиллерийское и авиационное подразделение, принявшее участие в битве. Вся операция обошлась в 60 американских жизней и 480 раненых. Ещё 25 пропали без вести и считались погибшими. Моя рота потеряла одного человека убитым и 8 ранеными.
29-й полк СВА по оценкам потерял 600 человек убитыми. И хотя в то время мы этого ещё не знали, Высота 937 не считалась объектом недвижимости, стоящим удержания. Через несколько дней американские войска её покинули.
Поспешное оставление столь тяжело добытой территории подогрело растущее недовольство войной, что в свою очередь заставило президента Никсона ускорить свои планы по последовательному выводу войск из Южного Вьетнама. По иронии судьбы, всего через месяц после битвы поступили донесения о том, что силы СВА возвращаются обратно на Гамбургер-Хилл.

[Battle of Hamburger Hill — сражение между американской и северовьетнамской армиями в 1969 году во время войны во Вьетнаме. 3-я бригада 101-й воздушно-десантной дивизии США подошла к высоте 937 (известной среди местного населения как Ап-Биа или Донг-Ап-Биа), которая была занята противником. Первый штурм высоты провалился, встретив сильное вражеское сопротивление. На высоте находился полк северовьетнамской армии, создавший множество хорошо укреплённых позиций с умелым использованием склона горы и рельефа местности. Вторая попытка штурма также оказалась неудачной. В дальнейшем один-единственный батальон США практически ежедневно штурмовал занятую вражеским полком высоту, однако нёс потери и каждый раз был вынужден отступать. Среди американских солдат возрастало недовольство действиями командира дивизии, продолжавшего организовывать бессмысленные атаки на не имевшую никакой стратегической ценности высоту. Солдаты назвали её «Гамбургер» за то, что она «пережёвывала» людей, как мясо для гамбургеров. Лишь 20 мая, получив подкрепления, американские силы сумели прорваться на вершину Донг-Ап-Биа и обратить немногих выживших защитников в бегство. Потери сил США за 10 дней составили 72 солдата погибшими, 7 пропавшими без вести и 372 ранеными, в то время как на высоте осталось лежать 633 трупа северовьетнамских солдат, а по словам трёх захваченных в плен северовьетнамских солдат, некоторое число трупов было унесено в Лаос. Высота 937 действительно не обладала никакой стратегической ценностью, и все атаки на неё были организованы не для захвата самой высоты, а для уничтожения закрепившихся на ней крупных сил противника в рамках стратегии «найти и уничтожить», принятой американским командованием в 1965 году. ]

Глава 4. Долина А Шау

Наземные операции американских войск во Вьетнаме усиливались базами огневой поддержки, стратегически расставленными по всей территории. Названия огневых баз вроде "Орлиное гнездо", "Берхтесгаден" или "Куррахи" должны были напоминать об историческом прошлом 101-й воздушно-десантной во время II Мировой войны. Для нас, пехотинцев, эти названия мало что давали в плане поддержания нашей гордости. Напротив, огневые базы были не более чем крошечными островками безопасности днём и магнитом для миномётных мин по ночам. После Гамбургер-Хилл мы получили назначение на базу огневой поддержки "Эйрборн".
Стоя высоко на господствующей над долиной горе, база "Эйрборн" имела размеры примерно с футбольное поле. Её окружали неровные ряды проволочных спиралей, обложенных мешками бункеров, траншей и стрелковых ячеек. На базе размещались батареи 60-мм и 81-мм миномётов, а также 105-мм и 155-мм артиллерийские орудия, обслуживаемые подразделениями 211-го и 319-го полков полевой артиллерии. Все огневые задачи координировались через тактический оперативный центр, который размещался в командном бункере. При максимальной численности базу "Эйрборн" защищали 150 человек. Там не было никаких удобств - ни коек, ни душа, ни горячей еды. Редко включаемый генератор давал электричество только в командный бункер при необходимости. Как и на большинство баз огневой поддержки, до "Эйрборн" можно было добраться лишь вертолётом или пешком.
Когда мы прибыли на базу "Эйрборн", нас приветствовали поздравительными рукопожатиями артиллеристы, которые наблюдали за битвой на Гамбургер-Хилл и поддерживали её огнём. Некоторые говорили, что они чувствуют себя безопаснее, зная, что мы их охраняем. Битва была более важным делом, чем нам казалось, и несколько новичков глядели с благоговейным трепетом на нас и на то, что мы совершили. Их уважение явно читалось в том, как они держались на расстоянии от нас, но мы не хотели особого обращения к себе. Настоящих героев можно было найти в 3-м батальоне 187-го пехотного полка, который выдержал все 10 дней осады.
Я наслаждался особым вниманием, которым пользовался после того, как разошлась новость о моём магазине от М-16, который спас мне жизнь. Группа незнакомых джи-ай разыскала меня, чтобы на него взглянуть.
- Слушай, сержант, - начал один из них, - Можно нам посмотреть тот магазин, о котором все говорят?
- Конечно, - ответил я с гордостью, предлагая магазин к осмотру.

Они внимательно рассмотрели магазин, передавая его из рук в руки. Затем один из них обтер им своё тело, как будто это был талисман.
- Хочешь за него 50 баксов? - спросил он, медля возвращать магазин.
- Спасибо, но он не продаётся.
- Я тебе дам сотню, - настаивал он.
- Нет, - твёрдо ответил я, - Это особый сувенир, который я планирую забрать домой. Кроме того, силу магазина нельзя купить. Это должен быть подарок или пожертвование.

Он странно на меня посмотрел, как будто в моих словах был смысл, а затем вернул мне магазин. Мои парни знали, что я прикалываюсь, но если бы суеверный джи-ай решил, что можно купить удачу, то он мог бы сделаться беспечным и подвергнуть себя опасности.
Вскоре после того, как наша рота расположилась, меня настигла длинная рука военного закона. 15-й параграф, который я получил за сон на посту, когда мы стояли на равнинах, требовал моей подписи, чтобы он стал частью личного дела. Капитан Хартвелл помахал документом у меня перед лицом, требуя, чтобы я подписал признание вины.
- Я это не буду подписывать, - сказал я, глядя в сторону, - Никто меня не разбудил, как я мог проснуться?
- Все остальные замешанные уже подписали, потому что они поняли, что были неправы, - отчитывал он меня, - Если вы откажетесь, то я лично прослежу, что дело дойдёт до трибунала.
- Но меня никто не разбудил, - взмолился я, зная, что он просто хотел меня припугнуть, чтобы я подписал.
- Сон на посту в зоне боевых действий - это серьёзный проступок. Если вы не хотите, чтобы у вас настали тяжёлые времена, вам лучше это подписать.

"Тяжелые времена" были волшебным словом. Если бы для меня дело закончилось заключением, то мне пришлось бы дослуживать время, проведённое в тюрьме, чтобы закончить командировку. Не желая ни одной лишней минуты провести во Вьетнаме, я подписал бумагу. Сидя в нескольких ярдах от меня, сержант Крол одарил меня дьявольской улыбкой, просто чтобы дать мне понять, как делаются дела в армии. Я презирал сам себя за то, что доставил Кролу такое удовольствие.
За 8 дней до нашего прибытия на базу "Эйрборн" яростная ночная атака СВА привела к гибели 12 американцев и 31 вражеского солдата. Нашим делом стали восстановление и оборона базы до тех пор, пока она снова не превратится в грозный боевой пост. Работа началась с постройки более мощных бункеров и более глубоких стрелковых ячеек. Однако, нам надо было смотреть внимательно, где мы роем, потому что после нападения некоторые мертвые СВА были похоронены там, где они пали.
Я делил бункер с Говардом Сайнером, Стэнли Элконом и Фредди Шоу. Судьбе оказалось угодно, чтобы наш бункер расположился прямо над мёртвым СВА. Когда я начал рыть землю, моя лопата наткнулась на что-то, что я принял за корень дерева. Вместо этого то, что я вытащил из земли оказалось частично разложившейся рукой. Никто из нас не хотел копать глубже, так что мы закончили работу с самой мелкой из всех боевых позиций, в которую можно было только заползти. От мысли о том, что мы спим поверх СВА, или его частей, нас продирал мороз. Поэтому мы спали на крыше, а свободное время проводили где-нибудь ещё.
После того, как восстановление бункеров закончилось, мы работали у проволочных заграждений со стороны джунглей, уничтожая растительность для лучшего обзора на местность. Вырубка деревьев стала поучительным занятием. Всего в 200 футах от заграждений мы нашли вражеский наблюдательный пост, построенный высоко на дереве. Должно быть, СВА использовали этот крошечный насест на дереве, чтобы собирать информацию для своего нападения на базу. Прежде, чем мы её разломали, капитан Хартвелл убедился, что все видели наблюдательный пост, который продемонстрировал нам, насколько наглыми могут быть СВА и насколько ленивы наши часовые, раз не заметили его раньше.
Как раз во время расчистки местности произошла моя последняя встреча с сержантом Бёрком, тем унтером, который меня заложил за то, что мы прятались в кустах у Фонг Дьен. Наши два отделения стояли на крутом склоне, сжигая кучу веток. Я работал вместе со своими бойцами, тогда как Бёрк стоял в стороне, гавкая приказы своим. Я нарубил веток и бросал их в огонь, когда подошёл Бёрк.
- Сержант Викник, - начал он саркастически, - Я вижу, что вы снова подаёте плохой пример того, как должен себя вести унтер-офицер. Ваша работа - отдавать приказы, а вашим подчинённым положено их исполнять. Звание даёт вам привилегию наблюдать за работой своих подчинённых.

Я просто не мог поверить, что Бёрк действительно это сказал.
- Ты серьёзно? - выпалил я в ответ, раздражённый его поведением, - Что даёт тебе право думать, что звание сержанта делает тебя лучше твоих солдат? Какую бы задачу мы ни выполняли, я пытаюсь действовать сообща, чтобы каждый знал, на кого он может положиться. Но ты этого не понимаешь. Ты превратился в дорвавшегося до власти тирана.
- Я тебе уже говорил, - ответил он с кривой улыбкой, - Существует неписаный закон насчёт споров между сержантами на виду у личного состава. Если ты не прекратишь, я буду вынужден снова доложить о тебе.
- Это единственное, что у тебя хорошо выходит, Бёрк - стучать на своих товарищей.

Мне стоило бы умолкнуть и отойди, но он меня так раздражал, что я продолжал:
- Скажи-ка мне, Бёрк, ты меня заложил, чтобы отвлечь внимание от себя, или потому что чувствовал от меня опасность?

Бёрк не ответил. Ему не нравилось, что я грублю ему перед лицом его отделения, но он определённо наслаждался, провоцируя меня. Он двинулся дальше:
- Если ты считаешь себя обязанным работать со своими подчинёнными, - предложил Бёрк, положив руку мне на плечо, - то хотя бы выполняй работу правильно. Давай, я покажу тебе правильную методику сжигания веток.
- Убери с меня свои ёбаные лапы, - процедил я сквозь стиснутые зубы, сбросив его руку.

Дурацкая улыбка Бёрка показывала, насколько он наслаждался каждой минутой моей злости. Затем, разговаривая так, как будто бы я был умственно отсталым, он подобрал несколько веток бросил их в огонь.
- Это делается вот так. Сначала ты берёшь маленькие веточки и бросаешь их в костёр. Потом ты бросаешь сверху ветки побольше, чтобы их придавить. Сперва маленькие, потом большие. Уловил?

Я не мог выносить его кривляний, так что я отвернулся, делая вид, как будто его больше не существует. Однако, раз всеобщее внимание было обращено на нас, Бёрк чувствовал, что он должен сделать что-то выдающееся, чтобы и дальше управлять нашим спором.
- О, - продолжил Бёрк, обращаясь к моей спине, - Я забыл показать тебе ещё одну вещь. Когда ветка обгорает с одного конца, как вот эта...
Он вытащил горящую ветку и потряс ей у меня над головой, так что горящие угольки посыпались на мои голые плечи.
- Аарррргх! - закричал я, стряхивая горящую золу с обожжённой кожи, - Ты ёбаный мудак! Что за хуйня с тобой творится?
- О-о-о, сержанту Викнику бо-бо? - спросил он, истерически смеясь.

Это все решило! Бёрк, в конце концов, нажал не на ту кнопку, и мне захотелось возмездия. Когда я поднял топор и ухватил его, словно бейсбольную биту, все отскочили назад, кроме Бёрка.
- Последний раз ты ко мне доёбываешься! - закричал я ему.
- Спокойно, спокойно, - сказал он, покачивая указательным пальцем, чтобы меня подразнить, - Не слишком ли ты разгорячился?
- Я тебе покажу, блядь, как я разгорячился!

С боевым воплем "И-И-И-ЭХ!" я запустил в него топором, чуть-чуть не попав ему в голову. Бёрк пригнулся к земле как раз вовремя. Стояла полная тишина, когда топор упал среди деревьев далеко ниже нас. Бёрк был искренне напуган, когда он поглядел на меня, ожидая, что будет дальше. Я молча смотрел на него, чтобы удостовериться, что он меня понял. Затем я повернулся и отошёл к периметру базы. Когда я дошёл до проволочного заграждения, там стоял капитан Хартвелл. Он был свидетелем всего инцидента.
- Тебе повезло, что ты в него не попал, - заметил мне Хартвелл.

Я посмотрел назад, на Бёрка и махнул рукой:
- Это ему повезло.
- В самом деле? Пожалуй, мне стоит добавить оскорбление действием к твоему 15-му параграфу. Или, может быть, оштрафовать за помощь противнику?
- Помощь противнику? - спросил я, не понимая, - Что вы имеете в виду?
- Прямо сейчас от этого топора больше пользы для СВА, чем для нас. Когда остынешь, спустись вниз и найди его.
- Есть, сэр, - промямлил я в ответ.

Это был впечатляющий пример расстановки приоритетов. Если бы я захотел, то убил бы человека, но капитан больше беспокоился об утраченном топоре. Учитывая, какого мнения я был о Бёрке, мне пришлось почти согласиться с мнением Хартвелла.
Больше сержант Бёрк никогда со мной не разговаривал. Мы прослужили год в одной и той же роте, и я видел его лишь издали. Я думаю, он по-настоящему боялся, что я достаточно ненормальный, чтобы его убить.
Наше пребывание на огневой базе "Эйрборн" стало приятной сменой обстановки после вылазок вокруг Фонг Дьен. Мы, однако, не могли избежать принятых в армии дурацких заданий. От нас требовалось заниматься уборкой, чисткой сортиров и проходить осмотры бункеров. Наши дни были заняты наполнением мешков землёй, отодвиганием края джунглей и выходами на короткие патрулирования. Свободного времени почти не было. Наверное, в этой деятельности заключался армейский способ отвлечь нас от мыслей о доме.
Дневное время на огневой базе проходило тяжело физически, а ночи стали испытанием для психики. Самое вероятное время для вражеского нападения было с полуночи до рассвета, так что нам редко удавалось выспаться, потому что капитан Хартвелл зачастую держал нас в 100% готовности по 4 часа кряду. Когда нам разрешали поспать, то, казалось, в то же время артиллеристы получали огневую задачу. Снаряды могли выпускаться всего минуту, или же стрельба длилась часами. Чаще да, чем нет, орудия нацеливались над нашим неглубоким бункером, так что каждый залп вытряхивал нас из сна.
Самым крупным недостатком в нахождении на базе огневой поддержки было то, что для врага мы сделались "сидящей уткой". И хотя нас не атаковали напрямую в то время, как я находился там, однажды ночью нас обстреляли из миномёта. СВА выпустили 4 мины по территории базы, засчитав себе прямое попадание в один из бункеров и убив троих джи-ай, которые спали на своей боевой позиции на крыше бункера. Те трое не успели понять, чем их убило. Утром их изуродованные тела нашли висящими на заграждении из мешков, словно тряпичные куклы. Это было мрачное и угнетающее зрелище.
У нас не было специальных мешков для тел, так что мы кое-как замотали убитых в пончо. После того, как тела были перенесены на вертолётную площадку для увоза, что-то заставило меня прийти на то место, где они лежали. Их ступни нелепо покосились в одну сторону, и у каждого на торчащей из-под пончо ноге был опознавательный ярлычок, привязанный к правому ботинку. Я не смог разобрать их имён и не видел их лиц, что было и к лучшему.
И хотя гибель солдат от миномётного обстрела шокировала нас, впечатление вскоре поблёкло по мере возобновления обычных дел на базе. Так или иначе, у специалиста Харрисона - того джи-ай, который заявил, что чует мёртвую девушку ВК, что мы убили около Фонг Дьен - съехала крыша. Он стал психически неустойчивым, а мы этого не понимали. Мы с интересом смотрели, как он взвалил на себя боеприпасы и объявил:
- Я собираюсь добыть несколько СВА. Вы что, не видите, как они на нас смотрят из-за деревьев?
- Конечно, Харрисон, - засмеялся Фредди Шоу, - они ещё корчат нам рожи!
- Пленных не брать! - крикнул Стэн Элкон.

Мы все расхохотались. 5 секунд спустя мы перестали смеяться и ошеломлённо смотрели, как Харрисон перескочил проволочные заграждения и вломился в джунгли. Скрывшись из виду, он завопил "Джеронимо!", а затем осыпал джунгли полным магазином пуль из М-16, закончив свой натиск несколькими гранатами. Два отделения бросились спасать Харрисона на тот случай, если СВА действительно были там. Когда мы его нашли, Харрисон пожаловался, что гуки сбежали, увидев его приближение. Харрисон подвергал риску всю базу, также, как и самого себя. Безопаснее всего было бы отправить его в тыл для психиатрического освидетельствования или просто занять его чем-нибудь в Кэмп-Эвансе, пока не закончится командировка.
- Они отправляют меня в тыл? - кричал он, возражая против своего перевода, - Ведь эти сраные мамкоёбыри прекрасно знают, где у нас война!
- Ты с ума сошёл? - ругались мы на него, - Большинство пехотинцев проводят всего пару дней в тылу перед отправкой домой. А у тебя будет почти месяц.
- Им меня не провести, - продолжал он, широко раскрыв глаза, как будто желая подчеркнуть свою мысль, - Они меня отправляют обратно в Кэмп-Эванс, потому что гуки роют туннели под взлётную полосу, и я им нужен, чтобы выкурить их оттуда.

Бедняга совершенно съехал. За прошедшие 11 месяцев боёв он перегорел. Позднее в тот же день вертолёт привёз нам 2 новичков и приготовился увезти Харрисона. Большинство парней испытывали суеверия насчёт того, чтобы находиться рядом с сумасшедшим, так что я оказался одним из немногих, кто потрудился прийти попрощаться. Кроме того, я был его командиром отделения, я чувствовал себя обязанным его проводить.
Харрисон сидел в вертолёте, глядя на меня с глупой улыбкой. Когда мы пожали друг другу руки, он притянул меня к себе, тихо сказав: "Все думают, что я ненормальный, а мне поебать. Я ненормальный ровно настолько, чтобы вытащить свой зад из поля. Ха-ха.". Его горящий взгляд упёрся в мой.
Когда вертолёт оторвался от земли, я рассмеялся про себя. В итоге, Харрисон вовсе не сошёл с ума. Своим поступком одурачил всех, даже меня. Он был просто "старичком", который видел столько дерьма, что решил совершить отчаянный поступок, чтобы выбраться из поля. Его план сработал так гладко, что я решил оставить его в секрете. Как знать, может быть, однажды мне придётся проделать такой же трюк, чтобы спастись.
Один из прибывших новичков оказался нашим новым командиром взвода, сменившим лейтенанта Брукнера. 2-й лейтенант Энтони Пиццуто был итальянцем с детским лицом, он происходил из какого-то городка в штате Айдахо, о котором никто никогда не слышал. Выпускник колледжа, планирующий сделать большую военную карьеру, он не особо стеснялся озвучивать своё мнение о том, что служба во Вьетнаме подготовит почву для его будущего успеха. Однако, я не знал, каким образом он собирался достичь своей цели, потому что Пиццуто не интересовали встречи с личным составом взвода. Вместо этого он провёл несколько дней в беседах наедине с Хартвеллом и Кролом.
Другим новичком был рядовой 1-го класса Деннис Силиг. Это был привлекательный мускулистый парень, который держался совсем не так беспокойно, как среднестатистический новичок, прибывший в поле. Он держался расслабленно и дружелюбно, и сразу заговорил с некоторыми парнями.
- Привет, Силиг, - сказал я, представляясь, - Я сержант Викник, твой командир отделения. Где ты жил в Большом Мире?
- Ланкастер, штат Нью-Йорк, - ответил он, пожав мне руку и крепко её стиснув.
- Ну и хватка у тебя! Ты качаешься?
- Нет, - он слегка рассмеялся, - В колледже я много занимался спортом, чтобы держать себя в форме.
- Ты из колледжа? - спросил я, озадаченный, - Тогда какого чёрта ты делаешь в армии? Ты что, отказался от отсрочки?
- Я больше не мог платить за обучение, так что бросил его. Просто удивительно, насколько быстро меня забрали.
- Пожалуй, вам с Говардом Сайнером стоило бы держаться вместе, - пошутил я, - Его тоже выперли из колледжа.

Никто не удивился, что Силиг и Сайнер быстро сдружились. То, что оба они выросли в Нью-Йорке, имели за плечами сходное образование и увлекались профессиональным спортом, создало естественную связь.
Восстановление огневой базы "Эйрборн" завершилось, и нашим следующим заданием стала отправка на месячное патрулирование в горы А Шау на северном конце долины. В наше отсутствие другие роты нашего батальона должны были охранять базу, сменяясь каждые две недели.
Наш выход с базы огневой поддержки должен был быть обычным делом. Вместо этого он окончился фиаско. В отсутствие природных полян, достаточно обширных, чтобы принять вертолёт, зона высадки должна была быть расчищена. Было выбрано место на узком горном хребте, который был виден с базы. Пятиминутный артиллерийский обстрел размолотил это место, чтобы облегчить расчистку местности от деревьев и распугать всех притаившихся там СВА. Подразделения роты "Е" высадились в джунглях, чтобы обеспечить безопасность бригады пильщиков, вертолёты "Кобра" патрулировали небо. Когда 10 джи-ай уже находились на земле, всё шло по плану до тех пор, пока третий вертолёт не завис над зоной высадки. Едва бойцы начали спускаться по тросам, спрятавшиеся солдаты СВА открыли по машине огонь, намереваясь сбить его и заблокировать зону высадки.
Пилоту прострелило обе ноги. Бортстрелки ответили на стрельбу, поливая джунгли длинными очередями пулемётного огня. Пока второй пилот пытался совладать с управлением, солдат роты "Е" спустился на землю прямо посреди яростной перестрелки. Второму повезло ещё меньше. Он был на полпути вниз, когда вертолёт вдруг рванул в небо, вздёрнув его на несколько сотен ярдов в воздух. Джи-ай, висящий в 50 футах под вертолётом мешал второму пилоту совершить манёвр уклонения, что позволило СВА сделать несколько попаданий в вертолёт. Когда машина задымилась и начала терять высоту, второй пилот повернул её к огневой базе. Когда вертолёт с воем помчался прямо на нас, мы попрятались в укрытия, предполагая, что он может рухнуть в любом месте крошечного форпоста. Второй пилот удерживал курс, что позволило болтающемуся джи-ай приземлиться на ноги и соскользнуть с троса. Это почти сработало, но джи-ай так перепугался, что, коснувшись земли, забыл отцепиться. Импульс протащил его головой вперёд по крыше бункера, забросив в проволочную спираль. Солдата госпитализировали с порезами, синяками и шоком. Попытка второго пилота приземлиться на вертолётную площадку оказалась не более успешной. Вертолёт рухнул на насыпь и повалился на бок. Чудесным образом, он не загорелся и экипаж спасся, не получив новых ранений.
Тем временем в зоне высадки вертолёты "Кобра" открыли огонь по джунглям и сорвали вражескую атаку. Трое джи-ай были ранены, но не серьёзно. Не осталось ни убитых, ни раненых врагов. Атакующие силы оценивались не более, чем в 10 человек.
Несколько часов спустя расчистка зоны высадки была окончена и операция продолжилась. Мы очень нервничали насчёт высадки, но наша рота десантировалась без происшествий. После того, как улетел последний вертолёт, вокруг наступила мрачная тишина.
- А Шау - это очень плохое место, - высказался Ту Хыонг, туземный разведчик, которого мы взяли с собой, - Боку СВА. Очень, очень плохо.

От его слов волосы у меня на шее встали торчком. Будучи бывшим солдатом СВА, Хыонг переживал, что с ним станет, если его возьмут в плен. Нас его унылые размышления тоже не слишком вдохновляли.
Поскольку СВА знали, где мы находимся, было слишком опасно оставаться вблизи зоны высадки, потому что они запросто могли атаковать нас или обстрелять из миномётов. Единственным вариантом для нас было уходить в джунгли. Когда наше головное отделение выдвинулось, они наткнулись на хорошо натоптанную узкую тропу, пролегающую по вершине хребта. Вдоль тропы тянулись несколько телефонных кабелей СВА, оборванных во время артиллерийской подготовки. Мы подключились к линиям, надеясь перехватить сообщение, которое наш разведчик сможет перевести, но линии не использовались. Вместо того, чтобы ждать сеанса связи, который мог никогда не наступить, мы решили следовать по кабелям.
Мы медленно продвигались примерно четверть мили, пока длинная очередь из АК-47 не заставила нас броситься на землю. Пули попали в нашего головного, рядового 1-го класса Кристоффа, и сильно его ранили. Он наткнулся на хорошо замаскированный комплекс бункеров, где один или два солдата СВА поджидали нас в засаде. Мы ответили огнём, но вражеских выстрелов больше не слышалось и солдат мы не видели. СВА дали нам попробовать на вкус свою смертоносную игру "стреляй и беги". Кристофф был в тяжёлом состоянии с ранениями в обе ноги и низ живота. К счастью, зона высадки была достаточно близко, чтобы мы смогли донести его для срочной эвакуации.
При обыске комплекса обнаружились 20 бункеров и командный пункт, достаточно места, чтобы разместить 50 или более человек. Мы заключили, что это место использовалось для отдыха, потому что оно не давало военных преимуществ и там не было боевых позиций. Для многих из нас это оказался первый увиденный вражеский комплекс бункеров, и нас впечатлила изобретательность СВА в обустройстве этого места. Небольшой ручеёк, протекающий через комплекс, снабжал его питьевой водой. Там имелись три походного типа кухни, на каждой по нескольку маленьких деревянных чашек, расставленных на камнях вокруг. Комплекс эвакуировался в то время, пока расчищали зоны высадки. Горстка СВА могла остаться, чтобы напасть на пильщиков, пока главные силы скрывались. Бункеры были 5 футов глубиной, каждый их них достаточно просторен, чтобы вместить пятерых солдат. Плетёные вручную тростниковые тюфяки, приподнятые на 5 дюймов над уровнем пола обеспечивали защиту от сырости для удобного сна. Вырытые в стенах полки для хранения теперь были пусты. Уложенные рядом трёхдюймовые брёвна, покрытые футом земли образовывали потолок. На крыше были высажены растения из джунглей, чтобы бункер нельзя было заметить с воздуха.
Командный бункер выглядел совсем иначе. Он был вдвое больше остальных и состоял из двух подземных комнат. Одна комната, очевидно, предназначалась для старшего офицера, и другая - для его адъютанта. Поверх командного бункера стояла хижина с тростниковой крышей, служившая местом для собраний. Внутри стояли две самодельные скамьи и деревянная табуретка.
Кабели связи, по которым мы следовали, вели в командный бункер и свободно свисали с углового столба, где раньше был полевой телефон. Ещё один пучок кабелей выходил из хижины и уходил вдоль тропы. Мы прошли 500 футов вдоль этих кабелей до места, где они были обрезаны. Отступающий противник, должно быть, забрал остальной кабель с собой.
СВА имели 3 существенных преимущества перед нами: они знали местность, нашу численность и наше примерное местоположение. Не желая набрести ещё на одну засаду, мы сошли с тропы, чтобы прорубить свой собственный путь в джунглях. Таким образом мы надеялись суметь застать врага врасплох, вместо того, чтобы он застал нас.
Чтобы пробраться сквозь подлесок, наш головной с мачете рубил всё, что попадалось на пути. Новый маршрут должен был скрывать нас, но постоянный стук мачете возвещал о нашем приближении. Что ещё хуже, густая растительность затрудняла движение так, что мы еле ползли, отчего на приходилось менять уставшего головного каждые 15 минут. Пробираясь, мы вдруг осознали, насколько неудобен неплотно упакованный рюкзак. Свисающие лианы, казалось, имели когти, которые цеплялись за любой торчащий из рюкзака предмет. Фляги сползали, пулемётные ленты расцеплялись, а каски сбивало с головы. То и дело ветка, отпущенная идущим впереди солдатом, хлестала меня по лицу. К тому времени, как я приходил в себя, он уже исчезал в густых джунглях и мне приходилось играть в догонялки.
В конце концов листва стала слишком густой, чтобы продолжать путь, так что мы расположились на ночь. Невозможно было построить оборонительный периметр, так что мы просто сжались в кривую линию из позиций по три человека. Никто не утруждал себя установкой "клайморов" или фальшфейеров, потому что враг никак не мог подобраться к нам незамеченным. Плотные джунгли оказались эффективнее проволочных заграждений. Под густыми кронами деревьев, заслонявшими небо, быстро стемнело. Всю ночь дул приятный лёгкий ветерок. Фосфоресцирующие грибы на земле источали рассеянный свет, достаточно яркий, чтобы оценить обстановку. Было жутко, как в аду.

Через несколько часов после того, как мы расположились, часовой разбудил всех, потому что услышал вдали странный шум. Казалось, что слабоумный СВА ломано выпевает "fuck you", но вместо этого выходит "tuct-oo". Пронзительный вскрики становились громче, приближаясь к нашим позициям. Действительно ли они знали, где мы находимся? Все приготовились к бою. Внезапно прямо напротив нас ящерица в фут длиной вскарабкалась на дерево и издала несколько визгливых воплей: "fuck you! fuck you!". Мы расхохотались над собственным страхом. Это необычное создание кричало, словно человек, прокладывая в темноте свой путь в поисках еды или компании. Мы почти каждую ночь радовались встречам с этими безобидными рептилиями, которых прозвали "ящерицы-fuck you".
На следующее утро мы продолжили прорубаться, пока не наткнулись ещё на одну тропу СВА. С того дня мы следовали по готовым тропам, потому что это было проще и быстрее, хотя, по-видимому, не безопаснее. Кроме того, в поисках противника у нас не оставалось иного выбора. СВА можно было найти на тропах или около них, а не посреди спутанного подлеска.
К тому времени рота достаточно далеко отошла от зоны высадки и зашла достаточно глубоко в джунгли, где СВА уже не могли быть так уверены в нашем местонахождении и теряли одно из своих главных преимуществ перед нами. Это предоставляло нам возможность прибегнуть к нашему собственному способу ведения войны на тропах. Пока наши главные силы медленно продвигались, отделения по очереди оставались позади на пятнадцать минут. Эти солдаты обеспечивали прикрытие с тыла и подали бы предупреждение в том случае, если бы за нами следили. Если мы натыкались на пересечение троп или пригорок, дающий хорошую зону обстрела, мы устраивали засады силами взвода на весь день. В сумерках все снова группировались в единую роту. Несмотря на надёжность такой тактики, мы ни разу не видели солдата СВА, что давало повод думать, что мы от них действительно ускользнули.
По мере того, как мы протискивались всё дальше по джунглям, растительность редела и местность становилась всё более пересечённой. Тропа следовала по гребню горы с такими крутыми склонами, что это было всё равно что идти по коньку на крыше сарая. Это вынуждало нас строить свои овальные ночные периметры прямо на тропе. Все наши пулемёты устанавливались на тропе, чтобы обеспечить максимальную плотность огня на наиболее вероятном пути приближения противника. Судя по ландшафту, казалось маловероятным, чтобы враг мог подойти откуда-то ещё, кроме тропы. Но для безопасности мы ещё ставили мины "клаймор" и сигнальные фальшфейеры.
Мы расходились на позиции по 4 человека по крутому склону, врезаясь каблуками в землю. Лёжа практически вертикально, мы и понятия не имели, как нам спать, не скатившись вниз. Требование тишины не позволяло нам окопаться или выровнять землю. Единственное, что оставалось - положить рюкзак на подножие дерева и спать, повиснув поверх него.
Ротному КП не приходилось задумываться над такими сложностями, потому они расположились посреди тропы, где земля была ровной и удобной для сна. Однако, в его расположении имелся один изъян. Если бы на нас напали, КП был бы наиболее уязвим для противника. К счастью, ночи проходили хоть и без удобств, но и без происшествий.
Каждое утро нашим первым заданием было собрать все фальшфейеры и "клайморы". Эти устройства ставились примерно в 50 футах от периметра, так что двое человек за раз выходили их собрать. Рядовой 1-го класса Норман Кеока, по происхождению гаваец, которого на первый взгляд можно было принять за вьетнамца, вдруг почувствовал, что за ним следят. Когда он поднял голову, по заметил двух вооружённых солдат СВА в 75 футах от себя, идущих к нему. Гуки, должно быть, думали, что наш парень был одним из них. Кеоке потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что происходит, потому что никто не мог ожидать, что СВА выйдут прямо на него. Внезапно вражеские солдаты поняли, что они находятся практически над американскими позициями. В тот миг, когда СВА повернулись, чтобы убежать, Кеока открыл по ним огонь. Позади него ещё дюжина джи-ай инстинктивно к нему присоединились. Односторонний ураган огня был плотным, но не точным. Солдаты стреляли им вслед ещё несколько сот ярдов, но вражеские солдаты сбежали.
Капитан Хартвелл собрал 20 человек, чтобы продолжить преследование. Сомневаясь в разумности решения следовать по тропе, я попросил нашего лейтенанта предложить другую тактику.
- Лейтенант Пиццуто, - начал я, - эти двое гуков могли быть авангардом более крупных вражеских сил, и, поскольку стрельба выдала наше расположение, они, возможно, могут ожидать, что мы начнём их искать. Мы можем наткнуться на засаду.
- Что вы предлагаете? - спросил он почти безразличным голосом.
- Я думаю, что первое, что нам следовало бы сделать - вызвать сюда артобстрел. В любом случае, растительность выглядит достаточно редкой, чтобы два отделения могли пройти параллельно тропе на сотню футов или около того. Таким образом мы сможем получить представление о том, что нас там ждёт.
- Я не пойду к капитану с дурацкими идеями вроде этой, - сказал он снобским тоном, - Меня предупреждали о вас и о том, что вы считаете необходимым оспаривать нашу тактику. В отличие от вас, я полностью доверяю решению капитана. Он знает, что делает.

Когда патруль выдвинулся в путь, я не сказал больше ни слова, надеясь, что я напрасно переживал.
Спустя несколько минут после того, как последний солдат покинул периметр, раздался мощный взрыв, за которым последовала частая стрельба из АК-47 и М-16. Остальная часть роты беспомощно сидела на месте, пока короткая перестрелка не угасла. Через несколько минут патруль вернулся, неся пойнтмэна с ужасными ранами в лицо и шею. Я был потрясён, узнав в нём того джи-ай, который обтёр себя моим исковерканным магазином от М-16 с Гамбургер-Хилл. Второму джи-ай прострелило плечо, но он мог идти самостоятельно.
Прежде, чем я успел сказать Пиццуто "я тебе говорил", нашему взводу приказали следовать по тропе. Мы тут же отправились в путь, в голове шли Говард Сайнер, Стэн Элкон и я, меняясь по очереди, не наступая на саму тропу и прячась за деревьями. Мы добрались до места засады, не встретив сопротивления. Прямо впереди на развилке тропы стоял маленький бункер. Мы осторожно подползали ближе, пока Сайнер не вытащил из гранаты чеку и не бросился к укреплению. Он перекатился по земле и забросил гранату во вход. Спустя несколько секунд проём изрыгнул дым и обломки. Затем Сайнер выпустил внутрь автоматную очередь. Мы с Элконом бросились Сайнеру на помощь, но бункер был пуст. Гуки подорвали миной первый патруль и убежали. Путь к отступлению позади бункера позволил им уйти незамеченными. Нельзя было сказать, какой дорогой они ушли, так что мы оставили одно отделение охранять развилку, а остальные вернулись к ротному периметру.
Для раненых был вызван медэвак, но низкая и плотная пелена облаков помешала вертолёту найти нашу позицию. К тому времени, как вертолёт нас нашёл, прошёл час и пойнтмэн умер. Когда вертолёт завис над нами, мы открыли огонь по джунглям, чтобы подавить всех СВА, подошедших достаточно близко, чтобы по нам выстрелить. В это время мёртвого пойнтмэна и раненого джи-ай подняли наверх в корзине. Мне было так тошно, что я выплеснул своё раздражение, стреляя по небольшому деревцу до тех пор, пока оно не упало.
После того, как медэвак улетел, наша рота двинулась дальше по тропе. Наш взвод замыкал строй, так что мы молча смотрели, как остальные проходят мимо. Лейтенант Пиццуто подошёл с глупой улыбкой на лице.
- Это тот же тип сопротивления, что 3/187 встретил во время продвижения по Гамбургер-Хилл.
- Откуда вы знаете? - спросил я недоверчиво.
- Я читал отчёт о бое перед тем, как отправиться в поле.
- В самом деле? - сказал я неприязненно, - Послушайте, большиство из нас побывали на той горе и мы не настроены пройти то же самое ещё раз. Чёрт, вы же там даже не были. Вы не знаете, каково там было.
- Это неважно. Наша работа - находить и уничтожать противника. Если для этого потребуется ещё один Гамбургер-Хилл, мы просто это сделаем.

Не было смысла что-то доказывать Пиццуто. Он был точно таким же узколобым, как и все остальные лайферы.
Вечером того же дня мы расположились на ночь на вершине холма, где 3 маленькие тропинки примыкали к главной тропе. Место было идеальным для оборонительной позиции, с пологими склонами, редким подлеском и мягкой почвой для рытья ячеек. Примерно за час до темноты полил проливной дождь и спустился густой туман. Видимость стала почти нулевой и от плотного дождя, падающего на листья, стало невозможно засечь какое-либо движение за пределами периметра. Погода заставила нас поддерживать готовность 50% всю ночь.
К утру дождь и туман не прекратились. У каждого бойца имелось пончо, но после целой ночи постоянного дождя почти все были мокрыми, замёрзшими и несчастными. Несколько человек ночью поставили палатки из пончо, но капитан Хартвелл приказал разобрать их, потому что воду, блестящую на мокрой резине, могли заметить СВА. Он также считал, что мы не сможем быть полностью начеку, если будем думать о том, чтобы оставаться сухими. Однако же, противопалаточные правила действовали только для позиций на периметре. Наши командиры поставили свои палатки из пончо, утверждая, что они им нужны, чтобы держать в сухости карты и рации. Это было, по всей видимости, правдой, но явно двойные стандарты раздражали - особенно потому что лейтенант Пиццуто и его радист выходили под дождь только когда это было абсолютно необходимо. Самая жопа была, когда Крол натянул в своей палатке гамак, чтобы ему не приходилось лежать в грязи, как нас всем.
От мокрой погоды оживилась местная лесная живность. Повсюду были кровососущие пиявки в два дюйма длиной. Эти гнусные маленькие ночные создания мастерски присасывались к обнажённой коже, и их невозможно было заметить до утра. Единственный способ заставить пиявку ослабить хватку - прижечь её сигаретой или брызнуть на неё комариным соком. Невидимые пиявки насасывались кровью так, что раздувались вдвое против своего обычного размера, пока, в конце концов, не отваливались. Единственным свидетельством их нападения становился кровоподтёк размером с горошину, который проходил через несколько дней. Для защиты рубашки заправлялись в штаны, штаны в ботинки, а рукава раскатывались и застёгивались. Самая смешная встреча с пиявкой случилась, когда одна из них присосалась Ленни Персону чуть ниже нижней губы, пока он спал. Когда Ленни её заметил, он ударился в панику и принялся скакать, пытаясь оторвать скользкое создание. Каждый раз, когда Ленни дёргал пиявку, его губа оттягивалась, насколько возможно. Зрелище было просто умора, но Ленни был совершенно потрясён этой "вампирской пиявкой", как он её называл. Меткая струйка "комариного сока", наконец, завершила этот эпизод.
Как бы мокро ни было, но мы продолжали высылать патрули 2 - 3 раза в день. Один взвод поймал в засаду 3 вражеских солдат, убив двоих и ранив третьего. Раненый СВА получил ранение в спину и не мог двигать ногами. Чтобы оказать ему первую помощь, медик разрезал его штаны. Когда медик закончил работу, от штанов почти ничего не осталось, чтобы надеть обратно, так что СВА лежал голым ниже пояса. Вражеский солдат был молодым, возможно, ему не было 20, и совершенно беспомощным. Он был перепуган до смерти от того, что его окружало столько американцев. Наш туземный разведчик не сумел получить от него никакой информации кроме того, что он не знает, где находится и почему его друзья его бросили. Он, должно быть, не знал, что его компаньоны убиты. Нервный, раненый и полуголый, СВА мог сделаться мишенью для актов жестокости, но никто его не трогал. Молодой солдат был просто военнопленным, требующим охраны 24 часа в сутки.
От скверной погоды время тянулось медленно. Когда взвод выходил на патрулирование, остальная рота просто сидела без дела. Всё промокло, так что мы не могли играть в карты или писать письма. Большинство парней варили горячий шоколад или кофе или ели пайки. Мы не трудились ограничивать себя в еде, потому что думали, что погода наладится вовремя для обычного снабжения раз в 3 дня. Дни проходили, и почти у всех еда закончилась. Первый день без обеда был ещё ничего, но на второй день голод взялся за нас как следует. Впервые я осознал, сколь могучую силу представляет собой пустой желудок. Кофе и шоколад давно закончились, и наш аппетит не удовлетворялся простой водой. В той местности, наверное, были съедобные растения, но никто не знал, какие именно. Нужда в еде низвела нас до того, что мы разжёвывали и глотали жвачку, поедали сахар из одноразовых пакетиков, и, как последнюю надежду, ели зубную пасту. Чтобы поддержать свой дух, мы спорили о том, какая паста наиболее питательна - с флюоридом или с мятным вкусом. Съев по полтюбика, никто уже не задумывался, придётся ли ещё чистить зубы. Проблемы с едой выявили в людях самые гнусные черты. Один предприимчивый джи-ай продавал свои припасённые пайки тому, кто даст самую высокую цену. Он заработал некоторую сумму, но в процессе лишился нескольких друзей.
Когда пришла очередь моего взвода идти в патруль, лейтенант Пиццуто решил, что мы пройдём по одной из маленьких тропинок, расходившихся от главной тропы. Тропинка привела нас к крутому обрыву, где СВА могли бы поставить наблюдателя, чтобы следить за происходящим на следующем холме. На обрыве никого не было, потому что в таком тумане не было видно даже самого холма. Мы спускались с обрыва по диагонали, пока земля не выровнялась. Когда мы достигли дна, то обнаружили, что находимся на краю небольшого комплекса бункеров СВА. Мы быстро рассеялись, чтобы обыскать территорию, и Фредди Шоу нашёл опрокинутую миску риса рядом со входом в бункер. На тот случай, если внутри прятался СВА, внутрь забросили гранату. После взрыва Шоу проверил бункер. Он оказался пустым.
К каждому бункеры мы приближались тем же способом: осторожно подкрадывались, забрасывали гранату, дожидались взрыва и затем проверяли. Там не было СВА. Они, должно быть, увидели или услышали наше приближение и смылись. Мы закончили обыск местности, но не нашли ничего, о чём стоило бы доложить.
Мы двинулись обратно по тропе, но по мере того, как обрыв становился круче, по нему стало невозможно идти. Мы так растоптали промокшую землю, что она превратилась в скользкую кашу. В отсутствие сцепления все то и дело падали. Единственным способом взбираться было хвататься за корни и лианы и подтягиваться.
Деннис Силиг, тот новичок из Нью-Йорка, упал так, что разодрал себе заднюю часть штанов. Он шёл футах в 10 впереди меня, но из-за крутого склона его задница находилась у меня на уровне глаз. Всякий раз, когда он наклонялся вперёд, чтобы ухватиться за ветку, его яйца оказывались на виду. Мне это казалось забавным и я ухмылялся, когда Силиг обернулся ко мне. Он выглядел несколько озадаченным, по-видимому, переживая насчёт того, что я пробыл в джунглях слишком долго и начинаю считать его задницу привлекательной.
Мы вернулись к ротному периметру измотанные, покрытые грязью и со сморщенными от дождя руками. Я недоумевал, как гуки могут выживать в таких условиях. Когда я добрался до своего места, Говард Сайнер отозвал меня в сторону.
- Слушай, сарж, - прошептал он, - я думаю, тебе надо бы знать, что когда мы сегодня выходили в патруль, у Пиццуто винтовка стояла на "рок-н-ролл".
- Ты уверен? - спросил я, не веря, - Он не может быть настолько тупым.
- Может быть, он испугался.
- Мне поебать на это. А что, если бы он навернулся в грязи? Почему ты мне раньше не сказал?
- Я заметил только когда мы уже почти вернулись.

Я пошёл на КП роты проверить. Винтовка Пиццуто стояла прислонённой к дереву и по-прежнему в режиме автоматического огня. Знал ли он, что его оружие не на предохранителе, или нет, но он нарушил свои обязанности перед остальными, что было слишком важно, чтобы не обратить внимания.
- Лейтенант Пиццуто, - начал я, стараясь быть дипломатичным, - вы в курсе, что ваше оружие находилось в режиме автоматического огня, когда мы были на патрулировании?
- Да, - признал он небрежно, затем отошёл и поставил винтовку на предохранитель, - Я, должно быть, забыл.
- Сэр, там было очень скользко, и вы пару раз упали. Что, если бы ваше оружие выстрелило? Вы рисковали нашей безопасностью.

Я надеялся, что Пиццуто скажет, что я прав, и что в будущем он будет внимательнее. Вместе этого он глянул на Крола, перед тем, как задать мне порку.
- Видите ли, молодой человек, я знаю, что я тут делаю.
- Сэр... - начал я, но он меня оборвал.
- Заткнись, Викник! - закричал он. Крол улыбался в знак одобрения, а Пиццуто продолжал, - Кто вы такой, чтобы меня судить? Я командую этим взводом. Я определяю тактику и то, как она будет осуществляться. И просто для вашего сведения: я поставил винтовку в режим автоматического огня для того, чтобы я мог немедленно вести ответный огонь в том случае, если бы мы попали в засаду.
- Лейтенант, - простонал я, - если бы мы попали в засаду, вам нужно было бы оценить обстановку, организовать оборону и вызвать огневую поддержку. Отстреливаться должен личный состав.
- Такие унтер-офицеры, как ты - это позор, - выпалил он, уходя от темы, - Если ты не опомнишься, я начну процесс твоего понижения до рядового. Понятно?
- Очень понятно, сэр, - вздохнул я, зная, что если меня разжалуют, я окажусь не в том положении, где можно помочь солдатам.
- Отлично. Теперь иди на свою позицию и не донимай меня, если только не случится что-то важное.

Пиццуто и Крол были созданы друг для друга. Вооружённые Силы до мозга костей, только в их случае буквы ВС означали "Выдающиеся Сволочи". С такими людьми как Пиццуто, нам не нужны были атакующие враги. Мы могли сами себя поубивать своей глупостью и невежеством.
По крайней мере, наконец-то случилось что-то хорошее. За ночь небо расчистилось, и закончились шесть дней дождей и туманов. Я никогда не думал, что усыпанное звёздами небо над Вьетнамом может быть столь прекрасно. Оно означало, что вскоре нам доставят провизию.
При первых лучах света мы принялись расчищать посадочную зону. Обычно для этого требовалась бригада из 20 человек и полдня работы, но все знали, что нам везут еду, так что 30 добровольцев выполнили работу примерно за 2 часа. Вертолёт снабжения прибыл в час дня с пайками, боеприпасами и почтой. Также приехали 2 новичков, чтобы занять места 2 джи-ай, убывающих в отпуск. Раненого СВА занесли в вертолёт, но он запаниковал и начал вопить, когда командир экипажа его пристегнул. Это был, по-видимому, его первый полёт на вертолёте и он боялся, что с ним что-то случится, когда они поднимутся в воздух. Я вряд ли мог его упрекнуть. Мне доводилось слышать слухи, что вражеские солдаты, которые отказывались говорить, иногда "выпадали" из вертолётных дверей. Он, наверное, тоже об этом слышал.
Когда пайки были розданы, мы первым делом набросились на наименее желанные блюда, полагая, что настал тот единственный раз, когда они придутся по вкусу. Когда животы были набиты, а письма прочитаны, мы превратились в мирных овечек. Никто даже не вякнул, когда пришла новость о том, что мы пойдём глубже в А Шау, продолжая поиски противника.
Двумя днями позже наш взвод шёл головным, когда СВА обстреляли нас из засады и сбежали. Мы стреляли в ответ, но было очевидно, что враги ушли невредимыми. У нас было двое раненых, рядовой 1-го класса Хоуг и специалист Прю. Их ранения не угрожали жизни, но обоим требовалась эвакуация. После того, как всё утихло, и раненых перевязали, Прю принялся орать в джунгли:
- Гуки, вы всё проебали! Нас всего лишь ранило! Мы едем домой, ёбаные вы ублюдки! А вы останетесь тут навсегда! Ха-ха!

С остатком службы всего в 2 месяца Прю знал, что его раны - это билет домой. Он был так счастлив уехать, что начал раздавать свое снаряжение. К тому времени, как его забрал медэвак, ему осталось увезти лишь М-16, каску и пустой рюкзак. Казалось безумием радоваться ранению, но жизнь пехотинца была самым скверным занятием, какое только можно представить, и некоторые хотели пережить что угодно, лишь бы выбраться.
Мы оставили место засады на тропе, которая выглядела так, как будто ей несколько недель никто не пользовался. Тропа спускалась по склону и вливалась в скоростную трассу СВА. Она представляла собой миниатюрное шоссе с поверхностью из утрамбованной земли и дренажными канавами. Тропа была достаточно широкой для двустороннего велосипедного движения и для перемещения колесных вооружений. Тропа была тщательно укрыта об обнаружения с воздуха - верхушки деревьев были стянуты лианами, формируя свод туннеля. Тропа казалось заброшенной. На ней не было отпечатков ног или шин, и некоторые участки заросли молодыми побегами из джунглей. Низкая активность СВА на столь хорошо построенной трассе представлялась необычной, так что решили двигаться по ней.
По мере того, как мы осторожно продвигались вперёд, листва приобретала тусклый ржавый цвет, растительная жизнь угасала. Чем дальше мы шли, тем хуже становилось. В конце концов каждое растение стояло без листвы. Огромные тиковые деревья, когда-то отбрасывавшие тень на джунгли, стояли неподвижными и голыми, словно зимующие деревья у нас на родине. Джунгли в этом месте были мертвы. Мрачная неподвижность нарушалась лишь когда ветер шуршал пожухлой листвой.
- Это прямо как граница между двумя разными мирами, - посочувствовал Элкон, - Какого чёрта тут случилось?
- "Агент Оранж", - объявил лейтенант Пиццуто, - Это дефолиант, который убивает растения, чтобы лишить СВА природного укрытия. Так нам становится легче обнаружить их пути снабжения, места сборов и маршруты передвижения.

Могло оказаться вредным для нас подвергаться действию этой дряни, так что мы пошли назад. Вернувшись в живые джунгли, мы сделали привал. В скором времени мы заметили 3 низко летящих самолёта, тоже распыляющих дефолиант. Когда туман медленно осел вокруг нас, мы переглянулись и пожали плечами. Что мы могли поделать? В то время мы не знали об ужасных побочных эффектах этого химиката.
Наша следующая точка снабжения находилась на горной гряде, где джунгли были достаточно редкими, чтобы припасы можно было сбросить нам с зависшего вертолёта. Первый же предмет, сброшенный с высоты в 80 футов застрял на дереве. Это был мешок с нашей почтой. Чтобы сбить мешок, экипаж вертолёта принялся бросать в него двадцатифунтовые ящики с пайками. Мы разбежались в стороны, потому что ящики отскакивали от деревьев и сыпались куда попало. Удачный бросок, наконец, сбил мешок на землю.
Потом всё пошло ещё глупее. Мы, в конце концов, должны были получить свежие фрукты, на которых настаивал капитан Хартвелл. К нашему огорчению две картонных коробки с яблоками были выброшены из вертолётной двери. Первая коробка ударилась о сук и от удара раскрылась. Яблоки посыпались вниз, словно град, и все снова бросились врассыпную. Большая часть яблок укатилась вниз по склону и пропала. Вторая коробка миновала сук и шлёпнулась об землю, превратив яблоки во фруктовое пюре. Излишне пояснять, что мы съели очень мало яблок. В течение нескольких следующих часов тысячи насекомых слетелись на смятые яблоки, вынудив нас покинуть гряду. Больше капитан Хартвелл никогда не заказывал свежих фруктов.
Через неделю мы вернулись на огневую базу "Эйрборн". Приятно было возвратиться. Там были установлены передвижные душевые, чтобы мы смогли помыться четвёртый раз за 3 месяца. Нам также выдали чистую форму и ежедневную почту, которая включала в себя и плановую порцию газет. После двух месяцев блужданий по долине А Шау газеты заставили нас осознать, насколько мы были оторваны от мира, находясь на задании.
Битва за Гамбургер-Хилл была на первых страницах. Мы были удивлены и горды тем, что приняли участие в событии, привлекшем общенациональное внимание. Однако, наш бодрый дух угас, когда мы прочли выступление массачусетского сенатора Эдварда М. Кеннеди о том, что Гамбургер-Хилл не имел стратегического значения, и сам штурм был бессмысленным и безответственным. Его оценка могла быть и верной, но мы осуждали его попытку отобрать у нас тяжело добытую победу.
Стэн Элкон получил журнал "Лайф" за 27 июня, содержащий специальную 13-страничную статью "Вьетнам. Погибшие за неделю". Статья включала в себя фотографии и имена 242 американцев, убитых во Вьетнаме за неделю с 28 мая по 3 июня. В списке были 35 человек из 101-й, включая и тех троих убитых на базе "Эйрборн", когда миномётная мина СВА взорвалась на крыше их бункера. Капитан Хартвелл отобрал журнал, потому что посчитал его антивоенными материалами. Мы думали, что это был просто трезвый взгляд.

Новости от 10 июня фокусировали внимание на отводе американских войск из Вьетнама, потому что первые из 25000 джи-ай ступили на американскую землю на авиабазу Мак-Корд в штате Вашингтон. Каждый пехотинец во Вьетнаме надеялся и молился, чтобы оказаться в числе счастливчиков, уезжающих в Большой Мир. Но армия была очень избирательна, определяя, какие части поедут домой досрочно, а какие нет. К нашему невезению, 101-я не была выбрана для отвода.
Проходили дни, и мы получали новые газеты, узнавая самые поразительные новости 1969 года. 20 июля "Аполлон-11" приземлился на Луне и астронавт Нил Армстронг стал первым человеком, ступившим на лунную поверхность. Человек на Луне - как такое возможно? Мысль была одновременно ободряющей и угнетающей. У нашего народа есть технологии, чтобы отправить человека на 200000 миль в космос и вернуть его домой невредимым. В то же время, мы не можем мирно завершить войну здесь, на Земле. Обсуждение этого вопроса нам ничего бы не дало, так что о новости вскоре забыли. Нашей первоочередной заботой было следить, чтобы нам не отстрелило задницу.
Не всякое письмо приносило приятные новости. Говард Сайнер получил пугающее письмо от своего младшего брата Майкла, которого призвали в армию на 4 месяца позже. Майкл с гордостью хвастался, что его определили в 4-ю пехотную дивизию на Центральной возвышенности в Южном Вьетнаме. Несмотря на то, что армия не рекомендовала отправлять братьев в зону боевых действий в одно и то же время, либо из-за путаницы в бумагах, либо стараниями самого Майкла это случилось. Новость совершенно подавила Говарда, потому что он обещал своей переживающей маме, что его служба во Вьетнаме убережёт Майкла от участия в войне. Теперь его обещание лопнуло. Вдобавок наше командование отказалось вмешиваться в то, что считало решённым делом. Хоть у меня и не было возможности разрешить вопрос, по крайней мере, я был сочувствующим слушателем.
- Что мне делать со своим братом? - стонал Сайнер, - Пока я был на боевой подготовке, я писал ему, какое ужасное место Вьетнам и что ему надо делать всё, что можно, чтобы сюда не попасть. А он, наоборот, думает, что война - это приключение.
- Приключение? - пробормотал я, - Да тут всё сплошное говно! Почему все думают, что война - это приключения?
- Думаю, что это я виноват, - вздохнул Сайнер, - Я написал ему про то, как мы побывали на Гамбургер-Хилл. Теперь он считает, что я герой и хочет стать, как я.

Его случай привёл меня к мыслям о моём собственном младшем брате, который хоть и был ещё слишком молод, но тоже мог бы рано или поздно быть призван на войну.
- Пускай нельзя изменить того, что вы оба очутились во Вьетнаме, - сказал я ему, - но готов спорить, что ротный клерк может найти способ, чтобы вы с ним встретились друг с другом. Давай напишем запрос и посмотрим, что получится.

Возможность увидеть брата подняла Говарду настроение. Несколько дней спустя клерк прислал нам в ответ приблизительное расписание, когда братья могли увидеться во время пребывания во Вьетнаме. Что ещё лучше, если бы мы всё творчески распланировали, то Говард и Майкл, пожалуй, могли бы вместе поехать в отпуск. Говард был в восторге. За время своей одновременной службы во Вьетнаме Говард и Майкл сумели встретиться дважды.
Дни ползли медленно и жизнь на маленькой огневой базе превратилась в тягомотину. Мы использовали то немногое свободное время, что у нас оставалось, на написание писем или на короткий сон. В остальном нас нагружали стандартными бессмысленными проектами вроде постройки нового сортира, наполнения бесконечного запаса мешков или натягивания ещё одного ряда колючей спирали. Между заданиями мы выходили на разведывательные патрули или устраивали дневные засады. По ночам нас держали в готовности разной степени или доводили практически до глухоты артиллерийскими залпами. Мы толкли одну и ту же воду снова и снова.
Чтобы разбавить монотонную жизнь на огневой базе, девушки из Красного Креста, прозванные Долли-Пончики, каждую неделю наносили нам двухчасовой визит. Их задачей было внести в нашу жизнь немного веселья, чтобы помочь солдатам забыть о войне, пусть и ненадолго. В основном солдаты любили Долли-Пончиков, потому что они были привлекательными молодыми девушками, только что выпустившимися из колледжа и полными высоких идеалов. Их ярко-синие платья, остроумие, улыбки и сочувствие также помогали им завоевать сердца солдат. Унылые джи-ай собирались, чтобы посмотреть на проводимую ими процедуру под названием "программа". Программа представляла собой набор игр со зрителями, более подходящих для детей в летнем лагере, чем для солдат на войне. В одной игре Долли показывала изображение одноцентовой монетки и спрашивала "Какой праздник тут обозначен?" Правильным ответом был день рождения Линкольна, но Долли хотели, чтобы мы выдумывали названия вроде "Национальный день монеты" или "Ежегодная распродажа - всё за один цент". Некоторые парни с этого тащились, я же считал, что это лютая чушь.
Я прозвал Долли-Пончиков "Шлюшки-Плюшки", чтобы мне стало легче их избегать. Тут не было ничего личного, и хотя здорово было, что до нас кому-то есть дело, я чувствовал, что этим девушкам не место в поле. Долли были круглоглазыми женщинами, развязно болтающимися перед толпой молодых мужчин, которые не видели женщин целые месяцы. Я считал, что они нас только дразнят, и лишь углубляют чувство одиночества и оторванности от мира.
Для меня Долли-Понички ничем не отличались от других свободных людей, которые время от времени заезжали к нам в поле. Свободные люди вроде репортёров, фотографов, политиков и прочих могли выбирать, ехать им или не ехать во Вьетнам и их не связывал срок службы. Никто из них не переживал того же, что переживали мы, и никто из них не застревал тут, подобно нам, до смерти или до дембеля.
Однако, был один способ отвлечься от войны, он приезжал из Большого Мира в виде посылок, присылаемых мамами и девушками. Типичная посылка содержала печенье, фруктовые кексы, приправы, порошковые напитки и разнообразные консервы. В одной посылке моя мама прислала несколько семиунциевых баночек яблочного сока. Это был первые настоящий сок, что я пил за более чем три месяца, и он оказался столь освежающим, что написал благодарственное письмо производителю. В нём я кратко описал жизнь пехотинца во Вьетнаме и объяснил, что сок стал настолько приятной переменой, что я хотел бы приобрести немного, чтобы разделить со своим отделением. Двумя неделями позже я получил дарственную посылку из 24 баночек. Представитель производителя сказал, что это их способ выразить поддержку войскам. Когда я раздавал сок солдатам, они были удивлены, что у нас случилось что-то хорошее. После воды с рисовых полей и из резиновых мешков в течение столь долгого времени подарочный сок оживил наши вкусовые рецепторы и немного восстановил утраченную веру в сограждан, оставшихся дома.
Восторженная реакция солдат зажгла во мне идею. Возможно, при помощи правильно составленных писем я сумел бы раздобыть для нас ещё бесплатной еды. Порывшись в мусоре в поисках адресов, я составил перечень производителей и дистрибьюторов труднодобываемых продуктов в Большом Мире, и стал отправлять им запросы с недельными интервалами. Перечень был нужен мне, чтобы случайно не связаться с одним и тем же производителем дважды. Вдобавок, я подумал, что будет интересно узнать, кто щедр, кто скуп, а кто вообще не потрудится ответить.
В скором времени начали поступать припасы. В последующие месяцы я получал орешки, солёную соломку, фруктовый нектар, консервированные ягоды, сардины, соус для стейков и многое другое. Ради шутки я запросил у табачного дистрибьютора цены на сигары, и они прислали мне коробку приличных сигарилл! Всем было любопытно узнать, как это я ящик за ящиком получаю провизию, но я лишь пожимал плечами и говорил: "Кто-то меня любит". Если бы они узнали правду, они могли бы попробовать тот же номер, и в скором времени производители раскусили бы всю схему.
Фредди Шоу прозвал меня "Оператор", потому что я напомнил ему рядового Сефтона, которого сыграл William Holden в фильме "Лагерь для военнопленных № 17" 1953 года. Однако я, в отличие от рядового Сефтона, делился всем, что мне присылали. Кто-то мог бы сказать, что я нечестно пользовался щедростью оставшихся в Америке людей. Но конечный результат был оценён по достоинству. Крысам Джунглей, ограниченным одними и теми же 12 блюдами в течение целого года, продукты помогали сделать наше положение хотя бы сносным.
Мы пробыли на базе огневой поддержки "Эйрборн" несколько недель, не сделав ни единого выстрела по делу. Недостаток деятельности раздражал лейтенанта Пиццуто. Во время встречи с командирами отделений он раскрыл нам свои переживания.
- Так нельзя выиграть войну, - жаловался он, - если мы тут сидим и изображаем няньку для сборища артиллеристов-бездельников. Мы упускаем шанс показать себя в бою, хотя вокруг полно гуков, которые прямо ждут возможности погибнуть за свою страну. Чёрт, неожиданная атака на базу - это самое меньшее, что могут предпринять СВА.

Я думаю, что был единственным, кто считал его свихнувшимся.
- Лейтенант, думай, что говоришь! - сказал я, неспособный поверить в его идиотские высказывания. - Ты говоришь так, как будто мы неуязвимы. Каждый раз, когда у нас случается контакт с противником, кто-то погибает или оказывается ранен, потому что правила всегда устанавливают СВА, а не мы. Нам надо лучше прорабатывать стратегию, прежде, чем искать неприятностей.
- Сержант Викник! - отрезал Пиццуто, холодно глядя на меня, - Я не припоминаю, чтобы я спрашивал твоего мнения. Собственно, я вообще не думаю, что твоё мнение кого-то здесь интересует. С чего бы вдруг? Вы всего-навсего смутьян, которые намерен подорвать моральный дух нашего подразделения. Если я услышу ещё слово возражения, то накажу вас за нарушение субординации так быстро, что вы и оглянуться не успеете.

Остальные командиры отделений смотрели на меня, покачивая головами в знак неодобрения. Они не понимали, что Пиццуто был просто адвокатом безрассудства.
Несколькими днями позднее Пиццуто особенно разволновался, потому что взвод элитных рейнджеров АРВН использовали нашу огневую базу, как отправную точку для рейда в предполагаемый лагерь СВА. АРВНовцы вернулись на следующий день, убив 3 СВА и взяв в плен одного солдата и женщину-медика. Пиццуто этого вынести не мог. Он стал упрашивать капитана Хартвелла о совместной операции по поиску и уничтожению вместе с АРВН. Капитан согласился на однодневную вылазку. Проблема оказалась в том, что нам не дали элитных рейнджеров. Вместо этого мы получили взвод новичков АРВН на их первом выходе в поле.
Джи-ай распределились на пары с солдатами АРВН, образовав смешанное соединение в 45 человек. Ни один из АРВНовцев не понимал по-английски, и они привезли с собой лишь одного переводчика. Когда к ним обращались, они улыбались и тупо произносили "Окей, джи-ай".
Наше выдвижение к зоне высадки примерно в одной миле от базы прошло без происшествий. С места высадки мы двинулись зигзагом обратно к базе. Мы шли по густо заросшей гряде, а мой напарник следовал за мной, словно тень. Время от времени я резко останавливался, чтобы проверить, наткнётся ли он на меня. Он не натыкался.
Менее чем в полумиле от базы мы наткнулись на 5 оставленных бункеров СВА. Обычный обыск ничего не дал, так что мы сделали привал. Сидя на пеньке, я заметил замаскированный бункер, который мы пропустили, и решил его осмотреть. Вход был завален свежесрезанными ветками, и рядом виднелись несколько свежих отпечатков ног. Я проверил отсутствие мин, а затем осторожно, по одной, снял ветки со входа. Когда путь был свободен, я влез внутрь.
В бункере лежали несколько длинных деревянных ящиков. Я открыл один и нашёл дюжины китайских карабинов СКС. Схрон с оружием! Я схватил одну винтовку и выскочил наружу, размахивая ей и вопя "Винтовки! Полный бункер винтовок!". Все бросились ко мне, а я опять влез внутрь, чтобы передавать винтовки. АРВНовцы присоединились к нам, и немедленно взялись за работу, разбирая оружие. Пока они занимались, мы провели более тщательный обыск местности.
Примерно в 30 футах мы нашли ещё один бункер вообще без входа. Он выглядел, как куча земли. Мы прорыли дыру на вершине и добрались до камеры, в которой нашлись два джутовых мешка, полных патронов к АК-47, и несколько штабелей 82-миллиметровых миномётных мин.
Понимая, что в том месте должно быть больше боеприпасов, мы расширили поиски. Нашей финальной находкой стала небольшая тростниковая хижина, построенная над бамбуковой корзиной 4 на 4 фута. Корзина содержала сотни ручных гранат с деревянными ручками.
Всего в схроне оказалось 67 карабинов СКС, 450 миномётных мин, около тысячи ручных гранат и более 15000 патронов к ручному оружию. Всё это было доставлено по воздуху на базу "Эйрборн" для осмотра и учёта. Мы были в восторге от того, что смогли что-то отобрать у противника, не сделав ни единого выстрела.
Вылазка оказалась двойной удачей. Мы не только захватили значительное количество вражеских запасов, но, возможно, тем самым спасли несколько американских жизней. Близость схрона к базе "Эйрборн" давала понять, что СВА планировали крупную атаку.
Поскольку схрон нашёл именно я, я рассчитывал, что мне дадут медаль или благодарность. Ничего не дали. Собственно, Пиццуто вообще не признал моей заслуги. Вместо этого в его докладе значилось, что заслуга принадлежит совместной работе в ходе операции. Я был разочарован, но, по крайней мере, я мог взять себе винтовку на память.
Моё обнаружение схрона было как раз тем поводом, которого Пиццуто не хватало, чтобы начать отличаться на войне. Прямо на следующий день он представил капитану Хартвеллу список идей операций силами взвода. К несчастью для нас, Пиццуто не пришлось долго ждать, прежде, чем его порыв исполнился.
Всего через 2 дня база огневой поддержки "Берхтесгаден", в 5 милях к югу от базы "Эйрборн", была захвачена в ходе предрассветного нападения предположительно девяноста СВА. Погибли 9 американцев, тогда как противник потерял 38 человек. СВА прорвались сквозь проволоку и заполонили расположение, словно муравьи. Яростная рукопашная схватка и перевес в огневой силе, в конце концов, отогнали их. Наш командир батальона подозревал, что СВА могут попытать счастья ещё раз той же ночью, так что лейтенант Пиццуто прямо рвался установить несколько блокирующих засад на холмах, прилегающих к базе "Берхтесгаден".
Когда мы прибыли на "Берхтесгаден", джи-ай складывали последних убитых СВА в гротескную кучу на грузовой сетке. Тела должны были увезти в общую могилу. Пиццуто глазел на вражески останки и жалел, что нас не оказалось там, чтобы внести свой вклад во вражеские потери. "Ах, мы должны были быть здесь". Никто из нас не разделял его энтузиазм.
Наш взвод разделился на засады силами отделения, расставленные через равные промежутки на окружавших базу холмах. Заняв позиции, мы были настолько убеждены, что СВА вот-вот вернутся, что поддерживали 100% готовность всю ночь. Мы неподвижно сидели в жуткой тьме, а повреждённые артиллерией деревья трещали и падали на землю. Каждый раз, когда хрустел сучок, мы задавались вопросом, по естественной ли это причине, или по рукотворной. Ожидание и вглядывание в темноту продолжались всю ночь, но враг так и не показался.
Вернувшись утром на базу "Эйрборн", мы узнали, что СВА предприняли несколько мелких нападений и разведок боем на разные базы по всей долине. Чтобы противостоять угрозе, все базы начали программу по выставлению постов прослушивания каждую ночь. Пост прослушивания был позицией из 4 человек, расположенной в 300-500 футах за пределами базы, близ возможного пути подхода противника. Посту прослушивания не полагалось вступать с противником в бой, но обеспечить раннее предупреждение в том случае, если СВА попытаются испытать на прочность линию укреплений или сгруппироваться для нападения. Позиция была столь уязвимой, что всю ночь надо было поддерживать строжайшую тишину и психологическую готовность.
Связь между постом прослушивания и огневой базой осуществлялась в виде невербальных радиосигналов, за исключением случаев появления противника. Если подтверждалось присутствие противника, то пост докладывал ситуацию и пытался пробраться к базе. Вот тогда становилось по-настоящему опасно, потому что враг оказывался за спиной, а впереди свои собственные солдаты на линии укреплений стояли наготове и ждали. Если часовых не предупредили, что идут свои, или просто кому-то не терпелось пострелять, то пост прослушивания рисковал быть подстреленным при возвращении на собственную базу. И хотя посты прослушивания редко попадали в неприятности, эти ночные дозоры делали и без того страшные ночи ещё более темными, длинными и устрашающими.
На своём первом посту прослушивания злой мангуст периодически кружил вокруг моей позиции, шипя и рыча из-за того, что мы расположились слишком близко к его дому. По мере того, как тянулась ночь, мы боялись, что выходки мангуста могут привлечь внимание окрестных СВА. Мы не могли перейти на другое место, потому что в огневой базы вокруг нас вели беспокоящий огонь. Мы не могли убить животное, потому что так мы наверняка выдали бы свою позицию. Единственным вариантом оставалось сидеть спокойно. Наша позиция была неподвижной, и хотя мангусту ничего не угрожало, он продолжал ходить вокруг. Поскольку дикие животные обычно боятся людей, любые приближающиеся к нам СВА, вероятно, спугнули бы его. Он продолжал шастать вокруг, и до нас дошло, что его присутствие - это, пожалуй, хорошо, потому что он означало, что поблизости нет СВА.
Будь то на посту прослушивания или на линии укреплений, ночные джунгли вокруг базы огневой поддержки "Эйрборн" были столь тихими, что мы иногда даже радовались любому странному шуму, просто чтобы держаться начеку. Обычно это были слабые раскаты далекого артиллерийского огня, и зачастую они звучали, как удары грома, а не как артобстрел. Иногда это был звон консервных банок на нашей помойке за периметром, где ночные животные охотились за едой. Все остальные звуки доносились с самой базы, где кто-то возился со снаряжением или кашлял.
Как-то ночью мы смогли полюбоваться налётом Б-52 на тропу Хошимина, которая находилась всего в трёх милях от нас. С нашей точки обзора авианалёт имел три особенности, одна поразительнее другой. Налёт начался с мощного зрелища из ярко-оранжевых вспышек, когда разорвались сотни 500-фунтовых бомб. Спустя несколько секунд звук от разрывов загремел вокруг нас, словно оглушительная барабанная дробь. Грохот длился всего минуту или около того, но он был таким мощным, что мы не могли удержаться от злорадных смешков насчёт того, что творится в зоне удара. Последним этапом стала упругая дрожь земли. Земля, на которой мы стояли, тряслась, как при землетрясении, от чего небрежно сложенные мешки попадали. В то же утро Б-52 нанесли удар по тому же месту ещё раз. После них осталась гигантская туча пыли, которая поднялась на несколько сот футов в небо и рассеялась лишь примерно через час. После наблюдения такого зрелища артобстрелы представлялись мелочью.
Спустя несколько дней оперативная группа из 80 бронетранспортёров и 30 танков вошли в долину А Шау, зафиксировав первое появление гусеничных машин в истории долины. 9 танков и 5 транспортёров взобрались на вершину Гамбургер-Хилл и ездили по ней туда-сюда, провозглашая неоспоримую победу.
- Большое, ебать, дело, - саркастически сказал Элкон, - Нам-то туда добраться было тяжелее, нам пришлось пробиваться.
- Да, - добавил Ленни Персон, - нас никто не покатал. Чего этим танкистам бояться? Ни в одной пехотной части нет таких дураков, чтобы идти против танков.
- Я думаю, что вы, парни, упускаете суть, - заметил Говард Сайнер, - Если танки могут вьехать ан Гамбургер-Хилл сейчас, почему их не использовали во время битвы? Я думаю, что армии нужна была крупная пехотная победа, а танки спугнули бы СВА.
- Что это значит? - спросил Фредди Шоу, - Мы были расходным материалом?

Опасаясь догадок, никто не ответил на его вопрос.
Танковое соединение почти не входило в контакт с противником, но вскрыло несколько крупных тайников с оружием. В уверенности, что СВА попытаются защитить, или переместить оставшиеся тайники, высшее командование решило, что настало время устроить засады на дне долины. Целью стало шоссе 548, грунтовая автомобильная дорога, по которой СВА ездили на своих машинах несколькими месяцами ранее.
Когда лейтенант Пиццуто услышал об этих планах, то немедленно предложил услуги нашего взвода. Отличный парень. Поскольку я всегда был настроен скептически относительно любого плана, который выглядел слишком рискованным, я чувствовал себя обязанным протестовать.
- Лейтенант Пиццуто, - обратился я к нему, подвергая сомнению его психическое здоровье, но пытаясь сделать это вежливо, - С какой стати ты вызвался на такое опасное задание? Дно долины принадлежит СВА.
- Это как раз то, чего СВА от нас не ждут, - ответил он уверенно, - Нам будет легко застать их со спущенными штанами. Кроме того, если мы попадём в неприятности, любая база огневой поддержки в долине будет держать орудия наготове, чтобы поддержать нас.
- Задания, подобные этому, должны проводиться силами роты, а не взвода, - добавил я.
- Там не будет даже и взвода, умник. Там будут 2 отделения, ваше и сержанта Уэйкфилда. 15 человек сумеют проскользнуть на засадную позицию легче, чем 30, тебе следовало бы это знать. Но я не собираюсь спорить об этом, Викник. Это та возможность, которой я долго ждал, и ты не сможешь её погубить. А теперь начинай собирать своё отделение.

Было ясно, что Пиццуто затеял это все, чтобы прославиться, вот почему всё, что я говорил о том, чтобы быть чуточку осторожнее, игнорировалось.
Мы взвалили на себя столько же огневых средств, как перед битвой за Гамбургер-Хилл. Каждый стрелок нёс 300 патронов для М-16, 2 мины "клаймор" и 8 ручных гранат. Наши 2 пулемёта М-60 были снаряжены 1500 патронами каждый. Мы также взяли с собой 2 прибора ночного видения "Starlight Scope" и 2 рации.
Позже в тот же день мы покинули безопасные пределы огневой базы. После того, как последний солдат пролез сквозь проход в колючей спирали, часовые закрыли проём, словно ворота замка, которые не откроются до рассвета. Мы быстро добрались до опушки и заброшенной вражеской тропы, ведущей ко дну долины. Благодаря крутому спуску и бревенчатым ступеням, построенным СВА, спускаться было легко. Там не было признаков недавней вражеской деятельности, но я не мог избавиться от ощущения, что за нами следят.
Наша засадная позиция находилась на небольшом пригорке, заслонённом шестифутовой слоновой травой. Бесшумно примяв траву, мы получили хороший обзор на грунтовую дорогу в обоих направлениях. Мы не ожидали вражеских машин, но вполне возможно было, что вражеские солдаты будут проходить после наступления темноты. Заняв места на позиции, все установили "клайморы", определили сектора обстрела, ослабили чеки у гранат и запомнили ландшафт.
Никто не спал и не разговаривал, и мы поддерживали готовность 100% всю ночь. Наше время проходило за вглядыванием во тьму и концентрации на деталях местности. Мы были слишком испуганы, чтобы переходить с места на место, боясь выдать нашу позицию, и никому не хотелось оказаться виновным в том, что кого-нибудь подстрелят. Долина была такой неподвижной, что легчайший шум или движение внутри нашего периметра привлекало всеобщее внимание. Самым досадным разочарованием стали аккумуляторные приборы ночного видения. Каждый раз, когда их включали, они издавали тоненький писк. И хотя звук был едва различим, для наших взведённых нервов он звучал, как вой сирены. В конце концов, мы вообще отказались от этих приборов.
Пока тянулась ночь без происшествий, лейтенант Пиццуто запросил беспокоящий артиллерийский огонь, чтобы заставить врага двигаться. СВА так и не показались. Даже ящерицы-fuck-you (как звучит вопль этой ящерицы https://www.youtube.com/watch?v=X2c23-1rVQs ) и другие ночные животные попрятались. Мы радовались низкой вражеской активности, но 10 часов ужаса вымотали нас. К счастью, засада на шоссе обернулась просто обычной ночью в джунглях. Лейтенант Пиццуто посчитал, что засада на дне долины оказалась полным провалом, особенно судя по тому, что он не вызывался на следующие вылазки. Отделения из других взводов выходили в засады по очереди, но всё заканчивалось одинаково: никакого контакта с противником.
Неделей позже мы с удивлением узнали, что 101-я отводит все части из долины А Шау. Отвод совпал с началом муссонов, сезона постоянных дождей и предательских туманов. Непостоянная погода сокращала до минимума эффективность баз огневой поддержки, аэромобильность снижалась, а снабжение становилось почти невозможным, что позволяло СВА перенести действия вплотную к прибрежным городам. И вновь лейтенант Пиццуто был разочарован, но нам не было до него дела - мы уезжали из А Шау.
В течение трёх следующих дней база огневой поддержки "Эйрборн" была полностью разобрана. Тонны боеприпасов, артиллерийские орудия и стройматериалы перевозились по воздуху обратно в Кэмп-Эванс, пока мы разбирали крошечный форпост до состояния кучи земли.
Последние работы по разборке закончились слишком поздно, чтобы наша рота могла улететь на вертолёте, так что три взвода остались на ночь. Не имея ни проволочных заграждений, ни артиллерийской или миномётной поддержки, мы защищали себя от возможной наземной атаки сами. Наша оборона была очень простой. В добавление к тому оружию, которое мы обычно носили с собой, у нас имелись тридцать ящиков осколочных ручных гранат, что давало каждому солдату примерно по сорок гранат разом.
Тогда мы этого не понимали, но заключительная ночь на базе "Эйрборн" превратилась в сеанс терапии. После 4 месяцев, проведённых в поле, каждому из нас нужно было выплеснуть своё раздражение. Около часа ночи двое скучающих солдат поспорили, кто дальше кинет гранату. Это звучало, как шутка. Кроме того, если бы поблизости оказались СВА, гранаты дали бы им повод задуматься. Так что чеки были выдернуты, и гранаты брошены.
Трудно было понять, насколько далеко брошен взрывающийся предмет в темноте, так что мы оценивали дальность по вспышке. Если казалось, что вышла ничья, спорщики кидали снова. В скором времени соревнования по метанию гранат проводились по всему периметру. Как только у кого-то возникало желание, он кидал гранату. Парни просто взбесились.
Капитан Хартвелл был вне себя от злости и приказал прекратить, но мы вышли из-под контроля и гордились этим. Лейтенант Пиццуто и сержант Крол сходили с ума, пытаясь изловить кого-нибудь, чтобы наказать. Как только раздавался взрыв, они бежали туда с воплем: "Кто бросил гранату?". Прежде, чем они получали ответ, ещё 5 взрывов гремели с другой стороны холма, заставляя их бежать обратно, чтобы проверить. Чем больше они бегали, тем больше мы дурачились. Так продолжалось около часа, пока мы не перестали сами, потому что у нас закончились гранаты. Однако, время от времени взрывались одиночные гранаты и мы все смеялись. Это была отличная ночь, если ночь в джунглях может такой быть.
Рано следующим утром мы покинули базу огневой поддержки "Эйрборн". Меня одолевали смешанные чувства из-за 20 американцев, отдавших жизни, защищая эту богом забытую высоту. По иронии судьбы, способ, которым мы оставили базу "Эйрборн" не отличался от того, как мы оставили Гамбургер-Хилл: мы просто ушли и сдали всё врагу.
Нахуй. Это неважно.

Глава 5. Бамбуковые стрелки

Почти четырёхмесячное зависание нашей роты в долине А Шау завершилось заслуженной ночёвкой в Кэмп-Эвансе. Было таким облегчением выбраться из поля, что мы вывалили на территорию батальона вопя и завывая, словно ковбои, завершающие перегон скота.
Мы построились небрежным строем, чтобы выслушать скучную, но, к счастью, короткую речь капитана Хартвелла об огромной работе, что мы проделали и что в дальнейшем от нас будут ожидать того же. Едва ли кто-то его слушал, потому что мы болтали между собой, дурачились и в целом его игнорировали. Объявление Хартвелла о том, что мы свободны до 9:00 следующего дня, мы встретили радостными возгласами и аплодисментами. Но когда он сказал нам, что назначены новые оперативные районы и завтра мы снова вернёмся в поле, все застонали. По крайней мере, у нас была свободная ночь. Это была наша первая побывка по новым правилам, по которым всё оружие и боеприпасы должны были храниться в тяжёлых металлических контейнерах под названием "конексы". Изначально их использовали для хранения и перевозки товаров на кораблях. Во время предыдущей побывки самые рьяные гуляки перепились, высказывали угрозы и всех донимали. Последней соломинкой стало то, что они прострелили дыры в экране кинотеатра Кэмп-Эванса во время показа фильма про монстров.
Когда мы заперли своё оружие, следующим пунктом по распорядку надо было смыть с себя несколько недель спёкшейся грязи. Временный душевой пункт, построенный позади столовой не имел никаких приспособлений для приватности, так что мы мылись голые перед целым миром. Поскольку это был всего лишь пятый мой душ за примерно 5 месяцев, меня это не волновало. Высказывания старослужащих о том, что помывка раз в месяц - это роскошь, звучали правдоподобно. Проходив чумазым так долго, я чувствовал себя странно, став чистым, даже наша выстиранная форма казалась непривычной. Наше обоняние так привыкло к джунглям, что мягкий аромат мыла казался невыносимо сильным.
С чистой кожей и в чистой одежде, наш взвод разделился на несколько групп, хоть мы и расходились далеко. Кэмп-Эванс стоял слишком уединённо, чтобы стоило позаботиться об осмотре местных достопримечательностей. Деревня считалась запретной зоной, так что женщин для нас тоже не было. Не имея возможности куда-нибудь пойти, мы болтались по расположению батальона, где солдаты, получившие письма и посылки из дома молча сидели, читали, отвечали на письма и грызли присланное печенье. Остальные покупали в магазине пиво, чтобы отметить побывку. Небольшая компания парней, прозванных "торчками" исчезли в лабиринте палаток в поисках своих наркопартнёров.
Злоупотребление наркотиками во Вьетнаме заслужило свою долю скверной славы, но в нашей роте это было редкостью. Чаще всего, те кто их употреблял, были тыловыми военнослужащими, которым легче было их достать, и которые располагали большим свободным временем. Среднестатистический пехотинец избегал наркотиков по двум причинам: во-первых, никому не хотелось заслужить клеймо человека, который не смог устоять, во-вторых, никому не хотелось рисковать безопасностью своих товарищей, оказавшись неспособным нормально исполнять обязанности. И хотя отдельные такие случае, наверное, были, я не знаю никого - даже из числа "торчков" - кто употреблял бы наркотики в джунглях. Однако несмотря на все трудности, что нам приходилось выносить, на удивление мало солдат торчало, чтобы сбежать от войны. Здесь, на побывке, мой взвод бежал от войны другим способом. Мы не нуждались в незаконных стимуляторах. Мы напивались.
Несколько ящиков пива и несколько блоков колотого льда были высыпаны в 55-галлонную бочку. Когда напиток остыл, жаждущие джи-ай ныряли в бочку, словно дети, хватающие конфеты на Хэллоуин. Мы удивились, что пиво обжигало наши глотки, отвыкшие от такого холода, но мы довольно быстро привыкли. Пивное опьянение было тем, что мы не испытывали, казалось, целую жизнь. Подключились почти все, кроме Фредди Шоу, который пытался отговорить нас от пьянства.
- Там, откуда я приехал, любые напитки, содержащие алкоголь, называют "масло невежества", - упрекал он нас, - Мы так их называем, потому что они делают человека глупым.
- Как ты додумался до такой ерунды? - спросил Скоггинс, - Алкоголь надо называть "умный сок", потому что он стимулирует мозг.
- Точно, - пошутил Говард Сайнер, - Даже пока мы разговариваем, мой IQ растёт. Через час я стану Эйнштейном.

Все рассмеялись, а Шоу покачал головой и ушёл.
Как и ожидалось, мы вливали в себя пива, как будто завтра вообще не должно было наступить. Вдобавок, поскольку мы находились в зоне боевых действий и воображали себя крутыми парнями, тем джи-ай, которые перебирали, приходилось незаметно отходить, чтобы проблеваться так, чтобы над ними не смеялись. Впрочем, все понимали, в чём дело, потому что когда такие джиа-ай возвращались, они были пьяны в стельку и обычно от них несло рвотой.
Я предвкушал празднование свободы от полевой службы, но тревожился насчёт того, насколько тесно я должен влиться в рядовой состав. Как сержанту, мне было неуместно водить дружбу с рядовыми и специалистами, даже с теми, кто служил в моём отделении и с кем я был так хорошо знаком. Я думал, что будет правильнее держать дистанцию, хотя роковой опыт, что мы вместе приобрели, связал нас крепче любой дружбы, что нам приходилось знать в Большом Мире. Некоторые джи-ай неохотно принимали дружбу из-за больших эмоциональных потерь в том случае, если бы друг оказался ранен или убит. Этот механизм самозащиты стал одной из величайших дилемм пехотинца и самой болезненной ношей. Пока я размышлял над своей проблемой, меня позвали Сайнер и Силиг.
- Эй, сержант Викник! Что ты скажешь насчет того, чтоб ненадолго забыть про войну и выпить с нами чуток пива?

Их приглашение было до того приятным сюрпризом, что я немедленно забросил свои ролевые трудности.
- Пока пиво холодное, - ответил я, принимая их приглашение, - Но я должен вас предупредить, что мне уже говорили, что я не умею пить, не пьянея. Дома друзья прозвали меня Арти Пивная Пробка.
- Арти Пивная Пробка? - озадаченно переспросил Силиг, - За что это?
- Это за то, что я настолько нестоек к алкоголю, что они посчитали, что я могу надраться, просто нюхая пивные пробки.
- Да ты посмотри на свой рост, - воскликнул Силиг, - Ты же один из самых маленьких во всём взводе. Неудивительно, что тебя так быстро развозит.
- Выпей, - скомандовал Сайнер, вручая мне пиво, - Ты очень упорно работал и должен расслабиться. К тому времени, как мы с тобой закончим, тебя будут знать, как Арти Два Пива.

Мы все засмеялись и меня охватило тепло дружбы. Я чувствовал, что сходство наших личностей создаст узы более прочные, чем просто между командиром отделения и его подчинёнными. Мы были одинаково образованы, имели общее чувство юмора и руководствовались желанием вернуть всех домой живыми. В возрасте почти двадцати одного года мы также были взрослее большинства парней во взводе, которым было по восемнадцать-девятнадцать лет. Не произнося этого вслух, мы знали, что станем теми, кто научит новичков выживать и не теряться. Я чувствовал, что мне повезло найти таких друзей, как Сайнер и Силиг.
Вечером в тот день мы пошли к открытой эстраде послушать Филиппинскую группу, исполнявшую популярные американские песни. Они хорошо играли, но вот солист портил всё представление.
- Отпуфти меня, но посему нет, малыфка... Уйди из моей фызни, но посему нет, малыфка...
- Что за хрень он пытается петь?
- По-моему, это песня группы Vanilla Fudge? - ответил Силиг, вытряхивая из головы изувеченные строчки, - Но звучит, как будто поёт Элмер Фадд.
- Ах ты, фумафедфый кфолик! - со смехом добавил Сайнер.

Филиппинцы старались изо всех сил, но мы не настолько долго пробыли в поле, чтобы счесть их стоящим развлечением. Песня называлась "You Keep Me Hanging On", изначально её пели The Supremes, а затем её перепела рок-группа Vanilla Fudge, их версия была популярна среди хиппи в конце 60-х.
Мы продолжали свой путь. Было приятно не носить с собой оружия и рюкзаков, не высматривать растяжки и мины-ловушки. Мы наслаждались простыми удовольствиями, например, курить после наступления темноты, пить пиво, смеяться и разговаривать в полный голос, пить пиво, сидеть на туалетной сидушке, а не на бревне - и пить ещё больше пива! Когда закат угас, генераторы зарычали на полную. Кэмп-Эванс ожил со своими электрическими огнями, радиоприёмниками и магнитофонами. В тылу был иной мир, и мы бродили по нему в восторге от этого места и времени, столь отличающихся от обычной жизни в джунглях.
За пределами расположения нашего батальона между Ленни Персоном и каким-то незнакомым джи-ай разгорелся спор, который быстро перерос в яростную перепалку. Джи-ай, который был явно пьян, пригрозил небольшой толпе зевак винтовкой М-16, которую он взял из конекса. Ленни вцепился в винтовку и началась борьба. Внезапно прогремел выстрел. Ленни отскочил назад с криком: "Ты уебок! Ты меня ранил!", и упал на землю, держась за боковую часть головы. У него был отстрелен небольшой кусочек уха.
Толпа тут же одолела джи-ай, и держала, пока не прибыли военные полицейские. В это время мы отвели Ленни в медпункт для оказания помощи. С ним всё было в порядке. Полицейские заперли джи-ай до утра. Мы так никогда и не узнали, из-за чего возник спор. Пожалуй, Фредди Шоу был прав, выпивка - это масло невежества. Мы решили вернуться в расположение батальона, где было безопаснее, потому что там никто не носил оружия.
Мы вернулись как раз вовремя к началу порнофильма. В отсутствие экрана фильм показывали на простыне, прибитой к стене склада. Фильм был о сбежавшей горилле, которая оказалась так возбуждена, что решила попытать счастья с человеческими женщинами (очевидно было, что это актёр в дешёвом костюме гориллы). Шастая по окрестностям, животное ворвалось в комнату к девушке и каким-то образом убедило её пойти с ним в постель. Когда горилла вытащила свой член, всем стало видно, что он принадлежит белому мужчине. В этот момент сидевший в задних рядах чернокожий джи-ай вскочил с криком: "Неправда! Неправда! Это не настоящая горилла! У гориллы член чёрный, как у меня! Где вы взяли это кино?".
Он кричал на полном серьёзе. До той минуты он думал, что это была настоящая обезьяна! Мы хохотали так, что фильм пришлось перематывать, чтобы пересмотреть пропущенную часть. Как можно быть таким простодушным? К чёрту это масло невежества.
Фильм был такой тупой, что в конце концов мы начали швыряться пивными банками в экран каждый раз, когда там появлялась горилла. Один джи-ай попытался обнять девушку и случайно сорвал простыню со стены. Никто не потрудился повесить её обратно. После этого парни разбрелись по баракам спать.
Ночь в нашем бараке была тихой, если не считать тяжёлого дыхания и временами стона. Я уже почти уснул, когда двое шутников захихикали за полотняной стенкой.
- Чего такого смешного? - спросил я сонно.
- Сейчас узнаешь, - последовал их ехидный ответ. Затем они бросили гранату со слезоточивым газом на землю, а лёгкий ветерок понёс газ в наш барак. В одно мгновение я выскочил из своего оцепенения. Когда я закричал: "Газ! Газ!", 25 пьяных всполошились, словно потревоженные пчёлы в улье. Мы хватались за стены, пытаясь найти выход, но ничего не видели, потому что освещение не работало. Сообразительные шутники выключили напряжение. Задыхаясь и давясь, мы проломились наружу прямо сквозь стены. Оказавшись снаружи, часть парней проблевалась, тогда как остальные спотыкались друг об друга. Мы, должно быть, являли собой изрядное зрелище. Слишком больные и пьяные, чтобы злиться, мы дождались, пока воздух не очистится и затем набились обратно в развороченный барак, спать. Шутка получилась удачная, только я бы предпочёл оказаться на стороне шутников.
Утро настало слишком быстро, и, как можно было ожидать, все еле волочились из-за похмелья. Что более важно, мы все пребывали в дурном расположении духа из-за того, что нас отправляли обратно в поле. Никому туда не хотелось.

Arthur Wiknik, Jr. - Nam-Sense: Surviving Vietnam with the 101st Airborne - часть 2

Процедуру сборов прервал подъехавший джип, который привёз прицеп, полный гранат, клайморов и прочих боеприпасов. Чтобы избежать давки, командирам отделений полагалось набрать боеприпасов для своих солдат. Но чуть ли не раньше, чем джип остановился, джи-ай нахлынули на прицеп, роясь в грузе. Я не понимал спешки, если только под боеприпасами не было спрятано пиво или местная шлюшка. Солдаты толкались и пихались, пока один джи-ай не отскочил назад, держа в руке кольцо от гранаты. Он закричал "Граната!" и все побежали в разные стороны. Мы стояли ярдах в 10 в стороне, с любопытством наблюдая за прицепом, пока не показался безобидный на вид жёлтый дым от дымовой шашки.
- Это просто дымовая шашка, - закричал кто-то, - Иди, вытащи её!
- Нет, - закричал другой, - Она слишком горячая, ты обожжёшься!
- Вы сборище слабаков! - загремел лейтенант Пиццуто, проталкиваясь сквозь толпу, - Я её вытащу.

Едва Пиццуто протянул руку, как раздался громкий хлопок. Он отскочил, подождал секунду, затем снова двинулся вперёд. Раздался новый хлопок. Затем ещё один. Затем целый матерчатый патронташ вспыхнул, объятый пламенем. Не зная, что произойдёт дальше, Пиццуто быстро отступил. Когда взорвалась граната, взметнув раскалённые патроны на 20 футов в воздух, мы все бросились врассыпную в поисках укрытия.
Большинство из нас отбежали на 150 футов и прыгнули в канаву, тогда как другие просто исчезли. Это была опасная ситуация, потому что огонь разрастался, а взрывы гремели всё чаще, но это было определённо весело. Во все стороны летели осколки, а прицеп подскакивал и плевался горящим мусором. Мы захохотали, когда осветительные ракеты пролетели над нами, словно салют на Четвёртое июля. Менее чем за минуту взрывы совершенно скрыли из виду прицеп и загорелся джип. В скором времени 2 барака были охвачены огнём и начал гореть хозяйственный склад.

Пожарные машины с воющими сиренами и мигающими огнями помчались к месту событий. Пожарные начали разматывать шланги, но тут поняли, что горящий джип стреляет боевыми. Они запрыгнули обратно в грузовики и поспешили прочь, а шланги волочились за ними по земле. Пожарные припарковались в 500 футах в стороне и беспомощно смотрели, как пламя медленно пожирает расположение нашего батальона. Мы тоже держались на расстоянии, но продолжали смеяться при каждом громком взрыве.
Когда взрывы утихли и пожарные смогли подобраться достаточно близко, чтобы погасить пламя, там вряд ли оставалось, что спасать. Склад и 2 барака превратились в угольные ямы. Другие близлежащие постройки пострадали от пуль и осколков. Даже десятигаллонный кофейник в столовой был изрешечен. Джип был полностью уничтожен, а прицеп испарился. Почти все наши рюкзаки, фляги и разгрузочные жилеты сплавились в комья. Выжили лишь наши винтовки, потому что когда начался пожар, мы, убегая, инстинктивно взяли их с собой.
Единственным поводом для сожаления была потеря моего магазина от М-16, который спас мне жизнь на Гамбургер-Хилл. Для безопасности я оставил его в вещмешке на складе. Так или иначе, поискав в мусоре, я нигде не смог найти своего магазина. Чтобы облегчить своё огорчение, я подал требование о возмещении в 200 долларов за утраченное при пожаре имущество. У меня не было вещей вроде фотоаппарата, радиоприёмника или смокинга, но я их тоже включил на всякий случай. Если бы я знал, что армия так легко платит, то заявил бы ещё и дорогие украшения.
Поскольку наше снаряжение оказалось уничтожено, нам пришлось провести ещё одну ночь в Кэмп-Эвансе. Однако, в это время мы были строго ограничены: выпивка, азартные игры и кино строго запрещались. Поскольку мы находились не в поле, нас это не тревожило. Большинство парней подчинились ограничивающим правилам, но Сайнер, Силиг и я сделали вид, что для нас они не действуют. Мы дождались темноты и направились в ближайший клуб для личного состава попить пива.
Поскольку во всём заведении мы были единственными пехотинцами, мы решили, что лучше всего будет держаться в тени. Мы с Сайнером нашли тихий столик в углу, а Силиг заказал в баре напитки. Едва мы сели, как двое пожарных из числа тех, что приезжали на наш пожар с джипом, начали донимать Силига.
- А ты не из этих ненормальных джи-ай, которые сегодня сожгли половину расположения роты? - громко спросил один из них.
- Нам этот пожар добыл ещё одну ночь в тылу, - рассмеялся Силиг, думая, что пожарный шутит.
- В самом деле? - сказал тот гнусным тоном, - Нас этим ебучим пожаром чуть не убило! Пули и осколки летят во все стороны, а вы в это время смеётесь! Вы вообще в курсе, насколько это опасно?
- Лучше, чем ты думаешь, - хихикнул Силиг, направляясь к нам с пивом, - Поэтому нам и было весело.

Второй пожарный не видел в этом ничего смешного и ударил Силига сзади. Мы с Сайнером бросились на защиту и завязалась потасовка. Не все к ней присоединились, большинство посетителей отступили, образовав круг и наблюдая за дракой. Бармен кричал что-то о том, что полицейские уже в пути, но это нас не останавливало. Пол моментально покрылся битым стеклом, пивом и попкорном. Всё было похоже на дешёвый вестерн, когда мы втроём пробивали себе путь к выходу. Когда мы вырвались наружу, пожарные не стали за нами гнаться. Вместо этого они встали в дверях, выкрикивая ругательства и приказывая нам больше никогда туда не приходить.
Силиг заткнул им рот, закричав: "Если вы, засранцы, когда-нибудь попадёте в джунгли, то тогда поймёте, что такое по-настоящему опасно! Там парни погибают, а вы сидите на базе, как трусливые нытики. Мне от вас охота блевать!".

Смущённые услышанной правдой, пожарные трусливо заперли дверь. Если не считать нескольких мелких синяков и ссадин, то мы чувствовали себя отлично, защитив честь пехоты кулаком и словом. Как нам это виделось, мы выиграли битву против самодовольства тыловиков.
На следующий день нас снарядили заново смешанным комплектом нового и поношенного снаряжения. Лайферы следили за каждый нашим шагом, чтобы не допустить повторения вчерашнего пожара. Впрочем, там едва ли оставалось что-то, что можно было сжечь. Мы были просто рады тому, что сумели обмануть армию на один день вне джунглей.
Позже в тот же день мы вернулись на равнины близ деревни Фонг Дьен. Я с удивлением узнал, что наш оперативный район - тот же самый, что мы патрулировали, когда я только прибыл во Вьетнам. Задачей нашего взвода, как и ранее, стала защита деревни устройством засад на тропах ВК, ведущих в горы.
Когда мы пробирались мимо хижин деревни, меня охватило зловещее предчувствие. Как будто бы за нами следили, хотя вокруг никого не было. Я чувствовал, что незримые силы говорят нам уходить и оставить равнины в покое. Возможно, это мрачное ощущение было способом той земли сказать нам, что она устала от войны. Вьетнамцы верили в призраков и духов, и я начинал думать, что в их фольклоре есть доля правды. К тому же наша засадная позиция усилила пугающую атмосферу: она находилась на местном кладбище.
На кладбище не было ни ворот, ни ограды, это было просто множество случайно разбросанных круглых могильных холмиков. Вьетнамцы верили, что круглая форма облегчает переход в иной мир. Над некоторыми могилами стояли каменные монументы, но большинство ничем не были отмечены. Там не было свежих могил, что заставило меня задуматься, где же деревенские хоронят своих мертвецов. Первая ночь после возвращения на равнину прошла без происшествий, но мне потребовалось несколько дней, чтобы стряхнуть с себя это загадочное волнение.
В течение следующих трёх недель мы не вылезали из нудной рутины засад, разведок боем и снова засад. Вражеская активность вокруг Фонг Дьен совершенно прекратилась. Мы даже не находили мин-ловушек. Лейтенант Пиццуто, который не мог вынести монотонности, оказал нам всем услугу и перевёлся в роту "Е". Он сказал, что хочет служить там, где бой. Рота "Е" была сборищем ганг-хо вояк, которые пёрлись от выходов в дальние разведки и засады командами по 6 человек. Их патрули исчезали в джунглях порой на 2 недели, почти не передвигались и залегали, поджидая возле троп до тех пор, пока не вступали в контакт с противником, или пока у них не заканчивалась еда. Рота "Е" была морской пехотой нашего батальона, теми, кто обычно десантируется первыми и устанавливает начальные рубежи обороны. Если это так привлекало Пиццуто, то флаг ему в руки. Как только он слез с моей шеи, мне больше не было до него дела.
Нашим новым лейтенантом стал высокий, худощавый парень из Канзаса, по фамилии Петри. В отличие от Пиццуто, Петри охотно спрашивал совета у старослужащих взвода. Он знал, что их долгая служба - результат полевого опыта, который перевешивал любые учебные курсы в Большом Мире. Что ещё лучше, Петри редко прислушивался к Кролу, поскольку мудро рассудил, что методы Крола командовать через запугивание устарели к Вьетнамской войне. Мы наконец-то получили офицера на нашей стороне, и Крола это бесило. Лейтенант Петри должен был отлично справиться.
В течение нескольких следующих дней мы патрулировали равнины на севере, у подножия гор. Мы проходили до трёх миль каждый день, отходя всё дальше от цивилизации и глубже погружаясь в территорию ВК, где огромные кратеры от бомб испещряли местность, а травяные равнины густо поросли большими купами кустов. Наконец, мы наткнулись на дорогу, которая выглядела так, как будто последнее движение на её памяти было ещё во время французской оккупации в 1950-х. Мы расположились на ночь. Поскольку мы не участвовали в стычках уже около месяца, я разленился и поставил свой "клаймор" всего в 10 футах за периметром вместо обычных 50 футов.
Уже почти стемнело, я глазел на проступающие на небе звёзды, погружаясь в мечты о доме. Внезапно что-то зашевелилось в кустах на противоположной стороне периметра. Вьетконговец, думая, что мы его товарищи, подошёл к одной из наших позиций. Он спокойно остановился возле нашего гавайца Нормана Кеоки, который раскатывал своё пончо, стоя спиной, и попытался завести разговор. Поскольку среди нас не было ни одного, кто говорил бы по-вьетнамски, Кеока понял, что то-то не так. Пока ВК продолжал болтать, Кеока прыгнул за своей М-16. В этот момент вражеский солдат понял свою ошибку, толкнул Кеоку и выбежал на дорогу.
Не желая рисковать, стреляя через периметр, Кеока сделал несколько выстрелов в воздух и закричал: "Гук! Гук!"
Я инстинктивно схватился за детонатор "клаймора". Когда ВК промчался мимо, я взорвал мину. Взрыв взметнул в воздух осколки, землю, камни и ветки, засыпав мусором половину взвода. Кто-то сплюнул и заорал: "Какой мудак взорвал клаймор?". Я не ответил, потому что знал, что поставил мину неправильно.
Лазутчик пробежал мимо нашей крайней позиции, где Силиг стоял наготове с пулемётом. Очередь в 4 патрона стала единственными сделанными выстрелами, потому что когда Силиг вскочил, чтобы стрелять с бедра, он дёрнул пулемёт и оборвал патронную ленту. К тому времени, как он привёл оружие в порядок, гука и след простыл.
Наше расслабленное настроение не только стоило нам упущенного убитого врага, но ещё и возникший шум выдал наше расположение. Мы оставались в готовности 50% всю ночь на тот случай, если ВК вернётся со своими друзьями. К счастью, ни один не появился. При первых лучах рассвета мы наскоро провели осмотр местности, но ничего не нашли, мы даже не смогли обнаружить каких-нибудь следов. Тот ВК заслужил прозвище "Супер-гук", потому что благодаря его везению его невозможно было убить.
На следующее утро нас доставили по воздуху в прибрежные песчаные дюны между Кэмп-Эвансом и Южно-Китайским морем, где мы объединились с остальной ротой. Дюны когда-то служили домом для местных рыбаков, но война выгнала их вглубь страны, в относительную безопасность более крупных деревень и поселений. Впоследствии дюны стали убежищем для ВК, там была обнаружена высокая концентрация мин-ловушек. Нас отправляли туда, чтобы выяснить, почему.
Пейзаж в этом районе представлял собой смесь из обширных участков густого кустарника, растущих вдоль насыпанных ветром дюн. Купы высоких деревьев росли там, где почва могла их удерживать. Сеть тропинок была единственным способом быстро пройти сквозь любой из зелёных оазисов. Там не было никаких признаков гражданских жителей, лишь кое-где остатки разрушенных бетонных построек служили подтверждением былой жизни. На некоторых стенах ВК намалевали предупреждения: "СМЕРТЬ АМЕРИКАНЦАМ" и "ВЬЕТНАМ ПОБЕДИТ". Мы отнеслись к угрозам, как к жалким попыткам нас запугать.
Моё отделение шло в голове. Мы прошли менее 200 футов, когда Говард Сайнер нашёл ручную гранату с растяжкой. Мы отошли назад и подорвали её с помощью крюка на верёвке на тот случай, если это двойная ловушка. После этого мы поставили в голове двух человек, один сконцентрировал внимание на земле, другой, следуя за ним по пятам, высматривал ВК. Чем дальше мы шли, тем легче становилось находить мины-ловушки. Мы не знали, приближаемся ли мы к чему-то, или же мины ставились, чтобы скрыть отступление противника.
Отделения из каждого взвода расходились, обследуя мелкие тропы, ведущие в кусты по обеим сторонам главной тропы. По мере того, как мы обследовали местность, мины-ловушки наносились на карту, чтобы можно было понять, нет ли в них какого-то метода. Если он и был, мы его не заметили. Всего лишь за 2 дня наша рота нашла 26 мин-ловушек разных типов и размеров. Нашим единственным выводом стала мысль, что ВК использовали эту местность для обучения постановке мин. Мы ни разу не вступили в контакт с противником и, чудесным образом, никто не пострадал от мин. Капитан Хартвелл мудро рассудил, что там слишком много мин, чтобы мы могли действовать безопасно, и что нам следует оставить ВК дальше развлекаться в дюнах.
Рота собралась для убытия на травянистом пригорке близ одного из разрушенных зданий. Мы разошлись и расслабились, ожидая вертолётов, которые нас должны были забрать. Ленни Персон непринуждённо направился к кустам, чтобы уйти с солнцепёка, когда Сайнер окликнул его.
- Ленни, стой! Посмотри под ноги!

Лишь в нескольких дюймах от его ног из земли торчали три рычажка противопехотной мины. Ленни чуть не побелел, поглядел в небо и отпрыгнул назад так быстро, что мог бы установить рекорд по прыжкам в длину спиной вперёд.
- Что это за херня? - спросил Ленни, дрожа.
- Это "Прыгучая Бетти", - сказал Сайнер со знанием дела, - Мина приводится в действие, если пошевелить один из этих рычажков. Затем небольшой взрыв подбрасывает основной заряд до высоты пояса, и он разбрасывает осколки в зоне поражения, из которой нельзя уйти, даже если броситься на землю. Я просто удивлён, что здесь можно найти мины времён Второй Мировой войны.

После того, как новость о "Прыгучей Бетти" разошлась, нам приказали не выходить за пределы периметра. Если кому-то надо было облегчиться, это надо было делать на месте. К несчастью, не все прислушались к предупреждению.
Словно в замедленном кино я видел, как светловолосый джи-ай вышел за край периметра к разрушенному зданию. Он помешкал секунду, и затем шагнул в дверной проём, приведя в действие мину, сделанную из артиллерийского снаряда. Вся постройка исчезла в огромном взрыве, изрыгнув во все стороны пыль, камни и кровь. Медик бросился вперёд, перескочив через то, что осталось от стен. Он повернулся влево, затем вправо, покрутился несколько раз, и медленно пошёл прочь, повесив голову. Там нечего было спасать, даже ботинки того джи-ай исчезли. Бедняга полностью испарился. Когда мы стряхивали пыль со своей одежды, рядом кто-то блевал, лихорадочно пытаясь сорвать с себя рубашку. Мы не знали, в чём дело, пока не обнаружили, что нас облепили крошечные клочки плоти от разорванного джи-ай. Отвратительно было снимать с себя эти кусочки. В стороне чей-то голос пробормотал: "Мудаки и мины. Некоторые люди ничему не учатся".
Самое печальное в смерти джи-ай было то, что нечего было послать домой на память. Когда мы вернулись на свои позиции, наши глаза бегали туда-сюда, но никто не разговаривал. Все держались угрюмо, но в глубине души у каждого была одна и та же мысль: "Хорошо, что это был не я".
Мы покинули дюны и вернулись на Игл-Бич, только в этот раз не на отдых. Нашей задачей стала охрана американских строительных частей, которые расширяли гавань. В нашу работу входила защита их оборудования и снаряжения от возможных диверсий со стороны симпатизантов ВК. Неделя охранной службы в относительно безопасном районе казалась хорошим заданием и даже, возможно, прямо-таки приятным. Так не оказалось.
В первую ночь нас со Скоггинсом направили на палубу корабля-землечерпалки, стоявшего на якоре в 1000 футах от берега в заливе Да Нанг. Мы были единственными американцами на борту среди дюжины вьетнамских членов экипажа, которые поддерживали работу насосов землечерпалки всю ночь. Если они и собирались устроить диверсию, то мы всё равно не смогли бы этого определить, потому что не имели никакого понятия, как устроена землечерпалка.
- Нам что, полагается присматривать за экипажем? - спросил я шутливо, - Или мы ждем нападения со стороны океана?
- Откуда я знаю? - выругался Скоггинс, - Может, они думают, что ВК могут сюда приплыть с берега. Но если что-то случится, то мы предоставлены сами себе, потому что рации у нас нет.
- Нам лучше отдохнуть, - предложил я, - Там за углом есть деревянный столик для пикника, ты можешь на нём поспать. Я буду караулить первым.

Пока я глазел на океан, тихий гул насоса и мягкое покачивание корабля убаюкали меня и я погрузился в мечты о доме. Я как раз положил свою каску на палубу, когда ни с того ни с сего почувствовал мягкое похлопывание по плечу. Я не слышал чьего-либо приближения, поэтому резко повернулся, случайно сбросив каску за борт. Передо мной стоял вьетнамский рабочий, одетый лишь в кроссовки, шорты и дурацкий тропический шлем. Он улыбнулся и перегнулся через поручень, чтобы посмотреть в воду, которая только что поглотила мой головной убор. Я рассердился и собрался уйти. Едва я тронулся с места, как он придвинулся ко мне и попытался обнять меня за плечи.
- Иди нахуй! - заорал я, оттолкнув его, - И отъебись от меня!

Рабочий убежал, скрывшись за углом. Скоггинс проснулся и прибежал узнать, что случилось.
- Мне кажется, здесь экипаж из педиков, - пробормотал я, - Один из них только что пытался чересчур тесно со мной подружиться.
- Наверно, они слишком долго просидели тут на корабле, и посчитали нас свежим мясцом, - пошутил Скоггинс.
- Уф! Даже не говори про это! Пускай забавляются друг с другом. Я буду придерживаться девушек, если ты не против.

Мы продолжали нести службу вдвоём, прячась в тени. Ночь из-за этого показалась длинной, но мы её пережили без дальнейших происшествий.
Утром мы сошли на берег, чтобы поспать перед следующим ночным дежурством, но вместо этого решили посетить ближайший городок. Гражданская территория вроде как считалась запретной зоной, но в городке был американский военный персонал, и мы тоже решили сходить.
Прибрежная зона была густо населена городскими жителями, жившими так же бедно, как и деревенские в Фонг Дьен. Их дома-лачуги с земляными полами, построенные из старых ящиков, стояли чуть ли не один на другом. Там не было канализации, так что отбросы сливались в открытые канавы вдоль дорог. Это было удручающее зрелище, и вонь стояла ужасная. Когда мы проходили мимо, мальчик, стоящий в двери позвал нас на ломаном английском.
- Эй, джи-ай, иди сюда. У меня есть что ты хочешь.

Мы подошли к хижине.
- Ты хотеть бум-бум номер один? - спросил он, - У нас есть. Моя сестра девственница и хочет заняться любовью с тобой.
- Девственница? - спросил Скоггинс, ухмыляясь.
- Да, - продолжал мальчик, - Мама-сан очень больная, не может содержать семья. Ты заняться любовью с моя сестра. Всего 5 долларов ВПС.
- Пять баксов за двоих? - спросил я с надеждой.
- Что? Ты больной? - ответил он, указывая на нас пальцем, - 5 долларов ты и 5 долларов ты.

Я отвёл Скоггинса в сторонку, - Как ты считаешь, стоит того?
- Давай попробуем. Мне осталось 6 месяцев, и если меня убьют до того, как я потрахаюсь, я себе этого не прощу.
- Окей, только ты иди первый. Я никогда ничего такого раньше не делал.
- Ты никогда не трахался?
- Трахался, конечно, но не с проституткой... со своей девушкой, - окунулся я в воспоминания, - перед тем, как уехать сюда... секс стал моим прощальным подарком.
- Хорошее дело. Думаешь, она тебя будет ждать?
- С чего ты взял, что не будет? - спросил я, задетый его намёком.
- Ты что, прикалываешься? - сказал он недоверчиво, - У девчонок в Большом Мире есть дела получше, чем просто сидеть дома и дожидаться нас. Им тоже одиноко, и нет недостатка в горячих парнях с отсрочкой от призыва, чтобы ими заняться. Моя девушка уже бросила меня ждать, она мне прислала "Дорогого Джона" 2 месяца назад. Давай, всё лучше, чем гонять в кулак.

Мы уплатили взнос и Скоггинс пошёл первым. Я ждал снаружи, воображая сексуальные наслаждения, которые мне вскоре предстояло испытать. Прошло 10 минут и Скоггинс, наконец, вышел.
- Ну, как оно? - спросил я с нетерпением.
- Всё окей, - ответил он, приглаживая пальцами волосы и ухмыляясь, - Но только я думаю, что она не девственница. Она не очень стесняется.
- Ты пользовался резинкой?
- Можешь не сомневаться. Я не собираюсь подцепить Чёрный Триппер.
- Чёрный Триппер - это что? - спросил я, поёжившись.
- Это когда у тебя почернеют яйца, а член отвалится.
- Херня, - усмехнулся я, а Скоггинс рассмеялся.

Мальчик вышел и указал пальцем на меня, - Ты следующий, джи-ай.
Я вошел в дом, где меня приветствовала дородная женщина средних лет, известная просто как Мама-сан. Я предположил, что она была матерью мальчика. Мама-сан ничего не говорила и не выражала эмоций. Она махнула рукой, указывая в сторону соседней комнаты, отделённой висящим в дверном проёме покрывалом. Я вошёл в каморку и был удивлён убогостью интерьера. Стены были просто внутренней стороной ящиков, из который была построена лачуга. Обстановка была скудной: небольшая кровать, складной деревянный стул и плетёный ковёр. Лист матового пластика, служивший окном, хлопал от ветра. В комнате плохо пахло.
Девушка сидела на стуле, скрестив ноги, курила сигарету и рассматривали журнал. Вокруг её тела было небрежно обёрнуто большое банное полотенце. Я бы оценил её возраст лет в 18. Она была стройной, с прямыми чёрными волосами, но не особенно привлекательной.
- Снимай одежду, - скомандовала она, не отрывая глаз от журнала, - Ты хотеть резинку?
- Да... конечно, - ответил я робко.

Она крикнула Маме-сан и из-за висящего покрывала показалась рука, протянувшая ей презерватив. Я молча разделся, а она отложила журнал. Девушка поглядела на меня, задержав взгляд лишь настолько, чтобы понять, что я раздет. Затем она сняла полотенце и заползла на кровать. Не переставая курить, она протянула мне презерватив со словами: "Не сосать, только ебать".
Это взорвало мне мозг. Происходило совершенно не то, что я себе представлял. Её братец-сутенер нас туда зазвал, её мамаша в соседней комнате дала ей резинку, и я её второй заход менее чем за 15 минут. Такая непрофессиональная организация настолько выбила меня из колеи, что я принялся возиться с резинкой, раскатав его, словно это была игрушка. Девушка попрекнула меня саркастическим смехом, увидев, что я сам не знаю, что делаю.
- Тебе не надо резинку, - сказала она, - Я не иметь вензаболеваний.
- Хорошо, сказал я, стянув презерватив так, что он шлёпнул меня по ладони. Она покачала головой и снова засмеялась, по-видимому, понимая, что я новичок. Я влез в кровать и попросил её убрать сигарету.
- Ни за что, джи-ай, - ответила она твёрдо, - Я курить, ты делать любовь.

Я рассудил, что поцелуев тоже не будет. Вот так романтика.
Я удовлетворился, но вряд ли остался доволен. Едва я закончил, как девушка спихнула меня в сторону и вытащила из-под кровати таз с водой. Она присела над тазом и подмылась рукой. Это уже не должно было поразить меня, как нечто необычное после того семейного бизнеса, что я видел. Я быстро оделся и выскочил наружу к Скоггинсу.
Я был слишком смущён, чтобы поглядеть на него. Я чувствовал себя так, как будто обесчестил свою семью. Ещё я боялся, что моя девушка каким-то образом узнает о том, что я совершил. Мне просто хотелось убраться подальше оттуда. Когда мы пошли прочь, Мама-сан и мальчик закричали мне:
- Эй, джи-ай, ты номер десять! - вопили они, - Ты нам должен один доллар за резинку!
- Нахуй! - крикнул я в ответ, - Я ей не пользовался!
- Неважно. Какой джи-ай её теперь взять? Ты платить!
- Я вам ничего платить не буду. Я и на 5 долларов ничего не получил. Эта сучка даже не убрала сигарету и не поцеловала меня и вообще ничего!
- Не поцеловала тебя? - спросил Скоггинс, вытаращив глаза, как будто я сошёл с ума, - Ты что, рехнулся? Нельзя целовать проституток!

Мальчик подобрал несколько камней размером с бейсбольный мяч и сделал вид, как будто он собирается их в нас бросить. Мне не хотелось проблем, так что я бросил доллар ему под ноги. Он подобрал его и убежал в хижину. После этого мы решили держаться подальше от городка и сосредоточиться на нашей караульной службе на землечерпалке. Мы прикидывали, что хуже - нас убьют в джунглях, нас изнасилуют неуравновешенные педерасты-рабочие на корабле или нас забросает камнями несовершеннолетний сутенёр, который только что продал нам свою сестру.
Три ночи подряд военнослужащие нашего взвода распределялись по заливу, охраняя всякую всячину от кондиционеров до изоляции для труб. В конце концов взвод собрался для охраны флотского топливного склада, стоявшего у реки, извивавшейся через Да Нанг. На склад нас повезли по реке на вспомогательном корабле военно-морского флота США.
По обеим сторонам канала над водой нависали домики на деревянных сваях. Когда мы прошли изгиб реки, то заметили вьетнамских детей, купающихся в реке. Увидев наше приближения, дети завопили, предупреждая друг друга и быстро выскочили из воды. Я не понимал, почему они так боялись. Мы плыли не быстро, корабль шёл далеко от берега, и никто им не угрожал. Я предположил, что им мешают купаться поднятые кораблём волны. Я ошибался. Дети боялись по веской причине. Корабельный лоцман и сигнальщик заметили замешкавшегося пловца и кинули в него светошумовую гранату. Светошумовые гранаты применялись, чтобы оглушать вражеских солдат, не убивая их, и особенно эффективны в тесных помещениях, туннелях и под водой.
- Какого чёрта вы творите? - заорал я на лоцмана, не веря своим глазам, - Это же просто дети! За что вы их так?
- Сержант, - спокойно ответил лоцман, - Вы разве не знаете, что эти дети - будущие ВК? Мы просто даём им понять, кто тут главный.
- Вы, парни, просто садисты, - выпалил я в ответ, - Нам положено завоёвывать сердца и умы этого народа, а не настраивать его против нас.

Они покачали головами, как будто я был ненормальным. С таким отношением, как у них, мы сами заслужили ненависть, и мне было стыдно в этом участвовать.
Через несколько минут корабль высадил нас на складе. Крошечная база снабжения имела размеры примерно с два футбольных поля. Тридцатифутовый сетчатый забор огораживал её с трёх сторон. Причальная сторона территории вообще не имела ограждения, просто река. В сотне футов за забором теснились вьетнамские домики. Они выглядели, как поселение среднего класса, потому что домики были капитальными бетонными постройками, а не самострой из ящиков. По вечерам некоторые жители собирались за забором под большим прожектором до комендантского часа в 22:00.
Склад был безопасным местом, которое не видело ни ВК, ни диверсий в течение примерно года. Территорию по очереди, сменяясь каждую неделю, охраняли пехотные взводы, которые нуждались в отдыхе, но не отпуске. Наши сторожевые посты и спальные помещения находились в восьми огромных бункерах, стратегически расставленных по всей территории. Каждый бункер имел 2 стрелковые позиции и условия для размещения десяти человек.
Сам склад состоял из трёх 50000-галлоновых топливных баков и четырёх принадлежавших флоту зданий: казармы, командного центра, вещевого склада и столовой. Каждый вечер около восьми часов столовая превращалась в бар со спиртным.
В первый наш вечер там проходила прощальная вечеринка в честь убывающего домой моряка. Нас пригласили на бесплатное угощение и выпивку, но прежде нам пришлось бы выдержать нудные речи в честь парня, которого мы не знали. Мало кто из наших заинтересовался предложением, но я, чтобы выглядеть компанейски, задержался выпить пару банок пива.
В 9 часов вечеринка утихла, и я вышел наружу проверить часовых. С удивлением я увидел, что большинство бункеров пустуют. Вместо этого несколько человек ждали в очереди перед входом в угловой бункер.
- Что там такое? - спросил я у крайнего в очереди.
- Бум-бум, - ответил он, указывая пальцем в начало очереди, - там внутри шлюха, обслуживает всех по пять долларов за раз.
- Что? - переспросил я, шокированный такой безалаберностью, - Как она попала на территорию?
- Там в заборе есть дыра, так что местные дарования могут пролезть, они меняются каждый вечер.

Дыра в заборе? Я просто не мог в это поверить. У моряков были собственные регулярные поставки местных потаскушек? Я подумал, не присоединиться ли мне, потому я уже имел опыт с вьетнамскими проститутками. К сожалению, я был на мели. Когда я повернулся, чтобы уйти, оказалось, что за мной уже выстроилась очередь. Мне не хотелось выглядеть струсившим новичком, так что я остался. Я решил, что может быть забавно поглядеть, что мои последние два доллара могут дать мне от пятидолларовой шлюхи.
Спустя полчаса подошла моя очередь. Я пролез внутрь, и чуть на закачался от запаха пота и прокисшего пива - и даже хуже. Бункер тускло освещали покрытые благовониями свечи, которые тоже не улучшали запаха. Девке было лет 20, её угрюмый взгляд придавал ей такой вид, как будто сегодняшнее пролезание через забор оказалось лишним. У неё были синяки на руках и ногах, а шея покрыта мелкими шрамами. Она стояла посередине бункера, накинув на плечи полотенце.
- Пять доллар, - потребовала она, протянув руку, - Ты платить сейчас.
- Не так быстро, - отрезал я, - Разве я не должен увидеть, за что я плачу?
- Окей, умник, - она сбросила полотенце и встала в позу, - Теперь ты платить!
- Уф... повернись-ка.

Она повернулась, но не совсем до конца.
- Теперь повернись в другую сторону.

Она повернулась, но начиная злиться.
Когда я сказал "А теперь нагнись", она потянулась за бейсбольной битой, припасённой для личностей вроде меня. Едва заметив биту, я выскочил за дверь. Она гналась за мной, выкрикивая целую серию ругательств. Она была по-прежнему голой и остановилась лишь за дверью. Солдаты в очереди встретили её улюлюканьем, и меня тоже. Они опасались, что я разозлил проститутку так, что им не удастся потрахаться. Но она успокоилась и вернулась к работе. Поскольку бесплатное представление ничего мне не стоило, я определённо окупил свои затраты, но я не понимал, почему все настолько готовы платить неряшливым 16- или 17-летним девкам. Должно быть, эти парни слишком долго пробыли в поле. По крайней мере, мы со Скоггинсом поимели свою проститутку, единственное, что я был не первым - а он пользовался презервативом.
Наш взвод остался на складе на целую неделю секса в бункере и выпивки, а потом вернулся на равнину у Фонг Дьен.

Глава 6. Душевные муки

Очередной оперативный район для нашей роты находился примерно в 10 милях к северо-западу от Кэмп-Эванса. Там мы наткнулись на огромную рощу старых бамбуковых деревьев, которые тянулись вверх на пятьдесят футов и доходили до трёх дюймов в диаметре. В роще было мрачно, потому что густые кроны не пропускали солнечного света к земле. Даже в разгар дня роща была тенистым сумеречным миром. По ночам там было так темно, что даже ночные животные туда не заходили. Деревья росли достаточно далеко одно от другого, чтобы можно было легко передвигаться, но землю покрывали сухие листья бамбука, которые хрустели, когда мы по ним шли. Чтобы соблюдать требования тишины, мы разгребали листья в стороны, прокладывая бесшумные дорожки к каждой позиции на периметре.
- Что-то здесь как-то страшно, - прошептал Говард Сайнер, с опаской оглядываясь вокруг,- Мне это напоминает солнечное затмение.
- Мне это напоминает заколдованный лес из фильма "Волшебник из страны Оз", - ответил я, - Не хватает только летающих обезьян.
- Бамбук толщиной с канализационную трубу, - добавил Деннис Силиг, - Я надеюсь, что ВК боятся таких мест, потому что мне оно точно не нравится.
- Какого чёрта вы переживаете? - упрекнул нас Стэн Элкон, - Я ничего не имею против этого бамбука, потому что мы любого идущего услышим за тысячу футов. Кроме того, как бы плохо тут ни было, всё лучше, чем торчать в долине А Шау.

Мы кивнули в знак согласия.
Каждое утро две команды по 6 человек выходили в дневную засаду на перекрёстке двух троп на границе рощи. Никто не показался. На закате взвод возвращался в бамбуковую рощу, чтобы поймать в засаду любого ВК, который попытается пройти в темноте. Тут тоже никто так и не показался.
На нашу третью ночь лихорадочный вызов по рации из штаба батальона приказал нам двигаться к ближайшей зоне посадки и подготовиться к немедленному убытию. Вся рота перегруппировывалась для перехвата взвода ВК, замеченного на окраине одного посёлка.
Самый короткий путь к естественной зоне посадки пролегал прямо сквозь рощу и находился с другой её стороны в полумиле от нас. Самым серьёзным препятствием для нас стала чернильная тьма бамбукового леса. Чтобы нам пройти и никого не потерять, каждый держался за разгрузку впереди идущего, так получилась человеческая цепь. Сцепленная процессия нарушала все требования тишины, так что каждые 50 футов мы останавливались и прислушивались к любым звукам, кроме наших собственных. Их не было.
Мы продвигались слишком медленно, чтобы это устроило Крола, так что он выпустил вверх осветительную ракету, чтобы осветить путь. Ракета пробила кроны деревьев и больше мы её не видели. Тогда Крол выпустил параллельно земле вторую ракету, которая на миг осветила зону видимости, но светящийся след внезапно прервался, когда ракета врезалась в дерево. От удара ракета взорвалась и подожгла сухие листья, которые дали достаточно света, чтобы видеть вокруг. Проблема заключалась в том, что если поблизости были ВК, то теперь они знали наше местонахождение, и, по мере того, как огонь быстро распространялся, дым поднялся лишь немного, поскольку он почти не мог пройти сквозь плотные кроны. Чтобы не задохнуться в дыму, мы поспешили убраться. Всего в нескольких сотнях футов за пределами рощи нашлась обширная естественная поляна, которую мы могли использовать в качестве зоны посадки.
После недолгого ожидания ручные посадочные огни навели 5 вертолётов на нашу позицию. Пилоты не спешили садиться, потому что с воздуха они не могли понять, как им расценивать огонь, горящий в бамбуковой роще. После того, как мы убедили пилотов, что ситуация под контролем, все 5 вертолётов снизились разом. Когда машины приблизились к земле, зажглись мощные посадочные прожектора, отключив наше ночное зрение. Как только вертолёты коснулись земли, мы вскарабкались на борт.
Это был наш первый ночной полёт и мы не видели ничего до тех пор, пока наши глаза не привыкли к темноте. Я задумался, как пилоты видят, куда они летят. Я даже не мог различить очертания вертолётов, летящих рядом с нами; я видел лишь зелёный огонёк спереди и красный сзади. Внутри нашего вертолёта светящаяся приборная панель отбрасывала бледный отсвет на наши молчаливые лица, пока мы обменивались обеспокоенными взглядами насчёт того, что нас ждёт впереди.
Когда наши 5 вертолётов встретились с вертолётами, везущими остальную часть роты, невидимый самолёт "Дуглас АС-47" ВВС США сбросил огромные осветительные ракеты на парашютах, чтобы осветить синхронную высадку. Самолёт ВВС, прозванный "Спуки" или "Волшебный дракон Пафф" был тихоходным транспортным самолётом, вооруженным тремя многоствольными пулемётами калибра 7.62 с электроприводами, каждый из них был способен выпускать 6000 пуль в минуту. Поскольку каждый пятый патрон был трассером, то когда "Спуки" вёл огонь, то казалось, что самолёт приделан к оранжевому огненному столбу.
Наше снижение было быстрым и высадка прошла без происшествий. Мы обнаружили себя на травянистой равнине, покрытой участками вперемешку с неровными перелесками. Мы без промедления построились в стрелковую цепь около полумили длиной, с интервалом от десяти до двадцати футов между нами. До десяти осветительных ракет висело в небе одновременно, освещая ночное небо и окружающую местность ярким янтарным светом. Ракеты медленно спускались к земле, отчего вокруг плясали тени. От этого трудно было определить, не притаились ли перед нами вражеские солдаты.
"Спуки" освещал путь, а наша стрелковая цепь двигалась в ту сторону, где последний раз видели ВК. Мы продвигались вперёд быстрым шагом, подгоняемые размахом операции и огневой мощью, ожидающей команды к действию. Если бы наша тактика оказалась удачной, то мы выгнали бы ВК на открытое место, где их разнесли бы пулемёты "Спуки".
В течение первого часа нервные новички время от времени стреляли по теням, хотя враг так и не показался. К тому времени, как истёк второй час, стало ясно, что операция провалилась. Мы, наконец, сдались. Должно быть, вертолёты и осветительные ракеты распугали гуков в разные стороны и их стало невозможно найти.
Пока догорали последние ракеты, рота разделилась на взводы, каждый взвод занял свой пригорок на остаток ночи. Мы пытались поддерживать 50% готовность, но из-за предшествующего возбуждения мы все были вымотаны и едва ли кто-то не спал. Кроме того, поскольку любой ВК на 10 миль вокруг знал, что мы там, не приходилось особенно беспокоиться, что кто-то из них окажется настолько тупым, что попытается проскользнуть мимо наших позиций. Как следствие, большинство парней проспали всю ночь, которая пошла без происшествий.
Когда я проснулся с первыми лучами рассвета, то обнаружил, что из всего взвода кроме меня не спят лишь ещё двое. Вместо того, чтобы ходить и всех будить, я решил произвести достаточно шума, чтобы все поднялись сами. Роясь в своём рюкзаке, я заметил движение за кустами примерно в сотне футов от себя. Я всмотрелся в это место и заметил вьетнамца, идущего к нашей позиции. Меня сбило с толку его наглое приближение, так что я подполз и разбудил Крола.
- Сержант Крол, - прошептал я, - Там гук, прямо за периметром, и он идёт в нашу сторону.
- Это, наверное, фермер, - сказал Крол, потирая заспанное лицо, - Иди спроси, чего ему надо.
- Но ещё слишком рано, чтобы здесь ходили фермеры. Солнце ещё не встало и мы не настолько близко к деревне.
- Просто пойди и спроси, чего ему надо.

Мне это показалось дуростью, так что я вернулся на свою позицию и похлопал по плечам двух спящих солдат.
- Гук, - сказал я с тихой настойчивостью, - Просыпайтесь.

Держа свою винтовку наготове, я наблюдал, как человек материализовался из-за кустов менее, чем в пятидесяти футах от нас. Увидев висящий у него на груди АК-47, я осознал, что это вьетконговец. В момент озарения я замер, не понимая, почему он так уверенно держится. Он небрежно глянул в мою сторону, затем сказал что-то по-вьетнамски.
- Chieu hoi! - закричал я ему. [Программа Chieu Hoi была инициативой южновьетнамцев с целью поощрения перехода Вьетконга и их сторонников на сторону правительства во время войны во Вьетнаме.]

Он засмеялся и продолжал шагать к нам, по-видимому, думая, что я один из его товарищей и решил пошутить. Позади меня быстро собрались несколько джи-ай, так что я подумал, что он, наверное, идёт сдаваться. Когда Фредди Шоу завопил: "У него автомат!", ВК остановился.
На долю секунды я и вражеский солдат встретились взглядами, и оба поняли, что ошиблись. Выражение его лица моментально сменилось с недоумённого на испуганное, но вместо того, чтобы сдаться в плен, ВК бросился наутёк. Я не мог позволить ему сбежать и тут же выпустил дюжину пуль, и пятеро солдат позади меня одновременно открыли огонь. Ещё до того, как ВК упал на землю, автоматные и пулемётные очереди разодрали его на клочья. Когда его ноги оторвались от земли, он сумел выпустить по нам очередь из 6 патронов. Наша остервенелая стрельба продолжалась до тех пор, пока кто-то не бросил ручную гранату, которая похоронила ВК под взметнувшейся пылью и мусором. Когда стрельба прекратилась, Деннис Силиг пошутил: "Как вы думаете, мы его достали?".
Мы огляделись по сторонам, чтобы убедиться, что никого из нас не задело. Все были в порядке. Тут мы заметили Крола, скорчившегося за своим рюкзаком.
- Сержант Крол, - обратился к нему я, видя, что он спрятался во время боя, - Что вы делаете за своим рюкзаком?
- Он по мне стрелял!
- Он по вам стрелял? - переспросил я, поражённый мыслью Крола о том, что он подвергся большей опасности, чем мы, - Он стрелял по всем нам. Вас ранило?
- Меня не ранило, но их там могло оказаться много!
- Он был один... вы можете вылезать.

Мы были ошеломлены. Этот случай окончательно продемонстрировал, что сержант Крол струсил, или всегда был трусом. Никто не обсуждал его поведение. Вместо этого мы бросились обследовать нашего убитого. Мы окружили изрешеченное тело и молча смотрели на рефлекторные подёргивания и судорожный последний вздох. ВК был мёртв.
- Это уже третий раз за 2 месяца, когда вражеский солдат выходит на нашу позицию, - отметил Сайнер.
- Наверно, у ВК снизились требования для призывников, - пошутил Силиг, - Они либо глупые, либо им нужны очки, либо и то и другое.
- ВК не глупые, - ответил я со знанием дела, - Нам просто повезло, что никого из нас не задело. Давайте по-быстрому осмотрим местность, надо убедиться, что его друзья не шастают вокруг.

Ничего не найдя, мы вернулись к периметру, где Крол и Петри обыскивали тело. Они нашли сумку с документами и картами и бумажник с 800 пиастрами, которые Крол прикарманил.
- А как насчёт нас? - запротестовал Силиг, - Эти деньги надо разделить между теми, кто стрелял.
- Ответ отрицательный, - ответил Крол, покачивая головой, - Звание имеет свои привилегии. Это одна из них.

Больше никто ничего не сказал, но теперь явственно проступила вся натура Крола. Он был бессовестным трусом, и те, кто это понимал, уже не испытывали к нему ни доверия, ни уважения. Когда волнение утихло, мы вернулись на свои позиции для утреннего приёма пищи.
Мёртвый ВК лежал примерно футах в 30 от моей позиции. Я глядел на безжизненное тело, задаваясь вопросом, почему его вид меня не отталкивает. Я вспомнил, как 2 дня не мог есть после того, как мы убили девушку ВК в начале моей службы. И вот теперь я ем, глядя на труп, который ещё даже не окоченел. Моё отношение менялось столь постепенно, что я его не заметил. Жестокости войны, уже не шокирующие, превратили меня в закалённого ветерана.
Мы оставили ВК гнить и прошагали 2 мили на позицию для дневной засады. В это время деревенские пожаловались на нас, что тело нельзя оставлять там, где оно лежит, потому что так их земля будет проклята. Позже в тот же день нам приказали вернуться, чтобы похоронить ВК. Поскольку его убило моё отделение, нас выбрали для похорон.
К тому времени, как мы вернулись, тело вздулось, пролежав на солнце целый день. Десятки жужжащий и ползающих насекомых делали его вид ещё отвратительнее. Нам не хотелось задерживаться там дольше необходимого, так что мы быстро вырыли неглубокую могилу, которая в итоге оказалась лишком маленькой. Когда мы свалили ВК в яму, его ноги торчали наружу. Мы знали, что могила должна была быть глубже и длиннее, но никому не хотелось дотрагиваться до трупа лишний раз. Мы закончили работу, похоронив всё, кроме ног. На следующее утро мы приняли по рации рассерженный вызов из штаба батальона насчёт нашего небрежного захоронения того ВК. Теперь деревенские жаловались, что его ноги, торчащие из земли не только напугали до усрачки местных ребятишек, но и сделались оскорблением для их земли.
Мы ещё раз вернулись к могиле. На этот раз мы выкопал труп, который вонял так, что я чуть не блеванул. Мы запихали гука в пластиковый мешок. После того, как я провозился с этим гуком второй раз, мне стало казаться, что смерть въелась мне в руки. Было трудно стряхнуть с себя это ощущение. Чуть позже прибыл пикап, чтобы отвести тело в более подходящее место, по-видимому, в общую могилу. Весь этот эпизод сбил меня с толку. Я думал, что наша работа - убивать врагов, а не оказывать им похоронные услуги.
Нашим следующим заданием стало одним из лучших, что можно представить. Нас отправили охранять стройку, которую "Морские пчёлы" вели на берегу реки Бо между городом Хюэ и Кэмп-Эвансом. "Морские пчёлы" восстанавливали двухсотфутовый отрезок моста, который был разрушен сапёрами ВК за шесть месяцев до того. Это был тот вид сторожевой службы, о котором мечтают все пехотинцы: каждый день горячая еда, купайся когда захочется и полно свободного времени, чтобы нагнать упущенный сон. Остальное время своей службы мы проводили, разглядывая местных рыбаков или просто лодки на реке. Если лодок не было, мы переключали своё внимание на постоянный поток деревенских жителей на натоптанной тропе, соединяющей две ближайшие деревни.
Расположение "Морских пчёл" по размерам не превосходило пригородный земельный участок, отчего его нетрудно было оборонять. Там имелись привычные бункеры и проволочные заграждения, но ещё там стояла сорокафутовая водонапорная башня. Башня обеспечивала столь превосходный обзор на местность, что команда из двух человек, сидящая на ней была единственной обороной, что была необходима в дневное время. Единственным недостатком стало то, что нам приходилось каждый день проводить разведку боем, чтобы все окрестные ВК знали, что мы активно патрулируем территорию.
На одной такой разведке мы шли по оврагу 4 футов глубиной, когда снайпер выстрелил по нам из ближайших кустов. Пули просвистели у нас над головами. Мы рассудили, что либо у снайпера это было первое задание, либо он был полным тупицей, потому что он прижал нас к земле в таком месте, которое обеспечивало и укрытие и свободу манёвра. Лейтенант Петри доложил обстановку по рации, пока мы перестраивались для атаки. Когда мы уже были готовы открыть огонь, Петри сказал не стрелять. Оказалось, что отделение АРВН по ошибке приняло нас за группу вражеских солдат, которые, как они подумали, готовились устроить дерзкое дневное нападение на деревню. Вот мудаки! Мы и представить себе не могли, как АРВНовцы сумели перепутать нас с ВК. После этого мы вернулись в расположение "Морских пчёл" и больше уже не выходили на разведки боем.
Спустя несколько дней мы с Сайнером стояли часовыми на водонапорной башне. С башни открывался живописный вид на далёкие рощи и перелески, но смотреть на это целый день было скучно. Чтобы поразвлечься, мы следили за сержантом Кролом, который большую часть дня проводил, отдыхая в гамаке в тени дерева.
- Ты только посмотри на этого ленивого пидора, - сказал я Сайнеру, - Вылезает из гамака только когда ему надо отлить или взять что-нибудь почитать.
- Я два раза видел, как он ходил к воротам, - заметил Сайнер, - Оба раза он говорил с пареньком из деревни. Я вот думаю, что он замышляет?
- Наверное, покупает наркоту, - пошутил я, - Или так, или он симпатизирует ВК и продает противнику наши тайны.
- Не, он наверное, пытается купить пива.

Спустя примерно час Крол обеспокоенно вышел за ворота, взяв с собой лишь винтовку и патронташ с патронами. Он подошёл к деревенской тропе и стал ждать в тени дерева в нескольких сотнях футов от нас. Мы вслух высказывали мнения, что это могло означать.
Полагая, что Крол затеял что-то нехорошее, я связался по рации с лейтенантом Петри и попросил его прийти и посмотреть лично. Как раз когда Петри присоединился к нам, мотороллер, везущий хорошо одетого вьетнамца и молодую женщину, остановился рядом с Кролом. Они кратко переговорили, женщина сняла со скутера свернутое покрывало и повела Крола в кусты. Мужчина остался на месте и закурил сигарету. Мы рассмеялись, потому что поняли, что Крол устроил конспиративную встречу с сутенёром и проституткой.
- Парни, а вы знаете, что невежливо подсматривать, как кто-то занимается сексом? - спросил Петри.
- Но, лейтенант, - застонал я, - Крол такой мудила, что не заслуживает уединения.
- И не только в этом дело, - добавил Сайнер, - Крол - просто-напросто лицемер. Он вечно нам читает наставления, чтобы мы избегали полевых шлюх, потому что они могут работать на ВК или распространять венерические болезни. А теперь он собирается потрахаться с одной из них.
- Забудь про Крола, - сказал я взволнованно, - Меня не интересует его волосатая задница. Я хочу глянуть на девушку.
После того, как женщина расстелила покрывало, они с Кролом разделись. Мы трое сражались за бинокль, чтобы посмотреть на женщину, но Крол быстро на неё влез, заслонив весь обзор. Менее чем через минуту он откатился в сторону.
- Шустрый парнишка, - со смехом прокомментировал Петри, - Сбросил груз быстрее, чем Б-52.

Мы засмеялись и снова принялись бороться за бинокль, но женщина оделась в одну секунду. Она была настоящей профессионалкой. Крол посмотрел, как она уходит и тоже стал одеваться. Когда он встал, чтобы оглядеться, его взгляд упал на башню - и на наш блестящий бинокль. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что произошло. У него отвисла челюсть, когда мы заорали и замахали ему руками. Крол бросился обратно в расположение, где лейтенант Петри немедленно устроил ему разнос. Мы с Сайнером усугубили унижение Крола тем, что рассказали всем о том, что видели, вызвав хихиканье, указывания пальцем и дальнейшее снижение его и без того ослабшего авторитета.
Проделка Крола дала нам приятную передышку от войны, но самым лучшим способом отвлечься всегда были письма из дома. Джи-ай зависели от почты, потому это была наша единственная связь с внешним миром. Письмо из дома на время отвлекало нас от наших невзгод. Но иногда новости бывали скверными, доносящими проблемы, которые невозможно было решить через огромное расстояние и военную бюрократию. Проблемы, от которых я чувствовал себя защищённым до тех пор, пока моя почта не превратилась в кошмар.
Всё началось вполне невинно. Моя сестра Дайана родила девочку, в первый раз сделав меня дядей. Но едва я успел стать дядей сам, как лишился другого дяди. Моему дяде Джеку было всего 57 лет, когда он умер во сне. Чувствуя себя неудобно из-за того, что я не могу сказать "привет" своей племяннице и "прощай" своему дяде, я получил письмо ещё хуже. Джимми Мэннинг, мой одноклассник из моего родного города, который тоже служил во Вьетнаме, погиб под вражеским обстрелом. Подобные события вкупе с творившимся вокруг меня безумием приводили к эмоциональному отупению. Однако, это было только начало.
Один мой друг из моего города, антивоенный активист писал мне примерно дважды в месяц. Почти все его письма было интересно почитать, но в них не было ничего такого, из-за чего стоило бы волноваться. Однако, посетив музыкальный фестиваль в Вудстоке, восхвалявшем мир, любовь и галлюциногенные наркотики, он написал мне в последний раз. Его письмо включало в себя гнетущую строфу из протестной песни, исполненной на Вудстоке, насчёт отправки ребят во Вьетнам, так что "ваш мальчик может вернуться домой в ящике". Песню он завершил рисунком черепа и скрещённых костей. Затем он разбрызгал по бумаге красные чернила, чтобы это выглядело, как пятна крови. Его письмо заканчивалось словами: "Кровь на этой бумаге символизирует убийства, совершаемые американской военной машиной, на которую ты работаешь. Каждый, кто добровольно участвует в незаконной войне, где убивают женщин и детей, тоже умрёт".
Вот так друг. Похоже было, что его увлекло протестное движение и он решил возложить целую тонну вины на меня в надежде каким-то образом быстрее закончить войну, как будто это могло сработать. Я просто не мог понять его отношения, потому что часто писал ему о том, насколько сильно я презирал войну. Мне хотелось бы, чтобы он направил свой гнев на американское правительство, а не на меня. Я больше никогда ему не писал.
Примерно в это же время обычные 2 - 3 письма от моей девушки Мэри перестали приходить. Я знал, что это не проблема с почтовой службой, потому что я по-прежнему получал письма от своей семьи. Что-то ещё было не в порядке. Не получая писем от своей любимой, я сделался вялым и унылым.
После нескольких мучительных недель без почты, письмо, наконец, пришло. Я помедлил, прежде, чем открыть его, опасаясь "дорогого Джона". Всё было ещё хуже. Мэри прислала мне шокирующий отчёт о своих экспериментах с наркотиками - стимуляторами, чтобы улететь и транквилизаторами, чтобы вернуться на землю. Она не объясняла причин своих поступков, но вместо этого объявила, что наркотики создали у неё такое чувство вины, что она хочет со всем этим покончить передозировкой.
Я был рассержен и растерян. Как это могло произойти? Насколько суровой должна была быть жизнь в Большом Мире, чтобы склонить здоровую, привлекательную девушку употреблять наркотики? Мэри знала, что я её люблю и что мне нужна её поддержка, чтобы выжить. Я задумался, что я такого мог сделать, чтобы заслужить подобное обращение. Даже после того, как меня забрали в армию, мы с Мэри бывали разделены по несколько месяцев подряд, но сумели сохранить наши романтические отношения. Теперь я находился на середине года службы во Вьетнаме, и долгая разлука, по-видимому, взяла над ней верх. Я не знал, как справиться с такой ситуацией и сделал запрос, чтобы наш батальонный капеллан приехал поговорить со мной.
Благочестивого вида человек с густыми тёмными бровями и тёплой улыбкой, майор Барнс производил впечатление отзывчивого пастыря. Однако, после того, как я рассказал ему свою историю, он повёл себя скорее как недоверчивый директор школы.
- У вашей девушки есть чувство юмора? - спросил он настойчиво, - Может ли это быть попыткой розыгрыша?
- Розыгрыша? - переспросил я, не веря ушам, - Это моё первое письмо от неё более чем за 3 недели. До того я всё время получал письма. Это не розыгрыш.
- Дайте мне взглянуть на её предыдущие письма. Возможно, там был тревожный знак, на который вы не обратили внимания.
- Мы не храним свои письма. После того, как мы прочитаем письмо, мы его сжигаем, чтобы гуки не узнали наши домашние адреса.
- Вы их сжигаете? - переспросил он недоверчиво, - А вы не боитесь выдать позицию своего взвода, разводя огонь в джунглях?

Я просто не мог поверить, что он и в самом деле это спросил, и начинал сомневаться, что майор Барнс - настоящий капеллан.
- Майор, прошу вас, - взмолился я, - Помогите мне найти способ узнать, что там происходит с Мэри, чтобы я сумел помочь ей перестать принимать эти таблетки.
- Не хочу вас разочаровывать, - сказал он, глядя мне в глаза, - Но такого рода схема не поможет вам вернуться домой раньше срока. Кто вам помог её состряпать?
- Схема? - запротестовал я, не понимая, что на самом деле он меня проверяет, - Вы что, думаете, это всё подстроено? Может быть, что Мэри сейчас уже мертва. Почему вы не хотите мне помочь?
- Успокойтесь, мы этот вопрос решим. Дайте адрес и телефон Мэри и я скажу, чтобы с ней связались.
- И это все? Это ваш план? Как вы думаете, она ответит, когда какой-то посторонний позвонит ей и спросил, не глотает ли она таблетки и не замышляет ли самоубийство?
- На самом деле всё несколько тоньше, - ответил он, меняя тон на более сочувственный, - Армия не настолько бессердечна, как вам кажется. У нас есть обученные люди, чтобы всё проверить. Вам просто надо довериться нам.

Я знал, что никогда не доверюсь армии в таком вопросе, особенно если делом будет руководить кто-то вроде Барнса. На всякий случай я написал письмо своей матери, которая была старшей медсестрой в психиатрической больнице, попросив её разобраться в проблеме. С ней работали несколько психологов, занимавшимся наркотическими зависимостями, которые могли бы что-то посоветовать или даже поговорить с Мэри.
В течение нескольких последующих недель я был одинок и несчастен. Я никогда не осознавал, насколько мне были необходимы письма от Мэри и насколько важно иметь кого-то, кто меня ждёт. Дни тянулись, и, не получая ни слова объяснения, я начал задумываться, обо всём ли происходящем дома мне сообщают. Теперь я мог понять, почему некоторым джи-ай становится трудно сосредоточиться на выживании, когда они чувствуют, что о них забыли.
В конце концов Мэри в чём-то полегчало, потому что её письма возобновился , почти в той же частотой, что и раньше. Только теперь он звучали по-другому. Слова звучали механически, как будто они просто занимали место. Она ускользала от меня и моё отсутствие лишь добавляло беспомощности к этой удручающей ситуации.
Как же мне хотелось вернуться домой!

Глава 7. Бездельничаю в тылу

Пехотинцы были готовы на что угодно, лишь бы выбраться из поля. Неделя или даже день в относительной безопасности в тылу соответственно приближали джи-ай к увольнению без необходимости сносить опасности и невзгоды службы на линии фронта. Проблема была в том, что армия всегда находила способ удерживать нас там. Если у джи-ай имелись личные проблемы, то приглашали капеллана, чтобы он ими занялся. Если у кого-то вырабатывалось неверное отношение к службе, то ему давали носить пулемёт в наказание. Если джи-ай подцепил гонорею, то у медика был при себе пенициллин для лечения. Если у кого-то началась диарея, то у медика имелись пилюли, обладающие достаточной запирающей силой, чтобы запечатать задницу пехотинца на неделю. Выхода не было. Мне нужна была передышка, но чтобы получить внеплановый отпуск, надо было выдумать что-то новое. Решение моей дилеммы лежало в сырых болотах и залитых водой рисовых полях равнин.
Нам часто требовалось время на просушку наших ботинок и носков, что избежать "траншейной стопы" - грибкового заболевания, вызванного постоянным нахождением наших ног в стоячей воде. Я умышленно забросил гигиену ног, надеясь получить заразу, требующую медицинского вмешательства в тылу. Не более чем за неделю у меня на ноге началось воспаление, которое усиливалось с каждым днём. Когда зуд сделался невыносимым, я снял ботинок и обнаружил, что носок задубел от грязи и сырости и вонял, словно протухшая еда. Ступня под носком оказалась сморщенной от воды, с сочащейся язвой между пальцев. Она не мешала ходить, но, чтобы не рисковать получить увечье, я решил, что настало время показаться доку Миэну. Однако, такая возможность мне так и не представилась. Когда я завязывал ботинки, рядом остановился лейтенант Петри.
- Сержант Викник, - сказал он, улыбаясь, - Что вы скажете насчёт того, чтобы съездить в Вунг Тау на пару дней?
- Вунг Тау? - пробормотал я, - Отпуск без выезда из страны?
- Он самый.
- А почему я? У нас есть парни, которые прослужили в поле больше меня.
- Если бы не вы, мы бы не засчитали себе того гука на прошлой неделе. А количество убитых в последнее время растёт с большим трудом.
- Я не буду с вами спорить, - выпрямился я, - Когда я еду?
- Сегодня днём привезут горячий обед. Когда грузовик поедет обратно в Кэмп-Эванс, садитесь на него.

Это была сбывшаяся мечта. С законным правом на свободу от джунглей мне уже не нужна была моя болячка на ноге. В душевном волнении я тут же забыл о своих пальцах. Но они продолжали гнить, хоть я и не обращал на них внимания.
В свой первый раз в Кэмп-Эвансе без остального взвода я чувствовал себя странно, даже одиноко. Одиночные пехотинцы в базовом лагере были редкостью, наша загрубевшая от грязи и пота форма обычно привлекала взгляды тыловых служащих, но я не мне не было до них дела. Я выбрался из поля!
Я доложился ротному клерку, специалисту Симмонсу, который держался куда более приветливо, чем тот клерк, который зачислил меня в роту "А", когда я прибыл в первый раз. Симмонс был невысоким и плотным, с редеющим пробором и искренней теплотой в голосе, усиленной его характерным выговором уроженца Миссисипи.
- Привет, сержант Викник, - улыбнулся он, - сгружайте своё снаряжение и можете принять душ и переодеться в чистую форму. Мы не можем отправить вас в отпуск в таком виде, как будто вы только что вылезли из канализации.
- Спасибо, - кивнул я, от его слов чувствуя себя долгожданным гостем, - Где я буду спать?
- Для транзитных джи-ай отведён барак номер 4. Просто занимайте ту койку, которая понравится. Если вы проголодались, то столовая открыта до 18-00. Когда стемнеет, будет показ научно-фантастического фильма о женщинах с Марса, которые планируют захватить Землю. Я его уже видел, но собираюсь посмотреть ещё раз, потому что это единственный случай увидеть круглоглазых женщин в Кэмп-Эвансе.
- Лучше бы были какие-нибудь женщины там, куда я еду, - сострил я.
- На этот счёт не беспокойтесь, - сказал он, подняв брови, - Я слышал, что в Вунг Тау полно женщин на любой вкус. Теперь приводите себя в порядок, и потом я к вам подойду.

После того, как я расположился, Симмонс вернулся расспросить меня о личном составе. Он хотел узнать, достаточно ли у них писчей бумаги, сигарет, чистых носков, в хорошем ли состоянии их одежда и снаряжение, и регулярно ли доставляется почта. Симмонс искренне беспокоился о наших личных потребностях, которые так много для нас значили в поле. Если нам чего-то недоставало, он обещал это раздобыть. Я хотел бы, чтобы вокруг нас было больше таких людей, как Симмонс.
В тот вечер я не спал, сосредоточившись на неотвеченных письмах и чтении журналов. Было так приятно чувствовать безопасность и иметь крышу над головой, что я проспал утреннюю перекличку. У Симмонса, должно быть, просыпали и другие солдаты, потому что после переклички он разбудил меня с понимающей улыбкой, помахав пачкой отпускных листов перед моим лицом. Я пропустил завтрак и потащился сразу на вертолётную площадку, где поймал "Чинук", доставлявший джи-ай на посадочную зону "Салли", в пятнадцати милях к югу от Кэмп-Эванса.
Посадочная зона "Салли", расположенная на шоссе Куок-Ло 1 была крошечным пунктом снабжения и пересадки для транзита американских военнослужащих. Кольцевая дорога перед воротами служила для въезда машин, а вертолётная площадка с обратной стороны обслуживала вертолёты. База состояла из шести построек, расставленных полукругом. Главный барак служил канцелярией для оформления бумаг, ещё три были спальными помещениями для транзитных джи-ай, ещё один - склад и последний был крошечным клубом для личного состава, где подавали холодное пиво, газировку и разогретые пайки на закуску.
Оформив документы, я ждал пересадки в клубе для личного состава. Когда я вошёл в двери, все взгляды направились на меня, очевидно, потому, что большинство унтеров избегали клубов для личного состава. Поначалу я почувствовал себя не в своей тарелке, но спустя несколько секунд все вернулись к своим делам. Трое джи-ай молча потягивали колу, ещё двое рассматривали журнал, а ещё один стоял возле музыкального автомата, играющего свежую музыку из Большого Мира.
Из всех антивоенных песен, популярных в то время, одна особенно точно уловила атмосферу войны со своим бодрым ритмом - это "Bad Moon Rising" группы Creedence Clearwater Revival. Помимо своего привязчивого мотива, она ещё была и очень тоскливой - если как следует слушаться в слова. Я держал "своё барахло" в порядке, это точно, но я не был, как требовала песня "вполне готов умереть". И я знал, насколько опасны ночи, как это упоминалось в песне. Кто бы ни написал эту песню, он наверняка знал, как задеть за живое. Песня была привязчивой, мрачной и угнетающей. Прослушав её, я решил выйти наружу.
Наконец, грузовик с брезентовым верхом отвёз меня и ещё 4 отпускников на 5 миль по Куок-Ло 1 в аэропорт Хюэ - Фу Бай. Однако, прежде, чем вступить в терминал аэропорта, джи-ай надо было пробраться мимо нескольких вьетнамских детей - чистильщиков обуви, которые разводили их на чистку ботинок за доллар. Если солдат встречался взглядом с одним из мальчиков, то это воспринималось, как команда "вперёд". Прежде, чем джи-ай успевал понять, что происходит, по его ботинкам размазывалась вакса и вот он уже задолжал доллар. Если солдат не хотел чистить ботинки, он должен был стряхнуть с себя мальчика или физически оттолкнуть его в сторону. Получившие отказ предприниматели отвечали уже знакомым "Пошёл нахуй, джи-ай". Помещения терминала были для них запретной зоной, так что как только джи-ай оказывался вне досягаемости, мальчики возвращались на место и ждали прибытие следующего ничего не подозревающего солдата.
Сам по себе терминал был всего лишь большим навесом на деревянном каркасе, разделённом на две секции. Американский военный персонал пользовался одной секцией, а вьетнамский верхний класс - другой. Причиной разделения были как культурные различия, так и способ передвижения. Вьетнамцы летали внутренними авиалиниями, тогда как джи-ай ограничивались транспортной авиацией. Военные авиаперевозки были бесплатными для джи-ай, но требовалось подтверждение права на перелёт, например, отпускной лист. Джи-ай без путевых документов всё равно мог полететь в любое место внутри страны, но рисковал, что его ссадят в последнюю минуту, потому что мест не осталось.
После недолгого ожидания транспортный самолёт С-130 Военно-воздушных сил США подрулил к терминалу. При работающих двигателях военный бортпроводник открыл боковую дверь и махнул нам забираться на борт. В самолёте 25 джи-ай сидели на полу рядом с 4 большими грузовыми паллетами. Когда все уселись, проводник закрыл дверь и ознакомил нас порядком действий при вынужденной посадке. Я не знаю, зачем он так старался всё объяснить, потому что ни у кого из нас не было привязных ремней, так что если бы самолёт совершил вынужденную посадку, нас расплющило бы грузом.
Нашим пунктом назначения была гигантская авиабаза в Бьен Хоа, где я впервые вступил в 101-ю в качестве желторотого новичка. Когда самолёт загремел по взлётной полосе и оторвался от земли, я внезапно почувствовал, что мне надо помочиться. Я знал, что не сумею сдерживаться все 2 часа полёта, так что когда самолёт набрал высоту, я пробрался между солдатами, чтобы спросить проводника, где там туалет, не зная, что туалета там нет. Он небрежно указал мне на воронку рядом с аварийным выходом. Сквозь неё я увидел землю далеко внизу. Чтобы быть уверенным, что я правильно понял проводника, я вопросительно поглядел на него.
- Давай! - закричал он достаточно громко, чтобы все слышали, - Ссы туда и обоссышь весь Вьетнам!

Некоторые солдаты обернулись, чтобы посмотреть, что я буду делать. Мне правда было надо, так что я полил Вьетнам своей собственной порцией "Агента Оранж", точнее сказать, "Агента "Жёлтый". Скорость самолёта создавала сифонный эффект, так что я не пролил ни капли. Когда мы приземлились, я осмотрел борт и нашёл пятна мочи, тянущиеся от отверстия воронки до самого хвоста. Было очевидно, что множество джи-ай пользовались воронкой задолго до меня.
Моё прибытие в Бьен Хоа пробудило смутные воспоминания. Прошло всего 5 месяцев с тех пор, как я побывал там в предыдущий раз, но казалось, что прошло 5 лет. Аэропорт Бьен Хоа должен был бы выглядеть знакомым, но не выглядел. Я подумал, что, наверное, война состарила мой разум быстрее, чем календарь. После короткой задержки те из нас, кто следовал в отпуск, погрузились на другой С-130, летящий в Вунг Тау. Менее, чем через 30 минут мы приземлились на крошечном аэродроме с одной взлётной полосой и диспетчерской вышкой, терминала не было. Когда самолёт остановился, мы вышли, а наши места заняла группа джи-ай, покидавших Вунг Тау. Через несколько минут прибыл автобус, чтобы отвезти нас в рекреационный центр.
Вунг Тау - прибрежный город в 50 милях к юго-востоку от Сайгона, стоящий на узком полуострове, отделяющем Южно-Китайское море от дельты реки Сайгон. Старинный город в невоюющем районе Южного Вьетнама, Вунг Тау хорошо сохранился и оказался гораздо чище, чем я ожидал. Главную улицу обрамляли сувенирные лавки, магазины одежды, двух- и трёхэтажные жилые здания и вездесущие вьетнамские уличные торговцы. Воздух наполняли знакомые запахи выхлопных газов и горящего сандалового дерева.
Улицы Вунг Тау кишели мотороллерами, велосипедами и трёхколёсными мототакси "Ламбретта". Их безумные водители плевали на все мыслимые правила дорожного движения, виляя среди пешеходов с отчаянной бесшабашностью. Вьетнамская дорожная полиция, носившая прозвище "Белые мыши" за свои белые печатки и шлемы, мало что делала, чтобы контролировать обстановку. Пока движение шло в одном направлении, они просто наблюдали. Наш автобус был одним из самых длинных и крупных транспортных средств на улицах Вунг Тау, так что нам повсюду уступали дорогу.
Рекреационный центр располагался в двухэтажном отеле, которые превратился в изящную казарму. Администрация рекреационного центра занимала верхний этаж, тогда как мы разместились на первом. Спальное расположение вмещало до пятидесяти джи-ай в четырёхместных комнатках общежитийного типа. В каждой комнатке стояли 2 двухъярусные кровати, 4 шкафчика и ещё несколько простых предметов мебели. Душ и туалет были типично армейскими: одно большое помещение, которым пользовались все. Экономный джи-ай мог оставаться в рекреационном центре, не потратив ни цента, потому что армия предоставляла нам двухразовое питание, уборку в комнате и услуги прачечной, горячий душ, вечернее кино и кое-то ещё. Нам также приятно было узнать, что ни офицеры, ни старшие унтеры не будут делить с нами отдых. Вунг Тау предназначался только для рядового состава, отдыхающего после тягот и лишений или несущего службу в чрезвычайно опасных условиях. Я не считал, что отвечаю этим требованиям, но не собирался жаловаться.
Всех прибывающие в отпуск пере выходом в город были обязаны прослушать лекцию о поведении. Несмотря на то, что Вунг Тау был открытым городом, оружие, наркотики, пьянство и драки в барах не допускались. Наши передвижения ограничивались пределами города и все обязаны были вернуться в отель к 22 вечера для пересчёта и отбоя. Представитель рекреационного центра пообещали не следить за нами слишком строго, но предупредили, что при первых признаках неприятностей нарушители будут немедленно возвращены в свои подразделения.
Нас также предупредили насчёт вызывающего поведения в отношении гражданских. К сожалению, некоторые джи-ай считали, что большинство вьетнамцев - попрошайки, воры и шлюхи, и обращались с ними соответственно. С другой стороны, жители Вьетнама, многих из которых война привела к недостойной жизни и работе, тоже видели американцев с худшей стороны.
В Вунг Тау не было заводов или тяжёлой промышленности. Деньги закачивались в местную экономику постоянным потоком транжирящих джи-ай. Самым прибыльным бизнесом были бары и бордели. Процветающий район красных фонарей, полный неоновых огней и орущей музыки, предлагал в своих барах едва одетых вьетнамских девушек, которые украшали собой вход в каждое заведение. Подобно сиренам из древнегреческих мифов, они соблазняли джи-ай купить им выпить. Едва войдя, неподготовленный джи-ай мог легко потратить все свои деньги на этих чертовок. Лишь немногие бары имели скверную репутацию, но нас предупредили держать ухо востро и объединиться с каким-нибудь другим джи-ай, чтобы нас не так легко было одурачить.
Я не знал в Вунг Тау ни одного джи-ай, но заметив усатого сержанта без напарника, я представился ему.
- Привет, - сказал я, пожимая ему руку, - Я Арти Викник. Я ни с кем не в паре. А ты?
- Я ещё тоже нет, - ответил он, глядя на меня долгим и суровым взглядом, - Меня зовут Мортимер Мориарти. Я терпеть не могу своё имя, так что если мы будем держаться вместе, не называй меня иначе, чем просто Морт.
- Я не против, - кивнул я, пытаясь не смеяться и задаваясь вопросом, как его родители могли оказаться такими жестоким, раз дали своему сыну подобное имя.
- И ещё кое-что, я командир отделения, скороспелый унтер. Так что один раз попробуешь меня подколоть и больше меня не увидишь.
- Без проблем, Морт, я и сам "потряси-и-пеки".
- В самом деле? - сказал он, приятно удивлённый, - Тогда я думаю, мы сможем обсудить немало историй о командирах на войне.

Морт признался, что поначалу он встретил такое же неприязненное отношение, как и я, когда впервые прибыл во Вьетнам. Его подчинённые сомневались в ничем не подтверждённых способностях своего нового командира отделения до тех пор, пока в устроенной ВК засаде не ранило их лейтенанта, отчего Морту пришлось взять командование на себя. Под плотным вражеским огнём Морт сохранил спокойствие и точно вызвал артиллерийскую поддержку, сорвав вражескую атаку. Поскольку наш опыт был в чём-то схож, нам легко удалось подружиться и держаться вместе.
Не знаю, с чего начать, мы немного покопались в себе и вскоре пришли к мнению, что наша первая цель - найти женское общество. Не желая тратить время на посещения баров, мы направились в публичный дом. Проблема была в том, что мы сами не знали, чего ищем. Мы понимали, что вряд ли встретим сияющую вывеску, обещающую секс, так что мы прошли пару кварталов, осматривая город, когда кричаще одетый вьетнамец выскочил перед нами из дверей трёхэтажного бетонного здания.
- Эй, джи-ай! - закричал он, размахивая перед нами руками, - Ты хотеть бум-бум номер один? У нас тут есть! Красивые девушки, ты не ждать!
- Давай посмотрим, - прошептал Морт, подталкивая меня и ухмыляясь, - Я как раз в настроении для любви, а ты?

Мы вошли в холл, который выглядел так, как будто был обставлен вещами, купленными на распродаже старья.
- Пожалуйста, садитесь, - улыбнулся тот человек, - Я Фук, хозяин. Пожалуйста, ждите здесь.

Фук быстро вернулся с двумя девушками для осмотра.
- Тебе нравится? - спросил он с энтузиазмом? - Всего 25 доллар за девушку и комнату.
- 25 долларов?! - взвыл я, - Ты с ума сошёл, что ли?
- Я нет с ума сошёл. 25 доллар за весь ночь. Вы делать любовь всё время. Эти девушки очень горячий.

Мы оба прыснули над его необычным предложением, потому что девушки были не особенно привлекательными. Однако, Морт, должно быть, подумал, что другие, которых он приведёт, окажутся не лучше, так что он схватил ту из двух, которая, по его мнению, выглядела лучше другой. Вторая попыталась заигрывать со мной, но она была слишком уж невзрачной, чтобы потратить столько денег и времени. Я вежливо попросил выбрать что-нибудь другое.
Фук вытолкал ту и быстро вернулся с на удивление привлекательной девушкой с мягкими чертами лица и короткими угольно-чёрными волосами. Видимо, простушек предлагали в первую очередь в надежде, что на них клюнет кто-нибудь вроде Морта.
Я взял новую девушку и уплатил взнос. Она молча отвела меня в скромно обставленную комнату на третьем этаже. Комната оказалась на удивление уютной и аккуратной. Она напомнила мне малогабаритную квартиру без кухни.
- Ты хочешь сейчас заниматься любовью? - спросила девушка деловым тоном.
- Через пару минут, - сказал я, смущённый её прямолинейностью, - Раз уж нам предстоит провести вдвоём всю ночь, нам стоило бы по крайней мере, познакомиться. Как тебя зовут?

Она подошла к окну и медленно опустила жалюзи.
- Меня зовут Тина.
- А меня зовут Арти... Арти Викник.
- Ты сержант Викник, - объявила она, указывая на мои нашивки, - Сейчас мы заниматься любовью, затем отдыхать.

Я согласился, но то, чем мы занимались, явно не было любовью. Тина была не сказать, чтобы очень горячей, и, казалось, была уверена, что и мне это не очень нравится. После того, как мы закончили, она откатилась в сторону и приказала мне спать. Её неприязненное поведение заставило меня задуматься, зачем я так легко согласился на это мероприятие. Я предположил, что чем дольше я нахожусь на войне, тем меньше для меня значат моральные и социальные ценности. Кроме того, после тех мук, которые причинила мне моя девушка своим наркотическим письмом, я чувствовал, что заслуживаю один уикэнд бесстыдного поведения. Я выкинул это всё из головы, погружаясь в сон с мыслью о том, насколько комфортнее лежать в тёплой постели рядом с женщиной, чем на холодной земле рядом с другим джи-ай.
Где-то посреди ночи нас разбудили громкий шум и оживление у парадной двери, которые быстро распространились на холл. Военная полиция искала джи-ай, нарушивших комендантский час, 22 вечера. Я был одним из них. Тина выскочила из кровати и помогла мне собрать вещи, чтобы она могла спрятать меня на крыше. Однако, она беспокоилась вовсе не обо мне. Если бы в публичном доме накрыли спящих ночью джи-ай, его, по-видимому, закрыли бы. Я пролез через люк на крышу, где встретился с Мортом, который там уже прятался. Мы оба здорово посмеялись над своим положением. При обыске в сети попался один незадачливый джи-ай. Мы с Мортом решили, что мы уже и так вляпались в неприятности, пропустив перекличку, так что остались на остаток ночи.
Утром мы с Мортом вернулись в рекреационный центр, чтобы предстать перед наказанием. Мы слышали, как другие джи-ай рассказывали о том, как их разбудила военная полиция, так что мы знали, что мы такие не единственные. К нашему удивлению, никто ничего не сказал о пропущенной перекличке. Мы предположили, что ночной шухер был формальностью, чтобы держать вьетнамцев в рамках. Мы быстро съели завтрак и затем вернулись к девушкам. Первое, чего мне хотелось - заняться сексом, но Тина не разделяла моего рвения. Она пожаловалась, что мне совсем нет дела до её чувств и ни разу не спросил, чего хочется ей. Поскольку я платил ей за то, что она проводила время со мной, я считал, что это не имеет значения. Однако, чтобы порадовать Тину, я согласился прогуляться с ней и посмотреть достопримечательности. Это была большая ошибка. Прежде, чем я её осознал, я уже покупал ей все виды еды и безделушек. Я чувствовал себя простофилей.
Когда мы шли по улице, юный мальчик, управлявший запряжённой лошадью коляской, подъехал к нам. Он предложил покатать нас по городу за 2 доллара. Мне не хотелось ехать, потому что у меня заканчивались деньги. Тина предложила, что после поездки по городу мы вернёмся в комнату и займёмся любовью. Мы поехали. Во время поездки Тина держала голову высоко поднятой, как будто поездка в коляске символизировала собой достоинство. Но, в то же время, она выглядела печальной.
- Каким был Вьетнам до войны? - спросил я, пытаясь завязать беседу.
- Я не знаю, - ответила она, несколько озадаченная вопросом, - Сколько я помню, во Вьетнаме всегда была война.
- А твоя семья, она живёт где-то недалеко?
- Я не видела свою семью уже очень давно. Моя работа не считается почётной, так что я должна их избегать.

Мне её было почти жалко, чего она, по-видимому, и добивалась. Но меня, как щедрого покупателя, постепенно садящегося на мель, не слишком занимала её нелёгкая жизнь.
Когда поездка в коляске закончилась, наш несовершеннолетний возница потребовал 4 доллара, объявив, что цена была 2 доллара с человека. Я оказался платить лишнее и разгорелся спор. Когда мальчик пригрозил мне своим кнутом, Тина позвала ближайшего из Белых Мышей, чтобы разрешить вопрос. От этого стало только хуже. Они трое орали друг на друга на своём родном вьетнамском, затем полицейский и мальчик принялись орать на меня. Вокруг начала собираться толпа горожан. Я не мог понять, что происходит, потому что они тоже начали орать. В конце концов я заплатил 4 доллара просто, чтобы все заткнулись. Я так понял, что маленький жулик с самого начала планировал поставить меня в неловкое положение, чтобы я заплатил больше. Это сработало.
Мы с Тиной вернулись в комнату на нашу последнюю интимную встречу. После секса я сказал её, что у меня не хватает денег заплатить ещё за ночь. Это было не то, что она хотела услышать. Едва мы с ней вымылись, Тина отвергла меня, как будто меня никогда и не было. Это было только к лучшему. Проведя с ней время, я начал сомневаться в качествах некоторых встретившихся мне жителей Вьетнама. Конечно, джи-ай вроде меня были не сильно лучше, и наше самодовольное поведение влияло на их жизненный уклад.
По дороге обратно в рекреационный центр мне на глаза попалась религиозная библиотека. Внутри оказался читальный зал, где десяток джи-ай сидели, разговаривали, читали или писали письма. Выглядели они, как святоши на каникулах. Пожилая американская пара пыталась создать альтернативу окружавшему их бесстыдному поведению, содержа библиотеку. Женщина подошла ко мне, чтобы рассказать о плотских пороках, столь распространённом в Вунг Тау.
- Повсюду прелюбодейство, - напирала она, - но господь даст тебе сил противостоять ему, если ты уверуешь в Него.
- Спасибо, - сказал я холодно, - Но я просто зашёл посмотреть.
- Тогда взгляни на солдат, - прошептала она, указывая рукой на комнату, - Они пришли сюда смыть греховную грязь со своих душ. Примешь ли и ты очищающую силу нашего господа?
- Думаю, стоило бы, - ответил я, несколько смущенный, - Я не был образцовым гражданином с тех пор, как приехал в Вунг Тау.
- Вот это другое дело, признание - половина дела.

Она мягко подтолкнула меня рукой, направляя меня через комнату к алтарю. Когда мы проходили мимо читающих джи-ай, они улыбались и кивали, как будто должно произойти что-то необычайное. Я чувствовал себя глупо, но улыбался в ответ.
- Первое, что ты должен сделать, - сказала она властно, - отказаться от инструмента, что позволяет твориться пороку.
- Я должен от чего-то отказаться? От чего?
- Ты разве не знаешь? - улыбнулась она, указывая на пустую тарелку для пожертвований, - Ты принёс в Вунг Тау деньги, чтобы потратить их на алкоголь и распутниц. Лучше потратить эти деньги на помощь в распространении Слова Божьего.

Она была, наверное, права, но сценарий разворачивался слишком быстро, и я почувствовал себя неудобно.
- Я не против сделать пожертвование, но не собираюсь отдавать все свои деньги.
- Это должно быть всё или ничего, в противном случае ты продолжишь грешить.

Она снова была права. Я тоже думаю, что любовь к деньгам - корень любого зла. Пожилая пара поддерживала хорошее начинание, но моя страсть к развлечениям оказалась сильнее моего благонравия.
- Как-нибудь в другой раз, - сказал я, поворачиваясь спиной к её словам. Я покинул библиотеку ещё более смущённым насчёт своего поведения, чем раньше. Несколько часов я бродил по улицам, пытаясь разложить всё по полочкам. Наконец, я это бросил и вернулся в рекреационный центр, где нашёл Морта спящим на его койке.
- Эй, Морт? - обратился я к нему, растолкав, - Что случилось с твоей девушкой?
- У меня не хватало денег ещё на одну ночь, - ответил он ворчливо, - А у тебя что?
- То же самое. Я просадил почти всё, пытаясь доставить ей радость, но оказалось так, что она мной пользовалась больше, чем я ей.
- Нечего тут сидеть, - объявил Морт, - Давай объединим средства и пройдёмся по барам?
- Звучит неплохо. Нам всё равно завтра уезжать, а в джунглях мне деньги не нужны.

Мы зашли в несколько баров, оставаясь там лишь столько, сколько надо, чтобы выпить одно пиво. Мы попробовали знаменитое вьетнамское пиво "Ба Муой Ба", но нам оно показалось слишком резким, так что мы придерживались американских сортов. При этом мы всегда выбирали баночное пиво, потому что ходили слухи, что недобросовестные бармены открывали бутылки с пивом и разбавляли его водой. Это разбодяженное пиво потом подавали пьяным джи-ай, которые вряд ли могли разобрать разницу.
Молодые и привлекательные шлюхи были непременным атрибутом любого бара, и едва мы входили, они бросались к нам, чтобы уговорить нас купить им выпить. Мы покупали только себе, за что они называли нас "дешёвые Чарли". Поскольку мы собирались потратить свои деньги на себя, нам не было дела того, что они говорили. Кроме того, раз мы не покупали им напитки, нам все равно было забавно посмотреть, как они приставали к другим джи-ай, и очень успешно. Каждый раз, когда девушка приносила продажу, бармен давал ей фишку для покера, которую они обменивали на зарплату в конце смены.
Мы наблюдали одну и ту же процедуру снова и снова, до тех пор, пока не пришли в бар "Ангел". Там девушки не донимали нас, едва мы вошли в двери. Вместо этого нам позволили сесть и заказать выпивку. После того, как пиво было подано, прекрасная евро-азиатская девушка подошла к нашему столику и спросила разрешения присоединиться. Её французско-вьетнамские черты делали её самой очаровательной женщиной, что я видел за много месяцев. Я чувствовал возбуждение от одного лишь пребывания в её присутствии, пусть даже из-за всего выпитого мной пива она казалась ещё привлекательнее, чем была. Я жестом позволил её сесть и она грациозно заняла место рядом со мной. Когда она протянула руку и положила ладонь мне на бедро, я вздрогнул от восторга.
- Меня зовут Ким, - промурлыкала она, - Ты купить мне "сайгонский чай"?
- Конечно, - растаял я, - А что такое "сайгонский чай"?
- Напиток номер один в баре, я от него сходить сума.

Как я мог отказать? Я кивнул бармену и он принёс на наш столик маленький стаканчик с тёмным напитком. Я дал ему доллар, а он дал Ким фишку для покера. Она медленно отхлебнула напиток, лаская мою ногу. Я был так возбуждён, что думал, что намочу штаны. Морт понял, что я был пленён Ким, и отошёл к музыкальному автомату, чтобы предоставить нам немного уединения.
Мы с Ким болтали, а она продолжала поглаживать мою ногу. Через несколько минут бармен принёс ей ещё один "сайгонский чай". Я не помнил, чтобы я заказывал напиток, но, не думая, вручил бармену очередной доллар. Спустя 10 минут он вернулся с третьим "сайгонским чаем". Вот тогда я понял, что меня разводят.
- Кто заказывал этот напиток?! - потребовал я объяснения у бармена.
- Её стакан был пуст, - ответил он, небрежно пожимая плечами.
- Что с вами такое творится? Что, деньги настолько важны, что вы даже не можете подождать заказа?
- Нет проблем, джи-ай, - сказал он, поднимая руки, - Я его заберу.
- Меня зовут не "джи-ай"! - закричал я, поднимаясь, - Я просто устал от людей, которые меня разводят, меня от вас тошнит!

Ким потянула меня за руку, чтобы усадить на место.
- Мне жаль, что тебе так показалось, - сказала он мягко.
- Мне тоже, - ответил. Оглядевшись, я понял, что все уставились на нас. Даже Морт смотрел на меня, как на ненормального. Я поставил нас обоих в неудобное положение, так что мы поняли, что настало время уходить. Мне не хотелось уходить от Ким, хоть она, по-видимому, и участвовала в разводе с напитками.
- Мы можем увидеться, когда ты сменишься?
- Для чего? - тепло улыбнулась она, - Ты хочешь заняться со мной любовью?
- Ну... да, - ответил я, удивлённый её прямотой, - Но это не обязательно, если ты не из таких девушек.
- Девушкам всегда нужны деньги, чтобы покупать красивые вещи. Встретимся напротив в 9 часов. Я хотеть 10 долларов за короткую встречу.
- А сколько за длинную? - спросил я, зная, что у меня нет и на короткую.
- Я девушка только на короткие встречи. Если мы делать бум-бум всю ночь, я заболею.

Я согласился на её условия, хотя 10 долларов было вдвое больше средней цены на короткий визит к проститутке. У меня осталось всего 4 доллара, но я подумал, что Морт мог бы предоставить мне остаток.
- Не смотри на меня, - пожал плечами Морт, когда мы вышли, - Если мои деньги и будут потрачены на то, что кто-то потрахается, то это буду я.
- Я тебя не упрекаю, - пожаловался я, - Но Ким ближе всего к круглоглазой женщине из всех, что я тут вижу. Мне надо как-то раздобыть больше денег.
- Попробуй стрельнуть денег у парней в рекреационном центре, - пошутил он, - Просто скажи им правду: тебе нужны деньги на секс.

Как ни безумно звучала идея Морта, но милостыня стала моей последней надеждой. Я выскочил на улицу и принялся приставать к джи-ай. Морт не захотел участвовать в моём попрошайничестве, так что он наблюдал со стороны. Каждому джи-ай я рассказывал одну и ту же историю об ужасном финансовом тупике, в котором я оказался, и что если я не раздобуду денег как можно скорее, то кое-кто выбьет из меня дерьмо. К удивлению, я набрал 3 доллара, хоть и лишился достоинства в процессе. Несколько джи-ай просто сказали мне отвалить, тогда как остальные обозвали меня халявщиком. Мне всё ещё не хватало 3 долларов, когда Морт, устав на это смотреть, в конце концов предложил мне возместить недостачу.
Мы пришли к бару "Ангел" в назначенное время и ждали напротив. Когда заведение закрылось, Ким так и не показалась. Я был вне себя из-за того, что девушка из бара выставила меня дураком. Но это была не совсем полный провал, потому что я приобрёл несколько долларов.
Когда мы шли обратно в рекреационный центр, улицы были пустыми и тихими. Где-то вдали мягко звучала вьетнамская музыка. Мы проходили городскую площадь, когда перед нами предстала глухонемая женщина. Она выглядела, как больная нищенка. Драная одежда висела на её костлявом теле, а её недуг исказил лицо пугающей гримасой. Мы попытались обойти её, но она преградила нам дорогу, мыча и указывая Морту на ширинку. Затем она сунула палец в рот и пососала его, предлагая оральный секс. Предложение было омерзительным. Эта жалкая женщина была такой нищей, что уличные минеты стали её источником дохода.
- Нет! Номер десять! - заорал Морт, отодвигая её в сторону, - Иди вон!
- Номер один, - сказала она глухим стоном, - Уггрх! Номер один!

Когда мы собрались уходить, женщина упала на землю и вцепилась Морту в ногу, словно клянчащий у родителей ребенок. Морт попытался освободиться, но в результате лишь протащил её по земле.
- Один доллар, - стонала она, - Один доллар. Уггрх! Номер один!

Я не знал, что делать. Это было самое жалостное зрелище, что я когда-либо видел.
- Вот, - сказал я, засовывая руку в карман, - Если тебе так сильно нужны деньги, то держи. Мне они больше ни к чему.

Когда я протянул ей деньги, она, должно быть, подумала, что мне нужны её услуги. Она оттолкнула меня к дереву и потянулась к ширинке моих штанов. Я завопил, чтобы Морт мне помог, но он так хохотал, что не мог двинуться с места. Я быстро вырвался на свободу, и убедил её, что деньги - это подарок без обязательств. Морт испытывал жалость, как и я, и тоже отдал свои деньги. Женщина была в восторге. Мы сделали своё доброе дело на тот день, и почувствовали себя лучше, чем если бы мы получили то, за что заплатили, особенно от той женщины!
Утром наше пребывание в рекреационном центре закончилось, и мы расстались, чтобы вернуться на войну. Больше я никогда не видел Морта. Наша краткая дружба была типичной для армейской жизни, с которой нам пришлось познакомиться. Солдаты с общими интересами и взаимным доверием становятся друзьями лишь для того, чтобы армия разлучила их навсегда. Я знал, что буду скучать по Морту.
Я покинул Вунг Тау, горя желанием показаться в медпункте Кэмп-Эванса. Находясь в отпуске, я запустил свою воспалённую ногу, позволив ей загнить до такой степени, что я начал хромать от боли. Я добрался к северу до посадочной зоны "Салли", чтобы тут же узнать, что "Чинук" полетит лишь на следующий день. Самым быстрым способом добраться до Кэмп-Эванса был автостоп. Поскольку шоссе Куок-Ло 1 проходило прямо за воротами зоны "Салли", я терпеливо ждал попутки, выставив большой палец.
Автостоп во Вьетнаме был приключением. Хотя официально он не приветствовался, голосование на дорогах было допустимым способом передвижения. Трудно было поймать попутку. Вьетнамцы не останавливались ради американца, если только не помахать им деньгами, и любой джи-ай на дороге считался законной добычей для ковбоев из АРВН, чтобы резко вильнуть на него грузовиком. В итоге, только джи-ай подвозили джи-ай.
В конце концов я поймал грузовик, направляющийся на север в Куанг Три. Когда грузовик подъехал к воротам Кэмп-Эванса, я попросил водителя отвезти меня ещё на полмили к батальонному медпункту, но он отказался. В конечном итоге, я проковылял это расстояние сам.
В медпункте медики, осмотрев мою ногу, не могли поверить своим глазам. Большой палец сделался бледно-жёлтого цвета, и сбоку на нём была сочащаяся гноем дыра в четверть дюйма. "Это один из самых запущенных случаев траншейной стопы, что мы когда-либо видели", - сурово отметил один из медиков.
- Пожалуй, нам стоит доложить о тебе за то, что ты всё настолько запустил, - заметил другой, - Это похоже на умышленное членовредительство.
- Я не следил за ногой, когда вернулся из поля, потому что боялся, что меня не отпустят в Вунг Тау, - сказал я, пытаясь вызвать у них сочувствие.
- Что за чушь? - обругал меня первый медик, - Как только мы начнём лечение, мы сразу свяжемся с вашим командиром взвода, и узнаем, что вы за солдат на самом деле.

К моей удаче, Док Миэн находился в лагере на повторном курсе первой помощи. Когда я объяснил Доку ситуацию, он снял меня с крючка, рассказав медикам, что я настоящая Крыса Джунглей, никогда не жаловался и всегда хорошо соблюдал личную гигиену. Спасибо, Док!
Я провёл следующие 2 недели в Кэмп-Эвансе как бы на лечении. Каждое утро я в течение часа вымачивал ногу в гадком растворе, который выедал заразу и лечил повреждённые ткани кожи. Пальцам нужен был свежий воздух, так что мне не разрешалось носить ботинки, что освобождало меня от трудовых заданий.
Процедура лечения ноги включала в себя ходьбу пешком минимум две мили в день в пределах Кэмп-Эванса. Я с лёгкостью превосходил это требование, стараясь никому не попадаться на глаза в расположении батальона и не подавать никому идеи привлечь меня к работам. По вечерам я смотрел кино, играл в карты или пил пиво в клубе для личного состава. Проводить время таким образом было мечтой любого солдата в поле.
У солдат было название для военнослужащих в моём положении: "мёртвые души". "Мёртвая душа" - это солдат, которому удалось найти способ выбраться в тыл, хотя ему полагалось находиться в поле. Проведённое в тылу время, тем не менее, считалось нахождением в строю, и, таким образом, засчитывалось в год командировки. Мне нравилось находиться вдали от полевой службы, так что в ближайшие месяцы я планировал сделать пребывание в "мёртвых душах" своей визитной карточкой.
Во время восстанавливающих прогулок я избегал грязи и пыли, срезая путь между палатками и зданиями. Во время этого я часто узнавал скрытые подробности о Кэмп-Эвансе. В двухстах ярдах за 18-м полевым хирургическим госпиталем мне встретилась вывеска "Похоронная служба. Вход воспрещён". Похоронной службой называлось армейское подразделение, которое занималось приёмом и бальзамированием погибших американских солдат. Маленькое сооружение было задвинуто подальше по веской причине: вид мёртвых товарищей был бы катастрофой для войскового духа. Однако, моё любопытство потянуло меня внутрь, взглянуть поближе. Лучше бы этого не случилось.
Двери вели в обширное охлаждаемое помещение, где мешки с мертвыми джи-ай в них лежали на каталках. Их держали в холоде, чтобы замедлить процесс разложения, прежде чем их подготовят для последней поездки домой. Грустно было видеть столько бессловесных мешков с телами в месте с надписью "Мясохранилище", небрежно намалёванном на дверях. Я глазел по сторонам, пока из-за угла не вышел армейский похоронщик.
- Эй, приятель! - закричал он, - Иди отсюда! Сюда вход воспрещён!

Повинуясь его указанию, я повернулся, чтобы уйти.
- Не сюда! - снова закричал он, пытаясь остановить меня.

Было слишком поздно. У моих ног лежал мёртвый джи-ай. Я полагаю, он был жив всего за несколько часов до того. Заляпанное кровью полотенце прикрывало его лицо, но ужаснее всего была гигантская рана на груди, полностью исковеркавшая тело. Оголённая грудная клетка была расщеплена, так что каждое ребро нелепо торчало вверх. Лишь позвоночник скреплял верхнюю и нижнюю половины тела этого солдата. Похоронщик, сочувствуя моему потрясению, сказал мне, что джи-ай получил гранату из РПГ в середину туловища.
Вид мертвого гука меня не смущал, но этот бедняга был так искалечен, я чуть не блеванул. Я думаю, его родители ещё не знали, что их сын мёртв. Я подумал о своих собственных родителях и тихо сказал: "Хорошо, что это не я". Похоронщик ничего не ответил. Он лишь указал мне уходить. Больше я никогда не заходил в это место.
Во время моего пребывания в Кэмп-Эвансе никто из солдат не возвращался из поля, так что мне редко удавалось с кем-нибудь поговорить, кроме как с тыловыми военнослужащими. Но солдаты, служившие на базе сильно отличались на Крыс Джунглей. Пехотинцы называли их Rear Entry Mother Fucker. Тыловики занимали вспомогательные должности - повара, водители, механики, клерки - которые позволяли им ни разу не вступить в джунгли. Они также имели доступ к холодному пиву и газировке, горячей пище, душу, прачечной, транспорту, свободному времени, радио и многому другому. Тыловая служба была несложной в сравнении со службой пехотинца, однако тыловики часто жаловались на то, сколь трудно и опасно находиться во Вьетнаме, и доходили даже до того, что пересказывали подслушанные где-то военные истории, чтобы поднять уровень собственной значимости в глазах окружающих. Насколько я мог судить, единственными опасностями, подстерегающими тыловика были возможность подцепить триппер или попасть под грузовик с пьяным водителем. А самой большой бедой, что им приходилось столкнуться, был сломанный генератор, отчего у них нагревалось пиво и вечером не показывали кино. По моему мнению, тыловики встречались лишь с теми опасностями, о которых читали в газетах.
Тыловики всегда избегали Крыс Джунглей. Некоторые делали это из уважения, потому что они знали, что мы порой выносим больше испытаний за один-единственный день, чем они за целый год. Другие поступали так из страха, считая нас вооружёнными безумцами. Пехотинцы, в свою очередь, избегали тыловиков, потому что мы считали их нытиками, изображающими героев и не имеющими понятия о том, что нам приходится преодолевать в джунглях. В итоге, тыловики и пехотинцы оказались совершенно несовместимы.
Моё невысокое мнение о тыловиках получило подтверждение в один из дней, когда я вымачивал свою ногу на вертолётной площадке медпункта. "Чинук" привёз грузовую сеть с телами 20 убитых вьетконговцев. Когда "Чинук" поддал газу, чтобы улететь, поток воздуха от винтов окатил меня тошнотворным смрадом смерти. Мёртвые ВК были по большей части голыми и лежали отвратительной кучей, с торчащим сквозь сетку ногами и руками. Некоторые тела были разодраны осколками. Других убило пулемётным и винтовочным огнём. У некоторых были дырки от пуль в голове, что, по-видимому, означало, что в тот день пленных не брали. Ручейки жидкости, сочащейся из кучи, усиливали мерзость этой картины. Через несколько минут трое тыловиков выбежали на вертолётную площадку с фотоаппаратом. Я, не веря себе, смотрел, как они по очереди забирались на вершину этой немыслимой кучи, чтобы попозировать для съёмки. Это была гнусная сцена. Эти трое, видимо, не думали, сколько джи-ай отдали свои жизни, чтобы добыть такое количество убитых. Пока они насмехались над мертвецами своим отвратительным поведением, я задавался вопросом, как наши ценности могли пасть так низко.
Чем дольше я оставался в тылу, тем больше меня тревожила неустойчивая ситуация, начинавшая разъедать армию. Это было растущее недовольство среди чернокожих американских солдат, которые не желали сражаться за то, что они называли "войной для белых". Чернокожие считали, что непропорционально большое количество цветных призывают в армию и отправляют во Вьетнам. Они также были уверены, что даже если они переживут Вьетнам, то им придётся столкнуться с непрекращающимися антивоенными и расовыми волнениями после возвращения домой. Поначалу военные не обращали внимания на их обиды и переживания, расценивая их как жалобы вечно недовольных. Так было до тех пор, пока не случился бунт в тюрьме Лонг Бинь, предназначенной для американских военных преступников. Во время мятежа чернокожие захватили часть тюрьмы. Результатом стала смерть нескольких джи-ай. Ещё был инцидент на побережье в Да Нанг, который чуть не вылился в перестрелку между чёрными и белыми. Эти события привели к немедленному пересмотру политики в американской армии. В итоге были запрещены афро-причёски, все атрибуты "Власти чёрным" и музыка соул. На некоторых базах даже вели просветительную работу для чернокожих, но и этого не всегда было достаточно.
Напряжение росло по мере того, как чернокожих пехотинцев присылали из поля, чтобы подвергнуть дисциплинарному взысканию за отказ воевать или выполнять приказы. В знак солидарности, чернокожие собрались и сформировали "Чёрную коалицию Кэмп-Эванса". Коалиция объявляла, что она не против войны, а для участия в ней. Я был особенно разочарован, узнав, что пока я находился в отпуске, мой друг Ленни Персон присоединился к ним. Я должен был спросить у него, зачем.
- Что ты делаешь вместе с этими парнями? Ты не из их числа, ты же боевой пехотинец, ты один из нас.
- Теперь уже нет, - демонстративно объявил он, - Я отказался ставить свою жизнь на кон, вставая пойнтмэном и отказался носить дополнительные патроны к пулемёту. Я не собираюсь помогать белой военной верхушке выиграть войну ценой моей крови. За это армия пообещала отправить меня под трибунал.
- Ну так, а чего ты ждал? - спросил я, не веря ушам, - Все по очереди ходят пойнтмэном, даже я. И мы все носим патроны к М-60 для большей огневой мощи. В поле мы все должны быть одной командой.
- Да, командой белых, - презрительно усмехнулся он, - Ты, наверное, забыл, что я чёрный.
- Дружище, твой цвет кожи для меня ничего не значит. Просто посмотри, сколько всего мы прошли, Гамбургер-Хилл и долину А Шау. Мы всё делали вместе и помогали друг другу остаться в живых. Но теперь я тебя не узнаю. Ты позволил промыть себе мозги.
- Проблема крупнее, чем ты и я. Если армия хочет отправлять нас под трибунал за то, что мы встали против многолетнего угнетения со стороны белых, пусть будет так. Но с каждым днём всё больше чёрных восстанет, и они не смогут пересажать всех.
- Ленни, возможно, я не чувствую того же, что и ты, но так неправильно. Армия собирается посадить тебя за неподчинение приказу, а не за твои политический убеждения и не за цвет кожи.

Ленни не сдавался. Вместо этого он попробовал подойти по-другому.
- Почему бы тебе не встретиться с моими новыми друзьями? Они не такие плохие, как ты можешь подумать.

Он отвел меня к принадлежавшему коалиции бараку "только для чёрных". Войдя в дверь, я лишился речи. В ультрафиолетовом свете на стенах и потолке сияли покрывающие плакаты. Одни гласили "Власть чёрным" и "Чёрный - это прекрасно", тогда как на других стояло: "Насилие, если нужно - Мир, если возможно". Некоторые плакаты изображали Мартина Лютера Кинга, Малькольма Икса и членов "Чёрных пантер". На койке двое чернокожих джи-ай отрабатывали особое рукопожатие, включающее в себя сложную последовательность хлопков ладонями, сцепления пальцами и сталкивания кулаками. Многие чёрные заявляли, что особое рукопожатие - знак признания и единства , а не вызывающий жест. Но когда я вошёл в барак, рукопожатия внезапно прервались, и один из чернокожих поднял сжатый кулак.
- Власть народу! - крикнул он. Остальные тут же пробормотали: "Верно, брат!". Тут я понял, что пора уходить. Я вышел наружу, оставив их в добровольной изоляции. Я мало сочувствовал их позиции, особенно зная, что в нашей роте больше чернокожих служило в тылу, чем в поле. В итоге я испытал ещё больше уважения к чернокожим, подобным Фредди Шоу, которые оставались в джунглях и отказывались упрекать белых за проблемы общества. Эти солдаты должны были особенно гордиться своей военной службой.
Когда моя траншейная стопа, наконец, исцелилась, я вернулся в поле. Стало почти облегчением снова оказаться среди друзей и подальше от бессмыслицы тыла. Когда я вышел из вертолёта снабжения, Сайнер возвестил о моём возвращении:
- Эй, глядите, кто вернулся! - заорал он с широкой ухмылкой, - Это же сержант Викник, единственный солдат, который умеет растягивать трёхдневный отпуск на 3 недели!
- Ладно, ладно, - сказал я, защищаясь от его озорных подколок, - Если ты хочешь знать, то Армия держала меня в тылу, чтобы проверить, может ли боевой пехотинец стать тыловиком. Я провалился.
- Ты бы стал отличным тыловиком, - добавил Силиг, - Если бы мог выпить больше, чем 2 пива за один присест. Так почему ты вернулся, устал смотреть одни и те же фильмы?
- Очень смешно. Я вернулся, потому что соскучился по острым ощущениям, когда по мне стреляют.
- Не хотелось бы тебя разочаровывать, - вступил Стэн Элкон, - Но тут всё было совершенно тихо, пока тебя не было. Никаких контактов с противником и совсем немного мин-ловушек. Единственное, что мы делали - сидели в засадах на тропинках, и никто ни разу не показался!
- Отставить приветственные речи! - гавкнул сержант Крол, - Выходим через 5 минут!

Все разговоры разом прекратились, и солдаты уныло переглянулись. Ясно было, что Крол не расслаблялся в моё отсутствие. Мы собрали снаряжение и вышли в путь, следуя по тропе, пока она неожиданно не пересеклась с другой тропой. Крол и лейтенант Петри решили, что это будет отличное место для засады, потому что окружающая густая растительность направила бы любые перемещения ВК в зону поражения без выхода.
Одна тропа вела на север мимо заброшенного французского укрепления, где Крол разместил свою засаду за естественной насыпью. Вторая тропа пересекала мелкий, медленно текущий ручей, где разместилась вторая засадная группа. Третья группа отошла на 200 футов назад той дорогой. которой мы пришли, на тот случай, если за нами следили. Крол поместил мою группу так, где тропа пересекала ручей, сделав нашу позицию смычкой для двух других. Выбор места казался странным, потому что единственным способом, которым ВК могли дойти мимо нас было пройти или пробить себе дорогу мимо одной из двух других групп. Кроме того, мы находились в опасном положении, если бы одна из засад кого-нибудь накрыла, потому что огонь мог вестись в нашем направлении. Мне не нравилось расположение, но, поскольку вражеской активности не наблюдалось уже несколько недель, я не стал задавать вопросы.
Первой линией обороны в любой засаде были мины "Клаймор", но в тот раз плотные заросли ограничивали размещение мин. Как итог, моя группа поставила всего две. Один "Клаймор" был направлен на пересечение троп, а другой стоял на тропе за ручьём. Обе мины стояли менее, чем в половине обычных 50 футов от нашей позиции.
В 3:00 настала моя очередь нести вахту. Я не думал, что мне потребуется моя М-16 в этой нелепой засаде, так что я прислонил её к кусту на расстоянии вытянутой руки. Я проверил детонаторы "клайморов" и провода, чтобы убедиться, что они не перепутаны. Проверив всё, я неподвижно отсиживал свою двухчасовую смену. Мои глаза устали от напряженного вглядывания в пасмурную ночь, так что я проводил время, фантазируя, что я дома и провожу время со своей девушкой.
Мой транс внезапно прервался, когда всего в 20 футах я заметил движение. Из туманного силуэта постепенно материализовался человек, осторожно идущий в мою сторону. Когда я разглядел очертания фуражки, я понял, что ВК, должно быть, заметил в темноте отблеск света от моих глаз. Он подошёл ближе, не более, чем на 15 футов, глядя долго и упорно. За ним подошёл ещё один ВК. Оба они стояли беззвучно, держа винтовки наготове. Я не осмеливался потянуться за своей винтовкой, потому что если они могли разглядеть моё лицо, то наверняка заметили бы движение моих рук и открыли бы огонь. Не зная, что делать, я сидел, окаменев, пытаясь даже не дышать. В то же время я проклинал себя за то, что оказался таким тупым, что прислонил винтовку к кусту.
После того, что показалось вечностью, первый ВК начал медленно отступать. Наверное, он не был уверен, кого или что он разглядывает. Или он это знал, но не желал проверять наши силы. По той или иной причине, он указал своему напарнику, что они уходят. Я решил, что когда они отойдут на 25 футов, я смогу безопасно дотянуться до своей винтовки и открыть огонь. Но прежде, чем это произошло, один из моих солдат заворочался и загремел снаряжением. Первый ВК услышал шум и сломя голову бросился в сторону ручья. Я схватил детонаторы "клайморов", и, как только ВК шлёпнулся в воду, я взорвал "клаймор". Оглушительный взрыв нарушил мрачную тишину, а второй ВК побежал в противоположном направлении. Я оценил время, за которое он мог добежать до второго "клаймора" и взорвал его тоже. Оба взрыва прогремели в течение нескольких секунд, отчего лишняя порция грязи и мусора дождём осыпалась на нашу позицию.
- Два гука! - завопил я, - Они побежали в разные стороны!

Ещё до того, как слова покинули мой рот, солдаты начали поливать огнём тропу в обе стороны. Мы закончили двухминутный обстрел несколькими ручными гранатами. Тишина. Мы ждали, ждали и ждали. И ждали. Мы пытались уловить звуки: треск ветки, стон, что угодно. Ничего не было. Я начал задумываться, действительно ли я видел ВК? Это была моя первая ночь после возвращения в поле, и я начинал думать, что это могло быть моё воображение. Если бы оказалось, что я выдал нашу позицию, словно тупоголовый новичок, испугавшись птицы или ночного животного, я бы выставил себя посмешищем. Наконец, к моему большому облегчению, команда Силига открыла огонь и вела его в течение минуты. Засчитали мы себе убитого или нет, по крайней мере, гук был настоящим. Ночь снова стала тихой, но все наши засадные позиции поддерживали 100% готовность, чтобы понять с насколько крупными вражескими силами мы вступили в контакт и не вернутся ли гуки. Беспокойные часы до рассвета медленно тянулись. Когда , наконец, стало достаточно светло, чтобы видеть, засадная группа с другой стороны ручья осторожно подошла к нам.
- Парни, какого чёрта вы стреляли ночью? - спросил Стэн Элкон, зная, что любой ВК возле моей позиции должен был каким-то образом миновать его.
- Гуки, что ещё? - ответил я, - Двое подошли прямо ко мне. Вы там не нашли тело?
- Там ничего нет. Как вы тут начали палить, нам пришлось заняться любовью с землёй. Вокруг нас все кусты порубило. Мимо нас кто угодно мог пробежать.
- Ну ладно, всё в порядке, - сказал я уверенно, - Позиция Силиги открыла огонь после нас. Они наверняка кого-нибудь убили.

Они никого не убили. После того, как я взорвал "клайморы", Силиг поднял свою команду по тревоге. Один из ВК, либо раненый, либо контуженный "клаймором" прохромал по тропе в пределах 50 футов, когда Силиг открыл огонь. С такого расстояния даже в темноте они не могли промахнуться. Но утром там не оказалось ни тела, ни крови, ни следов. Казалось, что нас посетили супергуки.
То, что мы позволили ВК уйти уже было достаточно плохо, но когда началась стрельба, Петри поспешно связался со штабом батальона, чтобы запросить артиллерийскую поддержку, потому что он думал, что мы ввязались в настоящее сражение. Проблема была в том, что наш новый командир батальона, полковник Динамо, услышал запрос и так перевозбудился насчёт потенциального роста убитых врагов, что решил прилететь к нам с первыми лучами солнца, чтобы посмотреть на вражеские останки. Когда полковник прибыл, нам нечего было ему показать. Петри пытался объяснить сценарий засады, но полковник пришёл в ярость.
- Лейтенант Петри! - кричал он, чтобы все слышали, - Какого чёрта вы все тут делали этой ночью? ВК зашёл прямо на ваши засадные позиции, практически просил, чтобы его подстрелили, а ваши люди слили такую возможность!
- Полковник, - нервно заговорил Петри, - Это была пасмурная ночь, отчего было особенно трудно заметить движение, плотный подлесок...
- Я не хочу слышать никаких чёртовых объяснений! - заорал полковник, прервал Петри, - Судя по тому, что я тут увидел, ваши люди не сумели бы подстрелись одноногую старушку в инвалидном кресле! Но если вы так уверены, что кого-то подстрелили ночью, то я хочу, чтобы ваши подчинённые заново обыскали всю местность. Только на этот раз пускай заглядывают под каждый куст, в каждую яму и под каждый камень. И меня не волнует, пусть это займёт хоть весь день.

Мы считали, что полковник перегибает, потому что никто и никогда не подвергался такому подробному допросу из-за неудавшейся засады. Должно быть, подсчёту убитых уделяли больше внимания, чем мы думали. Мы несколько часов обыскивали местность и ничего не нашли. Полковник опросил все засадные группы в мельчайших подробностях, чтобы определить, почему дело пошло не так. Каким-то образом перст некомпетентности указал на меня.
- Сержант Викник, - начал полковник покровительственно, - вы только что вернулись после трёхнедельного периода восстановления в тылу, и в свою первую ночь подняли по тревоге засаду, которая ничего не дала. Я бы сказал, что вы утратили сноровку. Вы не готовы к боевым действиям.
- Сэр, - объяснил я, - когда я увидел гуков, они побежали в разные стороны, так что мне пришлось тщательно выбирать цели. Когда я счёл, что они возле "клайморов", я их подорвал.

- Почему вы не стреляли по ним из М-16?
- Потому что я не знал, сколько их и не хотел выдавать нашу позицию, - робко ответил я, не осмеливаясь сказать, что моя винтовка была прислонена к кусту.
- Ну что же, сержант, - сказал он, указывая на яму в земле, оставленную "клаймором", - Очвидно, что "клаймор" стоял слишком близко к тропе. Когда ВК пробежал мимо вас, он наверняка его опрокинул. Когда вы его подорвали, взрыв просто ушел в землю.
- Возможно, сэр, но другой "клаймор" задел цель, потому что на позиции Силига видели, что ВК хромает.
- Насколько нам известно, у этого хромого ВК врождённый дефект, - презрительно усмехнулся полковник, глядя на Петри и Крола, - Я не знаю, кто планировал эту засаду, но единственный способ, которым ВК подобрались к сержанту Викнику - пройти мимо одной из двух других позиций. Это означает, что вы не были начеку, возможно даже, спали. Кто-то желает признаться?

Никто ничего не признал и не отрицал.
В возмещение за нашу неумелость полковник Динамо решил перетряхнуть взвод и сделать несколько кадровых перестановок. Сержант Крол, которого мы ненавидели и чьему уходу радовались, был переведён в роту "Е", к своему дружку лейтенанту Пиццуто. Сержант Уэйкфилд, подготовленный Пиццуто и Кролом, был повышен до взводного сержанта. Лейтенант Петри, первый офицер, который действительно прислушивался к старослужащим, должен был отправиться в другой взвод, как только появится новый офицер на замену.
Моё сердце упало когда полковник Динамо предложил Говарду Сайнеру должность в тылу, писать статьи для бригадной газеты. Говард не был тупицей и согласился без колебаний.
Сайнер был единственным, по кому я скучал. Кроме того, что он был моим ближайшим единомышленником, он также стал моим лучшим другом, так же как и Силиг. Мы с Силигом знали, что можем без проблем положиться друг на друга, но без холодной головы Сайнера всё наверняка было бы иначе.
Место Сайнера занял рядовой 1-го класса Брайан Томпсон, веснушчатый джи-ай из Индианы. В отличие от большинства новичков, которые приезжали насмерть перепуганными и боялись с кем-нибудь заговорить, Томпсон был весьма представительным, любознательным и быстро осваивался. Я чувствовал, что мне повезло получить в своё отделение пехотинца с таким потенциалом. Через несколько недель к Томпсону начала приходить почта. Когда это случилось, письма были адресованы стафф-сержанту Брайану Томпсону, а не рядовому 1-го класса.
- Эй, Томпсон, тебе письмо, но только оно для стафф-сержанта. Вы, новички, быстро продвигаетесь, - пошутил я, посчитав это ошибкой.
- Э-э... да, - нервно ответил он, - Я сказал нескольким своим друзьям, что я сержант, чтобы они думали, что я весь такой герой. Это просто шутка, хе-хе.
- Ну, я не думаю, что в армии над ней посмеются. У них есть правила почти на любой случай, так что и на это найдётся. Лучше скажи своим друзьям правду, пока не вляпался в неприятности.

Томпсон не ответил. Он лишь кивнул, заметив, что все парни смотрят на него, недоумевая, зачем он сказал своим друзьям с родины, что он не рядовой 1-го класса. Проходили недели, и всё новая почта приходила для стафф-сержанта Томпсона. В один из дней я закричал в шутку: "Почта для сержанта Томпсона!" и он тут же подошёл, как будто вполне свыкся со своим званием.
Лейтенант Петри что-то заподозрил и направил запрос в штаб батальона насчёт "рядового" Томпсона. На следующий день мы получили новость, что Томпсон действительно был стафф-сержантом. Поставленный перед фактом, Томпсон признался в своём притворстве и объяснил своё странное поведение.
- Я окончил школу унтер-офицеров с высоким баллом и получил повышение до стафф-сержанта. Во время второго этапа обучения на продвинутом курсе пехотной подготовке один завистливый ветеран, который заслужил звание унтера в поле, начал мне угрожать. Он пообещал узнать, в какое подразделение во Вьетнаме меня определят, и поклялся, что его друзья меня убьют. Я ему поверил, потому что я слышал, что у скороспелых унтеров малый срок жизни в бою, и иногда они погибают от рук своих же солдат. Я испугался. Так что, чтобы повысить свои шансы на выживание, я выдал себя за рядового 1-го класса, и надеялся приобрести какой-нибудь боевой опыт, прежде, чем меня разоблачат.

Все уставились на Томпсона в потрясении и гневе. Несмотря на то, что его маскарад можно было понять, он поступил неправильно. Его специально готовили, и платили ему, как стафф-сержанту, но он выполнял обязанности рядового и солдаты были возмущены. Даже я выстоял, будучи желторотым унтером, так что у него не было повода не сделать то же самое.
Лейтенант Петри справедливо рассудил, что потребуется много времени, прежде, чем Томпсон сумеет заслужить уважение остального взвода. Он разумно перевёл его в другое подразделение. Больше мы никогда не видели Томпсона, но этот эпизод стал для нас вечным напоминанием о том, сколь значительна задача заслужить признание.
На наше следующее задание нас отправили в горы близ долины А Шау, обеспечивать безопасность огневой базы, которую как раз разбирали армейские сапёры. Вся наша рота должна была заполнить собой окружающие базу джунгли засадными группами по 10 человек, чтобы не дать СВА обстреливать строительные бригады. Хоть это было короткое задание, на неделю или две, никто не хотел иметь каких-либо дел с долиной А Шау, потому что СВА по-прежнему представляли собой опасную силу в том районе.
Пока мы ждали отправки на задание, один джи-ай, который поклялся никогда больше не попадать в долину А Шау, пришёл в такое отчаяние, что решил устроить самострел. Используя М-16 прямой наводкой, он произвёл одиночный выстрел в мышцы голени. Как ни аккуратно был сделал выстрел, пуля оставила зияющую дыру, вырвав большой кусок плоти. Пока солдат корчился от боли, никто кроме медика не поспешил ему на помощь. Когда медик принялся за работу, остальные джи-ай отвернулись от того солдата, потому что нам его было не жаль. Нас тоже пугала долина А Шау, но лишь трус мог пасть так низко. Любой джи-ай не отказался бы убраться из поля и из армии тоже. Но цена была слишком высока. Стигмата от членовредительства преследовала бы его вечно.
Моя засадная команда получила задачу охранять участок построенного американцами шоссе 547, извивающейся грунтовой дороги, соединявшей Кэип-Игл, лагерь нашей дивизии с А Шау [долина во Вьетнаме, в провинции Тхыатхьен-Хюэ. Расположена возле вьетнамо-лаосской границы]. Прилегающая к дороге местность являла собой смесь выровненных бульдозером склонов и густых джунглей на вершинах холмов. Мы проводили большую часть времени, спрятавшись в кустах, играли в карты, писали письма и отсыпались. Но хоть мы и не утруждались, но всё же не хотели чрезмерной расслабленностью давать СВА возможность подкрасться незаметно, так что мы прятались, поддерживая караульную службу 24 часа в сутки и следили за тишиной.
Наша бдительность окупилась, когда Элкон подал знак тревоги из-за какого-то шума в джунглях. Мы инстинктивно побросали всё и попрятались за камнями и брёвнами, готовясь к бою. После десятиминутного ожидания без событий, все расслабились и начали возвращаться на свои исходные места.
- Оставаться на местах! - скомандовал Элкон, - Они по-прежнему идут в нашу сторону.

Никто из остальных не слышал никакого шума, но мы всё равно ждали.
Жизнь в поле в течение длительных периодов в опасных для жизни условиях сделала всех зацикленными на выживании. Некоторые джи-ай, особенно восприимчивые к изменяющимся условиям обитания, развили фантастическую способность чуять опасность, полностью растворяясь в окружающей среде. Элкон обладал таким обостренным чутьём. Вскоре все услышали шум: хруст веток и шорох листьев. По мере того, как шум приближался к нашей позиции, каждый из нас снял оружие с предохранителя и приготовил гранаты. Мы уже видели, как всего в 200 футах от нас качаются кусты и небольшие деревца.
- Ну вот, настал наш черёд сделать СВА сюрприз, - прошептал кто-то, - Они сейчас выйдут прямо на нас.

Внезапно Силиг встал, воздев руки к небу.
- Обезьяны! - простонал он, - Чёртовы обезьяны! Нас наебали!

Мы оказались на пути стаи трёхфутовых горных обезьян, ищущих пропитания в джунглях. Они заметили нас и отступили к высоким деревьям быстрее, чем пришли. Если бы там действительно оказались враги, то только Элкон обратил бы на них внимания. После этого происшествия мы относились к дежурствам более серьёзно.
3 сентября 1969 года после длительного периода ухудшения здоровья, 79-летний северовьетнамский лидер Хо Ши Мин скончался от сердечного приступа. Руководители американской внешней политики надеялись, что коммунистическая военная машина рухнет без него. Но революционный дух и память о Дядюшке Хо, напротив, стали для Северного Вьетнама идеей, вдохновляющей на ещё более решительные усилия к победе в войне.

Глава 8. Бамбуковый блюз

15 октября 1969 года американское антивоенное движение достигло исторического размаха в день, который стал известен, как День Вьетнамского Моратория. В общенациональный протест включились сотни тысяч людей, которые настаивали на полном и немедленном выводе всех американских сил из Индокитая. Это был день колокольного звона и антивоенных речей, за которыми последовал вечер с зажжёнными свечами. Несмотря на это самое широкое выражение общественного неодобрения за всю историю США, оппоненты общественного движения указывали, что участники мероприятий представляли собой лишь малую часть населения Америки, таким образом утверждая, что протестующие были незначительным, хотя и голосистым меньшинством.
Чтобы ни говорили скептики, отношение джи-ай к событиям было смешанным. Некоторые принимали сторону протестующих, поддерживая любые усилия, направленные на прекращение войны, другие считали, что выступления против войны деморализуют. Северовьетнамское правительство в Ханое присоединилось к этим событиям, отправив письмо поддержки, которое было радостно встречено организаторами моратория. Это письмо заставило многих американцев задуматься, на чьей стороне стоят протестующие. Из-за растущего раскола в общенациональном согласии нам всё труднее становилось гордиться своей работой и видеть в ней смысл. Пожалуй, целью организаторов было закончить войну, даже если бы для этого пришлось разрушить Америку изнутри. Так или иначе, к тому дню 39000 американцев приобрели сомнительную честь погибнуть во Вьетнаме. Несмотря на мораторий, война продолжалась.
По окончании Индокитайской войны в 1954 году Женевские соглашения оставили Северный и Южный Вьетнам разделёнными демаркационной линией в 5 миль шириной и 40 миль длиной вдоль 17-й параллели. СВА нарушала соглашения, постоянно пересекая ДМЗ (демилитаризованную зону). Однако, после осады базы американской морской пехоты в Кхесани в 1968 году, длительные американские бомбардировки хорошо развитой "тропы Хо Ши Мина" в соседнем Лаосе оставили ДМЗ почти свободной от организованного присутствия СВА. Таким образом, этот район стал идеальным местом, чтобы начать никсоновскую программу "вьетнамизации" с отвода 3-й дивизии морской пехоты и заменой её южновьетнамской 1-й дивизией АРВН. Чтобы помочь с проведением перестановки, подразделения 101-й дивизии были вызваны для охраны путей возможного проникновения противника и проведения разведывательных патрулирований. Май Лок, одна из самых северных деревень Южного Вьетнама должна была стать временным передовым командным пунктом.
Эту отдалённую гористую местность населяют аборигены, монтаньяры. Этот уникальный народ, который остальные вьетнамцы считали дикарями, вёл примитивный полукочевой образ жизни, охотясь на животных с помощью изготовленного вручную оружия вроде луков. По мере того, как война ширилась, и всё больше советников из числа американских сил специального назначения поддерживало их, способные монтаньяры знакомились во всеми видами ручного оружия и взрывчатки. Пожалуй, это позволяло аборигенам жить так близко к СВА и не оказаться стёртыми с лица земли. Однако, монтаньяры избегали занимать чью-либо сторону в войне и решили не присоединяться к программе вьетнамизации.
Мы прилетели в базовый лагерь Май Лок, набившись на борт самолёта Де Хэвиленд С-7А "Карибу", потому что крошечная посадочная полоса не могла принимать большие транспорты С-130. В Май Лок, ожидая вертолётов, которые должны были отвезти нас в наш новый оперативный район, мы смогли немного понаблюдать за монтаньярами. Женщины носили цветные саронги с обтягивающими блузками и тщательно намотанные платки на головах. Они также украшали себя кучами серебряных и медных браслетов. Мужчины почти не носили браслетов, но из одежды на них не было ничего, кроме набедренных повязок. Солдатам из американского лагеря монтаньяры представлялись честными, верными и дружелюбными, отчего их легко можно было полюбить. Однако, нам так никогда и не представилось возможности проверить, так ли это было на самом деле, потому что прежде, чем мы могли это узнать, десятки вертолётов слетелись, чтобы перевезти нас к следующей точке нашего маршрута.
Полёт на вертолёте предоставил нам хороший обзорный вид на Северный Вьетнам, находившийся всего в десяти милях от нас. Вражеская земля казалась заросшей свежими зелёными джунглями, тогда как территория Южного Вьетнама оставалась грязной, изъязвленной и коричневой, лишь с редкими клочками зелени. Самой примечательной деталью пейзажа в том районе была 700-футовая скала в форме пирамиды, известная под названием Куча Камней. Это неуместное на вид украшение господствовало над плоской и равнинной в остальном местностью в бассейне реки Кам Ло. Когда-то эта территория считалась критически важным объектом военной недвижимости, поскольку содержала целый лабиринт природных пещер, идеальных для укрытия вражеских солдат и припасов. Однако наш оперативный район находился за Кучей Камней в гористой местности между Май Лок и заброшенной базой морской пехоты в Кхесани.
Мы приземлились в местности, за год то того превращённой в пыль бомбардировками Б-52. Остатки некогда буйных джунглей превратились в лоскутное одеяло из израненных деревьев, воронок от бомб и свежевыросшего подлеска. Свежая растительная жизнь наслаждалась сезоном муссонов, который как раз находился в полной силе, с постоянными дождями и редкими солнечными днями. Нас воротило от перспективы быть промокшими в течение долгого времени, но мы охотно променяли наш комфорт на положительную сторону муссонов: отсутствие насекомых.
Наша работа в ДМЗ не отличалась от работы в любом другом месте, где мы побывали: искать и уничтожать противника с помощью дневных патрулей и ночных засад. Как-то раз днём, прорубаясь сквозь слоновую траву, наш головной нашёл скелет солдата СВА. Плоть была дочиста съедена животными и насекомыми, оставившими только кости, каску, ремень и ботинки. Мы решили, что солдат был мёртв уже около 6 месяцев, но всё равно доложили о находке, чтобы останки можно было учесть при подсчёте убитых.
Для многих из нас это был первый раз, когда им довелось увидеть человеческий скелет, так что мы прислонили кости ко пню и по очереди позировали для фото. Когда мы уходили из того места, один из солдат насадил череп на палку и унёс с собой. Поначалу мы считали череп хорошим амулетом, чтобы держать СВА подальше от нас, но когда мы просыпались утром и видели его перед собой, то у нас мороз продирал по коже. Кроме того, мы знали, что нам не захотелось бы, чтобы нашу голову отделили от туловища, вне зависимости от того, сколько времени мы уже были бы мертвы. Мы решили оставить череп. Кто-то поставил его на высокий валун, чтобы у черепа был хороший обзор на заросшую долину.
В течение 5 дней с тех пор, как мы прибыли в ДМЗ, мы не заметили ни единого вражеского солдата. Но это не значит, что у нас не было проблем. Наш рацион сократился, потому что плохая погода препятствовала снабжению. Чтобы нам снова не пришлось выживать на зубной пасте и корешках, как это было в долине А Шау, была внедрена жесткая программа нормирования. Чтобы ещё больше всё усложнить, несколько человек одолевала диарея. Моё состояние включало в себя не только солдатский понос, но и загадочные боли в яичках. В конце концов боль сделалась невыносимой и я решил рассказать от этом Доку Миэну.
- Когда у тебя последний раз была половая близость? - спросил он вполне серьёзно.
- Больше месяца назад, - ответил я честно, задумываясь, какая медицинская проблема у меня была, по его мнению, - Какая в этом вообще разница?
- Это означает, что у тебя не гонорея. Больше похоже на то, что у тебя перенапряжение яичек.

Это звучало нехорошо.
- Что? - задохнулся я.
- Единственное лекарство - это секс, но здесь тебе придётся ограничиться мастурбацией. Займись этим вечером. Ничего особенного, просто сделай дело. Утром ты себя будешь чувствовать лучше, и твои яйца вернутся в норму.

Прикалывается он, что ли?
- Я даже не знаю, Док, - пискнул я, - Всё это как-то странно выглядит.

Я ждал, что он сейчас расхохочется, но это не произошло.
- Не волнуйся, я слышал о таких случаях раньше, - ответил он со всей серьёзностью, - Только ты сам сможешь вернуть себя в строй.

Дискомфорт был таким сильным, что я решил последовать его предписанию для облегчения, но надо было быть внимательным. У пехотинцев был неписаный кодекс поведения относительно мастурбации. Все были в курсе и часто шутили на этот счёт, как будто бы мастурбация была обычным делом. Однако попасться было более чем постыдно, и многие джи-ай на этом опозорились.
Когда вечером настало, как мне казалось, подходящее время, я мысленно приготовил себя к заданию. "Доктор прописал", - думал я, чуть не смеясь. Если мастурбация сумеет разрешить мою проблему, мне это может даже понравиться. Я сделал дело так быстро, как только мог, но с удовольствием что-то не получилось. Наоборот, в момент эякуляции острая боль пронзила мне нижнюю часть живота. В то утро я не обратился к Доку, потому что решил, что неприятные ощущения были нормой для такого способа лечения. Однако, когда я сел для утреннего приёма пищи, в промежности у меня было очень дискомфортно. Не глядя, я почесал там и продолжал есть. Спустя несколько секунд и почесал ещё раз, но когда я поднял руку, пальцы были красными. Я вскочил и обнаружил, что вся промежность у меня промокла от крови, так что я немедленно стащил с себя штаны. Зеваки в ужасе начали отодвигаться подальше при виде крови, ритмично вытекающей из моего члена с каждым ударом сердца. Я упал на колени, будто моля о помощи, но не смог выдавить ни слова. Мой голос ослаб и исказился, а я сам начал отъезжать от потрясения.
Док Миэн вызвал медэвак и принялся за работу, чтобы остановить кровотечение. Поскольку не было никакой раны для бинтования, он начал наматывать бинт мне на член. Я смутно помню, как он просил кого-нибудь "подержать", пока он бинтует, но вместо помощи получил лишь ответы "только не я" и "я до этой штуки не дотронусь".
Док закончил наматывать бинт на ком размеров с лимон. Когда кровотечение, наконец, остановилось, бинт впитал в себя столько крови, что ко мне как будто подвесили свинцовый груз. Док прикрепил к моей рубашке медицинский ярлычок, где было крупно написано: "ОБИЛЬНОЕ КРОВОТЕЧЕНИЕ ИЗ ПЕНИСА".
Если не знать, что за странный недуг меня одолел, ярлычок мог бы с тем же успехом гласить "Осталось жить один час".
Когда прибыл медэвак, я пребывал в таком оцепенении, что двоим бойцам пришлось сопроводить меня к зоне посадки. Некоторые парни похлопывали меня по спине, чтобы сказать то, что могло бы быть последним прощанием, считая, что с учётом моего состояния они могут меня уже не увидеть и не услышать. Мне определённо хотелось выбраться из поля - но не таким образом.
Я влез на борт медэвака и он тут же оторвался от земли. Я сидел, парализованный, чувствуя, что моя жизнь как будто вытекает сквозь пенис. Один из бортстрелков, заинтересовавшись отсутствием у меня видимых ранений, нагнулся прочитать ярлычок, чтобы понять, что со мной не так. Он прочёл ярлычок так, как будто бы там была написана бессмыслица, но затем, заметив пятна крови на моих штанах, понял, что надпись была правдой. Вместо того, чтобы посочувствовать, он связался с пилотами, полагая, что им будет забавно узнать про моё заболевание. Так и вышло, и все здорово посмеялись. Я разозлился. "У меня запущенный случай генитальной проказы", - сказал я со всей серьёзностью, давая понять, что это ужасно заразно. Поверили они мне или нет, я не знаю, но они держались на расстоянии и перестали хихикать.
Через 10 минут мы приземлились у медпункта Май Лок, где команда докторов ждали меня, чтобы мной заняться. Когда я разделся они начали посмеиваться и отпускать шуточки насчёт моего состояния.
- Приятель, у тебя тут какой-то триппер, - сказал первый.

Все засмеялись.
- Что ты пытался сделать? - спросил второй доктор, - Мумифицировать свой член?

Новый взрыв смеха.
- Наверное, это первый мужчина, у которого менструальный цикл, - добавил третий.

Как я думаю сейчас, они просто скидывали напряжение в перерыве после обслуживания постоянного потока боевых ранений, но в ту минуту я не видел в их замечаниях ничего смешного. Не зная, какую медицинскую помощь эти клоуны собираются мне оказать, я нервно лёг на операционный стол.
Один из них аккуратно размотал бинт. Кровотечение прекратилось.

- Я думаю, что это пиявка заползла внутрь пениса и присосалась к уретре, - объявил первый доктор, а остальные кивнули в знак согласия, - Нам понадобится зонд, чтобы вытащить её.
- Там нет никакой пиявки! - закричал я, - Вы в меня ничего не засунете!
- А теперь расслабься, - сказал второй доктор, когда ассистент принёс инструменты, - Зонд - это может быть неприятно, но ты не пострадаешь.
- Чушь! - запротестовал я, - Вы, парни, просто тычете пальцем в небо с этой пиявкой. У меня эта проблема от мастурбации!

Они засмеялись над моим объявлением, дав мне время соскочить со стола и убежать. Двое ассистентов гнались за мной столько, сколько я осмелился пробежать без штанов. Я был схвачен за столовкой и возвращён докторам.

После того, как я объяснил все обстоятельства про мастурбацию, доктора ещё раз обдумали свой диагноз с пиявкой. Придя к выводу, что у меня какая-то другая проблема, они решили отправить меня в ближайший госпиталь. Чтобы предупредить дальнейшее кровотечение, они заново забинтовали мне пенис, но слегка переборщили с ватными шариками и более чем десятью футами марли.
- Мы спасители членов, - напевал один из них. По крайней мере, они не стали накладывать шину.

Меня доставили медэваком в 18-й мобильный хирургический госпиталь в Кванг Три, где меня встретила вывеска со словами: "90% ПАЦИЕНТОВ, ВХОДЯЩИХ СЮДА, ПОСТРАДАЛИ ОТ ОРУЖИЯ. ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАВЬТЕ ОРУЖИЕ ПЕРЕД ЗДАНИЕМ".
Складской сержант запер мою М-16, рюкзак и снаряжение в конекс для ответственного хранения. Оттуда меня направили в амбулаторный пункт, где дюжина тыловиков явились на приём по разным поводам вроде заусенцев или порезов от бумаги. Я считал, что я в худшем состоянии, чем любой из них, так что я попросил клерка за стойкой поставить меня в начало очереди.
- У меня проблема, - сказал я, протягивая ему медицинский ярлычок.
- У всех проблемы, - ответил он, даже не взглянув, - Встаньте в очередь и ждите, пока вас вызовут.
- Но я правде болен, посмотрите на ярлычок.
- Да, - сказал он, прочитав, но не выразив никаких эмоций, - Сейчас кровь идёт?
- Я не знаю, там всё забинтовано.
- Встаньте в очередь, вас примут.

Я был слишком обескуражен, чтобы спорить, так что сел на скамейку с остальными, пришедшими на приём. Через несколько минут парень, сидевший рядом со мной, наклонился, чтобы прочитать мой ярлычок. Затем он посмотрел на мои запачканные кровью штаны и опасливо отодвинулся. Я чувствовал себя так, как будто застрял в бесконечном сериале, где все смеялись, игнорировали меня или держались на расстоянии. Очень хорошо, что я мог самостоятельно передвигаться, иначе я бы реально влип.
Прошло около 15 минут, когда срочный вызов заставил докторов и медсестёр выбежать ко входу в госпиталь. Ввезли покрытого грязью пехотинца, лежащего лицом вниз на каталке. Медперсонал готовил его к операции прямо перед нами. Когда с джи-ай снимали одежду, он издал несколько мучительных стонов. Из-за того, что вокруг него толпились врачи, мне не было видно, что у него за ранение, но тяжёлый запах человеческих отходов жизнедеятельности не оставлял сомнений, что это ранение в живот. После того, как джи-ай подготовили и повезли в операционную, я его увидел. Двухфутовая бамбуковая щепка торчала из его ануса, словно копьё. Незадачливый джи-ай поскользнулся в грязи и упал, загнав палку себе в зад. Щепка вскрыла его внутренности, нарушив работу организма. И я ещё думал, что у меня проблемы.
Тот тыловик на скамейке, который ранее от меня отодвинулся, не испытывал сострадания к раненому пехотинцу и шутливо обратился ещё к одному солдату:
- Чувак, что это за госпиталь? - прошептал он, указав на меня, - Тут кровь из члена, там джи-ай на палке. Я надеюсь, мою воспалённую татушку хотя бы посмотрят.

Они оба засмеялись над нашими несчастьями, и тут я утратил самоконтроль.
- Ёбаные жоподырные мамкоёбыри! - закричал я на них, - Вы тут даже понятие не имеете, каково там в джунглях! Какие трудности вам тут приходится выносить - смотреть одно и то же кино 2 вечера подряд?

Смутившись, они уловили мою мысль и умолкли.
Очередь из пациентов постепенно продвигалась, и наконец, я смог встретиться с врачом. Он не утруждался осмотром и даже не хотел выслушивать мою историю. Вместо этого он вручил мне баночку для анализа мочи. Я собрался наполнить баночку прямо в кабинете, но у него были другие пациенты, так что он меня отправил на улицу.
Я не был готов разматывать десятифутовый бинт перед ссальной трубой, чтобы весь мир смотрел на меня, так что я направился в ближайший сортир. Он был четырёхместный, и в нём сидели двое солдат. Поскольку я искал уединения, я шагал туда-сюда, поглядывая на них, чтобы они ушли. Они быстро закончили дела и вышли, но сперва проворчали что-то про "сортирную принцессу". Когда они ушли, я начал разматывать бинт, переживая, как бы не нассать в баночку кровью. Пока на полу росла куча марли, в сортир вошёл санитар из госпиталя. Напуганный, я быстро собрал бинт и отвернулся.
- Что-то не в порядке? - спросил он с любопытством.
- Д-да, - ответил я, поворачиваясь,- Ты не мог бы мне подсобить?

Санитар дёрнулся и отошёл на шаг назад.
- Что тебе нужно сделать? - спросил он, не зная, оставаться ему, или бежать.
- Мне надо сдать анализ мочи, но я боюсь снимать бинты. Ты мне не поможешь?
- Ладно, - сказал он, медленно опускаясь на колени и поглядывая наружу, - Только предупреди меня, если кто-нибудь сюда пойдёт. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что мы тут занимаемся любовью.

Когда он закончил, я почувствовал себя неловко, осознавая, что к тому моменту уже 3 разных мужчины дотрагивались до моего пениса. Меня передёрнуло от мысли, что кому-то из них это могло понравиться.
- Спасибо за помощь, - вздохнул я, - А теперь ты не мог бы оставить меня в одиночестве?
- Ты прикалываешься? Я только что размотал целый фунт марли с пениса, который должен дать мочу для анализа. Теперь я должен на это посмотреть.

Я согласился и позволил ему остаться, подумав, что это может, и неплохо, если он будет стоять рядом на случай, если что-то пойдёт не так. Я держал баночку в одной руке, а свой пенис с другой, затем сделал глубокий вдох и выпустил струйку. Боли не было, а моча оказалась чистой. Я почувствовал такое облегчение, что продолжал наполнять баночку, пока не появились несколько маленьких кровавых комочков. Поскольку кровотечение вроде бы прекратилось, я не стал возиться с повторным бинтованием.
- Думаю, твоё дело сделано, - сказал санитар, кивнув.
- Не совсем, теперь мне надо посрать.
- В смысле, тебе нужен ещё и анализ кала?
- Нет... У меня понос!
- В таком случае, я удаляюсь.

Я отнёс образец мочи обратно к доктору, но он не позволил мне оставаться там, пока шёл анализ. Он разрешил мне снять мой дурацкий ярлычок. Ожидая, я попытался найти чистые штаны, но их нигде не оказалось. Все имеющиеся камуфляжные штаны были изодраны в лоскуты, потому что их срезали с раненых джи-ай. Через несколько минут меня вызвали обратно в кабинет врача.
- Ну что, Док? - спросил я, готовясь к худшему, - Что со мной?
- У тебя кровь в моче, - пожал он плечами, - Я не знаю, чем это вызвано, так что я тебя направляю в 95-й эвакуационный госпиталь в Да Нанг для дальнейшего обследования. Туда скоро полетит С-130. Я скажу клерку, чтобы он оформил тебе место на борту.

Неопределённость моего состояния уже начала меня беспокоить, но он, по крайней мере, не делал поспешных заключений, как врачи в медпункте Май Лок.
Возле госпиталя не было аэропортового терминала, так что я просто вышел с чёрного хода и прошёл по взлётной полосе к ожидающему самолёту. Сквозь открытую дверь я вошёл в самое унылое место, что я когда-либо видел. С-130 был полностью оснащённым летающим госпиталем, загруженным джи-ай на носилках и каталках. У некоторых были ампутированы конечности, у других они были в гипсе или толстых повязках. Многие были подключены к капельницам. Я попытался сесть подальше, стыдясь делить одно и то же место с солдатами, раненными в бою. Я лишь надеялся, что они никогда не узнают про моё ранение от мастурбации.
Мы приземлились на гигантской авиабазе в Да Нанг и больничный автобус доставил нас в 95-й эвакуационный госпиталь на 350 мест. Меня направили к доктору и я рассказал ему всю историю про понос, перенапряжение яичек, предписание дока Миэна о мастурбации и теорию о пиявке.
- Только идиот может дать совет мастурбировать, и только мудак ему последует, - проворчал доктор, глядя на меня, как на придурка, - Ни мастурбация, ни пиявки не могут вызвать кровотечение из пениса. Это больше похоже на опухоль в мочевом пузыре. Мы проведём сцинтиграфию, чтобы определить, где происходит кровотечение.

Сцинтиграфия началась с того, что я лёг на холодный мраморный стол, и радиоактивный раствор был введён мне в бедренную артерию. Когда раствор поступил в кровь, его распространение отслеживалось рентгеновскими лучами и отображалось на экране. Любая аномалия в движении была наиболее вероятным местом кровотечения. Однако, мой тест не выявил ничего, указывающего на нарушения кровотока.
Следующим тестом стало мануальное зондирование нижнего отдела кишечника через задний проход. Я предупредил доктора о своей диарее, так что он натянул на всю руку длинную резиновую перчатку, попытавшись пошутить, что не может воспользоваться своим говноупорным щитом, потому что сдал его в чистку. Я не засмеялся. Когда доктор был готов, я зажмурил глаза, раздвинул ягодицы и нагнулся. Проникновение ощущалось так, как будто он засунул мне в задницу весь кулак. Пока я привыкал к ковырянию и помешиванию в заду, он задел что-то чувствительное. Я взвыл от боли и рванулся вперёд, за пределы его досягаемости.
- Извиняюсь, - посочувствовал он, - Но я нашёл твою проблему.
- Что это? - хрюкнул я, пытаясь стянуть свою задницу до нормального размера.
- У тебя простатит. Это воспаление предстательной железы, обычно встречается у пожилых людей. По-видимому, твоя диарея и постоянные мочеиспускания обезводили организм, осложнив заболевание. Боль, которую ты испытал при мастурбации, связана с внутренним разрывом.

Это могло оказаться хорошей новостью!
- Я еду домой? - спросил я с надеждой.
- Нет, только не с этим, - рассмеялся он, - Но ты не выйдешь в поле ещё пару недель, чтобы вылечить простату и вернуть организм в нормальное состояние. Никакого лекарства нет, но тебе нельзя испытывать физические нагрузки. Тебе также нужно будет пить много жидкостей, вроде молока, сока или воды. Абсолютно никакого чая, кофе, газировки и пива.

Никакого пива. Вот засада.
На следующий день я возвратился в Кэмп-Эванс. Из ДМЗ пришли новости о том, что наша рота захватила огромный вражеский склад продовольствия, не сделав ни единого выстрела. На складе находилось более тонны сушёной рыбы, около двух тонн риса, несколько сотен банок с мясом и овощами. Казалось странным, что СВА оставили такой большой склад продовольствия без охраны. G-2 подозревало, что планировался крупный сбор вражеских войск, но СВА, должно быть, забыли, где они оставили еду или же охрана просто сбежала от страха. Если бы я был там, я бы беспокоился насчёт того, что если это и вправду был сбор войск, то СВА разозлятся из-за потери своих запасов еды и пойдут на что угодно, чтобы его вернуть. Но я заставил себя не переживать слишком сильно из-за проблем в поле. В конце концов, мне стоило подумать о предстоящих двух неделях пребывания в "мёртвых душах".
Я провёл большую часть своего периода выздоровления с Говардом Сайнером, которого перевели в штаб нашего батальона в Кэмп-Эвансе. Каждый вечер мы встречались, чтобы попить пива и пожить жизнью тыловиков. Конечно, проведя несколько месяцев в поле, Сайнер не был тыловиком, но я обратил внимание, что он уже не был прежним, уверенным в себе.
- Я на тебя смотрю уже 2 дня, - начал я, - И всё это время ты держишься как-то странно, как будто чем-то подавлен. Что с тобой такое?
- Сарж, - медленно ответил он, - Ты мне, наверное, не поверишь, но с тех пор, как ты вернулся, я понял, насколько мне не хватает моих друзей.
- Ты что, с ума с-сошёл? - пробормотал я, не веря ушам, - Или ты просто тупой? Чёрт, я на что угодно пошёл бы, лишь бы остаться в тылу.
- Да, я думаю, ты так и сделал бы, - ответил он, поглядывая в сторону гор, - но ненадолго. Через пару недель тебе захочется вернуться в джунгли, чтобы быть вместе с парнями, которые действительно что-то значат, с пехотой.

Поначалу я подумал, что Сайнер лишился рассудка, но потом я начал его понимать, пока он продолжал:
- Большинство тыловиков, с которыми я работаю - точно такие ничтожества, какими мы их представляли. Они смотрят на свою службу во Вьетнаме, как на надоевшую работу с девяти до пяти. Каждый вечер они напиваются, играют в карты, а затем жалуются, насколько несчастная у них жизнь. Они и понятия не имеют, насколько им повезло остаться здесь, в тылу, где безопасно. А когда я рассказывал им о настоящих тяготах в джунглях, они даже не хотели слушать. Пехотинцев связывают опасности и страдания, которые мы переносим. Тыловиков связывает только пиво, которое они вместе пьют.

Наверное, Сайнер попал в неудачную компанию. Так или иначе, его замечания удручали. По мере того, как проходили дни, Сайнер продолжал говорить о том, что бросит свою должность и вернётся в джунгли. Я по-прежнему считал эту идею полоумной, но мне бы очень хотелось снова видеть его рядом с нами.
Чтобы чем-нибудь занять себя, пока Сайнер был на работе, я решил зарегистрировать на себя китайский карабин СКС из того оружейного схрона, что я нашёл в долине А Шау. В течение 4 месяцев винтовки были заперты в конексе, но когда специалист Симмонс, ротный клерк, открыл дверь, я был потрясён, обнаружив, что осталось всего 8 винтовок из 67.
- Что за херня, где все винтовки?! - завопил я.

Симмонсу было очень стыдно ответить мне.
- Пилоты вертолётов, которые перевозили оружие в Кэмп-Эванс, оставили себе половину, а командир батальона давал каждому, убывающему домой, пехотинцу или нет, разрешение взять одну, как сувенир с войны.
- Эти винтовки должны были хранится для солдат из джунглей! - взвыл я, - Как вы могли такое допустить? Вам положено быть тем самым человеком, который защищает здесь наши интересы!
- Я и в самом деле пытался, - простонал Симмонс, - но я один не могу остановить начальство.

Сайнер был прав: тыловые пидоры и в грош не ставили нас, пехоту. Я был не только разозлён, но и сильно задет.
- Я думаю, что если я хочу увезти домой военный трофей, то лучше всего взять одну прямо сейчас, пока её не получил бармен из клуба, - сказал я ему саркастически, выбирая СКС, - А теперь спрячьте все оставшиеся винтовки, и выдавайте их только бойцам из моего взвода. Это мы их нашли.

Симмонс согласился, повесив голову в смущении.
Днём я поймал попутку в Кэмп-Игл, где военные трофеи регистрировались у начальника военной полиции всего района. Прежде, чем я вошёл к начальнику, ко мне подошёл тыловик, водитель грузовика, и спросил насчёт СКС.
- Привет, сержант, я тебе дам 100 долларов за винтовку.
- Нет, спасибо, - усмехнулся я, всё ещё злясь из-за розданных винтовок, - Я её нашёл и собираюсь оставить себе.
- Да ладно, сержант, ты же из пехоты, ты всегда сможешь найти другую. Я через несколько дней еду домой и круто было бы привезти что-нибудь с собой. Я тебе дам 200 долларов.
- Она не продаётся - особенно тем, кто ни разу не выходил в поле, - не отступил я, - Вражеская винтовка - трофей пехотинца. Трофей тыловика - пивная кружка.

Водитель был ошеломлён моим ответом и больше ничего не сказал.
После того, как регистрация закончилась, я почувствовал некоторое облегчение. Теперь единственным способом, каким тыловики могли увезти домой мою винтовку была перебивка номера, что представлялось маловероятным.
На следующий день мы с Сайнером были приятно удивлены, когда из поля вернулся Деннис Силиг. Его порекомендовали к повышению до сержанта, и он должен был появиться на контрольной комиссии. Как один из самых надёжных военнослужащих взвода, Силиг заслужил повышение.
Джи-ай обычно приезжали во Вьетнам рядовыми 1-го класса, и через несколько месяцев получали звание специалиста, что Сайнер и Силиг проделали с лёгкостью. Однако, чтобы продвинуться на командную должность сержанта, потенциальные кандидаты должны были пройти устный экзамен. Мы с Сайнером немедленно взялись за работу, помогая Силигу учиться. Сайнер легко справился с заданием, раздобыв в штабе батальона комплект экзаменационных вопросов. Он сказал недалёкому клерку, что ему нужен экземпляр, чтобы закончить повесть о полевых повышениях, которую он якобы пишет. Контрольные опросы включали в себя основы пехотной тактики, вызов артиллерийской поддержки, поддержание дисциплины среди подчинённых и другое. Это были ровно те самые темы, которые я проходил в школе унтер-офицеров, так несложно было предоставить Силигу ответы. Кроме того, Силиг уже несколько раз исполнял обязанности командира отделения под зорким оком взводного сержанта Уэйкфилда, который готовил Силига к повышению.
Силиг предстал перед комиссией и с блеском выдержал экзамен. Он, наверное, прошёл бы его и без нашей помощи, но наша поддержка добавила ему уверенности, чтобы сделать это с лёгкостью. Конечно, хитрость тоже помогла. Мы не праздновали повышение Силига, потому что единственной положительной стороной в его новом звании было повышение жалованья. Плохо было то, что теперь ему предстояло нести ответственность, ведя солдат в бой вместо того, чтобы следовать вместе с ними.
На следующее утро Силигу приказали вернуться в ДМЗ, так что мы с Сайнером пришли на вертолётную площадку проводить его. Ожидая, мы подшучивали насчёт его нового звания:
- Теперь вы с Викником оба старше меня по званию, - начал Сайнер, - как вы считаете, мне можно появляться вместе с вами в общественных местах?
- Ни в коему случае, - хихикнул Силиг, - Мы, унтеры, должны держаться вместе. Кроме того, я настоящий унтер. Я добыл своё звание упорным трудом, не то что Викник, один из этих скороспелых унтеров.
- Вот как? - вступил я, - Ты думаешь, что добыл звание упорным трудом? К твоему сведению, школа унтеров в Форг-Беннинге - это чистый ад от начала до конца. Куда труднее было не спать там на уроках, чем здесь в карауле.

Дружеская болтовня продолжалась, пока Силиг не взобрался на борт "Чинука". После того, как вертолёт с рёвом оторвался от земли, в глазах Сайнера блеснула грусть. Мы трое стали друзьями, и несмотря на то, что нам пришлось стерпеть пустоту, вызванную отъездом Силига, мы пытались держаться так, как будто это ничего не значило.
На следующий день я снова поехал в 18-й хирургический госпиталь в Кванг Три, чтобы забрать свою винтовку и прочее снаряжение, которые оставил там во время первого визита. Кванг Три находится в двадцати милях к северу от Кэмп-Эванса, и единственной связью между ними служит шоссе Куок-Ло 1. Поскольку не было назначено никаких рейсов на север, мне пришлось ехать автостопом. На всякий случай я одолжил винтовку М-16 и два патронташа. Всё это оказалось просто лишним грузом, потому что я быстро поймал джип с двумя джи-ай, которые ехали прямо в госпиталь.
Тридцатиминутная поездка пролегала через безлюдную ничейную территорию, с которой армия бульдозерами счистила всю растительность, чтобы лишить ВК возможности укрыться. Там не было ферм, деревень, деревьев и холмов. Единственными деталями пейзажа были клочковатые заросли кустов и мелкая река Кхе. Местность выглядела опустошённой, словно поверхность Марса.
В госпитале я забрал своё снаряжение, но поскольку ни одна машина не отправлялась на юг, я вышел к выезду с территории города Кванг Три, чтобы поймать попутку обратно в Кэмп-Эванс. Движение было необычно редким, но в конце концов меня подобрал морской пехотинец на автоцистерне. К сожалению, он ехал лишь до реки Кхе, чтобы наполнить цистерну, а затем вернуться в Кванг Три. Через 10 минут пути машина остановилась на невысоком мосту через реку. Прежде, чем я успел выбраться из кабины, водитель попросил меня задержаться.
- Со мной обычно едет охранник, но сегодня он не пришёл. Ты не мог бы меня прикрыть, пока я наберу воду? Говорят, что тут снайперы стреляют по грузовикам.
- Конечно, - кивнул я, всё ещё надеясь, что он довезёт меня до Кэмп-Эванса, - Если с тобой всё равно никого нет, как насчёт подбросить меня на остаток пути? Никто не узнает.
- Извини, но мне надо привезти воду, чтобы офицеры могли принять душ. Они меня отымеют в жопу, если я опоздаю.
- Типичные тыловые мамкоёбыри, - пробубнил я себе под нос.

Водитель перебросил через перила толстый шланг, который с громким всплеском шлёпнулся в спокойную воду реки и начал набирать воду всасывающим насосом. Поскольку на конце шланга не было никакой сетки, я задумался, может ли он всосать какую-нибудь рыбу? За те 20 минут, что он набирал воду, мимо проехал десяток машин, которые могли бы меня подобрать. Набор воды прошёл без происшествий, так что когда цистерна уехала, я продолжил свой путь в Кэмп-Эванс пешком. Американские машины не обращали на меня внимания, и я не мог понять, почему я не могу никого остановить. Я предположил, что из-за двух моих винтовок и лишних патронташей я выглядел достаточно угрожающе, чтобы проезжающие водители не осмеливались остановиться, хотя многие притормаживали, чтобы посмотреть. Крики "Ёбаные тыловые мамкоёбыри!" проезжающим машинам тоже вряд ли помогали.
Уже становилось поздно, и спускались сумерки, и без того редкое движение полностью прекратилось. Мрачная неподвижность вокруг напомнило мне саспенс-фильм "К северу через северо-запад", где главный герой оказывается непонятно где, чтобы встретиться с человеком, которого не существует. Я стоял на дороге один, надеясь, что это и в самом деле так, и пытался не поддаваться панике.
Было достаточно скверно оказаться в 10 милях от ближайших дружественных позиций, но ещё хуже - никто не знал, что я там. Никто, кроме, пожалуй, ВК. Я представлял собой совершенно открытую и соблазнительную мишень. Я не мог продолжать свой путь, потому что после наступления темноты я мог встретить врагов также, как и американский патруль. Что ещё хуже, армия следила за показаниями нескольких акустических и сейсмических сенсоров на батарейках, чтобы предупредить передвижения противника в этой местности. Оказаться замеченным таким устройством означало вызвать на себя артиллерийский или миномётный огонь.
Можно было что-то видеть едва ли на милю вокруг, когда я послал к горизонту последний долгий взгляд, молящий материализовать грузовик. Ничего. Я начал искать естественные ложбинки, кусты, камни, любое место, где можно было бы спрятаться на ночь. Внезапно свет вдалеке привлёк мой взгляд. Это были фары джипа, мчащегося навстречу мне.
Я выбежал на середину дороги, размахивая руками. Машина остановилась в 300 футах от меня. Сквозь свет фар я мог с трудом разглядеть контуры двух сидящий в джипе человек. Это должны были быть джи-ай, потому что у ВК обычно не на чем ездить, но с такого расстояния меня трудно было опознать, как товарища и американца. По их мнению, я мог оказаться джи-ай в самоволке, ВК или сошедшим с ума АРВНовцем. Когда я направился к машине, они отъехали назад. Когда я остановился, они тоже остановились. Тогда я побежал к ним, а они поехали задом всё быстрее и быстрее. Я закричал, но они не слышали меня из-за шума мотора. Тут я вспомнил про сигнальную ракету у меня в рюкзаке. Когда я запустил её в небо, джип пополз вперёд, пока они не смогли опознать во мне джи-ай. Наконец, они подъехали, чтобы дать мне сесть в машину. Я едва выкрутился. Если бы эти солдаты не проезжали там, мне бы предстояло провести интересную ночь одному посреди неизвестности (предполагая, что я её пережил бы, чтобы потом рассказать о ней).
Несколько дней спустя доктор в медпункте объявил, что моя простата полностью вылечилась и отпустил меня на полевую службу. Я успел так привыкнуть к безопасности в тылу, что пришлось мысленно подготовить себя к отправке в джунгли. Но даже так, всё равно было приятно знать, что я продинамил 21 день, по-видимому, это рекорд для солдата с кровоточащим пенисом.
Рано следующим утром я вышел на вертолётную площадку, чтобы поймать "Чинук", летящий в ДМЗ. Там уже ждал новичок, рядовой 1-го класса Бернсон. Я небрежно кивнул ему, усевшись на штабель пайков. Я чувствовал, что он разглядывает меня, но когда я обернулся и посмотрел в его сторону, он отвернулся и сделал вид, что возится со снаряжением.
- Чёртов желторотик, - прошептал я, покачав головой.

Бернсон выглядел не к месту. Он был слегка полноват, с кудрявыми волосами, носил очки и его новенький камуфляж ещё пах средством от моли. Он больше походил на библиотекаря, чем на пехотинца. Однако глуповатый вид Бернсона напомнил мне о моём собственном прибытии в поле, до усрачки перепуганным и не понимающим, как кто-то может прожить целый год в джунглях. Я снова почувствовал на себе его взгляд.
- Волнуешься? - спросил я, аккуратно подтягивая шнурки на ботинках.
- Не то слово, - ответил он, испытывая облегчение, что я его заметил, не отрицая его существования, - Ты уже давно здесь? Ты уже ветеран... я имею в виду "старичок"?
- Я здесь уже 7 месяцев, - ответил я, рассматривая горизонт, - так что, думаю, это делает меня "старичком".
- И каково там... в джунглях? Я имею в виду... трудно там выживать? Я слышал столько разных историй, что даже не знаю, чему и верить.

Я не знал, что сказать. Никто меня никогда об этом не спрашивал. Я просто полагал, что новички сами разбираются и, если они внимательно смотрят и учатся, то становятся "старичками", как я. Но в голосе Бернсона звучала такое уныние, что я почувствовал себя обязанным рассказать ему то, что я узнал о войне.
- Вот как я это вижу, - неторопливо начал я, - Пехотинец во Вьетнаме ведёт 3 войны. Первая - война против матушки-природы. В сухой сезон днём тут так жарко, что мы едва можем пошевелиться, чтобы не схватить тепловой удар, а по ночам ты тратим силы на вглядывание в темноту, отбиваясь от туч москитов. Во время муссонных дождей холодно, потому что мы все постоянно мокрые, и мы шлёпаем по грязным канавам, рисовым полям и дождевым лесам. Из-за плохой погоды задерживается наше снабжение, и нам не хватает еды и почты.
- А что насчёт врагов? - спросил он, жаждая информации, - В этом смысле всё насколько плохо? Много там боёв?

Я засмеялся про себя, вспоминая, насколько редко мы по-настоящему сталкивались с противником. Я зачерпнул горсть камешков и просыпал их между пальцев, прежде чем снова заговорить.
- Вот вторая война, - сказал я, подбрасывая камешек, - За мои 7 месяцев мы встречались с гуками всего 8 или 9 раз. Это может показаться немного, но само нахождение в поле - уже битва, в первую очередь потому, что мы постоянно в опасности. Тяжело постоянно знать, что рядом есть кто-то, кто намерен тебя убить. И хотя мы обычно берём верх, как в тот раз, когда мы выбили дерьмо из СВА на Гамбургер-Хилл, однако всё равно в том бою мы потеряли больше 50 парней. Но это было полгода назад, и с тех пор гуки больше не вступали с нами в бой лицом к лицу. Вместо этого они изучают наши привычки и наносят удар, когда имеют преимущество, из засады или с помощью ловушек.
- Боже, - простонал Бернсон, закатив глаза, - Как вам удаётся так сделать, чтобы вас не убило и не ранило? Должен быть какой-то секрет для выживания.
- Можно стать "мёртвой душой", как я, - сказал я, ухмыляясь, - Но если серьёзно, ключ к тому, чтобы остаться в живых - здравый смысл и бдительность. Всё очень просто. Ты должен думать о последствиях каждого своего шага. Беда приходит быстро, если делаешь глупость или не уделяешь внимания мелочам. Это означает, что надо смотреть куда ты наступаешь, садишься, где спишь и даже куда срёшь. Расслабляться нельзя - у пехотинца рабочий день 24 часа в сутки в роли охотника и добычи. Стоит нам зазеваться - и вот тут-то гуки скорее всего и нападут.
- Ты сказал, что есть 3 войны, - сказал Бернсон вопросительно, - Что может быть хуже, чем погода и враги?
- Третья война - самая скверная, - проворчал я злобно, - Это война между лайферами и солдатами. Цель солдата - добраться до дома живым. Цель лайфера - выиграть войну, не глядя, кого при этом прихлопнут. Лайферы любят войну за ту власть, которую она им даёт над человеческими жизнями. Я встречал среди них лишь немного хороших людей, а остальные - высокомерные засранцы, которые редко понимают то, что чувствуют бойцы. Конечно, лайферы тоже выходят в джунгли, но они обычно не ходят в разведку и на посты прослушивания, никогда не идут головными и не носят пулемёт, а вся караульная служба для них - радиоконтроль из безопасного места на командном пункте.

По-видимому, я рассказал Бернсону слишком много и слишком быстро. Он выглядел ещё более подавленным, чем раньше. Я лишь хотел подготовить его, а не взорвать ему мозг.
- Всё, что ты мне рассказал, звучит очень скверно, - пожаловался он, - А что-нибудь хорошее тут вообще есть?

Я вытер руки об заднюю часть штанов, прежде чем ответить на его вопрос.
- В пребывании во Вьетнаме есть только одна хорошая вещь. Это тот день, когда ты сядешь на Птицу Свободы, чтобы улететь домой. Но это долгий год, и единственный способ попасть домой - отслужить своё время. Большинство солдат возвращаются домой без единой царапины. Парни, которые вляпались, чаще всего сделали какую-нибудь глупость, например, послушали лайфера. Но не переживай, с тобой всё будет в порядке. У нас полно хороших парней, и все друг друга прикрывают. Чёрт, в самом скором времени ты сам будешь учить новичков выживать.

На площадку приземлился "Чинук" и мы влезли на борт. Часовой полёт в ДМЗ казался роковым, но мне всегда так казалось при возвращении в поле. Мы приземлились в базовом лагере Май Лок и разошлись по двум вертолётам снабжения, отправляющимся к посадочной зоне нашей роты. Слик, на котором летел я, приземлился первым. После того, как выгрузили припасы, мы с Силигом и ещё двое джи-ай аккуратно погрузили мешок с телом мёртвого джи-ай. Я посмотрел на мешок с тяжёлым чувством.
- Кто там в мешке? - спросил я Силига, зная, что на самом деле это не важно.
- Ты его не знаешь, - ответил он спокойно, - Это был новичок, который ночью вышел за периметр посрать, но не потрудился никого предупредить. В темноте он заблудился и начал метаться перед одной из наших позиций. Наши парни решили, что это ВК и подстрелили его.
- Что с тем, кто стрелял?
- Ничего хорошего. Вся рота была в шоке. Дружественный огонь - отстойный способ умереть.

После того, как приземлился второй вертолёт, джи-ай собрались вокруг зоны посадки, чтобы помочь с разгрузкой. Затем стряслось несчастье. Когда вертолёт оторвался от земли, из-за неисправности он наклонился вбок, зацепив дерево. Лопасть винта оторвалась и отлетела в толпу, словно огромный меч, убив на месте шестерых джи-ай. Одним из них был Док Миэн. Его разрубило надвое. Рядом с Миэном лежали несколько других джи-ай, встретивших ту же страшную участь. Среди них был и рядовой 1-го класса Бернсон. Меня охватил мрачный холод. Смерти были ужасны сами по себе, но было просто невообразимо, что мои советы Бернсону относительно выживания должны были включать в себя нелепые происшествия.
Достаточно скверно для джи-ай было погибнуть от рук неприятеля, но когда мы убивали друг друга, особенно по несколько дней подряд, с этим трудно было смириться. По мере того, как распространялась скверная новость, парни стонали и вопили над бессмысленной гибелью. Несколько человек побросали оружие на землю с криками: "Мы уходим! Нахуй войну!" К ним присоединились другие, но бунт быстро перешёл из злобы в уныние, когда несколько джи-ай открыто расплакались. Командиры взводов вышли, чтобы это пресечь, но капитан Хартвелл, пренебрегая официальным армейскими порядками, дал нам время оплакать погибших. Это был первый выплеск наших эмоций, и мы смогли излить многие месяцы подавляемой злобы.
Наш "мятеж" длился не более часа. Мы восстали, а затем постепенно вернулись в свои подразделения. Один из солдат подвёл итог, спокойно проворчав: "Нахуй. Это неважно". Мы знали, что не смогли бы изменить ничего, позволив себе роскошь сострадания. В жестоком мире войны мы больше узнали о смерти, чем о жизни, так что единственное, что нам оставалось - стать ещё бесчувственней и двигаться вперёд.
Когда я вернулся в свой взвод, то обнаружил, что у нас новый командир взвода, 2-й лейтенант Александер Крамер. Но прежде, чем я с ним встретился, Силиг отвёл меня в сторонку, чтобы предупредить об эксцентричном поведении Крамера.
- Не стоит полагаться на нового лейтенанта, - начал Силиг, заметно озабоченный, - Он полудурок, и не переставая болтает насчёт того, чтобы убивать гуков. Первое, что он сделал - поставил пулемёт на пост прослушивания, чтобы "преподнести врагу сюрприз". Ему и дела не было, что на пост прослушивания полагается ставить стрелков для раннего предупреждения, он хотел устроить наступление.
- Какого чёрта, где Уэйкфилд? - спросил я, раздосадованный безрассудством Крамера, - Он должен был пресечь подобное дерьмо.
- Уэйкфилд занят тем, что подлизывается и не гонит волну. Кроме того, Крамер - реальная проблема. Он попытался устроить разведку боем на слишком большом участке местности в густых зарослях. Два человека заблудились и потерялись примерно на час. Они были в изрядном шоке, когда мы их наконец нашли, но Крамер на этот случай просто не обратил внимания.
- Я просто не понимаю, почему у офицеров-новичков такое раздутое эго, - сказал я сердито, покачивая головой, - Они себя преподносят, как военных авторитетов ещё до того, как побывают на войне и не слушают советов тех, кто уже воевал. Никого нельзя подвергать опасности из-за какого-то ганг-хо лайфера. Пришло время прекратить это дерьмо.

Силиг кивнул в знак согласия, и я пошёл на встречу с нашим новым командиром взвода.
Лейтенант Крамер жестом указал мне подождать, пока он говорит по рации. На первый взгляд он казался обыкновенным парнем, лет 25, среднего сложения. Наблюдая за ним во время разговора, я обратил внимание на его не вполне обычный вид. Он напомнил мне героя комиксов Пигпена, растрёпанного и грязного с ног до головы. Но Крамер был не просто грязным, как мы все, он был весь заляпан от падений в грязь. Шнурки на обоих ботинках были развязаны и чрезмерно длинный ремень на штанах свободно висел. Паста от протекающей шариковой ручки нашла себе путь с его рук на его щёку. Его неряшливый вид дополняло то, что он постоянно чесал себе голову.
Когда Крамер закончил разговор по рации, он сделал два шага ко мне, зацепился за лиану и упал лицом вниз. Вместо того, чтобы встать там же, где упал, он прополз к небольшому деревцу, чтобы подняться. Он небрежно отряхнулся, как будто его вид и неуклюжесть были обычным делом. Несмотря на то, что я собирался составить своё собственное мнение о лейтенанте Крамере, первое впечатление заставило меня согласиться с предупреждениями Силига о его некомпетентности. Я не понимал, как такой недотёпа вообще окончил школу кандидатов в офицеры.
- Я так понимаю, что вы самый старший унтер-офицер во взводе, - сказал он, пожав мне руку, - Почему в таком случае вы не стали взводным сержантом?
- Мне нравится быть командиром отделения, - ответил я прямо, - Так я всегда знаю, кому могу доверять.
- Это похвально, но единственный путь к тому, чтобы вас выдвинули на повышение - приобретать дополнительные командные навыки в свой послужной список.
- Оставьте это для кого-нибудь ещё, лейтенант. Единственное место, куда я хочу выдвинуться - это Коннектикут.
- А, домой, - вздохнул он с тоской, - Я уверен, что вы слышали о Рино, штат Невада. Это мой родной город. Я хочу, чтобы все называли меня Рино, потому что это мой позывной, к тому же это хорошее прозвище. Я удивлён, почему вы, парни, не даёте друг другу прозвища. Это просто неправильно. Когда я познакомлюсь с вами поближе, я придумаю для некоторых прозвище, подходящие их характеру.
- Лейтенант, - прервал я его, пытаясь прекратить его болтовню.
- Рино, - выпалил он в ответ, - Называйте меня Рино.
- Ни за что, сэр, - ответил я сердито, - Назначать солдатам клички - всё равно что лишать их личности. У некоторых парней есть прозвища, данные им их товарищами, а не выдуманные лейтенантом-новичком.
- Если таким образом вы пытаетесь напомнить мне насчёт того, что я новичок, то можете оставить своё мнение при себе, - недовольно сказал он, тут же сменив предмет разговора, - Я не хочу, чтобы наши отношения начинались "не с той ноги", так что прозвища мы пока оставим. Вместо я этого я хочу, чтобы вы узнали, каким образом я намерен нанести СВА максимальный урон, физический или психологический. Первое, что нам надо сделать - вступить с противником в крупный бой. Не в какую-то там захудалую перестрелку или засаду, а близкий бой врукопашную. Видите ли, я обладаю чёрным поясом по карате, чтобы позволяет мне убить человека голыми руками.
- Лейтенант! - чуть не закричал я, потрясённый его немыслимыми словами, - Вы хоть думаете, что вы говорите? Вы понимаете, насколько безумно это звучит?
- Подождите, дослушайте меня, - продолжал он возбуждённо, - Каждый раз, когда мы убьём несколько гуков, мы засунем им каждому в рот одну из этих визитных карт.

Крамер протянул мне карточную колоду из одних пиковых тузов, с напечатанными словами "Торговцы смертью, рота А, рейдеры Рино. Уничтожение СВА и ВК, круглосуточно".
Этот человек был ёбнутым на голову. Никакого сомнения. Я был слишком ошеломлён, чтобы ответить. Ни один офицер во всей армии не мог быть таким мудаком, как лейтенант Крамер. Я мог надеяться лишь на то, что он просто пытался произвести на меня впечатление. Чёрный пояс по карате? Визитные карточки для убитых? Это была лишь вершина айсберга его немыслимых идей.
- Гуки редко нападают на патрули силами взвода, - продолжал он, - потому что они знают, что им надерут зад. Поэтому мы разделимся на разведгруппы по 6 человек, чтобы распределиться по более обширной местности. Так у нас будет больше шансов поймать в засаду СВА и запросто добыть несколько убитых.

Запросто добыть? Я думал, что уже видел и слышал всё. Крамер должен был быть одним из величайших придурков на свете. Не оставалось возможности дальше сидеть и слушать его бред.
- Лейтенант Крамер, - начал я твёрдо, пытаясь сохранять спокойствие, - есть несколько вещей, которых вы, по-видимому, не понимаете. Первое - мы не можем и не будем менять наши имена, чтобы удовлетворить ваше увлечение прозвищами. Это просто неудобно. Все и так уже знают, кто есть кто, вы единственный, кто этого не знает. Второе - здесь нет такого слова, как "запросто добыть". У гуков есть винтовки и пули, как и у нас, и они не собираются умирать за свою страну без боя. И как только вы в первый раз попытаетесь применить против противника карате, нам придётся отправить вас домой в мешке. Здесь не учебные манёвры и мы не снимаемся в кино. Мы имеем дело с реальной жизнью и смертью. Это не игра!

Закончив, я просто остался стоять, глядя ему в глаза. Крамер вздёрнул голову со смущенным взглядом.
- Мне не нравится ваше отношение к службе, сержант. Должен ли я напомнить вам, что вы обращаетесь к дипломированному офицеру Вооружённых Сил США?
- Неважно, к кому я обращаюсь, - ответил я неприязненно, - Вы, лайферы, все одинаковые. В этот раз мне хотелось бы, чтобы вы, вояки, слушали нас, солдат. Мы и есть те самые, кто добывает для вас драгоценную статистику.

Крамер ничего не сказал. В этом не было нужды. Выражение его лица подсказало мне, что мы испытывали друг к другу одинаковое недоверие. Это единственное, что у нас было общего.
- Прежде, чем вы приметесь за дело, - продолжил я, - избавьтесь от этой дурацкой колоды с тузами. Если мы начнём оставлять их на мёртвых телах, гуки начнут делать что-нибудь ещё похуже с телами джи-ай. В другом районе Вьетнама всё это превратилось в соревнование по истязаниям. Мы отрезали ухо, а они отрезали член. И этому не было конца.

Лейтенант Крамер начинал раздражаться, но мне до этого не было дела. Ему требовалось обучение, и было ясно видно, что никто ещё не выступил вперёд, чтобы это сделать.
- И ещё одно, - сказал я упрямо, - Эти команды по 6 человек - просто отделения смертников. До Северного Вьетнама отсюда меньше 10 миль, а это означает множество гуков, прямо здесь и рядом с нами. Небольшое вражеское подразделение может разнести нашу команду из 6 человек. Вы предлагаете нам проводить то, что делают команды ДРП - дальние разведывательные патрули - но их специально готовят для такого рода задач.
- Довольно, Викник! - наконец закричал Крамер, - Я отдаю приказы! Я определяю тактику! Если вы считаете, что став старослужащим вы получили право командовать взводом, то мой стиль военной дисциплины покажется вам очень суровым. Я не позволю бунтарям подрывать мой авторитет. Я достаточно ясно выражаюсь?
- Как я уже говорил ранее, вы все одинаковые. Вы можете добиться того, что вас убьют, если вам этого хочется, но я не собираюсь допускать, что кого-то из личного состава убьют из-за ваших нелепых идей. Я буду любой ценой добиваться, чтобы мы все уцелели - даже если это означает уехать отсюда рядовым.

Я знал, что мои слова навсегда испортят наши отношения, возможно даже, поставят нас в опасное положение. Но я должен был попытаться пробудить Крамера к реальности войны ради спасения солдат под его началом.
На следующий день я был не удивлён, когда Крамер проигнорировал мои возражения против разделения на команды по 6 человек для засад и разведки. Меня Крамер включил в свою группу. Возможно, он хотел держать меня под присмотром, но я надеялся, что он хотел видеть меня рядом из-за моего опыта.
Мы не разговаривали друг с другом где-то 2 дня, отчего солдаты начали тревожиться. Наконец, Крамер нарушил молчание, когда мы нашли дыру в земле, которая могла оказаться устьем вражеского туннеля.
- Сержант Викник, - заговорил он, глядя на меня с хитрой ухмылкой, - поскольку вы самого маленького роста из всех, я думаю, что вы должны обследовать нору.
- Нет, спасибо, - ответил я холодно, как будто он говорил о чем-то не имеющем значения.
- Это будет нетрудно. Мы привяжем вам к ноге верёвку, так что ваше тело можно будет вытащить, если с вами там что-нибудь случится.
- Я туда не полезу, - настаивал я, - В армии есть специально обученные подразделения для обследования туннелей, и никто из нас такой подготовкой не обладает. Мы даже не знаем, что там искать.
- Вы военнослужащий самой подготовленной армии мира, - выпалил Крамер, разъярённый моим неподчинением на виду у солдат, - Вы должны быть способны выполнить любое назначенное вам задание.

Я не ответил Крамеру. У нас началась игра в гляделки, которая продолжалась до тех пор, пока один новичок, рядовой 1-го класса Дейгл, не прервал её, вызвавшись выполнить задание. Крамер с неохотой согласился.
Мы вооружили Дейгла пистолетом 45-го калибра, фонариком и привязали ему к ноге верёвку. Он заполз в нору и прополз вглубь футов на 20, когда мы услышали приглушённый грохот нескольких пистолетных выстрелов. Прежде, чем мы успели потянуть за верёвку, Дейгл вылетел из норы, словно из пушки. Он стоял, трясясь, как будто увидел привидение. Оказалось, что Дейгл страдал клаустрофобией, но слишком стеснялся в этом признаться. Он вызвался лезть в туннель лишь для того, чтобы прекратить моё противостояние с Крамером.
Туннель оказался бомбоубежищем СВА. Оказавшись внутри, Дейгл столкнулся нос к носу с большой змеёй, которая, должно быть, провалилась туда за несколько дней до того. Когда змея двинулась к Дейглу, он разрядил в неё свой 45-й. Дейгл был так напуган, что даже не помнил, как он развернулся, чтобы выскочить наружу. Поскольку никто больше не хотел лезть в нору, и мы не были уверены, что змея убита, мы бросили внутрь гранату, чтобы поставить в этом деле точку.
Эпизод со змеёй совершенно выбил Дейгла из колеи, превратив его в психическую развалину. Единственное, о чём он после этого случая говорил- о том, как выбраться из пехоты. Несколько дней он доставал Крамера насчёт его перевода в другое место, но Крамер не дал согласия даже назначить ему краткий отдых в тылу. Мы были уверены, что Дейгл лишился рассудка, когда он начал фантазировать о том, чтобы ранить самого себя или нарочно заблудиться, чтобы попытать счастья в плену у СВА. В конце концов Дейгл прекратил свою полоумную болтовню, договорившись с Крамером, который, к нашему удивлению, согласился отослать Дейгла в Кэмп-Эванс. Когда на следующий день прилетел вертолёт снабжения, Дейгл попрощался с нами, как будто уезжал навсегда. Мы и не подозревали, что он уезжает насовсем.
После того, как вертолёт улетел, Крамер громко хихикнул:
- Этот Дейгл такой придурок, - похвалился он, когда мы все собрались вокруг, - Я ему сказал, что единственный способ выбраться из пехоты - записаться ещё на 2 года службы. Так что теперь он встретится с офицером по вопросам сверхсрочной службы, а мне доплатят, если его примут.

Мы были потрясены, не ожидая, что кто-то мог так низко пасть.
- Что мы такого сделали, чтобы заслужить такого командира, как вы? - спросил я, а остальные кивнули в знак согласия, - У Дейгла с головой было не в порядке, а вы им воспользовались.
- Ну и что такого? - спросил Крамер, искренне не понимая, почему мы не разделяем его радости, - От него всё равно толку не было. Этот парень свихнулся.

Солдаты смотрели на Крамера, как на врага. Именно тогда я пришёл к мысли каким-то образом до окончания своей службы найти способ устранить его. Такие мерзавцы, как Крамер, не заслуживали права командовать.
В течение нескольких следующий дней мы старательно следовали по горной тропе в поисках места для засады с путями отступления. Тропа извивалась во все стороны и иногда проходила через небольшие поляны, идеальные для вражеских наблюдателей, чтобы отметить себе наши передвижения. К нашему удивлению, мы нашли несколько предметов американского военного снаряжения, небрежно спрятанных в кустах у тропы. Не зная, были ли они брошены отступающими джи-ай или положены СВА, мы их избегали из страха перед минами-ловушками.
Наконец, мы нашли место, дающее нам хороший обзор на тропу в обе стороны, и, при необходимости, у нас имелся путь к отступлению вниз по склону. Технически, у нас было хорошее место для засады. Проблема заключалась в погоде. Начались дожди и туманы, что заставляло нас быть особенно бдительными из-за постоянного шума дождя, скрывавшего остальные звуки. После наступления темноты с шумом было ещё хуже. Мы не узнали бы от приближении врага, если бы только он сам на нас не наткнулся. Подобные условия стоили нам долгих нервных часов. К счастью, СВА так и не показались.
На третье утро проглянуло солнце, согрев воздух и обсушив нас. Мы как раз закончили утренний приём пищи, когда звуки шуршащих листьев и ломающихся веток привлекли наше внимание. Шум доносился из небольшой ложбинки под нами. Мы быстро заняли боевые позиции и сосредоточили внимание на зарослях, высматривая признаки движения.
- СВА любят такие ложбинки, - прошептал Крамер со знанием дела, - Там, наверное, окапывается целый взвод.
- По-моему, это больше похоже на обезьян, - небрежно заметил я.
- Обезьян? - переспросил Крамер, повертев головой, - Вы с ума сошли? Никакое дикое животное не может производить такой шум.
- Месяц назад стая обезьян рыскала рядом с нашими позициями и звук был точно такой же.
- Не порите чушь, - отрезал Крамер, упорно пытаясь доказать свою осведомлённость, - Этот шум исходит от гуков. Я вызываю авиаудар.

Крамер связался с передовым авианаводчиком, который отказался подтвердить авиаудар из-за шума в деревьях. Вместо этого Крамеру пришлось ограничиться артиллерийским обстрелом. Запрос на огневую поддержку оказался на удивление точным. Батарее потребовалось всего два залпа, чтобы накрыть цель. Когда взорвались первые снаряды, из зоны обстрела послышались душераздирающие вопли и странное завывание. Крамер был вне себя от восторга. Он, должно быть, думал, что разносит целую дивизию СВА, потому что он вопил в рацию: "Огонь на поражение! Огонь на поражение!".
И действительно, пока продолжался обстрел, стайка обезьян выскочила из-за деревьев рядом в нашей позицией. Мы лишь покачали головами. Осознавая свою ошибку, Крамер скомандовал прекратить огонь. Командир артиллеристов запросил причину внезапной остановки, но Крамер побоялся сказать правду. Он сказал, что силы СВА, по-видимому, покинули место после первых залпов. Капитан Хартвелл, который следил за нашими переговорами, приказал нам проверить зону поражения на предмет тел. Мы даже не потрудились.
- Я вам говорил, - сказал я злорадно, - Время от времени отдавайте должное тому, что мы столько прослужили.

Крамер сидел, жалкий и растерянный, и не слушал моих замечаний.
Днём мы вышли на вершину холма, предоставляющую хороший обзор на тропу, зигзагами вьющуюся по долине внизу. У нас появилась возможность задействовать наш собственный способ наблюдения за тропой. Каждый из нас по очереди внимательно осматривал местность в бинокль. Через несколько часов один из солдат заметил одиночного СВА, сидящего вдали возле дерева. Он находился слишком далеко, чтобы достать его из винтовки, так что Крамер запросил ганшип "Кобра". Пилоты вертолётов, по-видимому, любили вызовы типа "Гук в чистом поле", потому что вертолёт появился считанные минуты спустя.

Крамер словами навёл ганшип на то место, где мы в последний раз видели вражеского солдата. Когда СВА выскочил из своего укрытия, пилот разнёс его на куски.
- Теперь ничто не остановит нас, - гордо провозгласил Крамер, - Мы накормим гуков свинцом!
- Накормим свинцом? - прошептал Фредди Шоу, не веря себе, - Это он серьёзно?

Мы по-прежнему задавались вопросом, за что наш взвод был проклят лейтенантом Крамером. Если кто-то из нас верил в злых духов, то события дня стали скверным знамением - это был Хэллоуин.
В первые дни ноября 38-дневная переброска морской пехоты завершилась, и ответственность за ДМЗ перешла к 1-й южновьетнамской дивизии . Соответственно, подразделения 101-й начали операцию по выводу, готовясь к следующему заданию.

Глава 9. Винтовки и бензопилы

Дома, в Соединённых Штатах, противостояние войне набирало силу. 15 ноября 1969 года, через месяц после Дня Вьетнамского Моратория, американская столица стала сценой для крупнейшего к тому времени митинга в защиту мира. По оценкам, 25000 демонстрантов собрались у подножия Монумента Вашингтона для "Марша на Вашингтон". Каким крупным бы ни был этот митинг, четырьмя днями позже внимание нации переключилось с войны на космос, где астронавты с "Аполлона-12" успешно совершили вторую высадку на луну в тот год.
Для среднестатистического пехотинца ни одно из этих событий не служило поводом для радости. Страсти и приоритеты Америки были явно обращены в другую сторону. Мы знали, что ни технологии, ни горячие протесты не вернут нас домой раньше срока. Наши лучшие надежды на возвращение из Вьетнама живыми совпадали с нашей способностью игнорировать внешний мир и продолжать оттачивать своё ремесло.
Покинув ДМЗ, наша рота должна была поехать на Игл-Бич на честно заслуженный трёхдневный отдых. Жестокая тропическая буря отменила эти планы и нас отправили в Кэмп-Эванс, где все рекреационные мероприятия состояли из кинотеатра под открытым небом и крошечного клуба для личного состава. Недостаток организованного отдыха не смущал нас, потому что мы уже были рады оставаться сухими и пьянствовать. Однако, поскольку наше начальство не считало такого рода деятельность ни восстанавливающей, ни продуктивной, нас отправили обратно в поле после всего лишь одной ночи под крышей, несмотря на непрекращающийся дождь.
Буря установила рекорд для этого района, сбросив более пятидесяти дюймов воды за семидневный период. Поскольку мы не осмеливались выходить в затопленную местность, наш дневной оборонительный периметр стал постоянным местом засады. Пока дожди успешно затапливали оперативный район, мы были жалкими, как скот, запертый в грязном загоне.
Командование было убеждено, что семидневный дождь мог позволить противнику переместить свою пехоту и миномёты ближе к Кэмп-Эвансу для подготовки нападения. Чтобы предупредить эту зреющую угрозу и создать буфер между горами и Кэмп-Эвансом, было приказано построить новую артиллерийскую огневую базу. Расположенная на вершине бесплодного холма всего в двух милях от базового лагеря, база огневой поддержки "Джек" должна была стать новым местом службы нашей роты.
Через 2 дня после начала строительства снайпер ВК сделал несколько выстрелов по вертолёту, перевозившему стройматериалы. Этот первый признак вражеской деятельности тут же сменил задачу моего взвода со статической обороны на активные действия. К нашему невезению, невысокий кустарник и пологие холмы позволяли противнику легко избегать наших патрулей. Чтобы преследовать ВК эффективнее, мы выходили в предрассветные часы на возможные пути вражеского перемещения, где терпеливо ждали в дневных засадах. Ни разу не показался ни один.
Невидимость врага и сраная погода перекрывали собой уныние долгих скучных часов лежания в засаде. Когда утихла буря, начались ежедневные дожди, иногда проливные, иногда слабые, с редкими проблесками солнца. Но даже эти просветы в тучах никогда не задерживались достаточно долго, чтобы высушить нашу одежду и снаряжение. После наступления темноты становилось ещё хуже. Мы так мёрзли от сырости, что некоторые парни спали, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. С каждым дождливым днём боевой дух и бдительность опасно снижались, так что мы чаще выходили на патрулирование, просто чтобы что-то делать. Одно отделение выходило утром, другое отделение в полдень, а третье - ближе к концу дня. Все патрули возвращались с одной и той же новостью: никаких заметных признаков вражеской деятельности.
Однако, мы находили множество следов диких свиней. Заросли кустарника и пологие склоны вокруг огневой базы "Джек" были для свиней идеальной средой обитания. Эти быстроногие животные могли весить более двухсот фунтов и обладали свирепым видом со своей густой шерстю и длинными острыми клыками. Хотя эти животные в общем не считались опасными для человека, мне не хотелось проверять это утверждение, оказавшись лицом к лицу с одним из них. Со свиньями обращались так же, как и со вражескими солдатами.
Спустя несколько ночей, стоя часовым, я заметил движение в соседнем овраге. Это была свинья. Поначалу я просто собирался подстрелить её, но вместо я этого смекнул, что это отличная возможность подколоть лейтенанта Крамера. Я разбудил солдат на своей позиции и сказал им, что собираюсь убить свинью, сделав вид, что мы подверглись вражескому нападению.
Приближаясь к нам, животное остановилось, чтобы принюхаться к запаху человека, исходившему от мины "клаймор". В этот миг я нажал на детонатор. БУ-БУХ!
Несмотря на то, что свинью почти наверняка убило взрывом, мы открыли огонь из М-16 и бросили несколько гранат, чтобы изобразить настоящий бой. Посчитав, что мы вступили в перестрелку, позиции слева и справа от нас тоже начали стрелять. После того, как стрельба прекратилась, Крамер подполз к нашей позиции за докладом.
- Что тут такое? - прошептал он взволнованно, - Гуки? Сколько?
- Я не вполне уверен, сэр, - ответил я серьёзно, - Похоже, что гук пытался подобраться к нам.
- Вы его достали?
- Думаю, что да, - сказал я уверенно, - После подрыва "клаймора" мы как бы обстреляли место. Я не видел, что потом что-то двигалось.
- Недурно, - сказал Крамер, похлопав меня по спине, приободрённый перспективой засчитать убитого, - Поскольку мы уже выдали свою позицию, я выпущу осветительную ракету, чтобы посмотреть, не шевелится ли там что-нибудь.

Когда ракета взлетела в небо, в мерцающем свете по забрызганной кровью туше нельзя было понять, свинья это или человек.
- Отлично! - просиял Крамер, - Мёртвый гук! Мы подождём с обыском тела до рассвета, на тот случай, если оно заминировано. А я пока доложу о столкновении.
- Отличная мысль, - подбодрил я его, - Полковнику это придётся по душе.

Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Утром наш командир батальона должен был прилететь к нам, чтобы проверить убитого, а вместо это он увидит, какой на самом деле мудак наш ганг-хо лейтенант.
Как только достаточно рассвело, чтобы можно было нормально видеть, Крамер с одним отделением поспешил вперёд посмотреть на убитого. Приблизившись к свинье, он поглядел на неё так, как будто это была невинная жертва ночной перестрелки и продолжал искать вражеское тело. В конце концов Крамер вернулся к месту взрыва и уставился на тушу. Его мозг заработал, а глаза забегали с одного солдата на другого. Челюсть у Крамера отвисла, а глаза округлились, когда он, наконец, понял, что произошло ночью.
- Свинья! - закричал он на меня, - Ты убил ёбаную свинью!
- Мне показалось, что это гук, - пожал я плечами.
- Показалось, что это гук?! - взревел он, подступая к моей позиции, - Я доложил о свинье, как об убитом гуке!
- Возможно, это была свинья-ВК,- ухмыльнулся я, а некоторые солдаты рассмеялись, - В следующий раз проверяйте, кого вы убили, прежде, чем доложить.
- Ах ты, уебок! Ты с самого начала знал, что это свинья, да? - я лишь снисходительно улыбнулся в ответ.

И тут мы услышали далёкий шум винтов приближающегося вертолёта полковника Динамо. Крамер, пошатываясь, двинулся вперёд, задрав голову к небу.
- Полковник прибывает! - закричал радист.
- Не-е-е-е-ет! - завизжал Крамер, - Дай отбой! Скажи ему, что это ошибка! Скажи, что ВК сбежал!

Было слишком поздно. Зажгли дымовую шашку, указывая место для посадки вертолёта. Весь взвод хихикал, когда Крамер в отчаянии бегал по периметру, пытаясь сообразить, что делать. Но выхода не было. Полковник Динамо выскочил из вертолёта с победоносной улыбкой.
- Доброе утро, джентльмены! - сердечно приветствовал он нас, - Где добыча?

Крамер покрылся испариной, слабым жестом указав в овраг, на изувеченную тушу. Улыбка полковника угасла, когда он долгим и тяжелым взглядом рассматривал свинью. Крамер стоял, не шевелясь, глядя в землю, когда полковник повернулся к нему.
- Прошлой ночью, - медленно зарычал полковник, склонив голову набок, - Мой радист разбудил меня, потому что вы сообщили, что вступили в бой с противником и убили по крайней мере одного. Так что я вылетел сюда, чтобы увидеть убитых и что я обнаружил? Я обнаружил, что вы убили чёртову свинью! Какого чёрта с вами творится, лейтенант? Вы что, не видите разницу между врагом и ёбаной свиньёй?
- Уф... э... я..., - промямлил Крамер, а полковник продолжал его разносить.
- Я не потерплю у себя ни одного офицера, который страдает ночными галлюцинациями. Если вы не знаете, как распознать противника, живого или мёртвого, то вам нужно пройти ускоренные курсы по этой теме. Может быть, отправить вас на тропу Хо Ши Мина, регулировать движение грузовиков СВА?! Вы понимаете, о чём я вам говорю?
- Д-д-д-да, сэр, - проныл Крамер.
- С этого дня вы будете направлять мне ежедневный отчёт о деятельности взвода. Если кто-то из ваших подчинённых стреляет из винтовки, бросает гранату или подрывает "клаймор", я хочу знать, зачем. Я также хочу знать, кто идёт пойнтмэном, кто замыкающим, кто посрал и насколько глубоко он зарыл говно! А теперь собирайте свой никчёмный взвод и соединитесь с капитаном Хартвеллом. Вам определённо нельзя доверять, пока вы тут один!

Полковник вскочил в свой вертолёт и умчался прочь.
Крамер был так ошеломлён этим сокрушительным ударом по своим способностям, со смаком нанесённым перед лицом подчинённых, что почти впал в уныние. Однако и я чувствовал, что перегнул палку. Теперь мне предстояло следить за каждым своим шагом, потому что Крамер наверняка будет искать мести.
В течение нескольких следующих дней Крамер отказывался говорить со мной. Я был даже исключён из регулярных взводных собраний; связь между нами осуществлялась через одного из командиров отделений. Если бойкот был единственным наказанием, которое Крамер мог выдумать, это было бы здорово. Я тоже не хотел с ним разговаривать.
На День Благодарения вся наша рота собралась на традиционный обед с индейкой, который доставили нам вертолётом. Вместе с едой прибыли официанты, чтобы накрыть стол, не слишком большая работа с учётом бумажных тарелок и пластиковых вилок. К удивлению, еда была горячей и вполне приличной, отчего прозвучало несколько шуток о том, что в Кэмп-Эвансе, должно быть, новый повар.
Забавнее всего в тот день было наблюдать за официантами. Подобно всем типичным тыловикам, пугающихся пребывания в поле, они по предела нагрузили себя патронами к М-16 и ручными гранатами, некоторые даже примкнули к винтовкам штыки. После обеда официанты построились мини-периметром спиной к спине, как будто вражеское нападение было неминуемо. Они попали на войну, и, в лучших традициях тыловиков, не желали в ней участвовать. Когда вертолёт возвратился, чтобы забрать официантов обратно в Кэмп-Эванс, Крамер, наконец, нарушил молчание.
- Сержант Викник, - начал он с довольной усмешкой, - вы были выбраны для участия в специальном задании. Собирайте снаряжение и садитесь в вертолёт.

Мой детектор дерьма зашкалило.
- Что за специальное задание? - спросил я с подозрением.
- Я не стану утомлять вас подробностями. После прибытия доложитесь в штабе батальона. Там вам всё расскажут.

Я предположил, что месть Крамера за инцидент с убитой свиньёй будет в том, что он разлучит меня с моими друзьями. Я был обеспокоен, но пытался смотреть на всё с хорошей стороны - это была честная плата за то, что я опозорил его перед полковником.
В Кэмп-Эвансе начальник оперативного отдела батальона рассказал мне о свежесформированной команде по расчистке посадочных площадок, которую мне предстояло возглавить.
- Это первое задание такого рода в нашем батальоне, - говорил он, - Команда будет высаживаться в стратегически важных местах, чтобы расчистить ряд посадочных площадок, которые будут использованы при дальнейших наступательных операциях или высадке войск. Вы выходите с рассветом, расчищаете площадку, и вас забирают до наступления темноты.
- А как насчёт участников команды? - спросил я с любопытством, - Кто они такие и откуда взялись?
- Это 15 специально отобранных солдат, все они знакомы с подрывными работами и умеют работать бензопилой, а также имеют пехотную подготовку. Я думаю, что с вашими командирскими навыками и их опытом это будет отличная команда. А теперь желаю вам приятного ночного отдыха.

Я подумал, что как-то странно не встретиться с подчинёнными сразу же, но задание выглядело достаточно несложным, чтобы не тревожиться. Кроме того, любая более-менее опытная команда должна быть способна с лёгкостью расчистить посадочную площадку за полдня. Я уже предвкушал смену темпа и надеялся, что команда разделяет мой энтузиазм.
На рассвете я вышел на вертолётную площадку, где команда уже собралась и ждала. Представляясь, я начал чувствовать беспокойство, потому что некоторые лица казались мне смутно знакомыми. Затем меня озарило. Эти джи-ай не были участниками какой-либо организованной команды - это были отбросы со всего нашего батальона! За каждым из них тянулся целый хвост проблем начиная от неверного отношения к службе до скверной гигиены и просто полной тупости. Это были бесполезные джи-ай, которые провалили подготовку в Штатах, но всё-таки ухитрились оказаться отправленными во Вьетнам. Я предположил, что это задание стало последним отчаянным усилием армии сделать из них хоть что-нибудь прежде, чем прибегнуть к дисциплинарным взысканиям за негодность. Не хотелось этого признавать, но Крамер мог посмеяться последним, порекомендовав меня в командиры к этим отщепенцам.
Исходя из состава команды, я начал сомневаться, что наша обязанность - действительно расчищать посадочные площадки. Скорее, наша шумная деятельность должна была привлечь противника в расположенную поблизости засаду, или, что ещё хуже, нас хотели использовать, как наживку, чтобы привлечь врагов, потому что армия считала нас расходным материалом. Так или иначе, я влип. Я пытался не паниковать, напоминая себе, что тактически эта команда выглядела неплохой идеей, и что это задание может вдохнуть в солдат новое чувство чести и долга. Ещё до конца того дня я навсегда оставил эти мысли.
Нашим местом высадки стала заросшая джунглями вершина холма милях в пяти к северо-западу от Кэмп-Эванса. Трёхслойный полог деревьев высотой около 200 футов покрывал холмы и скрывал окружающую местность. Единственным способом попасть на землю был спуск по тросу сквозь листву. Пока наши вертолёты кружили над холмом, я ожидал увидеть обычный для таких случаев артобстрел, чтобы отпугнуть всех притаившихся СВА. Его не было. Вместо этого головной вертолёт спустился на уровень деревьев и завис, и белые нейлоновые тросы сбросили из дверей в колеблющийся от ветра океан листвы. Это было прекрасно, но в же время чертовски страшно.
Первым спускался рядовой 1-го класса Мауро. С рацией на спине, Мауро стоял, пригнувшись на полозе вертолёта и готовился к спуску. Другой джи-ай стоял на полозе с противоположной стороны, чтобы выровнять вертолёт. По сигналу пилота Мауро исчез в листве, как будто был ей проглочен. Пока он спускался, трос был туго натянут, но ослабевал всякий раз, когда Мауро натыкался на сук. В скором времени он уже был на земле. Оттуда Мауро указал пилоту сместить вертолёт примерно на 50 футов, между деревьями, где остальная команда могла спуститься с минимальными препятствиями. Я был следующим.
Мысленно готовясь к путешествию вниз, я уже представлял врагов, ожидающих в засаде, чтобы наброситься на нас, как только мы окажемся на земле. По знаку от Мауро, двум резким подёргиваниям за трос, я взялся за дело. Спуск был весёлым, ветки шлёпали меня по лицу и цеплялись за снаряжение. Было странно так резко переместиться из панорамы вида с воздуха в тёмный мир деревьев, теней и ограниченного обзора. Я быстро отцепился от троса и взялся за него, чтобы удерживать на месте, а Мауро обеспечивал прикрытие.
Я подал сигнал, 2 раза дёрнув за трос, и едва я занял правильное положение, как следующий джи-ай обрушился на меня в одну секунду. Вопя, словно он упал со скалы, джи-ай мчался так быстро, что от его кожаных перчаток валил синий дым. Я выпустил трос из рук, чтобы солдат не упал прямо на меня. Джи-ай шлёпнулся об землю спиной и подскочил на целый фут. Когда он замер, его глаза закатились, так что виднелись только белки. Поскольку он не дышал, я решил, что он мёртв.
Я не мог понять, почему он спускался так быстро, потому что трение троса, пропущенного через зажим, должно было ограничивать его снижение. Когда я подошёл, чтобы его отцепить, то обнаружил, что он вообще не пристегнулся, он просто схватил трос и свободно упал с высоты в 200 футов. Мчась к земле, он инстинктивно вцепился в трос, отчего его перчатки выступили в роли смазки и разогрелись так, что задымились.
Незадачливый джи-ай не был мёртв, но от удара ему перебило дыхание. Придя в себя, он начал биться и орать "А-а-а-а! А-а-а-а! Моя спина! А-а-а-а! Мои руки!".
Когда я стащил с него перчатки, они скрутились в странные клешни. Вдобавок к обожжённым рукам джи-ай повредил себе спину и не мог ходить. Прежде, чем остаток команды спустился, этого джи-ай подняли обратно и увезли в медпункт для оказания помощи. Если бы гуки наблюдали за нами и видели, что происходит, они бы и не потрудились нападать, потому у нас было больше шансов убить себя самим, чем погибнуть от их рук.
После того, как все спустились на землю, мы наскоро провели патрулирование прилегающей местности. Не было никаких признаков противника, даже старой тропы. Я поставил 6 человек караульными, а остальных направил на работу. Я напомнил всем, что шум бензопил и взрывы наверняка привлекут внимание, так что чем скорее мы закончим работу и уберёмся оттуда, тем лучше.
Лучшим способом расчистить посадочную площадку было валить деревья ниже вершины холма, сбрасывая деревья вниз по склону и продвигаться к вершине. Деревья менее фута диаметром валили бензопилами. Большие деревья подрывали зарядами С-4, мощной пластичной взрывчатки, с которой было на удивление просто обращаться - даже с такими работниками. В течение дня пилы одна за другой приходили в негодность, потому что их неумелые пользователи тупили цепи, натыкаясь на камни. Одну неудачно оставленную пилу расплющило упавшим на неё деревом. Не имея ни запасных цепей, ни напильника для заточки, мы были вынуждены отложить пилы в сторону и использовать С-4 для повалки всех оставшихся деревьев. С-4 хватило ненадолго, так что я запросил по рации запасные цепи, напильники и ещё взрывчатки.
Когда наше снабжение прибыло, там не оказалось ни цепей, ни напильников, зато нам привезли взрывчатку: 5 ящиков старомодного динамита в брусках, оставшегося с Корейской войны, взрыватели и бикфордов шнур. Это было как раз то, чего нам не хватало - сверхчувствительная взрывчатка в руках у сверхнеуравновешенных людей. К тому времени, как мы вернулись к расчистке, было ясно, что площадка не будет расчищена до конца дня. Вместо того, чтобы привлекать к нашему месту лишнее внимание, я установил ночной оборонительный периметр. Для этого был выбран небольшой пригорок в 300 футах от посадочной площадки.
Был назначен обычный сменный график дежурств, но никто его не соблюдал. Когда утром я проснулся, все спали. Я заорал на солдат, предупреждая их об опасности сна на посту, особенно когда наша позиция была не вполне секретной. Они все показывали пальцами друг на друга, перекладывая вину. Я даже не потрудился разбирать этот случай. Мне просто хотелось закончить работу и вернуться обратно в Кэмп-Эванс.
Посадочная зона была закончена уже утром, так что я вызвал по рации вертолёты, чтобы они нас забрали. Однако мне сказали оставаться на месте, потому что все имеющиеся машины были направлены на крупную наступательную операцию. Так что мы сидели и ждали. Днём прилетел одиночный вертолёт забрать бензопилы, бензин и оставшуюся взрывчатку, и заодно проверить размеры посадочной площадки. Когда трое членов команды погрузили оборудование, пилот подозвал меня к своему окошку.
- Я не повезу динамит обратно! - закричал он сквозь шум мотора, - Он слишком ненадёжен! Подорвите им какие-нибудь пни, а остальное уничтожьте!
- Окей! - согласился я, кивнув, - Когда нас заберут?
- Наверно, завтра утром! - закричал он в ответ, - Там сегодня прямо ад, все птички на привязи!

Это было не то, что хотели услышать трое солдат, грузивших вертолёт. Когда двигатель взревел для взлёта, они заскочили на борт. Я стоял спиной, отвернувшись от потока воздуха от винтов, так что прежде, чем я понял, что произошло, вертолёт был уже в воздухе. Мы, оставшись на земле, просто не верили своим глазам. Словно крысы, бегущие с тонущего корабля, трое трусов воспользовались первой же возможностью сбежать. Я связался с пилотом, чтобы он привёз этих троих обратно, но не получил ответа. У меня осталось всего 11 человек. Я был в ярости, не только из-за того, что те трое сбежали, ещё меня бесило командование батальона со своим экспериментом с такими ослоёбами. Чтобы чем-то заняться, мы разнесли на куски все пни, которые могли помешать взлёту и посадке вертолётов. Когда мы закончили, у нас всё равно оставалось около сотни брусков динамита.
- Я думаю, с этим динамитом лучше всего будет выкопать яму и засыпать его там, - сказал я, надеясь, что все согласятся, - Никто его там не найдёт.
- Давайте его лучше взорвём, - взволнованно предложил Мауро.
- Можно, я это сделаю? - попросил бесшабашный джи-ай, которого остальные называли Ковбой, - От ста брусков динамита будет столько шума, что мы распугаем всех гуков на 10 миль вокруг.

Почему у меня в голове не взвыла тревожная сирена, я не знаю, но она не сработала. Я согласился взорвать динамит. Наш единственный дистанционный детонатор имел провод в 75 футов диной. Это не давало Ковбою достаточного расстояния, чтобы укрыться от взрыва. Но мы нашли безопасное на вид место за лежащим бревном. После того, как мы аккуратно сложили динамит в верхней части посадочной площадки, я вручил Ковбою детонатор. Он залёг за бревном, ухмыляясь, словно озорной мальчишка, собирающийся сорвать рычаг пожарной тревоги, чтобы посмотреть, как промчатся красные машины. Мы и не подозревали, что это будет его последнее веселье на долгое время.
Остальные члены команды убежали на дальний конец холма. Я передал по рации предупреждение о предстоящем взрыве и подал стандартную перед взрывом команду: "Ложись!". По моему сигналу Ковбой сжал детонатор.
Невероятной силы взрыв потряс вершину холма, взметнув землю, камни и щепки так высоко, что они долетели даже до нас. Когда мусор перестал падать, мы обменялись вопросительными взглядами, задаваясь вопросом, сколько земли осыпалось на Ковбоя, и не оказалась ли его близость ко взрыву фатальной.
Мы побежали к посадочной площадке и обнаружили в земле яму достаточно большую, чтобы в ней можно было припарковать автомобиль. Вокруг было столько измельчённой грязи, что казалось, Землю стошнило саму на себя. Взрыв так сильно изменил знакомую нам посадочную площадку, что мы не смогли сразу отыскать Ковбоя. Мы разгребали ветки и комья земли, пока кто-то не услышал стон под ногами. Мы случайно обнаружили Ковбоя, наступив на него. Он был жив.
Ковбой пережил взрыв и временное погребение, но не без побочных эффектов. Грязь забила все впадины на его голове. Глаза у него открывались не шире крошечных щёлочек, и изо рта текла смешанная с грязью слюна. От сотрясения у него пошла носом кровь, и он что-то невнятно бубнил. Что ещё хуже, когда мы попытались поставить его на ноги, он медленно, на дрожащих ногах повалился на землю. Ковбою срочно нужна была медицинская помощь. Я вызвал медэвак, и в течение часа его увезли. Позже я узнал, что у Ковбоя развилось нарушение равновесия, и его отправили в Штаты для окончания службы.
Рано следующим утром прилетели вертолёты забрать нас в Кэмп-Эванс. Мы прибыли без фанфар. Наши глупые потери, поломанные бензопилы и потраченное время не давали командованию повода к торжеству. Никогда больше не формировались никакие подобные команды из отбросов батальона, потому что мы были слишком близки к тому, чтобы кто-нибудь погиб. В дальнейшем все посадочные площадки расчищались обученными подразделениями армейского Инженерного Корпуса.
Поскольку команда по расчистке посадочных площадок была распущена, всех её членов отправили обратно в свои подразделения, что означало, что я снова попадаю под начало лейтенанта Крамера. Однако Крамеру предстояло подождать, потому что в середине декабря я уезжал из Вьетнама в отпуск. И, с некоторое долей везения, я надеялся после возвращения пробыть некоторое время в "мёртвых душах", воспользовавшись ожидавшимся рождественским перемирием.

Глава 10. Отпуск в Hawaii

Во Вьетнаме военнослужащие получали недельный отпуск, прослужив 6 месяцев - если им удавалось столько прожить. Эти 7 дней назывались "отдых и восстановление". Для пехотинца это было важнейшей передышкой. Мы могли выбрать одно из 8 экзотических мест: Бангкок, Гонконг, Гонолулу, Манила, Сингапур, Тайпей, Токио или австралийский Сидней.
Я сразу выбрал Hawaii, потому что я знал тамошнюю валюту и язык. Мне также хотелось понаслаждаться современными американскими удобствами вроде автомобилей, телевидения, общедоступного электричества и песен, не искажённых пиджин-инглишем. А самое главное - мне хотелось вернуться в Большой мир, где со мной могли встретиться моя девушка Мэри и моя сестра Дженис. Мы втроем планировали встречу уже несколько месяцев, надеясь создать союз, которым дорожили бы вечно.
Отпуск на Гавайях был специально задуман для встреч с супругами, любимыми и членами семьи, которые оказались разделены войной. Однако наш ротный клерк, специалист Симмонс, предостерёг меня от поездки на Гавайи.
- Ты совершенно справедливо хочешь туда поехать,- начал он, - но я уже видел очень много пехотинцев, которые возвращаются с Hawaii с совершенно изменившейся личностью.
- Какого черта ты несёшь? - спросил я недоверчиво.
- Всё очень просто. Hawaii - это Большой мир. Шок от того, чтобы вернуться в Америку и затем оказаться выдернутым обратно во Вьетнам, сильно угнетает. Возвращающиеся джи-ай уже не думают о своих друзьях, как до отъезда, И всё, что они делают, вертится вокруг самосохранения. Я думаю, тебе лучше съездить в отпуск в азиатскую страну, где стиль жизни больше похож на то, к чему ты привык.
- Ты свихнулся, что ли? Азия, которую я видел, для меня слишком примитивна. И кроме того, как я могу поменяться, это я, чёрт побери!
- Это просто арифметическая прогрессия, где каждый этап твоей службы имеет своё значение. В зоне боевых действий солдат меняется всё время, потому что приобретает жизненный опыт в десять раз быстрее, чем на гражданке.

Всё это звучало, как бред, особенно из уст клерка. Я выбросил это всё из головы. Впрочем, Симмонс знал, что я не стану менять место отпуска, так что он вручил мне комплект отпускных документов и направил на взлётную полосу Кэмп-Эванса.
Беспересадочный перелёт на транспортном самолёте С-130 доставил меня на гигантскую авиабаз Таншоннят в Сайгоне. Меня сразу поразил контраст между этим современным центром обслуживания отпускников в сравнении с зачаточными состоянием такого центра в Вунг Тау. Таншоннят казался пересаженным кусочком какого-то из центральных штатов США. Территорию украшали стриженые газоны, живые изгороди и клумбы. Вдоль асфальтированных дорог тянулись бетонные тротуары и стояли фонарные столбы. Даже здания напоминали американские военные постройки в Штатах. Трудно было поверить, что я по-прежнему во Вьетнаме. Пропали привычные палатки, мешки с землей и сторожевые посты, и никто не носил оружия. Я доложил о своём прибытии, и мне определили шкафчик и койку на ночь. Подобно большинству выезжающих из Вьетнама отпускников, мне предстояло потратить следующие двадцать четыре часа на покупку гражданской одежды и туалетных принадлежностей, а также избавиться от некоторых антисоциальных привычек, приобретённых в зоне боевых действий.
Одним из первых цивилизованных поступков, что мне хотелось совершить - облегчиться в туалете со смывом. 6 месяцев я срал, сидя на бревне или присев в кустах, под холодным дождём, стекающим по заднице, и заслужил немного человеческого обращения. Я спустил воду два раза, наслаждаясь давно забытым журчащим звуком смывания отходов. Затем я стал развлекаться, включая и выключая свет, пока моющийся в душе джи-ай не заорал мне прекратить.
Сложив своё скудное имущество, я переоделся в гражданскую одежду, так что мог незаметно слиться с окружающими. Я упал на хвост двоим джи-ай, направлявшимся в клуб для личного состава. Когда мы вошли в двери клуба, то сверкающие огни, ревущая музыка и огромный танцпол ошеломили меня. По обеим сторонам сцены стояли одетые в бикини ветнамские девушки, призывно танцующие под заводной ритм. Там творился полный угар, толпа пьяных и буйных джи-ай орала танцовщицам непристойности и швыряла в них кубиками льда. Официанткам приходилось ещё хуже, их щипали и шлёпали, когда они пробирались между столиками.
Дюжина военных полицейских пыталась поддерживать уровень цивилизованности, удаляя самых буйных джи-ай, но это была заведомо проигранная битва. Потеря самоконтроля распространялась словно эпидемия. Я никогда не понимал, почему люди начинают вести себя, как невыносимые мудаки лишь оттого, что оказались вдали от дома. Из-за их поведения все военнослужащие выглядели засранцами. Не смутившись разгульной атмосферы, мы заняли столик по возможности подальше от дебошей.
Я решил, что лучше всего будет отметить мой приближающийся отпуск, подняв за это пару стаканчиков. Весь мой предыдущий алкогольный опыт ограничивался пивом, но я рассудил, что крепкие напитки - это примерно то же самое. Подобно деревенскому простачку, впервые приехавшему в город, я решил попробовать всё, что было в меню. Я искал напиток, который пришёлся бы мне по вкусу, и начал ромом с колой, за ним тут же последовала "отвертка" [Screwdriver - классический слабоалкогольный микс из водки и апельсинового сока, входит в официальный перечень напитков Международной ассоциации барменов]. Затем пошёл джин с тоником, потом "конская шея" [Horse's Neck — коктейль на основе бренди, имбирного эля и биттера «Ангостура». Украшают широкой спиралью из цедры лимона, которая символизирует лошадиную шею. Классифицируется как лонг дринк. Входит в число официальных коктейлей Международной ассоциации барменов (IBA)]. К тому времени, как я добрался до скотча с содовой, шумный клуб уже погрузился в туман. Я был совершенно разгромлен. Поскольку раньше я пил подряд разные сорта пива, то мне и в голову не приходило, что будет, если смешивать крепкие напитки. Думаю, что глупость - единственное, что необходимо, чтобы надраться в говно. Считая всё происходящее забавным, те джи-ай, с которыми я пришёл, ни разу не попытались меня остановить. Отличные парни. Где был Фредди Шоу со своими лекциями о "масле невежества", в тот день, когда он понадобился?
Двое джи-ай помогли мне дотащиться до центра обслуживания отпускников и запихнули меня на верхнюю койку. Я тут же отрубился. Примерно через час я проснулся в безжалостно вращающейся комнате. Я вспомнил, что где-то слышал, что лучший способ остановить головокружение - поставить ногу на пол. Забыв, что я лежу на верхней койке, я перекатился вбок и перекинул ногу через край, ожидая, что она упрётся в пол. Момент вращения потащил меня дальше и я шлёпнулся на пол.
- Эй ты, алкаш ёбаный! - заорал джи-ай на нижней полке, - Я тут пытаюсь поспать! Лезь обратно в койку и хорош тут шастать!
- Да... хорофо..., - промямлил я, забираясь обратно.

Спустя 10 минут комната опять закружилась, на этот раз ещё быстрее. По мере того, как вращение ускорялось, мой желудок взбунтовался. Слишком ослабший, чтобы шевелиться, я лежал неподвижно, пытаясь подавить тошноту. Я проиграл. Не успев и подумать, я перевесился через край койки и блеванул на пол. Джи-ай внизу ещё не спал и разозлился ещё больше, чем в первый раз. Он сдёрнул меня с койки и бросил прямо в рвоту.

- Вот тебе, мудила! - усмехнулся он, перешагнув через меня, - Теперь там и спи.

Кислый запах обжигал моё обоняние и усиливал головокружение. Мне не хотелось опять наблевать в спальном помещении, так что я потащился по коридору в сторону туалета. Проблема была в том, что каждые 30 футов я останавливался, чтобы сбросить свежую порцию груза, и оставлял за собой гнусный след, который надо было обходить.
Жалкий и раскисший, я принял душ и смыл вонь со своей одежды. Я вернулся в спальное помещение и обнаружил, что мой матрас лежит на полу, прикрывая рвоту. Зная, что там мне не рады, я нашёл свободную койку на другом конце комнаты. К несчастью, мне пришлось переходить на новое место каждые пару часов, потому что отпускники приходили и уходили. Казалось, я всё время ложусь на назначенную кому-то койку.
С утра у меня было такое похмелье, что мне хотелось умереть. В голове у меня стучало, словно стреляла целая батарея, а внутренняя поверхность рта как будто обросла мехом. Как я мог оказаться таким безмозглым? В таком состоянии перенести десятичасовой перелёт на Гавайи было бы изрядным подвигом. Тем не менее, подумал я, я всё равно предпочитаю похмелье над Тихим океаном, чем хорошее самочувствие на земле Вьетнама.
В 9:00 мы погрузились на ВС-8, который только что прилетел из Большого Мира. Все были в восторге от прекрасного самолёта, но мне до него и дела не было. В моём состоянии единственной вещью, которая показалась бы мне прекрасной, был унитаз с поднятой крышкой. Я втащился на борт и неуверенно нашёл своё место, где двое джи-ай уже заняли места у прохода, чтобы можно было рассматривать стюардесс, проходящих туда и сюда.
- Вы не дадите мне сесть у прохода? - спросил я, - Мне что-то нехорошо.
- О, нет, не дадим! - выпалил один из них, - Мы будем тут сидеть. У этих стюардесс круглые глаза и юбки в обтяжку.
- Да, - добавил другой, - Ты можешь посмотреть в окно. Мы тебе скажем, если с этой стороны будет что-то стоящее.

Они всё время хихикали и подкалывали друг друга, словно дети.
- Окей, - простонал я, - Но я вас честно предупреждаю. Я прошлой ночью напился и заблевал весь отпускной центр, так что сейчас я просто жду своего утреннего проблёва. Вы мне не одолжите свои пакетики? Я их отдам, если не пригодятся.

Этот номер сработал, и один из парней нехотя уступил мне место, настаивая, чтобы я вернулся к окну, как только мне полегчает.
Самолёт подъехал к концу взлётной полосы, где простоял, казалось, целую вечность. Когда мы, наконец, получили разрешение на взлёт, моторы взвыли, и мы помчались по тармаку. Взлет был мягким, но, уже почти набрав высоту, самолёт попал в нисходящий поток и несколько раз провалился в воздушную яму. В этом мой желудок нуждался менее всего. Табло "ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ " ещё горело, но для меня оно ничего не значило. Я схватил пакетик, помчался в ближайший туалет и проблевался в последний раз. Почувствовав себя лучше, я предложил, что пересяду к окну и проспал весь полёт до острова Гуам, где у нас была посадка для дозаправки и отдыха.
В конце Второй Мировой войны Гуам стал главным американским оборонительным рубежом в западной части Тихого океана. И хотя война давно закончилась, на Гуаме по-прежнему оставались крупные военно-морские, армейские и авиационные сооружения. Нам предстояло провести на земле всего лишь час, но этого было достаточно, чтобы прогуляться вокруг аэродрома. Остров не мог предложить ничего особенного в плане достопримечательностей, потому что вся окружающая местность была относительно плоской, но меня удивил вид такого количества Б-52 в одном месте. На фоне их унылой камуфляжной раскраски наш блестящий серебристый DC-8 действительно выделялся.
После того, как мы снова погрузились в самолёт, моё похмелье уже не терзало меня так сильно, так что я спросил у любителей рассматривать девушек, нельзя ли мне недолго посидеть у прохода. Они мне отказали. После 6 часов в самолёте они по-прежнему хихикали и подкалывали друг друга. Я начинал думать, что они какие-то чудики. Когда мы пересекли линию смены дат, я попытался завести с ними разговор насчёт перелёта из понедельника в воскресенье, но они выглядели скорее раздражёнными, чем заинтересованными. Я не мог определить, в чём с ними проблема, так что остаток пути я занимался кроссвордами в журнале.
Спустя 4 часа после вылета с Гуама наш самолёт приземлился в международном аэропорту Гонолулу. Мне казалось, что я вернулся на Землю. Не было больше военного фона, к которому я так привык. Гавайи были чисто цивилизованным местом с автомобилями, современными удобствами и приветливыми лицами.
Аэродромный автобус отвёз нас в пункт обслуживания отпускников на расположенной неподалёку военной базе Форт Де-Расси. Оформление бумаг заняло считанные минуты, после чего офицер напомнил нам о строжайшем правиле: выезд с Гавайских островов в любом направлении категорически запрещён. Любая попытка это сделать означала немедленное прекращение отпуска и трибунал. Строгое наказание было введено после того, как некоторым скучающим по дому джи-ай удалось добраться до Штатов, где они либо скрылись, либо их поймали за самовольную отлучку. Мне оставалось служить всего 4 месяца, так что я не видел для себя смысла рисковать.
Нас также предупредили о возможных столкновениях с антивоенными активистами. Накал страстей у них достиг своего пика после недавней огласки истории о том, как американские солдаты убили южновьетнамских гражданских в деревне Ми Лай в марте 1968 года. Обвиняемые джи-ай были из одной роты 23-й пехотной дивизии (известной под названием "Америкал"), деморализованой постоянными потерями от снайперского огня и мин-ловушек. Они окружили деревню Ми Лай, ожидая поймать там ВК, но нашли только женщин, стариков и детей. За несколько следующих часов гражданские были убиты, а их дома разрушены. Новость о злодействе и попытке его скрыть сотрясала американскую общественность и военное командование США.

Arthur Wiknik, Jr. - Nam-Sense: Surviving Vietnam with the 101st Airborne - the end

Репортёр, который первым предал огласке историю о резне в Ми Лай, получил Пулитцеровскую премию по журналистике. Впоследствии многие издания жадно набрасывались на отдельные позорные случаи в американской армии, надувая из них сенсации. Уже не имело значения, сколько джи-ай исправно несли службу, и сколько их продолжало погибать за свою страну. Вместо этого нас изображали, как накачанных наркотиками убийц-психопатов. Это незаслуженное клеймо было больше, чем просто пятно на любом джи-ай. Это был позорный образ, который заставлял многих возвращающихся домой солдат возвращаться умышленно незаметно, тихонько проскальзывая в общество так, как будто они его никогда и не покидали. Мне уже ничего не хотелось слышать о зверствах - даже если это была правда. Я приехал на Гавайи, чтобы позабыть о войне, а не для того, чтобы мне напоминали о её гнусной жестокости. Когда нас, наконец, отпустили к своим любимым, инцидент в Ми Лай улетучился из моей головы.
Я вошёл в зал для встречающих, где меня ждала моя сестра Дженис. Мы бросились друг другу навстречу и обнялись. Затем я начал нетерпеливо оглядываться, ожидая, что моя девушка сейчас внезапно откуда-нибудь выскочит, чтобы преподнести мне сюрприз. Но её там не было. Я понял, что болезненное выражение на лице у моей сестры означало, что Мэри не приехала на Гавайи.
Меня пронзило ощущение пустоты. Мои мысли завертелись вокруг вопроса, почему Мэри не приехала. Было ли её отсутствие частью злой шутки или ей больше не было до меня дела? Пока эти мысли неслись у меня в голове, я почувствовал себя ещё больше разочарованным, глядя, как супруги и влюблённые бросаются друг другу в объятья. Видя их счастье, я почувствовал себя лишним, нелюбимым. Я был, без сомнения, рад увидеть свою сестру, но количество раз, которое я мог обнять и поцеловать её, было ограниченным.
- Почему Мэри не приехала? - спросил я, наконец, у Дженис, опасаясь услышать настоящую причину.
- Эм...,- замялась она, - Её родители не разрешили ей поехать.
- Почему? Это же всё было запланировано. Никто не говорил, что есть какие-то проблемы.
- Они не хотели, чтобы мы все спали в одной комнате, - пискнула она.
- А кто сказал, что мы все будем жить в одной комнате? - спросил я, сомневаясь в логичности того, что я столько всего пережил на войне, а потом мне не доверяют провести ночь с девушкой, с которой я встречаюсь уже два года, к тому же со свидетелем.

Дженис не ответила. Вместо этого она перевела разговор на то, как она долетела, как дела у мамы с папой, и на машину, которую они незадолго до того купили. Я был так подавлен, что мне стоило усилий проявлять интерес к её словам. Единственное, чего мне хотелось - позвонить Мэри и узнать истинную причину того, что она не приехала, но я и этого не мог сделать. В Коннектикуте было уже за полночь, так звонок пришлось отложить до следующего дня.
Тем временем мы с Дженис гуляли по оживленным тротуарам центральной части Ваикики, покупали открытки и дурацкие сувениры в магазинчиках. Когда стемнело, мы прошлись по ночные клубам, попробовали экзотические напитки и послушали живую музыку. В отличие от вьетнамских променадов с небольшим выбором заведений, на Ваикики было столько баров и кабаре, что трудно было выбрать, в каком остановиться. Не было никакого сомнения: это Hawaii. Я вернулся в Большой Мир! Как ни плохо мне было без Мэри рядом, там было приятно находиться. Я, наконец, выбрался из искажённого времени Вьетнама, пусть и всего на неделю. Однако, удовольствие - ненадёжный товарищ, и моему первоначальному чувству облегчения суждено было вскоре развеяться.
На следующий день я позвонил родителям. Мама расплакалась, услышав мой голос. Её всплеск эмоций сбил меня с толку и я едва сумел удержать свои собственные слёзы. Я подумал, что военнослужащие всегда больше скучают по маме, чем по девушке или жене.
Если не считать того, что я попал на войну, то главным предметом для беспокойства у моей мамы был мой младший брат Джерри. Он только что получил водительские права и терроризировал окрестности на раздолбанном "Додже" 1959 года. Я сказал ей не волноваться на этот счёт, помня, что я делал то же самое, но от одной лишь мысли о том, чтобы ездить на машине с орущей музыкой, мне страшно захотелось домой. Мы проговорили около часа и я пообещал ей позвонить ещё раз перед отъездом обратно во Вьетнам.
Затем я позвонил Мэри. Я волновался, когда её мама подняла трубку.
- Мэри дома? - спросил я, ещё точно не зная, что я ей скажу.
- Минуточку, - ответила она приветливо. Я слышал как она кричит: - Мэри, это он! Это он!

Мэри подошла к телефону и сказала "Привет" именно так сладко, как я мечтал услышать последние 8 месяцев.
- О, Мэри, - проворковал я, - Так здорово слышать твой голос. Я так по тебе скучал!
- Я по тебе тоже скучала, но я не думала, что ты сумеешь мне позвонить. Где ты нашёл телефон?
- Ты что, шутишь? - рассмеялся я, - Это телефон в моём номере в отеле. Мне не очень удобно было звонить тебе прямо с пляжа.
- С пляжа? - пробормотала она, явно озадаченная, - Где ты?
- Где я? - переспросил я, не понимая, почему наш разговор идёт так бестолково, - Я в Hawaii. А ты что думала, где я?
- На Гавайях? - она помолчала, - Минутку, а это вообще кто?
- Это Арти! А ты кого ожидала услышать? - моё сердце заколотилось, но как-то нехорошо.
- Ха! - прыснула Мэри, - Неплохая попытка. Арти во Вьетнаме. Так всё же кто это говорит?
- Это на самом деле Арти. Я в Hawaii. Ты должна была приехать сюда вместе с Дженис. Ты что, не помнишь? Мы же запланировали встречу. Я даже послал тебе оплаченный билет. Почему ты не приехала?

Трубка замолчала, когда Мэри поняла, что это действительно я. В то же время моё сердце упало. Вот так подарок к отпуску. Я только что вступил в жалкий клуб, члены которого познали отчаяние от потери того, что помогало джи-ай держаться на ногах: любящего сердца. Я допускал, что Мэри в моё отсутствие заведёт несколько новых знакомств, но не найдёт никого, кто занял бы моё место. Пожалуй, её письмо об употреблении наркотиков было как-то связано с её чувством вины от того, что она завела себе нового парня. Я потерял Мэри много месяцев назад, но не знал об этом. Я чувствовал себя преданным, опустошённым и одиноким.
Мы постепенно продолжали разговор, но он получился скомканным и натянутым. Я даже не стал спрашивать её о новом парне, потому что это всё равно ничего не меняло. Мэри осталась в Большом Мире и была вольна делать всё, что ей по душе - а я попался в лапы армии, и был вынужден делать всё, что прикажут. Мы попрощались на дружеской ноте и она пообещала мне писать чаще. Тоже мне, большое дело, все дальнейшие письма будут от человека, который любил меня когда-то в прошлом, так что не будет никакой радости их получать.
Повесив трубку, я остался сидеть неподвижно, как будто в трансе. Я мучил себя вопросом - чем я заслужил такое болезненное наказание. Был так опустошён, что мне больше не хотелось оставаться на Гавайях. Я был готов вернуться во Вьетнам и направить свое горе против армии и войны. Мэри нанесла мне глубокую рану, и в тот момент мне не было дела, выживу ли я.
Вот, оказывается, что испытывают военнослужащие, которых прокинули, пока они служили за океаном. Я задумался, в скольких боевых потерях виноваты эти злополучные письма "Дорогому Джону". Я рассказал Дженис, что произошло, она не выглядела особенно удивленной. Моя семья знала о ситуации, и они разумно решили, что мне лучше узнать эту новость от сестры на Гавайях, чем в одиночестве во Вьетнаме. Это была хорошая идея, но она не могла облегчить боль.
В течение нескольких следующих дней мне было трудно проводить время с Дженис, хоть я и уверен, что это ранило её чувства. Не то, что бы мне с ней не нравилось. Я просто думал, что моя депрессия может испортить отпуск и ей. В конечном итоге я прохлопал 3 дня, пока не напомнил себе, что я на Гавайях. Только дурак будет цепляться за свою скорбь в таком месте. Мне надо было излечить свою сердечную боль, и я знал, что поможет мне провернуть дело: женское общество!
Пляж Ваикики был полон одетых в бикини девушек, из которых мне нужно выбрать одну. Изучив загорающих, я положил глаз на одинокую красавицу-блондинку, лежавшую на полотенце, и уверенно присел рядом с ней.
- Привет, - дружелюбно заговорил я, - Меня зовут Арти. Ты не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

Она медленно повернулась, глядя на меня пустым взглядом, от которого я почувствовал себя невидимым.
- Ты ко мне обращаешься? - спросила она недовольно.
- Ну... э-э... да.
- Вот что, придурок, у меня ревнивый парень, и мы с ним договорились встретиться на этом месте. Если ты не хочешь, чтобы он тебя размазал, то отвали.

Гм, трудный клиент. Я одарил её неуверенной улыбкой, прежде чем молча уйти. Не утратив присутствия духа, я продолжал поиск, пока не наткнулся на привлекательную девушку, слушавшую радио. Она жевала резинку и покачивала головой в такт музыке.
- Привет, - поздоровался я, - Ты не против, если я составлю тебе компанию?
- Конечно, присаживайся, - сказала она с широкой улыбкой, - Ну что же, в чём дело?

Вот это другое дело, приветливая девушка. Несколько минут мы болтали, она хихикала в течение всего разговора. Я не знал, то ли я её взволновал, то ли её купальник был слишком тесным, потому что она его всё время подтягивала. Вскоре вернулись её родители, которые купались неподалёку. Я встал, чтобы представиться, но прежде, чем я успел что-либо сказать, её отец начал на меня орать.
- Сколько тебе лет? - потребовал он.
- Через несколько дней мне исполнится 21, - ответил я вежливо.
- В самом деле? Я должен тебе сообщить, что нашей дочери нет ещё и пятнадцати, и ей не разрешается знакомиться. На что ты тут рассчитывал?
- Я... я не знаю, - пробормотал я, уже совершенно растерявшийся, - Она выглядит достаточно взрослой.
- Так вот, это не так! Здесь на пляже полно других девушек. Я уверен, что ты можешь найти себе кого-нибудь по возрасту. До свидания!

Вот мудила. Я столько времени провёл вдали от дома, что уже не мог распознать несовершеннолетнюю девушку. Я мог бы сказать её отцу, что во Вьетнаме некоторым шлюхам было как раз 15 лет, но это вряд ли заставило бы его передумать. Вместо этого, я мирно ушёл поискать кого-нибудь ещё.
Моей следующей целью стала роскошная гавайка, которая выглядела, как модель из рекламы турагентства. Её бронзовое тело и длинные чёрные волосы красиво контрастировали с её ярко-жёлтым бикини. Она величественно сидела на полотенце, читая книгу и временами поднимая взгляд, чтобы поглядеть на океан. Мои инстинкты подсказывали мне держаться от неё подальше, но вблизи она оказалась ещё соблазнительнее. Я просто обязан был с ней заговорить.
- Что читаешь? - спросил я с восхищённой улыбкой.
- Почему ты интересуешься? - спросила она холодным тоном.
- Я просто хотел с кем-нибудь поговорить, - ответил я робко, - Можно мне присесть.
- Садись, если хочешь. Пляж общий.

Разговор складывался не так, как мне хотелось бы, но я был настроен довести его до конца.
- Сегодня отличный день, - сказал я, рассчитывая на аналогичный ответ, но девушка не была настроена обсуждать погоду.
- Ты не особенно загорелый, - сказала она, изучая меня, - Загар только на руках и на лице. Ты из Америки или ты военный?
- Я служу в армии, - ответил я с гордостью, - Я приехал в отпуск из Вьетнама.
- Из Вьетнама... вот как. Чем ты занимаешься во Вьетнаме.
- Я служу в пехоте. Это не особенно увлекательно. В основном бродим по джунглям, пытаемся остаться в живых.
- А, пехота, - усмехнулась она, приподняв голову, - А скажи-ка мне, сколько женщин и детей ты убил в Ми Лай?

Вопрос застал меня врасплох.
- Что? - воскликнул я, сражённый обвинением, - Это было больше года назад. Я тогда ещё даже не пришёл в армию.
- Ты часть военной машины, это всё, что мне надо знать. Вояки вроде тебя упиваются кровью и пулями.

Я был слишком потрясён, чтобы ответить. Я просто остался сидеть на месте, глядя, как она собирает вещи и уходит. Я был вдвойне смущён, потому что все поблизости глазели на меня, как будто я сделал что-то неподобающее. Растерянный, я быстро оттуда ушёл.
Я никогда и не представлял, что антивоенные активисты будут мне что-то предъявлять. Я задавался вопросом, чего они пытались добиться своими нападками на солдат, которые никак не могли управлять указами правительства. Мы стали мишенью для антивоенной толпы просто за то, что не смогли оформить себе освобождение от призыва. После Ми Лай именно американские военные, а не коммунисты представали плохими парнями. Протестующие против войны как будто считали, что джи-ай во Вьетнаме нравится - ничто не могло быть дальше от истины. Никто не ненавидит войну больше, чем те, кому приходится побывать на ней лично. Теперь я начинал понимать, почему некоторые джи-ай отказывались преследовать врага с тем же рвением, как в первые годы войны. Восприятие американского солдата общественностью становилось главным фактором влияния на войну.
Зная, что во Вьетнаме я не совершил ничего такого, чего стоило бы стыдиться, я решил не дать себя обескуражить какой-то активистке в бикини. Я по-прежнему был настроен найти девушку, но настало время сменить стратегию. Я решил отказаться от привлекательных девушек в их скудных купальниках в пользу кого-нибудь кто удостоился бы лишь беглого взгляда от большинства парней. Пришло время найти порядочную девушку, разумную девушку, девушку, также отчаянно ищущую пару, как и я.
После тщательного поиска я заметил молодую девушку, которая выглядела так, словно только что приехала из лесной глуши. Она носила раздельный купальник прямиком из 1940-х. Эта девушка была не красавицей, но в то же время странно привлекательной, и самой симпатичной её чертой для меня была её белая, как у привидения, кожа, точно как моя. Поскольку наши оттенки кожи не вызывали дисгармонии, я рискнул подойти ближе.
- Привет, - с опаской поздоровался я, думая про себя, что если она меня развернёт, то я могу сдаться, - Могу я составить тебе компанию?
- Почему бы и нет, - ответила она с заинтересованной улыбкой, - У тебя такой же фермерский загар, как и у меня. Все могут подумать, что мы - одна пара.

Я не мог не рассмеяться над её словами.
Девушку звали Синтия. Ей было 19 лет, она приехала из Канады навестить свою бабушку-пенсионерку. По ходу разговора я обнаружил, что у неё приятно дружелюбный, домашний характер, очень отличающий её от моих предыдущих знакомств. Чтобы избежать возможных антивоенных выходок, я рассказал её о своей роли во Вьетнаме.
- Ах ты, бедняжка, - сказала она сочувственно, - На вас столько грязи выливают в прессе. Я думаю, что ваши жертвы не ценят по достоинству.
- Ну что же, спасибо, - ответил я, приятно удивлённый, - Я не так много встречаю людей, разделяющих твоё мнение.
- Это плохо. Солдаты из Канады тоже воюют во Вьетнаме. Было бы неправильно не поддерживать наших солдат.

Это было именно то, что мне нужно было услышать. Я убедил Синтию, что я безобидный одинокий джи-ай, за много тысяч миль от дома, и что нам стоило бы вернуться в мою комнату в отеле, чтобы обсудить, как я пострадал от войны.
Синтия согласилось, так что я надеялся получить немного бесплатной любви, чтобы облегчить боль от того, что Мэри меня бросила. Когда мы пришли в отель, нас приветствовала моя сестра, которая терпеливо там ждала, так что все мысли насчёт интима тут же испарились. Познакомившись, Дженис пригласила Синтию и её бабушку на ужин. К моему огорчению, Синтия решила, что это отличная идея и позвонила своей бабушке, которая согласилась составить нам компанию. Тут я понял, что ничего интимного уже не будет.
Я ожидал, что бабушка Синтии окажется грузной старухой, но Лиллиан была цветущей женщиной, много повидавшей в жизни. Её так впечатлило, что мы с Дженис проехали полмира, чтобы встретиться, что она приглашала нас на ужины и представления всё моё пребывание на Гавайях. Щедрость Лиллиан привела меня к мысли, что на свете ещё осталось что-то хорошее.
Между мной и Синтией не случилось ничего романтического. Любовь не расцвела и единственными физическими контактами между нами были несколько обниманий и невинные поцелуи. Когда поблизости находились Дженис и Лиллиан, я не так много мог сделать. Кроме того, никто не смог бы так быстро занять место Мэри. Я просто радовался, что нашёлся кто-то, кто помог мне превратить безрадостное начало недели в нечто особенное.
Когда мне настало время возвращаться во Вьетнам, последнее, чего мне хотелось - шумные проводы, так что я попросил Синтию и Лиллиан не провожать меня. Однако, я не мог сказать того же самого Дженис, хоть я и попросил её не устраивать душещипательных прощаний. Я хотел, чтобы наше расставание было не более, чем простым объятием. Мне не хотелось, чтобы лились лишние слёзы, начиная с того дня, когда я вышёл из дверей родного дома.
Когда я вошёл в аэродромный автобус, то от одной лишь мысли о DC-8, маячившем вдали, и о возвращении во Вьетнам, которое он означал, мой разум провалился в небытие. Груз смешанных эмоций, что я вынес из отпуска, должен был навсегда изменить моё отношение к войне. Внезапно мне вдруг стало всё равно, оставлю ли я на этой войне свой след, или нет, и я поклялся, что сосредоточусь на выживании ещё больше, чем раньше. И даже если ради выживания придётся пасть так низко, что надо будет подчиняться лайферам, то я это сделаю. Ну, наверное.

Глава 11. Возвращение во Вьетнам

Если война - это ад, то во Вьетнаме дьявол был у себя дома, и мне больше не хотелось быть его гостем. Перелёт обратно во Вьетнам прошёл как в тумане. Все, о чём я мог думать - бесконечные несчастья, поджидающие меня в джунглях. После того, как вышел из "Чинука" на вертолётной площадке Кэмп-Эванса, я уже едва ли мог вспомнить все пересадки, которые сделал. Однако, услышав более чем знакомый грохот артиллерийских батарей вдали и вдохнув гнусный запах дизельного топлива и горящего дерьма, я понял, что вернулся.
Поскольку меня некому было встретить, я стоял в одиночестве, горько проклиная это тоскливое место. Затем, будто назло, сверху посыпал мелкий дождь. Чувствуя себя в достаточной мере униженным, я смирился со своей участью и потащился в штаб роты, чтобы сообщить армии, что я вернулся. Там меня приветствовал специалист Симмонс.
- Как там в Hawaii? - спросил он, проверяя свою теорию о перемене настроения джи-ай после отпуска на американской земле, - Всё прошло так, как ты ожидал?
- Ничего из того, что я ожидал, - сказал я с насмешливой ухмылкой, - Меня бросила моя девушка, меня оскобляли антивоенные активисты, и единственными женщинами, с которыми я проводил время, были моя сестра, канадская девственница и её бабушка. Всё было прямо как в мыльной опере. Не могу дождаться, что будет дальше.
- Сейчас канун Рождества, - сказал Симмонс, пытаясь поднять мне настроение, - Почти все части отведены в тыл на 48-часовое перемирие, так что у тебя есть немного времени войти в колею. Ты знаешь, что рота "А" завтра едет в Кэмп-Игл смотреть рождественское шоу с Бобом Хоупом?
- Шоу с Бобом Хоупом, - в задумчивости повторил я, - Это должна быть стоящая штука.
- Не для всех, - поморщился Симмонс, - Ты снова попадаешь под начало лейтенанта Крамера. Поскольку ты только что вернулся из отпуска, он поставил тебя в список добровольцев, пожелавших остаться в оборонительном резерве на случай, если гуки не станут соблюдать перемирие. Думаю, что неприязнь Крамера к тебе не слишком ослабла.

Я согласно кивнул и пошёл в свой взвод.
Солдаты усердно готовились к шоу, начищая ботинки, обновляя стрижки и получая чистую форму. Когда они прошагали по расположению роты, попивая пиво и отпуская шуточки, мне трудно было подавить свою зависть. В конце концов, я подвергал себя тем же опасностям, как и все остальные и заслужил посещения шоу, как и любой другой. Когда я вошёл в барак, меня напугало обилие новых лиц.
- Эй, сержант Викник! - закричал Деннис Силиг, пробираясь сквозь толпу, чтобы поприветствовать меня, - Мы тебя ждали! Познакомься с парнями!

Все разговоры внезапно прекратились и все взгляды обратились в мою сторону. Я нерешительно помахал рукой и кивнул, и все незнакомые солдаты снова вернулись к разговорам, всё ещё поглядывая на меня.
- Силиг, что за херня тут творится? Почему все на меня пялятся?
- Это часть моей рекламной кампании. Пока тебя не было, нам прислали кучу новичков, так что я им рассказывал о твоих подвигах.
- О моих подвигах? - переспросил я, потрясённый каждым его словом, - Каких ещё подвигах?
- Я рассказал им, что ты первым поднялся на вершину Гамбургер-Хилл, и что ты сорвал нападение на огневую базу "Эйрборн", лично обнаружив схрон с оружием. Ещё я им объяснил, что ты один из немногих унтеров, которые считают, что выжить на задании важнее, чем следовать глупой тактике и погибнуть.
- Какого чёрта ты всё это сделал? Мне ни к чему производить впечатление на новичков.

Я и на самом деле немного разозлился насчёт всего этого.
- Как это ни к чему? - сказал он со всей серьёзностью, - Это новое поколение новичков с неверным отношением к службе. Они знают, что война сворачивается из-за программы вьетнамизации, так что никто из них не планирует оказаться последним, кто здесь погибнет.
- Это точно, - ответил я, теперь хотя бы понимая хитрую стратегию Силига привить новичкам верный образ мышления, - Но у нас тут полно парней, они им помогут врубиться в курс дела.
- Уже нет. После того, как ты уехал в отпуск, Шоу, Элкон, Кеока, Скоггинс, Смит и ещё другие отправились домой. Даже те парни, кому полагалось служить до середины января, получили досрочный отъезд в виде подарка на Рождество. Я думаю, что армия настроена делать что угодно, лишь бы война получила больше поддержки. Видел бы ты их лица, когда они узнали, что едут домой.

От его слов меня одолело ужасное одиночество. Мои друзья уехали, а я об этом не знал. Увижу ли я их снова?
- Ты взял у них домашние адреса, чтобы можно было поддерживать связь после войны?

Силиг странно на меня посмотрел.
- Какого чёрта, кто захочет, чтобы ему дома напоминали об этом злоебаном месте?

Я кивнул в знак согласия.
- Но есть другой повод беспокоиться, - продолжал Силиг, - Лейтенант Крамер хвастался, как ловко он тебя упрятал в команду по расчистке. Он говорит, что ты - трудный ребенок взвода и что тебе надо преподать урок, и если ты не поменяешься, то опять ничего хорошего не выйдет. Если хочешь оставаться во взводе, я думаю, тебе надо перед ним извиниться.
- Я скорее поцелую Хо Ши Мина в его вонючую мёртвую задницу, чем попрошу прощения у этого уёбка.
- Значит, притворись, - предложил Силиг, - Крамер не догадается, что ты врёшь.

Чтобы не рисковать, я послушал совета Силига наступить на собственную гордость и сказать Крамеру то, что он, по-видимому, уже давно хотел услышать. Я отыскал лейтенанта, подошёл к нему и отсалютовал.
- Лейтенант Крамер, - начал я, стараясь закончить извинение, не проблевавшись, - Я был не прав, подвергая сомнению ваш авторитет и тактику. Я намерен тщательно поработать над тем, чтобы это больше не повторилось. Также я хочу извиниться за тот случай с убитой свиньёй. Это было задумано, как шутка, но она зашла слишком далеко.
- Ну что же, это уже что-то, - сказал Крамер с усмешкой, думая, что он, наконец, сломил мою волю, - Мой способ наказания в конечном итоге указал сержанту Викнику на его ошибки. С настоящего момента в ваших интересах будет не осложнять войну сомнениями в моей стратегии и попытками поставить меня в неловкое положение.
- Есть, сэр, - ответил я слабым голосом, - Но моя цель не изменилась. Я намерен закончить свою службу с минимально возможным риском для себя и моих подчинённых. Если в будущем я начну спорить с вами, сэр, то это лишь оттого, что я пытаюсь предложить что-то конструктивное, и в моих словах не будет злонамеренности.
- Вот это другое дело, - сказал он, пожимая мне руку и веря, что мои слова были честными, - Я всегда считал, что вы можете стать полезным военнослужащим взвода. Когда мы вернёмся в поле, нам надо будет заняться количеством убитых врагов. Мы за последнее время никого не убили.

Вот мудак.
Теперь, когда я извинился перед Крамером, стало труднее пытаться им управлять. Я не думал, что Силиг и я могли управиться с этим в одиночку. Для успеха было нужно, чтобы к нам присоединился Говард Сайнер, который за несколько недель до того обдумывал своё возвращение в поле. Я надеялся, что он не передумал.
На следующее утро я смотрел, как взволнованные солдаты грузятся в "Чинук", отправляющийся в Кэмп-Игл. Приятно было видеть их радость, особенно зная, что какое бы развлечение их ни ждало, всё равно это будет гораздо лучше, чем мог предложить кинотеатр в Кэмп-Эвансе. Как только "Чинук" улетел, я разыскал Сайнера, чтобы спросить у него совета.
- Я бы хотел, чтобы ты вернулся в поле, - сказал я ему со всей честностью и искренностью, - После того, как все старослужащие ушли, уровень опытности во взводе слишком упал, чтобы мы с Силигом могли его поддерживать - особенно когда приходится иметь дело с Крамером. Что скажешь? Вернёшься? Я думаю, с твоим приходом многое изменится.
- Спасибо за доверие, но я тебе опередил, - улыбнулся Сайнер, - Я написал заявление о возврате в поле 2 недели назад, и просто жду себе замену.

Я чуть не закричал от радости.
- Отлично! И что тебя заставило передумать?
- Несколько причин, - нахмурился он, - Меня уже просто тошнит слушать нытьё тыловиков, как трудно им живётся в Кэмп-Эвансе, хотя они и понятия не имеют, насколько хуже всё могло бы быть. Потом ещё ругаются и стонут, когда пехота возвращается из поля, и называют нас вооружёнными полудурками, которые ничего не умеют, кроме как засирать территорию. Находиться в тылу - уже само по себе награда, но после того, я увидел, что на шоу Боба Хоупа едет больше тыловиков, чем солдат, то я больше не хочу иметь с ними ничего общего.
- Нахуй, это неважно.
- Что ещё хуже, - добавил Сайнер, - командование всё знает про проблемы Крамера с управлением взводом. Трудность в том, что никто ничего не хочет делать, потому что молодых офицеров, хороших или плохих, становится всё труднее добывать. Но я думаю, что мы и Силиг сумеем его выправить.
- Просто выправить Крамера для меня недостаточно, - сказал я с мрачной решительностью. - Нам надо убрать его из поля.

Когда солдаты вернулись с шоу Боба Хоупа, большинство из них воспряли после первоклассного представления. Помимо самого Боба Хоупа на полуторачасовом шоу выступала певица Конни Стивенс, женская вокально-танцевальная группа "The Golddiggers", астронавт Neil Armstrong, Лес Браун со своей группой "Бэнд оф Ринаун", и Мисс Мир Эва Рюбер-Стайер. Однако, некоторые солдаты возвращались явно подавленными. На шоу им показали маленький кусочек Большого Мира, жизни, по которой мы все так страшно скучали. Ещё хуже стало от Рождества в Кэмп-Эвансе. Не было ни рождественских украшений, но привычных рождественских песен, ни вручения подарков - даже Санта-Клауса в дешёвом костюме, чтобы посмеяться. Если не считать, что мы находились в тылу из-за перемирия, Рождество было похоже на любой другой выходной, которые проходили незамеченными. Единственный его смысл был в том, что мы ещё на один день приблизились к дому.
На следующее утро мы вернулись в поле, обрабатывать равнины в 5 милях к северо-западу от Фонг Дьен. Я надеялся, что за время моего отсутствия во взводе лейтенант Крамер повзрослел как командир или, по крайней мере, понял, что он не сможет выиграть войну своими силами. К сожалению, меня ждало разочарование. Крамер совершенно не изменился. Он остался тем же некомпетентным мудаком, только теперь в нём открылся новый уровень негодности - без выраженного ландшафта он не мог читать карту.
Как-то раз днём Крамер решил вызвать артиллерийский удар по зарослям кустов примерно в полумиле от нас. Следуя надлежащим инструкциям, он запросил пристрелочный дымовой снаряд. Снаряд упал на склоне холма так далеко, что дым слился с облаками. Вместо того, чтобы запросить ещё один пристрелочный, он просто передал новые координаты и запросил два разрывных.
Поначалу знакомый вой приближающихся снарядов звучал так, как будто они благополучно пролетят над нами. Однако по мере того, как звук усиливался, становилось совершенно очевидно, что снаряды упадут с большим недолётом до кустов. Мы с Силигом обменялись тревожными взглядами и завопили: "Воздух! Воздух!".
Крамер остался стоять, наблюдая за целью, а весь остальной взвод распластался на земле. Спустя мгновение два оглушительных взрыва взметнули землю в нескольких сотнях футов перед нами.
- Прекратить огонь!" - закричал я Крамеру, - Слишком большой недолёт! Прекратить огонь!
Едва я успел выкрикнуть эти слова, как раскалённые осколки с шумом упали в кустах всего в нескольких футах от нас. Крамер даже не двинулся с места. Он просто стоял, глядя на зону поражения, как будто зевака на углу улицы.
- Лейтенант, - обратился я к нему, - Какого чёрта вы творите?
- Ух ты, - отозвался он спокойно, - Вы видели? Думаю, надо будет пристреляться, прежде, чем снова стрелять.

К счастью, он запросил всего 2 снаряда.
- Вы чертовски правы, надо будет пристреляться, только сперва посмотрите на карту!

Я проверил координаты и обнаружил, что мы находимся примерно в тысяче футов от того места, где мы были по мнению Крамера. Его ошибка могла обернуться трагедией, но, к счастью, никто не пострадал. Мне трудно было сдержать свою злость, но, поскольку я только что вернулся из изгнания, я больше ничего не сказал и надеялся, что это единичный инцидент.
3 дня спустя мы устроили засаду на тропе ВК, пролегающей вдоль мелкой речки. После наступления темноты Крамер по рации запросил беспокоящий миномётный огонь, чтобы нарушить планы ВК и, возможно, выгнать их в нашу зону обстрела. Проблема была в том, что Крамер не удосужился сообщить нам, что запросил миномёты. В результате, когда неправильно нацеленная миномётная мина разорвалась менее, чем в ста футах от нас, мы подумали, что по нам стреляют ВК.
Начался сумасшедший дом, когда по команде Крамера быстро покинуть место все бросились собирать снаряжение. Вместо того, чтобы нас успокоить и признаться, что это он запросил мину, Крамер делал вид, что по нам действительно выстрелили ВК. Через несколько секунд мы уже отходили на высокое, более пригодное для обороны место. Передвигаясь в темноте, словно призраки, мы всегда нервничали, а в этот раз - особенно, потому что думали, что ВК близко. Разговоры не допускались, так что мы расползались в стороны, и лишь глухое постукивание оборудования позволяло держаться вместе. Мы всегда боялись, что наши передвижения привлекут блуждающего ВК, который может смешаться с нами. Но больше всего мы боялись наткнуться на другой взвод, и попасть под его обстрел. К счастью, ни одно из опасений не сбылось.
Через несколько минут после того, как мы отошли от реки, я начал задумываться, почему враги выпустили всего одну мину. Потом я всё понял. Мы не подверглись нападению, а просто сбежали из-за ещё одного прокола с картой. Я остановил взвод и приказал солдатам располагаться на ночь. Когда всё успокоилось, я отошёл с Крамером в сторонку.
- Лейтенант, - начал я, едва удерживаясь, чтобы не схватить его за воротник рубашки, - ведь это вы запросили мину, не так ли?

Крамер не знал, что сказать. Его озадаченного взгляда хватило, чтобы подтвердить мои подозрения.
- Вы вообще представляете себя, какой опасности подвергаете нас? Если вы собираетесь вызвать огневую поддержку, держите нас в курсе. До сих пор нам везло со всеми ошибками, что вы совершили, но однажды мы влипнем, и взвод этого просто так не оставит. Находиться в поле означает работу в команде - никто не перестанет вас уважать, если вы лишний раз задумаетесь над картой или над тактикой.
- Вот что, сержант Викник,- ответил он спокойно, и как будто бы покровительственно, - Я знаю, что у вас добрые намерения и вы считаете, что мне следовало бы поработать над некоторыми мелочами, но на самом деле я знаю, что делаю. Поверьте мне.

Отношение Крамера было просто немыслимым. Его следовало убрать из поля давным-давно, но я думаю, что Говард Сайнер был прав насчёт того, что молодых офицеров, даже некомпетентных, трудно было добыть. Вместо того, чтобы терять время, пытаясь справиться с ним, я должен был найти способ довести Крамера до самоуничтожения прежде, чем он убьёт кого-нибудь из нас. Просто убрать его из поля было уже не достаточно; мне хотелось, чтобы его вообще вышибли из армии. Мне просто надо было найти способ опереться на его глупость.
Через несколько дней, когда капитан Хартвелл прибыл с одним из своих регулярных визитов, возможность, которую я так жадно искал, сама упала мне в руки. Когда Хартвелл и Крамер шли по периметру, осматривая нашу оборону, Крамер размахивал своей М-16, используя её вместо указки. Когда они подошли к одной из позиций, прогремел выстрел. Все, кроме Крамера, бросились на землю.
- Лейтенант! - закричал капитан, - Лечь на землю! По нам стреляет снайпер.
- Эй, - робко объявил Крамер, - Это не снайпер. Хе-хе-хе... Это я выстрелил. Хе-хе... Моя винтовка случайно сработала.

Капитан Хартвелл не верил происходящему.
- Лейтенант! - загремел он, сколько было сил, - Что за хуйню вы творите? Почему ваше оружие не на предохранителе?
- Не беспокойтесь, капитан, - вступил я, прежде чем Крамер нашёлся с ответом, - Его винтовка всё время стреляет, но мы уже начали привыкать.

Я мягко кивнул Крамеру, как будто пытался поддержать его перед капитаном. Крамер чуть не выскочил из штанов от моего комментария.
Он невероятной новости брови Хартвелла взлетели вверх. Он несколько секунд подождал, не опровергнет ли Крамер моё замечание. Крамер лишился речи и его молчание лишь ещё больше разозлило капитана, так что он едва сумел сохранить самообладание. Наконец, он заговорил медленно и напористо.
- Лейтенант, прикажите вашему радисту вызвать для меня вертолёт, чтобы я мог улететь обратно в Кэмп-Эванс, где безопасно. Затем я намерен назначить вам наказание, соответствующее вашей степени негодности. В скором времени вы меня услышите.

На этом всё кончилось. Больше разговоров не было.
Челюсть у Крамера отвисла, и он выглядел так, как будто его пнули в живот. Он был шокирован и мучительно обдумывал, что Хартвелл собирается с ним сделать.
- Не переживайте, сэр, - сказал я с фальшивым состраданием, - самое плохое, что Хартвелл может вам сделать - отправить руководить расчисткой минных полей.
- Зачем вы сказали капитану, что у меня винтовка всё время стреляет? - простонал Крамер.
- Я просто хотел снять напряжение, добавив немного юмора. Я сделал что-то не так? - спросил я, изображая удивление.

Крамер был слишком подавлен, чтобы спорить. Вместо этого он ушёл обратно на КП и уставился в пространство. Я был в восторге. Я и мечтать не мог о лучшем стечении обстоятельств. Однако, Крамер не мог протянуть так долго без чьего-либо прикрытия, и этим кем-то оказался наш собственный взводный сержант Уэйкфилд.
Уэйкфилд представлял собой типичный случай скороспелого унтера, который пошёл не той дорогой. Он начал свою службу во Вьетнаме, как обычный на первый взгляд джи-ай, но в течение нескольких последних месяцев Крамер промыл ему мозг, и незадолго до того выдвинул на повышение до штаб-сержанта. Поскольку они всё время прикрывали друг другу задницу, моим делом было донимать и Уэйкфилда тоже. На следующий день, пока Крамер ещё не оправился от визита капитана Хартвелла, мне представился шанс.
Мы вели патрулирование по высокой горной гряде, когда Крамера известили, что приближается вертолёт снабжения и что нам надо найти естественную посадочную площадку, чтобы он мог приземлиться. Находясь на возвышенности, мы приметили хорошую площадку у основания гряды, и направились к ней по заброшенной тропе ВК. Однако наше движение затруднял густой подлесок, которым заросла тропа. Мы не прошли и половины пути, когда пилот вертолёта, думая, что мы уже на месте, связался в нами по рации и запросил зажечь дымовую шашку, чтобы отметить место посадки. Вместо того, чтобы попросить пилота вернуться через час, Крамер выкрикнул нелепую и опасную команду: "Бегом марш! Первый, кто добежит до посадочной площадки, может зажечь дымовуху!".
Я подумал, что такого не может быть, но и впрямь, головное отделение исчезло из виду, спеша бегом по тропе, а идушие сзади парни столпились позади меня, потому что я остановился.
- Соблюдать интервал! - закричал я на них, - Никому не бежать! Следуем по тропе, как будто идём головными!

Я прошел всего несколько шагов, как сержант Уэйкфилд взревел:
- Викник! Какого хера ты не бежишь? Ты слышал лейтенанта? Давай ходу!
- Вот что, Уэйкфилд, - сказал я, взывая к его чувству благоразумия, - Тебе не кажется, что немного глупо бежать по тропе вслепую? Очень легко можно нарваться на мину или попасть в засаду. И кроме того, посмотри, как кружит вертолёт. Они там думают, что мы где-то около места для посадки. Если они заметят, что к ним бегут какие-то люди, что им помешает подумать, что мы гуки и начать по нам стрелять? Мы даже не можем сообщить своё местоположение, потому что Крамер забрал рацию. Так что мы пойдём шагом.
- Что ты несешь? Все бегут, чтобы догнать остальных.
- Нахуй, - сказал я твёрдо, - Моё отделение идёт шагом, или мы вообще припаркуемся прямо тут.

Я глядел прямо на него, бросая вызов его власти.
- Что ты сказал? - переспросил Уэйкфилд, делая вид, как будто он меня не расслышал.
- Я сказал "иди нахуй". Мы никуда не пойдём, пока кто-нибудь на посадочной площадке не зажжёт дымовую шашку и вертолёт не зайдёт на посадку.

Всеобщее внимание обратилось на Уэйкфилда, который знал, что последнее слово должно остаться за ним.
- Сержант Викник, - сказал он, давая мне последний шанс, - Поторопи своих солдат. Я имею в виду немедленно!
- Хорошо, - ответил я, - После тебя.

Уэйкфилд не знал, что делать. Никто ещё никогда не противостоял ему таким образом. Он обеспокоенно оглянулся на глядящих на него солдат и снова повернулся ко мне. Прежде, чем он успел открыть рот, я указал на посадочную площадку и небрежно сообщил:
- Вон, смотрите, зажгли дымовуху. За мной, парни.

Когда бойцы двинулись дальше по тропе, Уэйкфилд задержал меня, пока они не вышли за пределы слышимости.
- Что ты тут пытаешься провернуть, Викник? Мне не нравится, когда передо мной выёбываются, особенно такие вечно недовольные, как ты. Чтобы больше этого дерьма не было.

Я лишь посмотрел на него, пожал плечами и пошёл дальше, ничего не ответив. Это ещё больше его разозлило.
Через 3 дня мы вернулись в Кэмп-Эванс, где капитан Хартвелл начал наказание лейтенанта Крамера с того, что поставил его распоряжаться на стрельбище. Учебный центр для пополнений недавно переехал из относительной безопасности Бьен Хоа в Кэмп-Эванс, чтобы новички оказались к войне. Это был акт идеальной справедливости - назначить Крамера отвечать за обучение новичков использованию и обслуживанию оружия и связанным с этим вопросам безопасности. В лагере также находилась одна из рот нашего батальона, проходящая обязательные повторные курсы по вооружениям и тактике. Командование считало, что дополнительное обучение повысит нашу надёжность и сделает солдат более эффективными в войне в джунглях. Не слишком многим старослужащим хотелось учиться тому, чем они занимались и по-настоящему, но мы решили, что это обучение поможет новичкам перенять часть нашего опыта.
Обучение касалось самых основ: как разместить пулемёт М-60; как эффективнее всего использовать мины "клаймор"; как распознать местность, дающую преимущество в военном смысле; разные способы опознать и обезвредить мину-ловушку. Мы также практиковались в спуске по тросу с пятидесятифутовой вышки, взбирались по верёвке, спущенной с зависшего "Чинука" и спускались по ней и занимались самым нелюбимым делом - несли караульную службу на линии укреплений. Между занятиями меня вызвали в штаб батальона на беседу с Эдгаром Бойсом, нашим старшиной.
Все старшины любили, чтобы их называли "Топ". Это неофициальное звание обычно давали военнослужащим старшего сержантского состава, которые сделали в армии карьеру. Бойс имел за плечами более двадцати лет преданной службы нашей стране и его глубоко уважали за его необычайное здравомыслие и знание армии. В то время его работой было наблюдать за обстановкой в батальоне с точки зрения снабжения и управления.
Больше всего Бойс не выносил плохих офицеров, но с хорошими он был на короткой ноге, включая и генералов. Второе, чего он терпеть не мог - не ладящих между собой унтеров, как мы с Уэйкфилдом. Встретиться с ним по этому вопросу уже было страшно. Своей крепкой фигурой и квадратной челюстью он напоминал мне сурового футбольного тренера.
- Итак, сержант Викник, - начал он, сердито глядя на меня, - Что там за дерьмо до меня доходит, что ты сказал сержанту Уэйкфилду идти нахуй?
- Я? - переспросил я с невинным видом, как будто и понятия не имея, о чём он, - Я никогда не говорил ему идти нахуй.
- А что ты сказал?
- Э-э... нахуй.
- Гм, - сказал он, потирая подбородок, - По словам Уэйкфилда, ты сказал ему "нахуй" 3 раза. На мой взгляд, "нахуй" всё ещё означает "иди нахуй".
- Но, Топ, если бы вы знали, чего он от нас хотел...
- Мне нет дела до обстоятельств! Меня не волнует, даже если ты был на сто процентов прав! Ты не можешь спорить со страшим по званию - особенно с одним из моих сержантов - перед лицом подчинённых. От этого вы оба выглядите, как мудаки. Соблюдение субординации - это главное, если мы рассчитываем на эффективность. Если ты с кем-то не согласен, обсудите это в частном порядке, в противном случае рухнет вся система. Ты понимаешь, о чём я тебе говорю?
- Так точно, Топ, - ответил я слабым голосом, чувствуя себя так, как будто меня разнёс отец.
- Вот что, Викник, тебе осталось служить всего несколько месяцев, и я знаю, что ты не останешься сверх срока, так что расслабься и продержись ещё немного. Если ты не будешь держаться в рамках, я отправлю тебя обезвреживать мины-ловушки до самой отправки домой. Ты этого хочешь?
- Нет, Топ, - сказал я, старясь говорить виновато. Боже, это было последнее, чего мне хотелось бы в заключительные месяцы в этом месте, - Я не знаю, что на меня нашло. Иногда я схожу с ума, оттого что слишком долго нахожусь в джунглях. Этого больше не повторится.
- Пусть лучше не повторяется. А теперь тащи свою задницу в учебную зону и помоги лейтенанту Крамеру на стрельбище.
- Лейтенанту Крамеру? - запротестовал я, - Топ, этот парень - сплошное несчастье. Можно мне заняться чем-нибудь другим, пока мы в тылу?
- Извини, малыш. Крамер сам вляпался в это дерьмо, и ты будешь его разгребать вместе с ним.

Меня страшило это назначение на стрельбище, потому что представления Крамера о проведении занятий были такими же нелепыми, как и его полевая тактика. Он так беспокоился насчёт того, чтобы хорошо выполнить свою задачу, что провёл всю предыдущую ночь за составлением плана занятий для своего класса. Выступая его помощниками мы с Силигом исполняли придуманные им роли. Крамер начинал каждый урок с короткого экскурса в историю развития винтовки М-16. Говоря нараспев и используя набор жестов, он постепенно повышал голос и в конце вопил "ЧТОБЫ УБИВАТЬ ВРАГОВ!" Это служило командой нам с Силигом грозно выскочить из ближайшего бункера и выпустить несколько метких пуль в пару соломенных ВК, которые выглядели, как огородные пугала. Затем мы примыкали штыки, выпускали ещё несколько пуль, закалывали чучела и завершали действие ударом приклада, чтобы снести им головы. Ученики знали, что наша липовая процедура не имела ничего общего с происходящим в джунглях, но Крамер всё равно держался своего сценария.
Мы с Силигом выглядели как идиоты, устраивая своё представление 3 раза в день, так что мы решили немного его оживить. Перед началом занятия мы зарядили винтовки трассерами и облили чучела жидкостью для зажигалок. Когда Крамер прокричал свои строки, мы выскочили и выстрелили в чучела. В несколько секунд их охватило пламя. К несчастью для Крамера, он стоял к нам спиной и не знал, что происходит. Пока мы с Силигом любовались пламенем, класс взорвался хохотом. Крамер повернулся посмотреть, в чём дело, увидел огонь и истерически завопил: "Принесите воды! Принесите воды!" Затем он сбил чучела на землю и принялся затаптывать огонь, как будто их можно было спасти.
После того, как развеялся дым, Крамер повёл себя ещё более глупо, опустившись на четвереньки и собрав обугленные останки в кучу. Вместо того, чтобы продолжать занятие, он распустил класс. Самое странное, что когда всё закончилось, мы не понесли никакого наказания, только пришлось сделать новые чучела.
В конце каждого учебного дня мы с Силигом встречались с Говардом Сайнером попить пива и послушать музыку. Как-то вечером врач из медпункта увидел, что мы болтаемся без дела и спросил, не было ли бы нам интересно послужить охраной для медицинской бригады, отправляющейся на следующее утро в деревню Фонг Дьен. Усмотрев в этом возможность уклониться от стрельбища с лейтенантом Крамером, мы согласились.
Медицинские бригады посещали деревни по всему Южному Вьетнаму в рамках текущей программы восстановления мира, придуманной, чтобы продемонстрировать местным жителям, что американцы гуманнее коммунистов. Наша бригада состояла из одного врача и двух санитаров, имевших при себе лишь основные медицинские принадлежности: антибиотики, спирт для дезинфекции и средства первой помощи. Поскольку это было мирное задание, мы оставили свои гранаты и штыки, взяв лишь минимум боеприпасов. Если бы мы выглядели слишком угрожающе, то деревенские жители могли бы почувствовать угрозу и не так охотно собрались бы на медосмотр.
Рано следующим утром грузовик отвёз нас к месту, которое должно было быть деревенской площадью, на самом деле - просто колодец и кучка банановых деревьев в окружении тростниковых хижин. Новость о приезде доктора тут же разлетелась, пожилые женщины и матери с детьми быстро выстроились в очередь. Бросалось в глаза отсутствие подростков и здоровых мужчин, призванных в армию. Когда начался осмотр, Силиг, Сайнер и я стояли неподалёку, высматривая неприятности. Их не было. Если не считать имеющегося у нас оружия, мирное спокойствие деревни позволило нам забыть о том, что идёт война.
Чтобы склонить детей к сотрудничеству, медики обещали каждому из них шоколадный батончик, а потом щекотали их, пока те не начинали хихикать. Давно забытый звук невинного детского смеха застал нас врасплох и нам захотелось снова стать детьми и не участвовать в чёртовой войне. Пройдя осмотр, некоторые дети подходили к нам, по-видимому, надеясь получить ещё угощения. Но когда они собирались вокруг нас, их интерес вызывали уже не сладости.
Сайнер никогда никуда не выходил, не захватив с собой что-нибудь почитать, и в тот день у него был с собой последний выпуск журнала "Лайф". Фотографии поразили детей до глубины души. Они указывали пальцами и разглядывали каждую страницу. В своей замкнутой жизни они никогда не видели, даже на картинке, ни небоскрёбов Нью-Йорка, ни красот Йеллоустонского Парка, ни покрытой снегом земли, ни белых девушек с развевающимися светлыми волосами. Перед ними открылся совершенно иной мир. Что интересно, матери держались на расстоянии, но приветствовали нас одобрительными улыбками.
Когда медики позвали нас уезжать, Сайнер протянул журнал маленькой девочке: "Держи, тебе он пригодится больше, чем мне". Дети взвыли от благодарности и помчались обратно к мамам.
Мы с Сайнером пошли к грузовику, но Силиг не тронулся с места. Он стоял неподвижно, грустно глядя на деревню, где скрылись дети.
- Эй, Силиг! - позвал Сайнер, - Что ты там смотришь? Идём!
- Ненавижу это ёбаное место, - сказал тот с отвращением, - Эти дети мне напомнили, как я скучаю по своим племянникам.

Мы так привыкли к образу хладнокровного джи-ай, что проявление чувств Силига для нас оказалось неожиданностью. Через маленькую трещинку проглянула наша обычно скрытая, мягкая сторона.
- Мы все по кому-то скучаем, - ответил я неторопливо, - Я думаю, это обычное дело.
- Серьёзно? - рявкнул Силиг, - Никогда меня больше не проси ездить на эти чёртовы выезды. Я уже привык к джунглям, где о доме ничто не напоминает!
- Ладно, Силиг, - попытался успокоить его Сайнер, - Мы все ненавидим это место, но ты не должен держать всё в себе. Если ты хочешь выплеснуть чувства, то давай. Всё останется между нами.
- Нахуй, - проговорил Силиг срывающимся голосом и потащился к грузовику, - Это всё неважно.

Но мы знали, что это не так.
Мы всегда радовались времени, проведённому вдали от джунглей и войны, но недельное обучение в Кэмп-Эвансе уже начинало нас доставать. После того, как мы проделывали все эти упражнения в условиях смертельной опасности, делать их понарошку быстро надоело. Под всеобщее ворчание один неуравновешенный пехотинец дошел со своего предела.
Как-то раз мы все стояли возле столовой после обеда, когда специалист Генри Нельсон, до той поры добродушный парень, спокойно объявил "Здешняя еда - отстой". Мы все кивнули в знак согласия, а он отошел и скрылся между бараков. Через пару минут он вернулся с заряженной М-16, двумя патронташами и несколькими висящими на разгрузке гранатами. Никто не обратил особого внимания - мы постоянно видели парней, одетых таким образом. Некоторые подумали, что он готовится к очередному учебному занятию. Нельсон посмотрел на нас странным взглядом, по которому я понял, что что-то сильно не в порядке. Не сказав ни слова, он ворвался в столовую и выпустил три пули в потолок. Через несколько секунд на улицу вышел встревоженный повар с поднятыми руками, за ним следовал Нельсон, держа повара за воротник и направив винтовку ему в голову.
- Нельсон! - крикнул потрясённый Силиг, - Какого чёрта ты делаешь?
- Я? - ответил тот неровным голосом, - Я больше этого дерьма не потерплю. Я еду домой, а этого вшивого повара беру в заложники!

Кто-то из джи-ай пошутил:
- Возьми лучше меня. Следующий повар может быть ещё хуже!

Всё рассмеялись, но ничего смешного в происходящем не было. Всё это было слишком, чтобы быть настоящим, так что никто не попытался отговорить Нельсона. Мы просто смотрели, как он провёл повара к вертолётной площадке, где они стали ждать посадки очередного вертолёта. Были вызваны военные полицейские, но, не уверенные в состоянии рассудка Нельсона, они держались поодаль.
Когда прилетел вертолёт, Нельсон выгнал из него бортстрелка и потребовал, чтобы вертолёт летел в Да Нанг, где он рассчитывал сесть на рейс в Соединённые Штаты. Мы молча смотрели, как вертолёт поднялся и скрылся из виду. Почти никто ничего не сказал, пока мы шли в учебную зону. Некоторые парни зубоскалили насчёт того, что хоть у кого-то кишка не тонка, или что кто-то наконец провернул номер, о котором многие лишь мечтали. Однако на следующее утро весь юмор в этом событии испарился, потому что мы узнали, что после того, как угнанный вертолёт приземлился в Да Нанг, ситуация зашла в тупик, который разрешился, лишь когда снайпер из морской пехоты застрелил Нельсона.
Мы не знали наверняка, действительно ли Нельсон бы убит или нам просто так сказали, чтобы другие не попробовали сбежать тем же способом. Судя по тому, как всё проходило, его скорее всего застрелили, и новость нас шокировала. Все мы приняли его смерть близко к сердцу, потому что молча поддержали Нельсона, не попытавшись остановить его безумную выходку. Может быть, несколько слов могли бы изменить исход. Нельсон явно потерял самоконтроль, но сама мысль о том, что он погиб от выстрела другого джи-ай, была ужасающей. Чтобы мы не задумывались над его бессмысленной жертвой, повторные учетные курсы были отменены и всем подразделениям было приказано вернуться в поле. Однако Нельсон не был так просто забыт, потому что мы все разделяли его отчаяние от унылой жизни джи-ай и трагических последствий, к которым она может привести.
Что же касается повара, то его перевели в другую столовую. Готовил он действительно отстойно.

Глава 12. Безумство - подано!

В конце своей вьетнамской командировки капитан Хартвелл собрал всю роту на базе огневой поддержки "Джек" на неформальное прощание. После краткой речи он обошёл строй, лично прощаясь с отдельными солдатами. Я был удивлён, когда он отвёл меня в сторону, чтобы поговорить с глазу на глаз.
- Сержант Викник, - жёстко сказал он, - Настало вам время перестать доёбываться до лейтенанта Крамера.
- Что вы имеете в виду, сэр?
- Хорош придуриваться. Я уже достаточно долго наблюдаю, как вы с ним бодаетесь, и ваш новый командир роты не станет терпеть непокорных унтеров, как это делал я. Так что на остаток вашей командировки, заканчивайте смуту, пока не вляпались туда, откуда не сумеете выбраться. Ясно?
- Капитан, - начал я, - Крамер не может вести дела. Он всё старается впечатлить командование и создаёт опасные ситуации своей собственной глупостью!
- Довольно! - скомандовал Хартвелл, - Лейтенант Крамер - дипломированный офицер, и, как такового, его надо уважать. Он прошёл долгий путь и теперь вы ему пойдёте навстречу, мистер!
- Есть, сэр! - ответил я, чувствуя себя в некоторой степени преданным, но не побеждённым. Вот засада.

Перед отъездом домой в капитане проснулся лайфер.
- Ещё кое-что, Викник, - сказал он гораздо спокойнее, - Если я правильно понял, вы из Коннектикута?
- Да, сэр, - ответил я, несколько озадаченный.
- Я тоже из Коннектикута. Если хотите, то, когда я доберусь до дома, я позвоню вашим родителям и скажу им, что с вами всё в порядке и вы справляетесь.
- Правда? - я был польщён, - Спасибо!

Возможно, Хартвелл был не так уж и плох.
Первое, что мне надо было сделать - отправить домой письмо, чтобы предупредить родителей о том, что с ними свяжется капитан Хартвелл. Родители, у которых сыновья служили на войне, инстинктивно ожидали худшего, получая звонки от армии. К сожалению, Хартвелл добрался до дома раньше, чем письмо, и его неожиданный звонок сбил моих родителей с толку.
Поначалу моя мама обрадовалась разговору с кем-то, кто недавно видел её сына, но, поскольку я никогда не упоминал капитана Хартвелла в письмах, у неё зародились подозрения. У Хартвелла была манера говорить гладко, как у коммивояжёра, так что по мере разговора моя мама вспомнила о газетной статье, описывающей схему, где жулики звонили родителям солдат, служащих во Вьетнаме. Звонящие обещали, что благодаря своим связям в армии они могли бы перевести солдата на безопасную должность в тылу. Платой была значительная сумма наличными, размер которой зависел от срока, который солдату оставалось отслужить.
Родители были в панике. Им даже стыдно было рассказать кому-либо, что они, возможно, стали целью для мошенников. Что ещё хуже, они переживали, что если у Хартвелла действительно были связи, чтобы вытянуть меня из поля, то у него должна была быть возможность продержать меня в поле дольше положенного, если бы они отказались сотрудничать. Однако, Хартвелл не упоминал ни о каких подобных вещах и, конечно же, ни разу не спрашивал о деньгах, так что родители обеспокоились, что он может скрывать информацию о моём здоровье или положении, а этот звонок был первым контактом, чтобы завоевать их доверие. Тот факт, что моя командировка почти закончилась, и родители не могли дождаться моего возвращения, лишь усиливал их страхи.
Конечно, ни одна из их фантазий не оказалась правдой, так что когда родители, наконец, получили моё письмо, предупреждающее о предстоящем звонке от капитана Хартвелла, их радости не было предела. Теперь они смогли спокойно рассказать друзьям и родственникам, сколько хорошего обо мне им передали из армии. Они гордились мной, но также испытывали сострадание к родителям, действительно ставшим жертвой развода.
На базе огневой поддержки "Джек" наш новый командир роты готовил нас к своему первому боевому опыту командования. Пока капитан Джиру представлялся нам, несколько джи-ай шёпотом отпустили оскорбительные замечания в его адрес, потому что он выглядел большим новичком, чем все остальные новички. Его отглаженная форма и отполированные ботинки сами по себе привлекали внимание, но дюжина гранат, свисающих с его разгрузочного жилета, окончательно придавала ему сходство с рекрутёрским плакатом. Новички часто становились мишенью для шуток, но из-за офицерского звания Джиру просто напрашивался на сарказм.
Капитан Джиру начал свой первый день с того, что обошёл все отделения и прочитал им одну и ту же затрёпанную нотацию насчёт того, как мы сокрушим коммунистическую угрозу и установим во Вьетнаме безопасность и демократию. Некоторые парни ещё верили в эту чушь, но после многих месяцев блужданий по джунглям и вражеских обстрелов становилось ясно, что война идёт в никуда.
Когда спустились сумерки, на базе всё утихло. Караульные расположились в бункерах, а артиллеристы укрылись в безопасности своих палаток. Когда капитан Джиру проверял нашу оборону, его шокировало то, что не выставлялись посты прослушивания и что их вообще не было уже целый месяц. Капитан Хартвелл считал, что посты прослушивания не нужны, потому что на открытой, поросшей кустами местности нельзя было определить возможные пути приближения противника. После наступления темноты часовые на линии укреплений при помощи приборов ночного видения "Starlight Scope" осматривали местность дальше и лучше, чем это сделал бы любой пост прослушивания.
Джиру не было дела до того, как вёл дела предыдущий командир, так что он немедленно объявил, что посты прослушивания будут выставляться каждую ночь. Вдобавок он хотел, чтобы самый опытный из солдат, то есть я, проводил на постах прослушивания обучение на месте для новичков. Надеясь избежать постоянной кормёжки этой потенциально опасной работой, я возразил.
- Капитан Джиру, - обратился к нему я, не забывая о его неопытности, - Я хотел бы предложить вам ещё раз обдумать необходимость постов прослушивания.
- Вы что, шутите? - переспросил он, глядя на меня, как на умалишённого, - В зоне боевых действий раннее обнаружение противника - главнейшая мера безопасности на любом военном объекте. Это основы оборонительной стратегии, сержант!
- Да, обычно, это так и есть. Но в нашей ситуации просто слишком много открытого пространства, - возразил я, - Нам лучше было бы вести беспокоящий миномётный огонь по окрестностям базы.
- Это просто смешно. Вы вообще знаете, сколько стоит миномётная мина? Посты прослушивания будут установлены. Это всё.
- В таком случае, сэр, я прошу освободить меня от службы на постах прослушивания.
- Освободить? - спросил он недоверчиво, - Никто не будет освобождён. В чём проблема? Вы что, боитесь?

Мгновение я поколебался, понимая, что я действительно боюсь.
- Да, я боюсь, - ответил я откровенно, - Особенно я беспокоюсь из-за того, что у нас одни новички. Мне осталось служить 48 дней, и я не хочу рисковать без нужды.
- Сержант, солдат, который боится - всегда начеку. Зайдите ко мне утром, когда вернётесь.

Разговор закончился. Совершенно раздосадованный, я присоединился к членам поста прослушивания и отвёл их на позицию с хорошим обзором на окружающую местность. Мы находились всего в 300 метрах от базы, но находиться за пределами проволочного ограждения было так страшно, что я не спал почти всю ночь - больше опасаясь не гуков, а того, что какой-нибудь новичок выпалит по тени. Пока тянулась ночь, меня удивляло количество доносящегося с базы шума. Я слышал звуки разговоров и смеха, лязганье металла, и даже видел, как кто-то зажёг сигарету. Они были отличной целью для снайперов ВК. Пусть пост прослушивания послужит для новичков хотя бы учебным пособием, показывающим, как не надо вести себя в темноте.
Ночь прошла без событий, но когда настала моя очередь нести вахту, я получил неожиданный сюрприз. Чтобы засекать время дежурства, солдаты передавали друг другу наручные часы со светящимся циферблатом. Однако в ту ночь один из новичков вручил мне огромные карманные часы с сияющим на них изображением Микки-Мауса. Один лишь вид улыбающегося Микки-Мауса на войне ошеломил меня. Посреди хаоса и оторванности Вьетнама от мира у меня в руке оказался маленький кусочек моего детства. Он болезненно напомнил мне о том, как я ненавижу войну и как сильно мне хочется уехать домой.
С первыми лучами рассвета мы вернулись на базу. Новички справились со своими обязанностями нормально, но для меня это мало значило. Собственно, всё казалось малозначащим. В течение нескольких следующих дней я замечал моё поведение подчинено хаотичным переменам настроения. Я становился нервным, подозрительным и навязчиво дотошным к людям и событиям вокруг себя. Я чувствовал, что моя жизнь находится в большей опасности, чем когда я только прибыл во Вьетнам.
Мои внезапные перемены настроения были известны под названием "синдром старослужащего" - ССС, состояние, при котором подсознание считает, что уже пора возвращаться домой, и пребывание во Вьетнаме в реальности вызывало психологический конфликт. Для нас, пехотинцев, "синдром старослужащего" просто означал, что парень начал перегорать. Армия признавала это только если солдат становился бесполезным в поле. Самыми распространёнными симптомами было возмущение из-за мелочей вроде брошенного новичком взгляда, неумеренная болтливость и слишком многочисленные вопросы. Солдат с такой формой невроза также раздавал безжалостные взыскания за честные ошибки и зачастую фанатично проверял и перепроверял каждого подчинённого на предмет достаточного количества боеприпасов и знакомства с основами боевой подготовки.
По общему мнению, причиной ССС, помимо того, что испытания, которых хватило бы на целую жизнь, были втиснуты в относительно короткий период времени, было то, что джи-ай приезжал во Вьетнам и уезжал из него в одиночку. Если бы солдаты прибывали подразделениями, то они бы отсчитывали дни вместе, как старшеклассники, ожидающие выпуска. Так, как были организованы командировки во Вьетнам, никто не мог разделить общие чувства о скорой отправке домой. У каждого джи-ай дембель становился личным событием.
Командиры, которые признавали "синдром старослужащего", иногда отсылали таких солдат из поля и позволяли им закончить службу, выполняя повседневные задания в относительной безопасности тыла. Я знал, что с лейтенантом Крамером мне такого счастья не видать, но я не забыл про способ побега, успешно использованный специалистом Харрисоном в июне. Его глупые выходки убедили всех, что он слишком ненадёжен, чтобы оставаться в джунглях, так что подобное представление, проведённое в нужное время, могло бы сработать и для меня.
Спустя несколько дней вертолёт снабжения привёз обратно в поле Сайнера. С его возвращением мы с Силигом облегчённо вздохнули. Не только потому, что Сайнер был нашим другом, но и потому, что он был опытным и сохранял хладнокровие, какими бы отчаянными ни были обстоятельства. Сайнер многим пожертвовал, чтобы вернуться к нам, но, как настоящий боевой пехотинец, он знал, что лейтенанта Крамера надо остановить раз и навсегда. Если это можно было сделать, то втроем мы должны были найти способ. Тем временем, война продолжалась.
В добавление к выставлению постов прослушивания каждую ночь, капитан Джиру отправлял также засадные патрули. Когда настала очередь нашего взвода, местом засады оказалась развилка редко используемых троп ВК, где начали появляться признаки возобновления активности. Капитан Джиру был настолько уверен, что засада принесёт успех, что он придал нам туземного проводника для допроса тех ВК, которых мы возьмём в плен.
В приглушённом свете полной луны мы прошли зигзагом около мили по открытой местности в окрестностях огневой базы "Джек", стараясь идти по оврагам и низинам, чтобы скрыть своё передвижение. Лунный свет помог нам найти место засады по приметному каменному утёсу неподалёку. Добравшись до места, мы затаились в кустах на пригорке, который обеспечивал хороший обзор на развилку троп и возможные пути отступления противника.
Лейтенант Крамер устроил свой КП на вершине пригорка, что давало ему лучший обзор по сравнению со всеми нами. Едва я успел закончить проверку своего отделения, как Крамер прибежал к позиции Силига. Громким шёпотом он объявил: "Я только что видел на утёсе движение!"
Взвод пришёл в полную боевую готовность. Все приготовились к бою, а мы с Силигом и Крамером пошли рассмотреть, что там такое. Поскольку было полнолуние, у нас не было с собой прибора "Старлайт". Крамер оставил свой бинокль на базе, так что нам приходилось полагаться на своё ночное зрение. Мы вглядывались в течение получаса, и ничего не произошло. В конце концов мы это бросили, потому что утёс стоял не так уж близко к развилке и ВК не было смысла там что-то делать.
20 минут спустя Крамер опять сказал Силигу, что видел движение около утёса, но в этот раз он запросил 5 миномётных мин. Короткий залп лёг с исключительной точностью, и, пока оседала пыль, мы упорно высматривали признаки жизни. Ничто не шевелилось, но теперь нам приходилось делить внимание между развилкой и утёсом.
Прошло ещё 20 минут, когда Крамер опять объявил, что видит, как на утёсе что-то двигается. Он запросил ещё один миномётный залп и получил его. Результат был тот же: никакого движения и никакого ответного огня. Тем временем капитан Джиру связался в Крамером по рации и задал ему жару за то, что тот распугал всех ВК на пять миль вокруг и сказал ему, что будет лучше, если утром Крамер сможет что-нибудь показать.
Прошло ещё минут, пожалуй, десять, когда Крамер в четвёртый раз объявил, что видит что-то движущееся около утёса. На этот раз, вместо того, чтобы стоять на периметре, мы с Силигом влезли на КП, чтобы посмотреть от Крамера. Мы пронаблюдали совсем недолго, когда и в самом деле мы увидели что-то движущееся. Но движение было необычным, как будто что-то двигалось в одну сторону и тут же в другую. Когда движение повторилось, мы вгляделись более пристально.
- Лейтенант, - простонал Силиг, поняв, что это движется, - Вы что, серьёзно? Встаньте вот тут и наблюдайте за утёсом, а я спущусь на край периметра.

Силиг отошёл футов на 50, к подножию пригорка, взялся за тощее деревце и потряс его. Дерево было на три фута выше окружающей растительности и находилось на линии обзора между Крамером и утёсом. Всякий раз, когда часовой на периметре прислонялся к дереву, ветки и листья качались туда-сюда. В лунном свете и в бестолковом мире Крамера это создавало иллюзию вражеского передвижения.
- Ну что же, там могло что-то оказаться, - пожал плечами Крамер, уходя.

Остаток ночи прошёл без происшествий.
Каждый раз, когда запрашивались миномёты или артиллерия, стандартной процедурой была проверка зоны поражения на предмет вражеских потерь. Мы знали, что такой поиск не принесёт результатов, но, чтобы не признаваться в ошибке Крамер передал по рации историю о том, что мы нашли несколько кровавых следов, исчезающих в зарослях.
Когда мы вернулись на огневую базу "Джек", капитан Джиру потребовал от Крамера детальный отчёт о событиях предыдущей ночи. По-видимому, Джиру знал о склонности Крамера преувеличивать, потому что он также поговорил и с несколькими военнослужащими взвода, чтобы убедиться, что все версии совпадают. Они не совпали. В итоге капитан Джиру приказал нашему взводу патрулировать местность вдали от остальной роты; манёвр не ради стратегии, а скорее в наказание. Единственной позитивной стороной в нашей ссылке было то, что нам не пришлось бы служить подкреплением другому взводу, если бы тот попал в переделку. Проблема заключалась в том, что если бы помощь потребовалась нам, то поблизости никого не было.
Сезон дождей заканчивался и с наступлением сухого сезона возобновилась жара, которая позволяла нам бродить по джунглям лишь рано утром и поздно вечером. Большую часть дней мы проводили, расслабляясь на краю тропы или в бамбуковой роще. В эти часы самым популярным нашим занятием была игра в карты. Нашей любимой игрой были "Червы", и мы играли по 5 центов. Даже Крамер попытал счастья, но, проиграв несколько долларов, он вышел из игры, потому что "это не особенно сложная задача для человека, обладающего интеллектом". Его слова подали нам идею: для офицеров азартные игры с личным составом были строгим табу. Выиграет он или проиграет, но если бы нам удалось втянуть Крамера в игру на деньги, это могло бы оказаться возможностью, которую мы так долго искали, чтобы от него избавиться.
Поскольку Крамеру нужна была "сложная задача для человека с интеллектом", мы решили, что лучшей игрой, чтобы его свалить, станут шахматы. Говард Сайнер был успешным игроком-любителем, и у него с собой оказалась походная доска. Когда Крамера спросили, не желает ли он сыграть в игру, где надо думать, Крамер тут же согласился, похвалившись, что в старших классах он был капитаном школьной шахматной команды.
Ставка была назначена в 20 долларов за игру, и Сайнеру не потребовалось много времени, чтобы понять, что Крамер был совсем не таким игроком, каким себя объявлял. Сайнер легко его победил, но удерживал ситуацию на доске близкой к равновесию, чтобы склонить Крамера продолжать игру. Когда Сайнер почувствовал, что Крамер собирается соскочить, он умышленно проиграл несколько игр со всё увеличивающимся отрывом. Эта тактика побудила Крамера поднять ставки до 50 долларов за игру, чтобы увеличить шансы отыграть свои деньги. Сайнер неохотно согласился и Крамер тут же начал проигрывать. По-прежнему убеждённый, что он может выиграть, Крамер сглупил, выписав расписку на 50 долларов, в которой поставил подпись и дату. Игры продолжались, Сайнер иногда разок проигрывал, пока не вышел вперёд на 220 долларов наличными и 1100 долларов долговыми расписками! В отчаянной попытке сравнять счёт Крамер просил Сайнера сыграть "всё или ничего".
- Давай, Сайнер, - ныл Крамер, - Ты у меня выиграл почти 3 месяца зарплаты. Я же заслужил хотя бы шанс сравнять счёт.
- Игра окончена, - ответил Сайнер решительно, - Я думаю, нам надо немного остыть. К концу ты не очень хорошо играл. Пожалуй, мы сможем сыграть снова через недельку.
- Через неделю? - выпалил Крамер, чем привлёк всеобщее внимание, - Я не буду ждать неделю! У тебя мои деньги и расписки! Я требую играть дальше!
- Давай передохнём, - настоял Сайнер, - Неделя без азартных игр нам не повредит.

Крамер был ошеломлён и, по-видимому, что-то заподозрил, но больше он ничего не сказал, потому что все солдаты уставились на него. Пряча доску, Сайнер подмигнул мне, потому что долговые расписки были теми доказательствами, которые были нам нужны, чтобы прижать Крамера. Единственной нашей трудностью было найти способ доставить их в штаб батальона. До этого времени нужно было заставить Крамера сосредоточиться на войне. Это было моё дело.
- Лейтенант, - обратился к нему я, обеспокоенно поглядывая в джунгли, - мы уже 2 дня ничего не делали, а вы с Сайнером играли в шахматы. Поскольку мы ни разу не высылали патрули, то есть вероятность, что когда мы снимемся с места, то наткнёмся на засаду или мины-ловушки. Я думаю, нам надо сойти с тропы и идти прямо в джунгли.

Крамер на несколько секунд задумался.
- Окей, - согласился он с хитрой усмешкой, - но Сайнер пойдёт пойнтмэном.

Мы с Силигом переглянулись, не веря ушам, зная, что Крамер пытается наказать Сайнера за выигрыш - или дождаться его смерти, чтобы расписки потеряли ценность.
Через несколько секунд прорубания через кусты Сайнер наткнулся на свежую тропу, которая выглядела так, как будто ВК пользовались ей всего несколько секунд назад. Проверив тропу в обе стороны, мы испытывали жуткое ощущение, что за нами следят, или что мы близки к чему-то страшному. Мы решили продолжать путь с нашим туземным проводником в голове строя, потому что он мог заметить опасность раньше, чем мы. Дойдя до развилки тропы, мы остановились передохнуть и решить, в какую сторону идти.
Мы с Силигом взобрались на ближайший пригорок для лучшего обзора. На дальнем конце пригорка виднелись три прямоугольные кучи земли, похожие на схрон с оружием, который я обнаружил в долине А Шау. Мы лихорадочно принялись раскапывать одну из них, ожидая найти спрятанное оружие или провиант. Наткнувшись на пластиковую плёнку, я тут же откинул её в сторону. Когда я увидел, что скрывалось под ней, то всем телом отшатнулся назад в шоке и отвращении. Я вскрыл неглубокую могилу, где лежало разлагающееся тело вражеского солдата. Гнилостный смрад был столь мерзким, что меня чуть не вырвало. Никому из нас не хотелось раскапывать другие кучи. При любой возможности ВК уносили своих убитых с поля боя и тайно хоронили их, чтобы американские силы не могли вести точный учёт вражеских убитых. Однако в тот раз этот номер не сработал. Хоть они уже были убиты и похоронены, но последним земным делом этих троих ВК стало занесение их число убитых, когда Крамер доложил месторасположение могил.
Наш разведчик очень нервничал, находясь рядом с телами бывших товарищей, так что мы покинули пригорок и пошли по тропе, идущей на возвышенность. По мере того, как тропа заводила нас всё глубже в джунгли, разведчик замедлил ход, ступая рассчитанными, осторожными шагами. Он как раз проходил поворот, когда зацепился за растяжку мины, сделанной из ручной гранаты. Взрыв убил его на месте.
Работой разведчика было обнаружение мин-ловушек, так что та, что его убила, была, по-видимому, действительно хорошо спрятана. Крамер решил, что подрыв был управляемым и объявил вражеское нападение. "Засада!" - завопил он, яростно стреляя в джунгли. Несколько новичков присоединились к нему, пока Сайнер не пробежал, крича "Отставить огонь!" Крамер распластался на земле, крича в рацию, что мы вступили в перестрелку и вскоре потребуем артиллерийской поддержки.
- Лейтенант! - закричал Сайнер, - Парни, какого чёрта вы стреляете?
- Гуки устроили на нас засаду! По нам стреляли!
- В самом деле? Тогда почему, когда я скомандовал "отставить огонь", гуки тоже прекратили стрелять?

Сайнер в упор смотрел на нашего командира. Всё ещё лежа на земле, Крамер не отвечал.
- Это была не засада, - продолжал Сайнер, его слова прямо сочились презрением, - Это была мина-ловушка, и ты это знаешь!
- Нашего разведчика убило подрывом вражеской мины, и по нам стреляли, - ответил Крамер, но уже без своей обычной уверенности, - Я доложил, что мы попали в засаду и так это и останется.
- Кого ты пытаешься впечатлить? - спросил Сайнер. - Единственное, чего ты добился - дал гукам знать, где мы находимся.

Крамер молча поднялся и отошёл. Он передал по рации отмену артиллерийской поддержки и запросил медэвак, чтобы увезти тело разведчика. Чтобы удовлетворить своё любопытство, я отвёл отделение к тому месту, откуда по мнению Крамера ВК якобы произвели своё нападение. Поиск не дал ничего такого, что поддержало бы утверждения Крамера о засаде. Вскоре прибыл медэвак, он завис над вершинами деревьев и спустил вниз спасательную корзину для тела разведчика. Тело было погружено и вертолёт улетел без происшествий.
Крамер решил, что мы будем следить за тропой в течение нескольких следующих дней, надеясь поймать в засаду ВК, которые подойдут, чтобы узнать причину нашей стрельбы. Все отделения по очереди залегали в засаде, поджидая врага, а остальной взвод располагался неподалёку на позиции поддержки. Ближайшие возвышенности должны были нас скрывать, но чтобы туда добраться, нам приходилось прорубаться сквозь густой кустарник. Крамер ещё раз приказал Сайнеру встать пойнтмэном и прорубать дорогу. Между ними стремительно нарастала враждебность.
Сайнер прорубался сквозь джунгли, Силиг следовал прямо за ним для безопасности, а мы все медленно следовали за ними. Наша колонна продвигалась на 10 футов, 2 минуты сидела на месте, затем двигалась снова. В конце концов мы так растянулись, что я уже не слышал размеренного стука мачете. Поскольку боец передо мной не двигался в места уже несколько минут, я рассудил, что головной, наверное, добрался до вершины и Крамер осматривает местность, выбирая место для оборонительного периметра.
Безо всякого предупреждения на вершине холма прогремел громкий взрыв: сработала ещё одна мина-ловушка! Спустя несколько секунд раздались леденящие душу крики "Медик! Медик!". Поскольку я не слышал панических винтовочный залпов, фирменного знака Крамера, моя душа воспрянула в надежде, что Крамер, наконец, вляпался. На долю секунды я почувствовал стыд, поняв, насколько мы подчинились правилам игры ВК. Первая мина на тропе убила нашего разведчика. Затем, зная, насколько предсказуемо джи-ай направляются к высотам, ВК установили запасную мину на вершине холма. Гуки могли быть за много миль от нас, но все равно продолжали убивать и калечить, не сделав ни выстрела.
Мы сделались неестественно молчаливыми, пока медик, казалось, целую вечность работал в голове строя. Ожидание новостей о том, кого задело, зачастую навевало чувство беспомощности. Никто не испытывал особенного сострадания к погибшему туземному разведчику, потому что он был бывшим ВК и, возможно, имел на своём счету раненых или убитых джи-ай. Наконец, нам передали, кого ранило. Это было похоже на послание из ада: осколками задело и Сайнера и Силига. Новость парализовала меня. Как могло такое случиться с моим лучшими друзьями? С механической поспешностью я пошёл к вершине.
Я обнаружил Сайнера сидящим, прислонившись спиной к дереву. Левая сторона его лица была забрызгана кровью и частично скрыта бинтами, намотанными вокруг его головы, словно тюрбан. Осколок вспорол ему кожу на голове надо лбом. Других ранений у него не было, но он испытывал боль и зрение было затуманено. Силига ранило в ягодицы и заднюю часть обеих ног. От беззвучных страданий слёзы текли по его грязным щекам, пока медик оказывал ему помощь.
- Парни, с вами всё в порядке? - спросил я, и ещё не договорив, понял, что мой вопрос звучит глупо.
- С нами всё будет в порядке, - поморщился Сайнер, - Ты только скажи всем, чтобы внимательнее высматривали растяжки и надели каски. Если бы я был в каске, меня бы не ранило. Скажи всем!
- Хорошо, я передам команду. Вы знаете, что случилось?
- Когда мы дошли до вершины, я не потрудился проверить растяжки. Я просто бросил рюкзак и скинул каску. Я начал расчищать место для КП, и отбросил в сторону ветку, и мина сработала. Такое мог совершить только новичок.

Ранения Сайнера и Силига были серьёзными, но не угрожали жизни. Мне хотелось, чтобы на их месте оказался Крамер, потому что он, похоже, радовался, что Сайнера ранило. Крамер не терял времени и уже докладывал кому-то, кто пожелал его слушать на другом конце радиоканала.
- Да, мы наткнулись на что-то крупное! - хвалился он, - Гуки изо всех сил пытаются нас остановить. Это значит, что мы уже близко! Очень близко!
- Эй! - крикнул я Крамеру, - Ты вызвал медэвак?! Парней ранило! Пусть эта ёбаная война подождёт!
- Вертолёт вылетел, - отмахнулся от меня Крамер, - Расслабьтесь.

Его поведение меня взбесило.
- Я расслаблюсь, когда этих парней увезут! Но до того времени тебе лучше заняться делом! Если мы так охуенно близко от гуков, то надо поискать другие растяжки, чтобы можно было расставить взвод на оборонительные позиции. Когда прилетит медэвак, мы должны обеспечить ему безопасность.
- Ты прав, - смущённо согласился Крамер, выключая рацию, - Я скажу Уэйкфилду, чтобы он провёл зачистку местности.

Сайнер и Силиг знали, что их ранения на самом деле были скрытым благословением. Стоило им попасть в тыл с долговыми расписками Крамера, и они могли сдать его, как потерявшего рамки офицера, пренебрегающего служебными обязанностями ради азартных игр с подчинёнными.
Вернулся тот же самый медэвак, и по спасательной корзине была размазана кровь разведчика. Мы не прощались, потому что я почему -то был уверен, что скоро увижу их вновь. Когда вертолёт умчался прочь, и рёв мотора эхом отразился от холмов вдали, я оглядел остальной взвод и меня охватила ужасная пустота. Не осталось никого с Гамбургер-Хилл, долины А Шау и демилитаризованной зоны. Все, кроме Крмаера и Уэйкфилда имели менее 6 месяцев полевого опыта. Бродить по джунглям со взводом новичков под придурочным командованием Крамера - в этом я участвовать не хотел. Настало время приводить в действие свой план побега - убедить всех, что я в конце концов лишился рассудка.
Чтобы запустить дело, я назначил собрание для самых зелёных новичков, чтобы изложить им "некоторые малоизвестные факты", которые я копил несколько месяцев. Недавно прибывшие новички верили чему угодно, что им рассказывали старослужащие, потому что они считали, что раз мы так долго протянули, то, значит, мы всё делали правильно. Мне было на руку, что новички так доверчивы.
- Парни, я собрал вас, потому что существуют некоторые хитрости, которые могли бы сделать жизнь в джунглях чуть более сносной, - начал я серьёзным тоном. Они придвинулись ближе, как будто я был футбольным тренером, дающим им последние указания перед важным матчем, - Все постоянно жалуются на тропическую жару и влажность. Самый лучший способ бороться с ней - отрастить ногти как можно длиннее, потому что они будут действовать, как рёбра охлаждения, чтобы снизить температуру вашего тела.

Новички обменялись озадаченными взглядами, а я добавил:
- И длинными ногтями удобнее отдирать пиявок.

Они понимающе кивнули и один из них поинтересовался насчёт моих ногтей:
- Сержант, а почему у тебя ногти не длинные?
- Это потому, что я уже давно страдаю от климакса, - я сказал это со всё объясняющим раздражением в голосе. Никто не осмелился спросить, что это значит.
- Что мы ещё никогда не делаем в джунглях - не носим трусов, - продолжал я, - Парни, которые носят трусы, часто страдают от джунглевой гнили в промежности, потому яйца у них не проветриваются как следует. Но что ещё хуже, в трусах возникает парниковый эффект, что вызывает неконтролируемый рост лобковых волос. Из-за этого может получиться очень неловко, когда вы вернётесь домой.

Я знал, что моя выдумка достигла цели, потому что через несколько минут заметил, как один из парней оттягивает свои лобковые волосы, пока ссыт.
Кроме того, что я выдвигал дурацкие умозаключения, я также маршировал вдоль периметра с примкнутым штыком и гранатами, повсюду свисающими с разгрузочного жилета. Я вёл себя обеспокоенно, стрелял глазами, и постоянно указывал всем бойцам на плохо закреплённое или шумное снаряжение, говоря им: "Гуки близко. Я их видел". Затем, чтобы окончательно всех сразить, я добавлял: "Не забывайте - надо оставить Вьетнам таким же чистым, каким вы его впервые увидели. Не мусорьте и не вырезайте инициалы на деревьях. Может быть, после войны вы захотите приехать сюда на пикник". После этого все смотрели на меня так, как будто я окончательно съехал - все, кроме Уэйкфилда.
- Я знаю, что ты затеял, - усмехнулся он, отведя меня в сторону, - Этим дерьмом ты меня не проведёшь. Но из-за того, что ты оказываешь такое скверное влияние на личный состав, я тоже хочу, чтобы ты убрался из взвода. Так что делай, что хочешь, но не стой у меня на пути.
- Тебе лучше быть поосторожнее, Уэйкфилд. Я неуравновешен и могу сорваться в любой момент, - я поднял брови и округлил глаза.
- Симулянт сраный, - проворчал он, отходя.

Единственным военнослужащим взвода, которого мне было жаль дурачить, был специалист Майк Пердью, который служил с нами уже 5 месяцев. Пердью был одной из тех тихих личностей, которые никогда не осмеливаются спорить со "старичками", как бы странно те себя ни вели. Но он также был единственным, кто, я уверен, продолжил бы борьбу против Крамера, если бы наши с Сайнером и Силигом усилия устранить его провалились.
Я продолжал свои выходки 2 дня, пока солдаты не пожаловались, что я свожу их с ума. Это предоставило Крамеру две возможности: остановить меня или отправить в тыл. Поскольку по своей воле он никогда не выпустил бы меня из поля, он вызвал меня для воспитательной беседы. Я преподнёс ему своё лучшее представление. Лучше, чем Оскар - остаток моих дней должен был стать наградой за это жизненно важное дело, если бы у меня вышло его провернуть. В армейской манере я прошагал к Крамеру и вытянулся по стойке "смирно".
- Сэр! Сержант Викник по вашему приказанию явился, сэр!
- Отставить! - закричал он, осматривая джунгли позади нас, - Если за нами наблюдают гуки, они могут понять, что я офицер и попытаются убить меня в первую очередь.
- Не беспокойтесь, сэр! - заверил я его, - Они пришли не за вами. Они пришли за мной.

Глаза у Крамера сузились.
- За вами? Что за ерунду вы несёте?
- Гуки наблюдают за нами уже давно, - ответил я. Крамер подозрительно поглядел в джунгли у меня за спиной, - Они следуют за нашим взводом уже 9 месяцев, ожидая возможности похитить меня.
- Похитить вас? - переспросил он, вздёрнув голову, - Почему вы думаете, что вы им нужны?

Он говорил серьёзно и думал, что и я тоже.
- Всё это началось в мае прошлого года. Возле Фонг Дьен мы поймали в засаду и убили дочь полковника ВК. Не я её застрелил, но в замешательстве от своей первой стычки с противником я продолжал стрелять, когда все остальные уже перестали. Все кричали мне прекратить огонь, так что сбежавшие гуки услышали мою фамилию и запомнили её. Я был в безопасности, пока мы находились в долине А Шау, потому в СВА обо мне ничего не знали. Затем, когда мы вернулись в Фонг Дьен, мы поймали в засаду и убили сына полковника ВК, и повторилось всё то же самое. Все кричали мне прекратить огонь, так что гуки снова услышали моё имя. С тех пор они идут за мной. Чёрт, деревенские говорят, что ВК назначили за меня награду.

Крамер смотрел на меня бессмысленным взглядом. Если бы он сложил недавние происшествия с минами-ловушками и мой рассказ, то они могли бы составить складную картину в его искривлённом лайферском сознании. Затем, к моему приятному удивлению, он вполне серьёзно спросил, как я узнал, что гуки за мной следят. Для меня было главным не рассмеяться.
- По ночам, - прошептал я, поглядывая за спину Крамера, - они подкрадываются, зовут меня по фамилии и велят сдаваться. Они обещают, что если я им сдамся, то они перестанут ставить мины. Я им не верю.

Затем, практически всхлипывая, я подошёл к Крамеру вплотную и схватил за плечи.
- Вы должны меня спасти. ВК не будут ждать вечно. Однажды ночью они нападут и утащат меня. Что мне делать?

Я смотрел на него умоляющими глазами.
- Я.. я..., ну, я не знаю, - проговорил он медленно, - Идите и проверьте личный состав, а я подумаю насчёт этого.

Я вернулся на свою позицию, ожидая следующего хода Крамера, которого долго ждать не пришлось. Выслушав мой рассказ, он запросил по рации совета, что со мной делать. Менее, чем через час он отдал приказ расчищать площадку для вертолёта снабжения, который должен был прилететь следующим утром. Пока солдаты работали, Крамер принёс мне хорошую новость.
- Я отправляю вас в тыл, - заговорил он, а я слушал его без выражения, - Вы имеете право на семидневный отпуск и мне только что передали, что он подтвержден. Удачное совпадение, не так ли? Кроме того, для взвода будет лучше, если вы отдохнёте, знаете ли, чтобы забыть о преследующих вас гуках. Разговоры такого рода беспокоят новичков.

На самом деле, беспокоился только сам Крамер. Он всегда знал, что я его ненавижу, и моё поведение убедило его в моей неуравновешенности. Вот откуда родилась идея о семидневном отпуске. Отправляя меня в тыл, Крамер показал, что его больше беспокоит собственная безопасность, а не взвод. Так или иначе, я был рад, что мой план сработал.
Поскольку это должна была быть моя последняя ночь в джунглях, некоторые парни предложили мне нести за меня караульную службу в виде прощального подарка. Я отказался. Если в мою последнюю ночь нам предстояло вступить в бой, то я должен был в нём участвовать. Кроме того, мне нужно было стоять в карауле, чтобы подкрепить свою историю о том, что враги положили на меня глаз.
Караульная служба в ту ночь была долгой и сводила с ума. Ночь казалось темнее и тише обычного. Из-за того, что мои ближайшие друзья покинули взвод, я чувствовал себя ужасно одиноко. В ту ночь я дал себе клятву никогда больше не выходить в поле. Имея всего 32 дня оставшегося срока службы, я должен был делать что угодно, чтобы оставаться в тылу - даже если это означало стать тыловиком. Ночь прошла без происшествий, и единственными, кто на нас нападал, были назойливые насекомые.
На следующее утро я собрался и был готов к отправке ещё до того, как проснулись все остальные. Прощаясь с теми немногими, с кем я успел подружиться, я ощущал их грусть от расставания, а также хорошо знакомую зависть при виде солдата, покидающего поле. Однако, я радовался своему достижению: я был живым подтверждением тому, что пехотинец может выдержать год боевой службы, не получив толком и царапины. Конечно, меня сильно выручило пребывание в "мертвых душах".
Когда прилетел вертолёт снабжения, из него вылезли двое новичков, и, со своей типичной неуклюжестью, остановились, оглядывая непривычную для себя обстановку. Я почувствовал укол жалости, зная, какие несчастья ждут их впереди - особенно с лейтенантом Крамером. Но ничто не могло подготовить их, война - это то, что каждому приходилось пережить лично. Каждому предстояло найти свой собственный способ.
Когда экипаж вертолёта выбросил припасы на землю, я направился к открытой двери. В виде завершающего проявления доброй воли, Крамер подошёл ко мне, чтобы пожать руку.
- Удачи, Викник! - прокричал он, перекрикивая шум мотора, - Сколько бы плохого между нами не было, я всё же хочу, чтобы вы знали, что мне нравятся трудности! Когда доберётесь до Кэмп-Эванса, не заводите там свои дурацкие разговоры, что гуки предлагают вам сдаваться! Это какая-то шутка! Я вам чуть было не поверил!

Я не мог удержаться, чтобы не испытать его глупость ещё разок.
- После сегодняшней ночи мне больше незачем беспокоиться насчёт гуков!
- Что вы имеете в виду? - закричал Крамер, схватив меня за рубашку, когда я уже лез на борт вертолёта, - Что случилось сегодня ночью?
- Гуки сказали, что офицер лучше, чем унтер, так что я выдал им ваше имя!

У Крамера отвисла челюсть, он отошёл на пару шагов назад, и остался стоять неподвижно, как будто выслушал смертный приговор. Когда вертолёт оторвался от земли, я улыбнулся и помахал ему на прощание. Крамер уже оглядывался через плечо, всматриваясь в опушку леса.
Я улыбался от уха до уха всё дорогу до самого Кэмп-Эванса.

Глава 13. В отпуске

Кэмп-Эванс никогда ещё не выглядел так приятно, не только от того, что я выбрался из поля, но оттого, что моё пребывание в джи-ай почти закончилось. Насколько я мог судить, мои последние дни в армии должны были рассматриваться просто как формальность.
Я доложился нашему первому сержанту, Эдгару Бойсу по прозвищу Топ, чтобы оформить свой семидневный отпуск и заодно узнать, как дела у Сайнера и Силига. Силиг находился в 18-м хирургическом госпитале в Кэмп-Эвансе и вскоре мог быть допущен к облегченной службе. Сайнер отправили в 95-й эвакуационный госпиталь в Да Нанг, потому что это было ближайшее медицнское учреждение, где занимались ранениями в голову. Поскольку у Топа не было информации о состоянии Сайнера и его выздоровлении, я попросил о начале отпуска в тот де день, чтобы заодно посетить Сайрена в госпитале.
- Ты можешь навестить своего друга, - сказал Топ, сурово глядя на меня, - Но ты никуда не поедешь по меньшей мере 2 дня.
- Что? - переспросил я, испуганный его строгостью, - Почему так долго?
- Потому что тебя рекомендовали к повышению до стафф-сержанта, и ты должен пройти комиссию. Но если бы дело зависело от меня, то я бы разжаловал твою задницу до рядового 1-го класса и отправил обратно в чёртовы джунгли, где тебе самое место!
- Боже, Топ, - сказал я, делая вид, что не понимаю, в чём дело, - Что я такого сделал?
- Отставить, Викник! - рявкнул он, обвинительно указывая на меня пальцем, - Это твоя история про гуков, что ты рассказал Крамеру - полное враньё!
- Вы правы, - улыбнулся я, - Это было вранье. Этим гукам меня не одурачить. Если бы я сдался, как они просили, они бы всё равно ставили мины. Хорошо, что я им не дался, да?

Топ покачал головой и посмотрел в небо, закатив глаза.
- Призывники вроде тебя позорят армию. Когда ты собираешься взрослеть?
- Пожалуйста, Топ, - попросил я, - Я не хочу проходить комиссию. Чёрт, я даже не хочу повышения. Я через месяц ухожу из армии, так что просто отдайте эти сержантские нашивки кому-нибудь, кому пригодятся лишние деньги.
- По мне, так это было бы в самый раз, - отрезал он, - Мне вообще не нравится идея повышать такого симулянта. А теперь забирай отсюда свою никчёмную задницу и не попадайся мне на глаза, пока твой отпуск не закончится!

Топ просто не понимал. Он считал, что я совершил непростительный грех, изображая сумасшествие, тогда как я хотел всего лишь остаться в живых, когда мои дни во Вьетнаме уже приближались к завершению.
На следующее утро я сел на С-130, летящий в Да Нанг. Центр обслуживания отпускников, выезжающих за пределы Вьетнама переехал туда, чтобы снизить нагрузку на перегруженную авиабазу Таншоннят в Сайгоне. Однако, места отдыха для семидневных отпусков были теми же самыми, что и для ОВ. В этот раз я уже не собирался снова отправиться на Гавайи. Я выбрал Сидней в Австралии, потому что возвращавшиеся оттуда джи-ай хвастались насчёт бесплатных круглоглазых женщин и отсутствия языкового барьера.
Как обычно, возникла проблема. Семидневные отпуска считались второстепенными, а на Сидней был такой спрос, что приоритет отдавали четырнадцатидневным. В результате меня поставили в конец списка ожидания из 30 человек. Поскольку в тот день мне не удавалось получить билет, я навестил в госпитале Сайнера.
Если не считать толстой повязки на голове, Сайнер выглядел хорошо и казался вполне здоровым. К несчастью, он упал духом, потому что чувствовал, что его ранение в голову - относительно лёгкое, и он не заслуживает такого же внимания, как солдаты с более серьёзными боевыми ранениями.
- Послушай меня Говард, - начал я с не присущим мне состраданием, - ты должен гордиться тем, что находишься рядом с этими парнями вне зависимости от того, насколько незначительно твоё ранение. Ты был ранен в бою и заслужил право находиться здесь. Когда я несколько месяцев назад попал в госпиталь, мне надо было остановить кровь из члена, потому что я считал, это у меня от того, что я слишком много дрочил. Это не имело никакого отношения к войне и все доктора, что меня осматривали, говорили, что я придурок. Попробуй такое забыть!

Мы с ним здорово посмеялись, и Сайнеру стало лучше. То есть, до того времени, пока он не рассказал мне, что долговые расписки Крамера пропали. Тут я приуныл.
- Когда медэвак доставил меня в медпункт Кэмп-Эванса, - объяснил Сайнер, - медики сняли с меня одежду, чтобы проверить, нет ли у меня ещё ран. Пока мной занимались, кто-то порылся в моих вещах и забрал расписки.
- Это значит, что у Крамера есть в тылу друг, который ему помогает.
- Точно, - вздохнул Сайнер, - Похоже, что наши усилия были напрасны.

Я громко застонал и мы оба покачали головами от досады.
- Я не понимаю, как у такого парня, как Крамер может быть кто-то, кто будет подставлять за него голову, - добавил Сайнер.
- И не только в этом дело, - ответил я, - пока я в отпуске, а вы Силигом ушли со сцены, там не остаётся никого, кто его будет сдерживать и держать в рамках. Не надо мне было изображать сумасшедшего. Я чувствую себя так, как будто бросил взвод.
- Тебе нечего стыдиться, - сказал Сайнер серьёзно, - Проведя 11 месяцев в лесу, ты научил парней остерегаться и лайферов и гуков. Твой пример наверняка спасёт несколько жизней.

Я молча кивнул в знак благодарности.
Пробыв у Сайнера 2 часа, я вернулся в отпускной центр, чтобы проверить свой статус. Я продвинулся всего на четыре позиции. С такой скоростью мне пришлось бы проболтаться там целую неделю - явный плюс для получения лишнего времени в "мёртвых душах"! На следующее утро я снова проверил список и обнаружил, что я вообще не сдвинулся, так что я вернулся в госпиталь.
Когда я вошёл, Сайнер готовился к отправке в Японию на дальнейшее лечение. Заключительный этап обследования должен был определить, будет ли он дослуживать в Штатах или его комиссуют по состоянию здоровья. Так или иначе, он покидал Вьетнам навсегда.
Я всегда радовался за каждого, кто выбирался из Вьетнама живым, но отъезд Сайнера был горькой радостью. Мы вместе, Сайнер и я, пережили битву за Гамбургер-Хилл и бесчисленные засады и патрули. Мы были не только сослуживцами, но стали и близкими друзьями. Мы обменялись домашними адресами и пообещали друг другу встретиться как-нибудь после войны. Я попытался произнести слова прощания, но это выглядело нелепо, потому что сотрудники госпиталя подталкивали меня, чтобы я уходил. Так что мы просто пожали друг другу руки и кивнули, умышленно скрывая проявления чувств. Если я и вынес что-то хорошее из Вьетнама - то это дружба с Говардом Сайнером.
Прошло 10 лет, прежде, чем я увидел его вновь.
Вернувшись в отпускной центр, я почувствовал себя опустошённым и одиноким. Больше не было никакой причины продолжать ждать вылета в Сидней, и я изменил свои планы и решил сесть на первый же рейс куда угодно, лишь бы там не было списка ожидания. Моей новой целью стал Бангкок в Таиланде, и уже в тот день я находился в пути вместе с 200 другими джи-ай. Коммерческий рейс прошёл без приключений, если не считать облёта Камбоджи, потому что наш жирный реактивный лайнер представлял собой слишком соблазнительную мишень для расположенных там ракет "земля-воздух" СВА.
Столичный город Бангкок находился всего в пяти часах полёта, но в плане развития он на многие световые годы отстоял от разрухи Вьетнама. Экономика Таиланда принадлежала к самым преуспевающим в Азии, что превратило Бангкок в один из самых оживлённых деловых и транспортных центров всей Юго-Восточной Азии.
Город также был культурным и образовательным центром Таиланда, там имелись шесть университетов, несколько музеев и сотни богато украшенных храмов. Оживлённые улицы выглядели современно и были полны автомобилей, трамваев и рекламы. Если не считать необычного тайского шрифта на вывесках и рекламных плакатах, то Бангкок не особенно отличался от крупного города в Штатах.
Поскольку экономика Бангкока не зависела исключительно от отдыхающих американских военнослужащих, мы могли ближе познакомиться с обычными жителями Таиланда. Служащие отпускного центра ознакомили нас с некоторыми правилами поведения, чтобы мы не оскорбили местных жителей необдуманным поступком. Нам также посоветовали объединиться хотя бы по двое, потому что методы ведения бизнеса в Таиланде предполагали групповые скидки, таким образом, сокращались расходы на транспорт и развлечения.
Когда джи-ай стали собираться в пары, ко мне уверенным шагом подошёл долговязый парень.
- Привет, - сказал он, улыбаясь и протягивая руку, - Я Эдди Лэнделл. Будешь со мной в паре?
- Конечно, - ответил я, приятно удивлённый его дружелюбием, - С чего мы начнём?
- Сперва зарегистрируемся в отеле, а потом поедем в сауну к Сюзи, отпразднуем освобождение от войны.
- Сауна? - спросил я возмущённо, - Я не хочу в сауну.
- В такую сауну тебе точно захочется, - рассмеялся он.
- Зачем мне нужна сауна? - переспросил я, выглядя глупо, почти как новичок.
- Заведение Сюзи - самый лучший массажный салон и лучшее место в городе, чтобы найти женщину, - ответил он слегка мечтательно.

До меня, наконец, дошло, о чём он говорит я и тоже рассмеялся:
- Я мог бы и догадаться.

Он продолжал:
- Я был здесь в отпуске 2 месяца назад и так здорово провёл время, что решил вернуться ещё раз. Я нашёл у Сюзи потрясающую девушку, её зовут Уве. Она такая красивая и так хорошо меня обслужила, что я остался с ней на всю неделю. Собственно, я приехал, чтобы снова её найти.

Пока Лэнделл предавался воспоминаниям о своих романтических чувствах к проститутке, я не мог удержаться, чтобы не вспомнить свою девушку Мэри. Я по-прежнему любил её и, поскольку мне оставалось служить всего один месяц, я всё ещё по-глупому надеялся, что мы снова сможем быть вместе, когда я вернусь домой. Потом я напомнил себе, какую боль Мэри причинила мне, и как она пыталась смягчить удар, пообещав писать почаще. Я получил всего 3 письма за последние 2 месяца, совершенно бестолковых. Было ясно, что моего возвращения никто не ждёт.

- Я скоро возвращаюсь в Большой Мир, - посетовал я, - Так что мне не хочется чем-нибудь заразиться от этих массажисток. Когда ты здесь был в прошлый раз, как тебе удалось не подцепить триппер?
- Ты что, шутишь, что ли? - переспросил он, не веря ушам, - Проституция здесь - такой крупный бизнес, что американская армия требует, чтобы все девушки проверялись минимум раз в неделю. Они даже носят с собой медицинскую карточку, чтобы подтвердить, что они здоровы. Это армейский способ поставить на проституции печать одобрения.

Меня это вполне устроило.
Разместившись в соседних комнатах отеля, мы направились в сауну Сюзи. Заведение выглядело, как экзотический дворец наслаждений из Голливудского фильма. Как только мы вошли, нам вручили по коктейлю в виде комплимента от заведения и усадили перед закрытым занавесом. Свет приглушили, занавес открылся, и мы увидели тридцать прекрасных девушек за огромным стеклом. Они были одеты, как участницы школьных команд поддержки, и у каждой на отвороте воротника был ярлычок с номером. Сидя на обтянутых синим бархатом стульях, они с притворной скромностью улыбались и клали ногу на ногу. Некоторые выгибали спину, чтобы продемонстрировать свою фигуру, другие медленно поворачивались вправо и влево. Это было зрелище, которое могло бы остановить движение за освобождение женщин на 100 лет, но я чувствовал себя, словно ребёнок перед витриной кондитерской. Всё, что я мог сделать - прижаться лицом к стеклу.
Лэнделл заметил Уве и тут же назвал её номер. Когда она вышла из-за занавеса, они оба взвыли от восторга и немедленно направились обратно в отель, пропустив обычное "знакомство" в виде сауны и массажа. Мне решить было куда сложнее. Выбор был такой головокружительный, что мне хотелось взять то одну, то другую девушку. В конце концов управляющий вежливо предложил мне сделать выбор или уходить. Поскольку я не мог выбрать, то назвал наугад число 21 - свой возраст.
Вышла восхитительная, хрупкая девушка с мягкими чертами лица, миндалевидными глазами и длинными чёрными волосами. Она отвела меня в комнатку, где стоял массажный стол и ванна, достаточно большая для двоих. Пол покрывал толстый красный ковёр, а стены были из матового пластика, сквозь который едва можно было видеть очертания. Игравшая во всём здании мягкая музыка, и приглушённый смех других посетителей создавали атмосферу умиротворения. Эта идиллическая обстановка как небо и земля отличалась от неприглядных борделей, что я посещал во Вьетнаме.
Опытные руки Молли раздели меня за несколько секунд, отчего у меня встал так резко, что я думал, он мне ударит по лицу. Я забрался в ванну, она заколола волосы и разделась до купальника-бикини. Не обращая внимание на моё приподнятое состояние, она тщательно вымыла каждую складку и выступ на моём теле.
За мытьём последовал интенсивный пятнадцатиминутный массаж, после которого я почувствовал себя невероятно расслабленным - но и возбуждённым более, чем когда-либо. Лекарство от сексуальных мук, которым она столь мастерски меня подвергла, стоило дополнительных денег, что было частью бизнес-стратегии этого заведения. Поскольку моя моральная устойчивость превратилась в кашу, я расстался с двумя сотнями долларов, чтобы остаться с ней на следующие пять дней. Когда мы с Молли вернулись в мой номер в отеле, я был так возбуждён, что почти сорвал с неё одежду. Наши занятия любовью были бурными, но из-за моего пыла длились не более двух минут. Благодаря её страсти и чувственности я ощущал себя на седьмом небе, и мы с удовольствием посвящали этому время каждый день, перед тем, как уснуть.
На следующий день мы с Молли встретились с Лэнделлом и Уве, чтобы посмотреть город. В Бангкоке и вокруг него было немало мест, которые стоило посетить, и самым дешёвым способом это сделать было арендовать такси на неделю. Самые надёжные таксисты работали при отеле, и девушки почти всех их знали. Они порекомендовали таксиста, известного, как Большой Сэм. Чрезвычайно крупный по азиатским меркам, Большой Сэм был приветливым мужчиной с постоянно улыбающимся лицом. Поначалу он вызвал у меня подозрения, потребовав заплатить 100 долларов вперёд, потому что я подумал, что он возьмёт деньги и исчезнет. Однако, моё доверие быстро восстановилось. Большой Сэм оказался не просто шофёром - он также стал и нашим финансовым консультантом. Везде, где мы были в тот день, он проверял, что мы платим разумную цену за сувениры и отгонял попрошаек и мутных уличных торговцев.
В течение дня мы ходили по туристическим местам, катались на лодке, ездили по сельской местности и посещали местные развлечения. По ночам можно было пройтись по барам или дискотекам, или посмотреть американское кино с субтитрами. Несколько раз Большой Сэм возил нас в уединённые рестораны, чтобы встретиться с друзьями Молли и Уве. Дополнительным плюсом было то, что где бы мы ни были и что бы мы ни делали, Сэм, Молли и Уве редко говорили на своём родном языке - знак внимания, благодаря которому мы с Лэнделлом ощущали себя участниками всего происходящего. Их отношение и профессионализм позволили нам чувствовать себя особыми гостями, но заодно пришлось и развязать кошелёк.
Я приехал в Бангкок, имея при себе 500 долларов, но за 5 дней эти деньги почти разошлись. Не намереваясь ограничивать свою расточительность в остаток отпуска, я связался с местным Красным Крестом и отправил домой телеграмму, запросив ещё 100 долларов. Красный Крест сообщил моим родителям, что деньги нужны мне на пропитание и кров. Мои родители им поверили. Спустя 12 часов деньги поступили и я с радостью промотал их на Молли так же, как и все предыдущие.
Моя неделя в Бангкоке была отпуском, который я не забуду никогда. Теперь я понимал, почему Лэнделл вернулся туда снова. Настроение тайцев резко контрастировало с настроем жителей Вьетнама, потому что ничто не висело над ними, подавляя их дух. Они не испытывали горя от разлуки с любимыми, уехавшими подальше от войны, там не было потоков беженцев и им не грозили террористы. Экономика Таиланда кипела, американцев там любили, и правительство было стабильным. В итоге, я уехал из Таиланда, укрепив своё уважение к азиатским народам.
Не было ни грусти, ни эмоциональной привязанности, когда пришло время нам с Молли прощаться, пусть даже мне и казалось, что наши отношения стали чем-то большим, чем просто успешное бизнес-мероприятие. Но любой джи-ай, кому довелось провести такой отпуск, без сомнения, чувствовал то же самое. Так или иначе, когда я вернулся во Вьетнам, я порекомендовал Бангкок всем, кто планировал ехать в отпуск. Я также дал понять, что их поездка будет неполной без визита в сауну Сюзи и массажа от номера 21 - Молли.

Глава 14. Последний отсчёт к свободе

Моё возвращение во Вьетнам из Бангкока оказалось куда менее угнетающим, чем моё предыдущее возвращение из отпуска на Гавайях, особенно потому, что мой срок службы сократился до каких-то двадцати пяти дней. Теперь запросто можно было до самого дома не обращать внимания на войну. К тому же прошёл слух, что старослужащих будут отправлять домой раньше на десять дней. Армия уже использовала досрочное убытие домой как уловку, чтобы получить общественную поддержку, так что если слух оказался бы правдой, то я бы его приветствовал от всей души.
Я прибыл в Кэмп-Эванс в бодром расположении духа, однако я всё ещё находился в армии, и Топ Бойс был тут как тут, чтобы мне об этом напомнить. Как обычно, он был разозлён. На этот раз из-за того, что я растянул положенные десять дней на отпуск и дорогу в шестнадцать дней отсутствия.
- Так, так, кто это тут у нас? - начал он саркастически, - Блудный унтер-офицер вернулся. Я вас ждал стафф-сержант Викник.
- Стафф-сержант? Я? - я просто не верил своим ушам.
- Точно. Армия прокололась и повысила тебя в твоё отсутствие. Это значит, что ты можешь провести остаток службы взводным сержантом у лейтенанта Крамера.

Новость обрушилась на меня, словно тонна кирпичей.
- Минуточку, Топ! Что случилось с Уэйкфилдом?
- Он уехал домой по срочному вызову, так что мы его больше не увидим. А теперь собирай своё барахло, потому что завтра ты едешь в поле.
- Пожалуйста, не отправляйте меня! - застонал я, не вполне уверенный, что он говорит о моей отправке в поле серьёзно, - В поле от меня не будет толку. Я уже вышел за грань. Я больше не хочу воевать. Я уже слишком много прослужил для этого дерьма. Вы не можете найти мне работу здесь, в тылу? Я буду делать всё, что угодно.

Он несколько минут рассматривал меня, а потом хитро улыбнулся.
- Я терпеть не могу, когда взрослый человек что-то выпрашивает, так что для тебя сделаю исключение. Ты можешь остаться и работать у меня, но если ты хоть раз вякнешь насчёт назначенной тебе работы, твоя задница поедет обратно в поле, даже если мне придётся тащить её туда лично!
- Окей, Топ, - усмехнулся я, - Просто скажите, что мне нужно сделать?

Он ответил не сразу, как будто смакуя этот момент. Затем он склонился ко мне, чтобы особо подчеркнуть моё новое задание.
- Каждое утро ты организуешь уборку мусора по всей территории батальона. Это означает вокруг вертолётной площадки и вдоль линии укреплений. Ты также составишь график дежурств в столовой и реестр личного состава, способного к выполнению заданий, поступающих из штаба батальона.
- С этим я могу управиться, - кивнул я, думая, что он закончил. Дело сделано, так я думал про себя. Раз плюнуть.
- Так просто ты не отвертишься, - ухмыльнулся он, - Самым важным твоим заданием будет лично вычистить батальонные сортиры и поддерживать в них чистоту. Это значит - и сортиры рядового состава и офицерские. Каждый заслуживает приличного места, чтобы посрать, так что я рассчитываю, что благодаря тебе туалетами можно будет гордиться. Есть вопросы?
- Нет, Топ, - ответил я подавленно. Я чувствовал облегчение из-за того, что остаюсь в тылу, но ещё не вполне понимал, во что впутываюсь. Мне виделась ирония судьбы в том, что я сжигал дерьмо, когда прибыл во Вьетнам и сжигаю дерьмо, покидая его. По крайней мере, это безопаснее, чем когда по мне стреляют.

График дежурств и сборка мусора не требовали особых усилий, но вот сортиры - другое дело. Помещения находились в ужасающем состоянии. Никто ничего не чистил и не ремонтировал уже целый месяц. Бочки с говном переполнялись, на полу валялись газеты и журналы, ширмы на окнах были изорваны и кое-где не хватало туалетных сидушек.
Ремонт занял несколько дней, потому что в наличии не было стройматериалов, отчего мне пришлось присвоить кое-что из разных сортиров по всему Кэмп-Эвансу. Должно быть, я выглядел особенно впечатляюще, когда тащил краденые туалетные сидушки. Также я отрывал доски и ширмы от незанятых бараков и позаимствовал свежие журналы из передвижной библиотеки во время одного из её еженедельных визитов.
Закончив ремонт, я легко вошёл в ежедневный режим и обнаружил, что жизнь сжигателя дерьма вовсе не так плоха. По вечерам я был свободен, что давало мне кучу времени, чтобы проводить его с Силигом. Он, впрочем, глядел в будущее совсем не так оптимистично, как я. Раны Силига почти зажили, что означало, что он скоро вернётся в поле, и он этому совсем не радовался.
- Мне осталось 40 дней, - пожаловался Силиг, - но это недостаточно мало, чтобы я оставался в тылу. Думаю, что я смогу пережить возвращение в поле, но меня воротит от мысли находиться там вместе с Крамером. Это он виноват, что нас с Сайнером ранило. Если Крамер сделает ещё одну глупость, то я его, наверно, сам застрелю!
- Не надо мыслить так радикально, - рассмеялся я, не обращая внимания на его пустые угрозы, - Смотри на вещи с хорошей стороны, раз Уэйкфилд уехал, ты становишься новым взводным сержантом. Это даст тебе право голоса в принятии решений.
- Возможно, - проворчал он, - Но мне хотелось бы, чтобы вы с Сайнером тоже были там и помогли мне.
- Давай возьмём по пиву, - сказал я, не желая, чтобы мне напоминали об отъезде Сайнера и о том, как я бросил взвод, - Меня тошнит от разговоров в Крамере.
- Да, - пробормотал Силиг, - Нахуй. Это неважно.

Дни отлетали, а Топ всё искал для меня работу, которая стала бы окончательным возмездием прежде, чем я выскользнул бы из его лап навсегда. К моему огорчению, его упорство окупилось.
- Ты знаешь, что это? - спросил он, помахивая передо мной печатным бланком, - Это акт о передаче военного арестанта под твою ответственность. Я хочу, чтобы ты полетел в Да Нанг и отконвоировал его сюда, в Кэмп-Эванс, чтобы его поставили перед трибуналом.
- Уф... Окей... А что он сделал? - выдавил из себя, задаваясь вопросом, был ли этот арестант безобидным дурачком или закоренелым убийцей сержантов, - Я знаю этого парня?
- Его зовут рядовой Лерой Клифтон, и он находился в самоволке почти целый год. Этот тупой говнюк жил с вьетнамкой, и его поймали морпехи. Его держат под замком на 524-м квартирмейстерском складе.
- А почему его не может привезти военная полиция? - спросил я.
- Потому что, - объявил Топ с ехидной усмешкой, - это именно та работа, за выполнение которой тебе платят, как штаб-сержанту. А теперь вали в оружейную и выпиши себе пистолет 45-го калибра и наручники. Я жду тебя вместе с Клифтоном завтра днём.
- Окей, - уверенно кивнул я, - Увидимся завтра.

Задание выглядело довольно простым. Я вообразил, что рядовой Клифтон был слабохарактерным солдатом, который эмоционально привязался к вьетнамке и остался с ней, чтобы они могли заново наладить свою жизнь. Или же он ушёл в самоволку, чтобы сбежать от войны, но устал прятаться и теперь готов принять наказание. Что бы там ни было, я решил, что Клифтон - просто незадачливый дурачок, которого армия загнала в красные флажки, и моё конвоирование станет просто формальностью.
Вечером того же дня я прибыл на 524-й квартирмейстерский склад, расположенный посередине обширной авибазы Да Нанг. Расположение морпехов, состоявшее всего из восьми бараков, двух складских строений, деревянного здания штаба и маленькой столовой, казалось крошечным на фоне окружавшего его военного мегаполиса. Грунтовая дорожка кружила между бараков и вела к автопарку, где стояли несколько джипов и грузовиков. Я подумал, что странно не видеть там ни укреплений, ни огневых позиций.
Войдя в помещение, я даже толком не успел поздороваться, как меня приветствовал странно оживлённый 2-й лейтенант. Он держался так легкомысленно, что так и не заметил, что я ему не отсалютовал. Должно быть, низко висящий у меня на бедре 45-й и прицепленные к ремню наручники навели его на мысль, что я - суровый парень, вызывающий неоспоримое уважение.
- Привет, сарж! - сказал он с глупой улыбкой, - Я лейтенант Батч Рейнгольц. Ты за Клифтоном?
- Точно, - официально кивнул я, пытаясь играть роль охотника за головами, - Я планирую, что мы отправимся завтра утром. Я могу сейчас на него взглянуть?
- Конечно, вот сюда, - он указал пальцем, когда мы вышли. Затем он с гордостью похвалился: - Я первый раз командую.
- В самом деле? - заметил я, стараясь не смеяться, глядя на его отглаженную форму и стрижку ёжиком, - Я бы никогда не подумал.
- Ну да, всё расположение под моей ответственностью.
- Должно быть, тяжело тут вести дела, - добавил я, размышляя, не прибыл ли Рейнгольц во Вьетнам тем же утром, - Чем ваше подразделение занимается?
- Мы - хозяйственная часть у морпехов, которые живут на авиабазе. У нас есть водители, грузчики, повара, связисты, все кто угодно.
- А зачем вам тогда тюрьма?
- Это на самом деле не тюрьма. Это просто временная камера для дебоширов и преступников.
- Преступников? - переспросил я саркастически, - Вы хотите сказать, что вы уже осудили Клифтона и нашли его виновным?

Рейнгольц был явно смущён, но ничего не ответил.
Когда мы завернули за угол, меня потряс вид их тюремной камеры. Это был металлический грузовой контейнер со словами "Большой дом", аккуратно выведенными краской над дверью. Поперёк грубо прорезанного окна были наварены стальные прутья, а дверь запирал большой висячий замок. Единственным удобством было расположение в тени, но всё равно днём температура внутри должна была превосходить человеческие возможности. Я заглянул в этот тёмный ящик, но увидел лишь ряд белых зубов, вывернутые ноздри и пару глаз, злобно глядевших на меня. Рядовой Клифтон был самым здоровым негром, что я когда-либо видел.
- Я так и думал, что они пришлют за мной белого, но только не такого задохлика, - засмеялся Клифтон, не спеша подойдя к окну, - Сдаётся мне, в армии не хватает засранцев, которым надоело жить. Я тебе сразу говорю - только я отсюда выйду, я задушу тебя твоими наручниками и застрелю из твоей же пушки.

Как я ни пытался, но не мог проглотить огромный ком, застрявший у меня в глотке.
"Вот дерьмо, я влип", - подумал я про себя, - "Клифтон - не какой-нибудь бедный дурачок, сожалеющий о неверном решении сбежать в самоволку. Он прожжённый преступник, которому нечего терять".
Я вполне отчётливо осознавал, что если он хотя бы отдалённо заподозрит, что я его боюсь, то я буду всё равно что мёртв. Мне надо было срочно сделать что-то, чтобы он дважды подумал, прежде, чем попытаться меня убить. И я затеял своё последнее абсурдное представление.
- Хе-хе-хе, - оскалился я, глядя на него демоническим взглядом, - Давай, кусок дерьма, помоги спасти армию от возни с тобой, - тут я вытащил свой 45-й из кобуры и покачал его в руке, - видишь ли, малыш, за свою службу я убил немало гуков, но ещё ни одного ниггера. Если будешь меня доёбывать, то станешь первым. Хе-хе-хе.

Глаза Клифтона сузились, он медленно отошёл и молча сел в углу. Я одарил его смертоносным взглядом и поскорее ушёл, сопровождаемый лейтенантом Рейнгольцем.
- Сержант, - спросил он недоверчиво, - Вы ведь не собираетесь его на самом деле застрелить, да?
- Вам лучше думать, что я его застрелю, - закричал я так, чтобы Клифтон мог меня услышать, - Я не позволю какому-то ёбаному ниггеру испортить мне послужной список. Либо он поедет в Кэмп-Эванс добровольно, либо его отправят в мешке. Выбор за ним.

Лейтенант остановился, не зная, что ему делать. Я шагал дальше, не оглянувшись. Скрывшись из виду, я прислонился к дереву, дрожа с головы до ног от мысли, что это, по-видимому, мой последний день на Земле. Я оплакивал своё задание и вполголоса проклинал Топа, когда подошёл ротный клерк.
- Прошу прощения, сержант, - заговорил он боязливо, - Вам нужна койка на ночь?

Я кивнул, глядя в сторону, чтобы скрыть свой страх. Пока мы шли к унтер-офицерскому бараку, клерк не сводил с меня глаз.
- Я снова прощу прощения, но могу спросить, сколько вам лет? Я к тому, что вы довольно молодо выглядите для стафф-сержанта. У вас есть высокопоставленный родственник, который помог вам с продвижением?
- Мне 21, - ответил я, смеясь про себя и одновременно думая, что до 22 я могу и не дожить, - Меня никто не прикрывает и это моё задание тому подтверждение.
- Серьёзно? Вам всего 21? В морской пехоте дослужиться до капрала довольно трудно. Вы, должно быть, реально крутой.
- Я не особенно крутой. Мне просто повезло, - небрежно бросил я, - В пехоте иногда бывает несложно получить звание.
- Почему бы вам не остаться на ночь у нас, у пеонов? Если вы разместитесь у унтеров, то вокруг вас будут одни лайферы, которые всю ночь сидят и вспоминают старые добрые деньки во время Корейской войны.

Приглашение пришлось мне по душе и я решил, что мне стоило бы провести ночь среди людей, с которыми мне будет комфортнее. Поскольку делать было больше нечего, мы играли в карты, дули пиво и прикалывались над лейтенантом Рейнгольцем. Когда всё утихло, я уснул, выдумывая различные способы сковать Клифтона: левую руку к правой щиколотке или правую руку к левой щиколотке. Были бы у меня ещё одни наручники, я бы применил оба способа.
Перед самым рассветом наш сон был нарушен свистом, криком и беготнёй. Поначалу я подумал, что на нас напали враги, но, когда суматоха утихла, я, к своему восторгу, узнал, что Клифтон сбежал!
Какое облегчение! Я едва мог сохранять спокойное лицо, потому что был уверен, что Клифтон с удовольствием убил бы меня. Я не спрашивал, каким образом он выбрался и мне до этого не было дела. Я подозревал, что лейтенант Рейнгольц поверил, что я серьёзно говорил о намерении застрелить Клифтона и сам дал ему сбежать, потому что гибель заключённого могла бы бросить на него тень. Или так, или же сам Клифтон поверил, что я достаточно ненормальный, чтобы убить его и смылся, чтобы спастись.
Я немедленно связался с Топом, чтобы сообщить ему о побеге Клифтона. Он высказался в смысле, что кое-кто ничего не может сделать нормально. После того, как я поблагодарил его за тёплые слова, Топ приказал мне помочь морпехам искать Клифтона. Я согласился, но не собирался что-либо делать. Если бы Клифтон нашёлся, я снова оказался бы в опасности. Вместо этого я потратил почти 2 дня на то, что пил пиво в клубе для сержантов, рассудив, что это последнее место, где Клифтон может показаться. Я не знаю, нашли ли его в конце концов, и знать мне этого не хочется.
Когда я вернулся в Кэмп-Эванс, Топ дожидался меня со своим обычным суровым взглядом.
- Штаб-сержант Викник, - начал он свою лекцию, - никогда за время своей службы я не видел никого, кто отлынивал бы от дел и тратил время так, как ты. Ты проебал все задания, и каждый раз находил способ превратить их в нерабочее время. Ты разосрался со всеми моими сержантами и выводил из себя всех лейтенантов, у которых служил, и всё это время знал, что у тебя есть способности стать образцовым унтер-офицером! Что ты можешь сказать в свою защиту?
- Я просто исполняю свою работу, - пожал я плечами без тени шутки, - Пытаюсь спасать жизни.
- Ну что же, твоя работа выполнена, - рассмеялся он, похлопав меня по плечу.

Топ смеётся? К чему бы это, задумался я.
- Пока ты находился в Да Нанг, якобы разыскивая Клифтона, армия оказала нам обоим услугу. Они сдвинули твою дату отъезда на 9 дней. Так что ты можешь начать чистить снаряжение и сдавать его на склад.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать.
- Так точно, сэр, Топ! - воскликнул я, что было сил. Я был вне себя от радости. Лишь несколько дней отделяли меня от свободы.
- Ещё кое-что, - добавил Топ, - Поскольку ты так ловко управился с сортирами, теперь ты продолжишь, как наставник. Завтра ты начнёшь обучать ходячих раненых, чтобы они могли продолжить дело после твоего отъезда.
- Топ, я сделаю всё, что прикажете! Я супер-старичок!

Время больше не тянулось, бремя войны свалилось с плеч. Раньше я много раз с завистью смотрел, как уезжают домой другие джи-ай, и теперь, когда уже почти настал мой черёд, мне казалось справедливым рассматривать остаток своих дней службы, как военное недоразумение. Желая закончить свою командировку символическим финальным жестом презрения к лайферам, я не спеша выбрал авторитет для оспаривания. Моей ни о чём не подозревающей жертвой стал новенький 2-й лейтенант, только что прибывший в батальон. Когда мы с ним случайно повстречались, я поздоровался с ним, подмигнув и улыбнувшись:
- Здорово, Уилсон, - сказал я ему приветливо, как будто мы были старыми приятелями.

Он опешил.
- Отставить, сержант! - скомандовал он, - Что это такое? Где воинское приветствие?
- Воинское приветствие? - переспросил я, как будто его вопрос не имел смысла, - У меня такого нет.
- Что значит "нет"? Военные правила поведения требуют выполнения воинского приветствия, когда военнослужащий приближается к офицеру! Вы должны выполнить воинское приветствие или получите взыскание!

Небольшая компания стоявших неподалёку солдат с любопытством глядела, что будет дальше.
- Лейтенант, - пояснил я, - Кэмп-Эванс расположен в одном из самых опасных районов Южного Вьетнама. Противник всё сильнее терроризирует местных жителей, живущих прямо за нашими воротами. Возможно, что в эту самую минуту за нами наблюдает снайпер ВК, и воинское приветствие сделает вас мишенью, потому что офицер - более крупная добыча, чем рядовой. Так что на самом деле, не выполнив приветствия, я, возможно, спас вашу жизнь.

Мы зависли в патовой ситуации, пока Уилсон не склонился ко мне и не прошептал:
- Мне плевать. Мне необходимо поддерживать свой авторитет перед наблюдающими за нами солдатами. Просто исполняйте, что положено.
- Так точно, сэр! - ответил я, вытянулся по стойке "смирно" и отдал ему честь левой рукой.
- Вот это другое дело, сержант, - кивнул он, не заметив, или не желая замечать, что по военным стандартам только что понёс оскорбление.

В горах заканчивался сезон дождей и нашу роту отправили помогать строить новую базу огневой поддержки на севере долины А Шау близ лаосской границы. Из долины приходили зловещие новости. Новая база, под названием "Рипкорд", страдала от миномётных обстрелов, снайперского огня, ночных атак и засад прямо за проволочными заграждениями. И хотя нападения были разрозненными и неорганизованными, постоянное присутствие СВА усиливало мрачность и враждебность А Шау. Бои вокруг огневой базы "Рипкорд" длились 134 дня и стали самой дорогостоящей, если считать в жизнях, операцией США за весь 1970 год.
По мере роста потерь, некоторые джи-ай добавили войне ещё одну безобразную сторону под названием "фраггинг". Это означало моментальное и анонимное убийство ганг-хо командиров, которые без нужды рисковали жизнями своих подчинённых. Оружием служили ручные гранаты, потому что выстрел оставлял доказательство в виде пули. К счастью, "фраггинг" случался чрезвычайно редко, потому что большинство джи-ай служили под началом грамотных офицеров. Но теперь "фраггинг" замышлялся в моём собственном взводе. Военнослужащий моего бывшего отделения, специалист Майк Пердью, приехал в Кэмп-Эванс, чтобы пройти комиссию, и решил поделиться своим планом со мной.
- Сержант Викник, - начал он серьёзно, - Мне надо с вами поговорить.
- Эй, Пердью, - улыбнулся я, - Чего ты такой мрачный? Завтра ты уже будешь сержантом, командующим своим собственным отделением. Ну, каково чувствовать себя такой важной фигурой?
- Не спрашивай, мне это вообще не нужно. Слишком много ответственности - командовать отделением. Я не знаю, будут ли парни меня слушаться.
- Это всё хуйня, - ответил я резко, разочарованный его настроем, - Я справился, значит, и ты тоже справишься. Иногда бывает сложно командовать, но если ты не примешь повышение, то это место займёт какой-нибудь мудак, и тебе придётся ему подчиняться. Ты этого хочешь?
- Нет, конечно, нет, - вздохнул Пердью, глядя в сторону гор, - Главная проблема в лейтенанте Крамере. Поскольку ты ушёл из взвода, он начал чудить ещё больше, чем раньше. Он таскает с собой эту колоду пиковых тузов, чтобы класть их на убитых и постоянно говорит, что надо вступить в бой, чтобы заслужить пару медалей. Я боюсь, что из-за него кого-нибудь убьют.
- Святое дерьмо, - прошипел я, не веря ушам, - Я же говорил Крамеру выбросить эту колоду ещё в октябре, а теперь он говорит про медали? Нельзя терять времени, договоритесь с Силигом, чтобы когда он вернётся в поле, у вас уже был бы надёжный план по обработке Крамера. Так, как мы действовали раньше.
- И куда это вас завело? - спросил он, - Вы постоянно влипали в неприятности, потому что всё, что вы пытались делать, провалилось. Я не буду ждать Силига. Как только я вернусь в джунгли, Крамеру конец.
- В самом деле? Что ты собираешься сделать такого нового?
- Я собираюсь его убить, - ответил он мягко, но с мрачной решимостью.

Я не был уверен, что верно его расслышал. Но это было так. Я предположил, что он шутит.
- Так чего ты хочешь от меня? - рассмеялся я, - Моего разрешения?
- Нет. После всего, что ты прошёл, ты заслуживаешь права знать, что произойдёт.

Несколько секунд я в упор смотрел на Пердью. Он говорил серьёзно. С одной стороны, я был в смятении, потому что его радикальное решение было тем, о чём я никогда не думал. С другой стороны, было лишь вопросом времени, что Крамер доведёт кого-нибудь до такой крайней меры.
- Тебе надо остыть, Пердью, - заговорил я наставительно, - Фраггинг - это не тот метод, которым надо действовать. Тебе надо будет найти другой способ избавиться от Крамера.
- Вот что, сарж, - сказал он, глядя мне в глаза, - Я могу это сделать, потому что я смогу это пережить. Когда там были Сайнер, Силиг и ты, мы были в безопасности от бредней Крамера. Но теперь взвод не будет его терпеть, пара новичков уже поговаривает насчёт того, чтобы ликвидировать Крамера, но они, скорее всего, всё провалят. Я сделаю все так, что это будет выглядеть, как гибель в бою.

Я был шокирован столь повседневным подходом к убийству. И хотя Крамер был достаточно туп, чтобы вляпаться и погибнуть, вместе с ним мог пострадать кто-нибудь ещё. Мне не нравилась такая перспектива, но я начинал понимать, что устранение Крамера могло быть оправдано, как мера по спасению жизней. Я подумал насчёт того, чтобы пригрозить разгласить их план, но Пердью каким-то образом знал, что я этого не сделаю.
- Делай, что хочешь, - предупредил я Пердью, надеясь, что он передумает, - Но не занимайтесь этой хуйнёй, пока я ещё во Вьетнаме. Мне осталось всего 2 дня, и ни для кого не секрет, что я ненавижу Крамера. Если он окажется убит, в армии могут подумать, что я в этом замешан, и я застряну здесь, пока не отмоюсь. Если так выйдет и я пробуду здесь лишнего, то я тебя найду и надеру тебе задницу, даже если это займёт всю оставшуюся жизнь.

Пердью кивнул и пошёл прочь. Вот так.
Я не знал, что мне думать. Окончание моей командировки должно было быть торжественным, а не окружённым смертями и планами убийств. Боже, как я ненавидел это место.
Я так никогда и не узнал, выжил ли Крамер, и дела мне до этого не было. Для меня моя часть войны закончилась.

Глава 15. Едем, едем...

То утро было похоже на множество других. Дождь сыпал крупными тяжёлыми каплями воды, которая пропитывала всё и всех. Но это ничего не значило, потому что тот день должен был стать первым днём моего совершенно нового приключения: я ехал домой.
Последним официальным действием, которое каждый пехотинец выполнял перед тем, как покинуть Вьетнам, была тщательная чистка его винтовки М-16. Это занятие стало для меня привычным делом, но к тому времени, протаскав винтовку в течение целого года войны, я почувствовал себя неестественно привязанным к ней. Мне хотелось, чтобы будущий владелец понимал, что это винтовка для меня значила, так что я привязал к стволу короткую записку, гласившую: "Эта М-16 побывала на вершине Гамбургер-Хилл и на дне долины А Шау. Она выжила в ДМЗ и на рисовых полях Фонг Дьен. Позаботься об этом оружии и оно позаботится о тебе. Шт.с-т Артур Викник-мл."
Я никогда не думал, что расставание с орудием убийства будет удручать меня, но это было так.
Обычно, когда пехотинец едет домой, не бывает прощальных вечеринок, весёлых речей и трогательных прощаний, потому что единственные люди, которым есть до него дело, находятся в поле. Просто по совпадению, Силиг оказался единственным моим другом в Кэмп-Эвансе, потому что он ещё не оправился от своих ранений в задницу. Единственным официальным напутствием, что я получил, стало жёсткое рукопожатие от Топа Бойеса, за которым последовало сухое замечание, не требующее ответа: "Спасибо, что заглянул".
Я был не единственным джи-ай, отправляющимся домой; ещё пятеро из Кэмп-Эванса уезжали вместе со мной. Мы вместе ждали грузовика, чтобы доехать до зоны высадки Салли, нашей первой остановки на пути. Было оскорбительно, что наша "автобусная остановка" была прямо рядом с сортиром, особенно потому, что нам пришлось ютиться внутри него, чтобы уберечься от дождя.
Силиг оставался рядом со мной, пока не приехал грузовик. Мы почти не разговаривали, мы не могли, потому что всё, что мы значили друг для друга, подходило к концу. Когда подъехал грузовик, мы пожали друг другу руки и обняли друг друга за плечи. Это было ещё одно горько-сладкое расставание, но я чувствовал страх, оставляя Силига. Когда Сайнера увозили в Японию, его легко было отпустить, потому что я знал, что он едет в безопасное место. С Силигом дело обстояло иначе; вскоре ему предстояло вернуться в поле и встретиться лицом к лицу с войной, не имея рядом надёжных друзей. Когда он, опустив голову, молча заковылял прочь, я понял, насколько личными стали наши отношения.
Больше я никогда его не видел.
Я сидел среди незнакомых джи-ай. Все тыловики, и, будучи пехотинцем, я не мог избавиться от чувства некоторого превосходства над ними. И хотя мы не были знакомы, наш пункт назначения можно было определить безошибочно: домой. У каждого из нас при себе был единственный необходимый для нашего путешествия багаж: большой запечатанный конверт, содержащий наши военные документы. У некоторых на коленях лежали вещмешки, а у других - умывальные принадлежности. Я был единственным, кто имел нечто необыкновенное - китайский карабин СКС. Они все пялились на него, но никто не пожелал спросить, как я его раздобыл.
Когда грузовик тронулся, моим последним впечатлением от Кэмп-Эванса стал вид, обрамлённый хлопающим брезентовым верхом грузовика и ржавым задним бортом. Мы проехали две мили по дороге, когда до меня дошло, что я не спросил у Силига его домашний адрес. Не то, что бы мне не было дела - мне просто хотелось забыть всё, связанное с Вьетнамом. Пожалуй, если не спрашивать, то будет легче уехать. Я знал, что буду скучать по своим друзьям, но никогда - по этому месту.
Пока грузовик грохотал по дороге, я уныло глазел на горы вдали. Меня охватило мрачное чувство. Я ощущал незримое присутствие погибших джи-ай, смерть некоторых из них я видел сам, других я даже не знаю, как запомнил. Мне пришло в голову, что в этом дьявольском месте должен был быть очень бурный загробный мир. Даже мысли об этом угнетали. В полевых условиях наши погибшие никогда не получали должного прощания вроде поминального обряда или похорон. Мы просто шагали дальше, каждый надеясь, что он не станет следующим. Их лица вспыхивали в моей памяти, словно траурная перекличка, но тут грузовик наскочил на кочку, резко возвратив мои мысли к дому.
Настроение в грузовике было приподнятым, но осторожным. Один джи-ай размышлял вслух, почему нас не отвезли к зоне Салли по воздуху, чтобы избежать мин и снайперов. И хотя за последнее время ни один грузовик не был атакован на Куок-Ло 1, его слова сдерживали наше ликование.
Мы прибыли на посадочную зону Салли без происшествий, и не было никакой нужды так спешить, чтобы туда добраться. Выполнив некоторые бумажные мелочи, мы провели остаток дня, ожидая, пока понемногу соберутся другие убывающие военнослужащие. Вскоре стало ясно, что нам предстоит провести ещё по крайней мере одну ночь во Вьетнаме.
Утром наша уезжающая группа, количеством около 35 человек, была доставлена на грузовиках в аэропорт Фу Бай. В терминале мы прошли сквозь жёлтую арку с надпись "Для убывающих и увольняемых". Я вспомнил, как с завистью смотрел на эту надпись во время прошлых поездок из Фу Бай, но вот она, наконец, стала предназначена для меня. Пока мы ждали, капеллан провёл краткую службу.
- Джентльмены, джентльмены, - вещал он, вы приближаетесь к концу долгого и трудного пути. И теперь, по милости Божией, вы отправляетесь домой. Ваша вера в господа нашего дала ему повод уберечь вас от вражеских пуль...

Пока капеллан жужжал, я отошёл в сторону, не желая больше его слушать. Его слова звучали слишком лицемерно. Я видел достаточно ужасов, чтобы приобрести уверенность в том, что бог не замышлял войны, не говоря уж о том, что он не занимал чью-либо сторону.
Когда капеллан закончил, мы погрузились в транспортный самолёт С-130, который должен был отвезти нас к нашей последней остановке во Вьетнаме, в 90-й батальон пополнения в заливе Камрань. Полёт длился час и ещё сорок шумных минут, но время проходило быстро, потому что наше воодушевление набирало обороты с каждым пройденным этапом убытия.
После приземления в Камрани нас отвезли на автобусах в состоящий из четырёх зданий комплекс, где было проведено собрание и окончательное оформление наших документов. Хотя с того времени, как я посетил это здание в прошлый раз, прошёл всего год, казалось, что прошли десятилетия. Однако атмосфера была знакомой. Небольшие группы растерянных новичков, подавленных своим невезением оказаться во Вьетнаме, глазели на нас с тем же самым трепетом, с каким я когда-то глядел на "старичков". Позади них, завершая сцену, к небу поднимался столб чёрного дыма от горящей бочки с дерьмом. Я понимающе улыбнулся.
Более 200 убывающих домой джи-ай со всего Вьетнама собирались в центре пополнений каждый день, и, хотя оформление было обычным лабиринтом форм для заполнения и длинных очередей, настроение было на удивление расслабленным и единодушным. В какой-то степени гордые собой, и имеющие все причины праздновать окончание командировки, мы всё же ещё не покинули Вьетнам, так что мы старались не делать ничего необдуманного, что могло бы задержать нашу отправку. Тем не менее, воодушевление светилось на лице каждого джи-ай. Взволнованно поглядывая на других солдат, я видел, что все они излучают одно и тоже беззвучное послание: "Наконец-то!"
После нескольких часов оформления нас отвезли автобусами в аэропорт и разместили в закрытой зоне в стороне от терминала. Нас поместили туда не для того, чтобы мы не могли сбежать, а чтобы безбилетники не попытались смешаться с нашей счастливой толпой уезжающих. В нашем узилище не было даже сортира, но мы не жаловались, потому что никому не хотелось пропустить сладкий звук вызова на посадку.
И вот этот миг настал. Великолепная серебряная Птица Свободы, Макдоннелл-Дуглас DC-8, спустился с неба и с рёвом промчался по посадочной полосе. Мы с трепетом следили, как самолёт, наверняка не подозревающий о своей важности и аудитории, проехал до конца полосы и затем величественно подрулил к нам, остановившись прямо перед нами. Никогда ещё этот символ американских технологий не значил для меня так много. Птица Свободы, ангел, сошедший с небес, прибыл, чтобы забрать меня домой.
Казалось, что это чересчур просто - всего лишь пройти и сесть в самолёт, но больше от нас ничего не требовалось. Когда мы шли по тармаку, тропический бриз обдал нас горячим, влажным воздухом - последнее напоминание о том, что мы оставляли позади. Когда я подошёл к трапу, аэронавигационные огни сюрреалистически замигали, и я вознёсся по ступеням, словно в кино.
Улыбающиеся круглоглазые стюардессы встречали нас у входа, направляя рядовых и сержантов в хвост, а офицеров в переднюю часть самолёта. Я с детским энтузиазмом плюхнулся на сиденье у окна, одна из стюардесс попросила меня отдать ей мой карабин СКС, чтобы они надёжно спрятали его на кухне. Я протянул ей карабин, осознав, насколько странно я, должно быть, выглядел, поднявшись с боевой винтовкой на борт гражданского самолёта.
Пока самолёт заполнялся, я глядел в окно на песчаные дюны Камрани, раздумывая, как такая красивая страна могла стать такой страшной. Тем временем, возбуждение на борту росло, и джи-ай начали праздник, выкрикивая словечки из нашего военного сленга. "Дембель!" было самым любимым, затем шло "Взлетай, одна пуля - и нам всем конец!". Другие кричали: "Горячая высадка!" и "Нахуй армию!".
Когда двигатели самолёта начали набирать обороты, наше ликование утихло до шёпота. Затем самолёт дёрнулся вперёд и медленно проехал к концу взлётной полосы, где развернулся и остановился. В эту минуту стихли все разговоры и время осязаемо остановилось, пока мы ждали разрешения на взлёт. Затем после мучительного ожидания, моторы взвыли сильнее и громче, и наступило то событие, о которым мы все так долго мечтали.
Пилот отпустил тормоз и самолёт устремился вперёд. Ускорение вдавило нас в спинки кресел. Грохот и вибрация отдавались всё громче и громче, и вот мы... ОТОРВАЛИСЬ ОТ ЗЕМЛИ! В момент отрыва все джи-ай издали боевой вопль, который заглушил шум двигателей. Когда мы выбрались из воздушного пространства Южного Вьетнама, солдаты возликовали от безумной радости. Для нас покинуть Вьетнам было всё равно что освободиться из тюрьмы, где находились за преступление, которого не совершали. Какое бы невезение ни привело нас туда, теперь мы были в безопасности от войны.
Когда оживление улеглось, командир экипажа объявил: "Джентльмены, вы провели год во Вьетнаме и, возможно, никогда его больше не увидите".
Новый взрыв ликования.
- Меня попросили сделать круг и дать вам возможность взглянуть на Вьетнам ещё раз.

Нашим общим ответом было единодушное "ИДИ НА-А-А-ХУ-У-УЙ!" После этого самолёт продолжил свой путь над Южно-Китайским морем.
После того, как самолёт набрал высоту, казначей в звании 1-го лейтенанта прошёл про проходу, обменивая ВПС на старые добрые американские баксы. Деньги казались нам старым другом, с которым мы давно не виделись. Пока шёл обмен, я пролистал своё личное дело, чтобы посмотреть, что армия обо мне думает. Дело состояло в основном из рутинных форм, кроме 15-го параграфа, несправедливо выписанного мне за сон на посту в самом начале службы. Документ, вместе со штрафом в 50 долларов, не был обработан, так что я вытащил его из папки и спустил в самолётный туалет.
После 6 часов полёта мы приземлились в аэропорту Ханеда в Токио, где мы дозаправились, поменяли экипаж и смогли размяться, хотя и не решались терять самолёт из виду. Через час мы снова были в воздухе, совершая 6000-мильный перелёт через Тихий океан. Настроение на борту было праздничным, но расслабленным, так что мне удалось несколько раз поспать. Странно, но стюардессы не показывались большую часть полёта, и выходили только чтобы раздать пищу. Нахальное поведение наиболее шумных джи-ай их явно пугало.
И хотя я понимал причину их бравады, но война привлекла к себе столько общественного внимания, что я задавался вопросом, что будет, когда я вернусь домой. Увижу ли я снова свою девушку? Ожидает ли моя семья и мои друзья, что я вернусь к гражданской жизни, как будто бы ничего особенного и не случилось? Или они будут думать, что я могу взбеситься от любой мелочи? Я знал, что в некотором смысле я сильно изменился. Целая жизнь чрезвычайных испытаний была втиснута в один год. Кто бы тут не поменялся? Я старался не думать о этом.
Джи-ай свободно бродили по всему самолёту, болтая обо всём на свете. Однако, большая часть разговоров сводилась к одному и тому же вопросу. Все были рады выбраться из Вьетнама, но раздосадованы тем, что впереди их ждали несколько месяцев службы в Штатах. Они по праву считали, что отдали дяде Сэму достаточно своего времени. Что касается меня, то я молча слушал их жалобы, в душе гордясь, что благодаря дополнительному времени, что я потратил на военную подготовку перед отправкой во Вьетнам, всего лишь несколько часов отделяли меня от гражданской жизни.
Когда день угас и настал вечер, от заката на высоте 30000 футов захватывало дух. Когда стало слишком темно, чтобы что-то разглядеть снаружи, большинство солдат разошлись по своим местам, чтобы поспать или почитать. Тем временем, под гул двигателей в темноте, я вообразил, что наш самолёт мог бы оказаться космическим кораблём, направляющимся к планете Земля. В конце концов, мы возвращались в Мир.
Через несколько часов наше спокойствие нарушило табло "ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ", что обозначило снижение к западному побережью Америки. Все быстро заняли свои места и молча пристегнулись. Стюардесса прошла по проходу и побрызгала инсектицидом, чтобы уничтожить экзотических насекомых, которых мы могли принести с собой.
- У нас что, мандавошки? - спросил чей-то голос.
- Это, наверно, "Агент Оранж", - прошептал кто-то ещё.

Командир экипажа нарушил тишину, объявив, что прямо перед нами береговая линия штата Вашингтон. Мы вытянули шеи к окнам, напрягая зрение в поисках первого за целый год проблеска родной земли. "Я вижу огни!" - внезапно воскликнул кто-то. Остальные присоединились: "Огни! Огни! Это большой Мир!" Целый шквал одобрительных возгласов подтвердил, что мы всего в нескольких секундах от приземления.
Командир экипажа снова заговорил: "Джентльмены, через несколько минут мы приземлимся на военно-воздушной базе Мак-Корд".
Новый взрыв восторга.
- Пожалуйста, оставайтесь на своих местах до полной остановки самолёта.
- Холодная зона высадки! - прозвучал одиночный выкрик, вызвав новую волну радости.

Когда самолёт снижался, в салоне вновь настала мрачная тишина. Все сидели неподвижно, пытаясь разобраться в мириадах чувств, заполонивших наши головы.
Затем, словно гигантский Феникс, наш DC-8 коснулся земли под грохот и скрежет колёс и вой реверсированных двигателей. Прежде, чем самолёт успел замедлиться до скорости маневрирования, разразился сумасшедший дом. Радость от приземления на американской земле ознаменовалась восторженными боевыми воплями, подброшенными в воздух кепи и хлопаньем гигиенических пакетов. Джи-ай бегали туда-сюда по проходу, влезали на кресла и топали ногами.
Грандиозность того, что мы пережили войну эмоционально переполнила некоторых из нас, и они сидели, улыбаясь с полными слёз глазами. Другие пожимали друг другу руки, обнимались или победоносно вскидывали вверх сжатые кулаки. Это было самое воодушевляющее событие, что мне когда-либо доводилось пережить. Мы не знали друг друга по именам, но, как ветераны войны, были тесно связаны, наслаждаясь этим мигом окончательного избавления.
- Джентльмены, джентльмены, - раздался из динамиков уверенный голос командира экипажа, - Это мой седьмой обратный рейс из Вьетнама и я никогда не устаю произносить эти слова: добро пожаловать домой.

Я знаю, что сделал это.
28 марта 1970 года, 19:25 по Тихоокеанскому времени. Наконец-то дома.

"После всего, что я пережил, я начал ненавидеть войну"
Дуайт Д. Эйзенхауэр

Эпилог

Существует расхожее выражение, родившееся во время Вьетнамской войны: "Ты никогда не жил до того дня, когда ты чуть не погиб. Для тех, кто воевал, жизнь имеет вкус, который не дано познать тем, кто жил в безопасности". Это высказывание подчёркивает особую общность и взгляды на жизнь, присущие ветеранам войн. Но оно также отражает и чувства тех, кто ждал дома, мрачное осознание хрупкости жизни, с которой познакомились и солдаты и гражданские. Ил те и другие узнали, что цена защиты нашей свободы, или свободы угнетённых, включает себя высшую цену самой жизни.
Мы не должны спорить о том, была ли эта война правой или неправой. Эти лишь скроет смысл жертвования человеческой жизни. Любой, кто погибает на службе своей стране, заслуживает нашего глубочайшего уважения и благодарности. Для этого мы существуем, как народ, как общество, как семья и как друзья, и отправляем мужчин и женщин на войну, полностью осознавая возможные последствия.
Большинство джи-ай прибывали во Вьетнам мальчиками, и покидали его мужчинами. Целая жизнь испытаний, втиснутая в один год, похитила нашу юность и многих из нас оставила эмоционально израненными. Тем не менее, служба на войне рядом с этими отважными молодыми людьми стала уникальным опытом, который создал между нами узы, понятные лишь тем, "кто был там".
Ещё когда я находился во Вьетнаме, мне доводилось читать истории и слышать слухи о том, насколько скверно относятся к джи-ай после их возвращения домой. В итоге многие джи-ай предпочитали вернуться под покровом темноты, стараясь как можно быстрее скрыть свой военный вид, прежде, чем посетить привычные места. Я считал, что это отдельные случаи, и такое никоим образом не возможно в моём родном штате Коннектикут.
Я прибыл в международный аэропорт Брэдли в форме, на груди планки с ленточками за участие в кампаниях, и меня прямо раздувало от гордости, подобающей солдату, возвращающемуся с войны. Я сидел в обширном зале ожидания, ожидая, пока соберутся остальные пассажиры. Я был единственным солдатом в помещении. По мере того, как зал заполнялся, свободные сиденья возле меня оставались незанятыми, пока, в конце концов, люди не начали стоять вдоль стен, лишь бы не садиться рядом со мной. В помещении стояла мрачная тишина, и все нервно переглядывались. Я был в центре внимания и до меня внезапно дошло, что всё, что я слышал, было правдой: на ветеранов Вьетнама смотрели, как на зачумлённых. И хотя мне не плевали вслед и не проклинали, эта изоляция в аэропорту выглядела, по крайней мере для меня, ещё более красноречиво. Возвращаясь с войны, я был точно таким же одиноким и уязвимым, как в тот раз, когда отправился воевать! Я был расстроен и разочарован, что подобное отношение к возвращающимся джи-ай стало типичным примером нашего общенародного отречения.
К счастью, остаток моего пути домой прошёл куда лучше. После того, как армия отпустила меня на 9 дней раньше, я решил не сообщать родителям, что уезжаю из Вьетнама досрочно. Я думал, что событие получится более памятным для всех, если я преподнесу им сюрприз, неожиданно войдя в двери. Как оказалось, сюрприз получился для всех нас.
Мой двоюродный брат Дональд тайно встретил меня в аэропорту и по пути домой мы выдумывали, как мне обставить своё прибытие. Когда мы подъехали к моему дому, то он оказался заперт и в доме никого не было! Моя семья поехала в соседний штат, и они должны были вернуться лишь поздно вечером! Не зная, что делать дальше, я решил снять с себя свою военную форму и переодеться в гражданское. Ключей у меня не было, так что единственным способом пробраться в дом было влезть через незапертое окно. Когда я оказалась внутри, меня охватило долгожданное тёплое чувство - я действительно дома! Я с любовью обследовал знакомую обстановку и был счастлив, обнаружив, что ничего не изменилось - даже одежда в моём шкафу лежала так, как я её оставил. Единственным новым предметом была висящая на стене в кухне карта Южного Вьетнама, на ней были отмечены все места, которые я упоминал в письмах. Мне по-прежнему хотелось оставить свой приезд тайной, так что я решил переночевать у Дональда. Я постарался ничего не трогать и не оставлять следов, что в доме кто-то побывал.
Вскоре после полуночи мои усталые родители вернулись домой, и моя мама внезапно объявила: "Арти вернулся! Он уже дома!".
Была ли ли это материнская интуиция, или нет, но она как-то определила моё присутствие. Зная, что я должен был вернуться самое ранее через неделю, мой отец от этих слов рассмеялся и сказал маме, что она просто устала от дороги. Она настаивала,что я прячусь где-то в доме, и позвала меня, чтобы я вышел. Не получив ответа, она начала искать во всех комнатах. Проверив в чулане, под кроватями и даже на чердаке, мама, наконец, сдалась и согласилась, что меня дома нет, но ей не удавалось избавиться от ощущения, что я где-то рядом.
Её поступок взвинтил нервы всей семье. И хотя никто ничего не сказал, у всех было мрачное ощущение, что я все же приходил домой - но не во плоти. Они начали беспокоиться, что я, возможно, погиб и мой дух вернулся, чтобы попрощаться. Ночь оказалась бессонной.
Рано следующим утром Дональд позвонил моим родителям, чтобы убедиться, что все уже проснулись, потому что он хотел им "кое-что показать". Когда я триумфально вошёл в двери, мой отец, сестра и брат уставились на меня, не произнеся ни слова.
- Привет! - радостно воскликнул я, но меня тут же смутило их молчание и взгляды, которыми они обменялись, вспомнив мамины слова предыдущим вечером.
- Что с вами такое? - спросил я, заметив, что мамы нет в комнате, - Эй, где мама?
- Она ещё спит, - выдавил мой отец, запинаясь, и указал взглядом дальше по коридору.

В ту секунду, когда я вошёл в мамину комнату, её глаза открылись, и она повернула голову, как будто заранее ждала меня.
- Мама, я дома, - почти прошептал я.

Мама мягко ответила:
- Я знаю. Ты был здесь вчера вечером.

Прежде, чем я успел спросить, откуда она знает, мама заключила меня в объятия, чтобы убедиться, что я настоящий. Она расплакалась и слезы покатились по её лицу.
- Я знала, что с тобой всё хорошо. Я знала это всё время.

Так что, хоть я случайно и подарил родителям лишнюю тревожную ночь, целый год мучительных ожиданий для них закончился куда лучше, чем для 58209 других родителей, чьи сыновья и дочери служили во Вьетнаме.
Участие Америки в этой долгой, печальной войне становилось всё более запутанным и болезненным по мере того, как тянулась война. Когда наше присутствие официально закончилось 27 января 1973 года, не было ни парадов, ни торжественных встреч, ни памятников. Вся страна коллективно закрыла дверь и провалилась в состояние амнезии, предпочитая не видеть Вьетнама и не слышать о нём.
Более чем через 9 лет, несмотря на раскол в обществе, ветераны Вьетнама объединили свои средства, чтобы воздвигнуть Мемориал Ветеранов Вьетнама. Он был открыт 13 ноября 1982 года. Этот мраморный памятник, известный как "Стена" стал точкой опоры для залечивания ран, оставленных самой противоречивой для национального духа войной из всех, что когда-либо вела Америка.

Неприрожденные убийцы - Георгий Бойко - часть 1

Неприрожденные убийцы
Георгий Оперской
(Георгий Бойко - старший оперуполномоченный по особо важным делам 18 отдела УБОП. Из книги «Записки военнопленного» - «Бойко много рассказывал о себе и своей семье, и некоторые подробности его жизни стали для меня новостью. По образованию он оказался биологом, и какое-то время даже работал в школе учителем. Его родители участвовали в ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС, и он часто апеллировал к ним, критикуя мои взгляды, потому что его отец был евреем.»)
...
Ночной клуб «Apollo» (апрель 2006-го)

Разглядеть стрелка они не успели. Те, кто выжил, повторяли потом перед следователями и телекамерами: звук выстрела в тот момент показался им просто хлопком петарды. Понять, что именно случилось, никто из них не успел...

В четверг, 5 апреля 2006 года, в клубе «Apollo» проходила вечеринка для студентов Института связи имени Бонч-Бруевича. Расположен клуб ужасно неудобно. Вроде бы почти центр города, но район при этом пустынный, неудобный, как подъехать к клубу, совершенно непонятно, так что посетителей там не бывало даже и по выходным. А уж в будние дни «Apollo» стоял просто пустой. Чтобы хоть как-то выжить, каждый четверг хозяева клуба навострились проводить вечеринки для иностранных студентов. Не ахти что, но все-таки...
Негры и арабы считали место почти своим. Скидываясь, они покупали коктейли. Африканским студентам напиваться допьяна в «Apollo» было не по карману. Мятые русские рубли они подолгу вертели в своих черных пальцах, а потом все-таки протягивали купюру бармену, и тот смешивал для них какой-нибудь фирменный «аполловский» коктейль. От силы один за вечер. Вслед за неграми в клуб потянулись и некрасивые русские девушки из окрестных кварталов... а потом и не только из окрестных... екоторым девицам нравится встречаться с черными парнями, вы же знаете, как это бывает... а коктейль девицы могли позволить себе купить сами. Ну и плюс плата за вход. В общем, четверг свою кассу делал.
В тот четверг все было как обычно. Белый диджей крутил в руках свои черные виниловые пластинки. Черные парни кривлялись на танцполе и вскладчину покупали коктейли. Разбредаться навеселившиеся негры стали только под утро. Шестеро студентов Института связи имени Бонч-Бруевича вышли из «Apollo» приблизительно в 5:30 утра. Они закурили по сигарете, подняли воротники курток и, скрипя подошвами об апрельский снег, зашагали к метро.
От клуба до станции «Технологический институт» идти минут двадцать. Район этот настолько тихий, что пешехода и днем-то встретишь нечасто. А машины здесь и вообще почти не ездят. Негры шли прямо по проезжей части. Дойти они успели почти до пересечения 5-й Красноармейской с улицей Егорова. Впереди уже виднелся ярко освещенный Московский проспект.
Потом все вместе они услышали хлопок. Мишель Тонобиан, уроженец Берега Слоновой Кости, обернулся и успел разглядеть в арке силуэт стрелка. Парень стоял на одном колене и держал в руках винтовку. Мишель рванулся с места первым. Остальные побежали за ним. Понять, что громкий хлопок это не петарда, а выстрел, успели не все. Но когда Мишель побежал, остальные побежали за ним.
Они задыхались, рвались к спасительному углу и боялись оглянуться. Выстрела не было... все громко дышали, задыхались и сопели... но второго выстрела не было. Времени перезарядить винтовку и пальнуть им вслед стрелку бы хватило. Но стрелять второй раз он не стал.
Парни забежали за угол и остановились. Согнувшись, уперевшись ладонями в колени, они долго не могли отдышаться. Теперь их было всего пятеро. Кто-то один вернулся к перекрестку и заглянул за угол. Раскинув руки, будто распятый, на белом от снега асфальте лежал мертвый черный парень.
Почти напротив арки, из которой хлопнул выстрел, находится большое офисное здание. С обеих сторон от входа там висят камеры наружного наблюдения. Нацелены они на входные двери, но небольшой отрезок 5-й Красноармейской тоже попадал в кадр. Самого стрелка разглядеть на пленке потом так и не удалось. Зато остальное было видно довольно четко.
Пленку уже утром изъяла милиция. Никто не знает, как из милиции она попала к телевизионщикам. Но каждый раз, когда симпатичные тетки из новостей будут говорить про апрельское убийство, на экране станет появляться именно эта картинка. Шесть смутных силуэтов на зимней улице. Хлопок выстрела. Все бросаются врассыпную, а один остается, раскинув руки, лежать на асфальте.
Убитого звали Ланмпсар Самба. Для дикторов русских телеканалов имя оказалось почти непроизносимым. Правильно выговаривать его они научились только к концу недели. Двадцать восемь лет, уроженец Сенегала. В Петербург приехал в 1999-м. Планировал получить здесь второе высшее образование. Поступил в Институт связи имени Бонч-Бруевича. Успел доучиться до четвертого курса. Пуля попала ему в затылок. Смерть наступила мгновенно. ....
Самба был из хорошей семьи. В 1960-х его мама училась в Москве на филолога. Вернувшись в Сенегал, основала там первую кафедру славистики во всей Западной Африке. На том, чтобы сын продолжил учебу в России, настояла именно она. Сам Ланмпсар по-русски говорил тоже неплохо.
Сенегал — бывшая французская колония. Бедная, но не запредельно. Денег на обучение своих граждан в европейских вузах у правительства хватает.
На счета в русских банках были переведены соответствующие денежные суммы; Ланмпсар собрал необходимые справки и вылетел из Даккара в Москву, а оттуда поездом отправился в Петербург. В Петербурге он прожил почти шесть лет. До сессии ему оставалось всего два месяца, а потом — домой.
Домой увезли его долговязое черное тело. Пуля вошла ровно в то место, где шея переходит в затылок. Пробив нижнюю стенку черепа, пуля застряла внутри головы, однако оставлять ее там милицейские эксперты не стали. Пулю выковыряли из черепа, отмыли от присохших кусочков органики, пинцетом положили в полиэтиленовый пакетик, привесили на пакетик клеенчатую бирку с номером дела... Само уголовное дело по статье 105, часть 2, было возбуждено уже ранним утром 6 апреля 2006 года.

Выстрел грохнул около половины шестого утра. Ну, может быть, без двадцати шесть. Адмиралтейское РУВД от места происшествия находится в десяти минутах ходьбы. Заспанные дежурные милиционеры пешком дошли до лежащего на асфальте Самбы, выставили ограждение, начали обзванивать начальство. Приблизительно через час начальство начало подъезжать. В девятичасовых выпусках новостей о выстреле на Красноармейской уже сообщили каналы «НТВ» и «Россия». А к полудню об убийстве негра говорили уже все.
Оружие преступления было найдено сразу же. Стрелок пальнул в сторону проходящих студентов из-под арки дома № 26 по 5-й Красноармейской. Милиционеры зашли во двор этого дома, и первое, что увидели, — лежащую прямо посреди двора винтовку. Аккуратно почищенный, смазанный и завернутый в тряпочку ствол, из дула которого густо пахло только что хлопнувшим выстрелом. На деревянном цевье были выцарапаны свастика и надпись «White Power!» — «Власть белым!». В слове «white» писавший допустил грамматическую ошибку, но смысл надписи милицейскому начальству был все равно ясен. Когда почти в самом центре города из винтовок со свастиками отстреливают негров — это означает большие проблемы.
Утром заявление сделал исполняющий обязанности губернатора города Виктор Лобко. Госчиновника подняли с постели. Информации у него не было, да и какая может быть информация через три часа после выстрела? Единственное, что мог и. о., — успокоить горожан. Глядя прямо в камеру, он сказал, что администрация города ситуацию контролирует.
«Уму непостижимо, чтобы оставлять оружие с такими надписями!» — несколько раз повторил Лобко.
Как вести себя перед камерой и что вообще говорить, Лобко понимал не очень. Конечно, было бы лучше, если бы своим уверенным голосом ситуацию прокомментировала бы губернатор города. Да только не было в то утро на месте губернатора: как раз 6 апреля Валентина Матвиенко отмечала день рождения. Ей исполнялось 57 лет. Дата не круглая, но губернатор захотела отметить и ее. Вместе с несколькими близкими Валентина Ивановна на все выходные улетела в Грецию.
С этим губернаторским днем рождения получилось вообще непонятно. Те, кто убил негра, не ворвались ватагой в клуб, не попереворачивали столы и сбежали, а произвели один-единственный выстрел. И этого хватило, чтобы о них начали говорить все телеканалы страны. Избить случайно встреченного где-нибудь на темной улице негра — неприятно, но такое случается. Увидеть серое от ужаса лицо, выпученные в страхе негритянские глаза... ощутить себя богом, карающим и мстящим... всем вместе накинуться, забить тяжелыми ботинками, сунуть шилом в горло, проломить ломом череп — это одно. Но раздобыть ствол, засесть в засаде... сжимая в ладонях карабин, несколько часов просидеть под аркой... ежась от апрельского холода, ждать, дождаться и всадить-таки пулю в затылок незнакомому чернокожему парню... это было что-то совсем из другой оперы. Да еще и подгадать, чтобы выстрел испортил день рождения губернатора. Не просто убить, а рассчитать так, чтобы тупицам журналистам было заранее понятно, с чего начинать свои репортажики. Или с днем рождения совпало случайно? Все равно случай был из ряда вон.
Через два часа брифинг в прокуратуре провел прокурор города Сергей Зайцев:
«Примерно в шесть утра на 5-й Красноармейской улице в Петербурге неизвестный открыл огонь по группе иностранных студентов, возвращавшихся из ночного клуба, где они отмечали день факультета. Один африканский студент убит. В восьмидесяти метрах от места преступления обнаружена винтовка с процарапанными на ней свастикой и надписями расистского содержания. Возбуждено уголовное дело по статье „Убийство, совершенное по мотивам национальной нетерпимости". Впрочем, вполне возможно, что свастика — всего лишь отвлекающий маневр и причина убийства совсем в другом. Мы, — уверил Зайцев, — будем отрабатывать все версии случившегося».
Тем же вечером прокурора Зайцева пригласили на встречу с городским руководством партии «Единая Россия».
Прокурору было указано на явно заказной характер преступления:
— Убийство сенегальца — политическая провокация. Это дело рук противников развития Петербурга. Виновные должны быть непременно найдены!
— Кто ж с таким станет спорить? — морщился прокурор. Разумеется, найти стрелка теперь просто необходимо. Но кто бы хоть намекнул как? Вот мертвый парень из Сенегала. Вот пуля у него в затылке. Как хочешь, так и раскрывай. Это же не сериал про «Улицы разбитых фонарей». С какого боку тут подступишься?
К обеду в новостях показали нескольких депутатов Госдумы. Все говорили, что случившееся в Петербурге возмутительно! То, что произошло в Северной столице, просто недопустимо! Петербургским властям было отлично слышно: имеется в виду, что омерзительно и недопустимо как раз то, что случилось это не где-нибудь, а в Петербурге. За Уралом китайцев убивают чуть ли не по одному в месяц — и кому это интересно? Когда негров убивают в Москве, Воронеже или Владивостоке — это просто убийства. Но как только иностранец погибнет в Петербурге — тут же начинаются разговоры, что Северная столица давно превратилась в столицу русского нацизма.
Руководство ГУВД выступило с заявлением, что не стоит сгущать краски. Проблемы в работе с молодежью, конечно, есть, но они решаются. А все разговоры о петербургском экстремизме — это на восемьдесят процентов просто очернение города.
Депутаты городского Законодательного собрания предложили обратиться напрямую к президенту страны. Координатор фракции «Партия Жизни» Олег Нилов заявил, что если присмотреться к происходящему внимательно, то становится ясно: все эти убийства — политические провокации. Десять лет подряд Северную столицу пытались представить криминальной столицей России. Когда стало ясно, что из этой затеи ничего не выйдет, столичные политтехнологи придумали новый ярлык. Ясно, почему выстрел на Красноармейской прозвучал именно сейчас. Летом Петербург должен стать столицей саммита «большой восьмерки», и вот кому-то хочется бросить на город тень. Кто-то противится расцвету любимого города.
Спикер Законодательного собрания Ленобласти Кирилл Поляков пошел еще дальше. Хмуря брови, он объяснял тележурналистам: случившееся — не более чем уродливое исключение. Но скоро и такие исключения станут невозможны. «Любой, кто выкрикнет лозунг „Россия для русских!", должен понести за это уголовное наказание. И это наша принципиальная позиция!»
Тележурналисты кивали и усмехались. Буквально на прошлой неделе социологи из «Левада-центра» опубликовали результаты опроса, из которого выходило, что лозунг «Россия для русских!» поддерживают 69 % россиян. То есть двое из трех. А также 87 % сотрудников милиции. То есть трое из четырех. Нельзя же привлечь к уголовной ответственности две трети жителей страны, но даже если бы Кирилл Поляков и захотел это сделать, то как? Силами милиции, которая считает, что именно для русских Россия и существует?

К вечерним выпускам новостей выяснилось, что выстрел на 5-й Красноармейской получил и международный резонанс. Телеканалы демонстрировали: массовые митинги против нацизма прошли в Италии и Франции. Прямо на первой полосе о русских бритоголовых написали газеты Великобритании и Германии. Возмущались происходящим и иностранные дипломаты в России.
Забирать тело Ланмпсара Самбы в Петербург приехал сенегальский посол Мунтага Диолло.
– Ненависть к иностранцам, – сказал он, – это проблема в первую очередь самих русских. Убивают в России нас, но главные жертвы этой ненависти – вы сами. Люди, которые в атмосфере этой ненависти рождаются и живут всю жизнь...
Индийский консул был категоричнее. Он заявил, что из-за нападений скинхедов граждане его страны уже давно не желают не только учиться в России, но даже и приезжать сюда с кратковременными визитами.
– Такой нацистской угрозы, как в России, нет нигде в мире, – сказал он. – Нападения только на граждан Индии случаются по несколько раз в месяц. Апрель только начинается, и нет гарантии, что до конца месяца не убьют кого-то еще.
– А при чем здесь апрель? – не понимали телевизионщики.
В апреле, объяснял индус, им живется особенно тяжело. Двадцатого числа русские нацисты отмечают день рождения Гитлера. Посольства африканских и азиатских стран рассылают своим гражданам предупреждения: день десантника и день рождения Гитлера – для иностранцев в России самые опасные дни в году. Лучше пересидеть. На улице не показываться. Потому что 20 апреля хоть один негр или уроженец Азии обязательно будет убит.
– Это правда? — интересовались телевизионщики у милиционеров.
– Не совсем. Нападения на иностранцев каждый раз широко освещаются телевидением. Поэтому-то и создается впечатление, будто таких нападений много. Хотя на самом деле проблема эта во многом надуманная.

....
Телевизионные новости в каждом выпуске показывали: на месте, откуда недавно увезли тело, в кружок встают несколько негров. Наклонив головы и закрыв глаза, они молятся за убитого друга. Черные ладони лодочкой сложены на уровне груди. Комментировали телевизионную картинку члены Общественной палаты при Президенте России:
— Мы возлагаем всю ответственность за это преступление на фашиствующие элементы!
— Ну фашиствующие... ну элементы... мало ли кто там на кого возлагает, — пожимали плечами африканские студенты. — Можно подумать, речь идет о неожиданном иностранном вторжении. Эти «элементы» — граждане вашей собственной страны. Чем возлагать на них ответственность, лучше бы разобрались, что у вас тут происходит. Потому что мы приехали в Россию учиться, а уезжаем в гробах.
Уезжать в гробах студентам не хотелось. На следующий день в новостях показали, как иностранные студенты пакуют вещи и разъезжаются по домам. В первый же день после убийства Самбы документы из русских вузов забрали пятнадцать студентов. Еще через день – уже почти в два раза больше.
– Пока нас просто избивали и били ножами, мы терпели. Но если дело дошло до стрельбы – пора уезжать. У меня дома уже двадцать лет идет гражданская война. Однако шансов выжить там куда больше,чем здесь.
Сверяясь с бумажкой, дикторы утверждали, что массовый отток студентов нанесет России экономический ущерб. Обучение иностранцев приносит стране до двухсот миллионов долларов в год. Какой-то идиот застрелил негра, и теперь все мы можем недосчитаться этих двухсот миллионов долларов. Не пора ли милиции действительно всерьез заняться проблемой?
Милиция занялась проблемой сразу, да только результатов было немного. От милиции со всех сторон требовали результатов. Пусть это будет немножко как в кино: брейн-штурм, лихой захват, по телевизору показывают, как бойцы СОБР ногами вышибают двери, и вот уже злодей отправляется в тюрьму. Милиционеры объясняли: эффектные киношные развязки только в кино и случаются, а ведь здесь не кино. Но от них все равно требовали чуда, и милиция напряглась, чтобы чудо явить.
Сразу же после возбуждения уголовного дела из Москвы в Петербург вылетела группа специалистов МВД. Им предстояло помочь петербургским коллегам, которые не сумели удержать ситуацию под контролем. Бригада была сформирована из сотрудников сразу трех департаментов: Департамента уголовного розыска, Управления по борьбе с организованной преступностью и Департамента охраны общественного порядка. Помимо официальных бумаг члены спецбригады везли петербургским коллегам устное распоряжение: дело находится на личном контроле. С живых теперь не слезут.

Оперативник, работавший в 18-м («борьба с экстремизмом») отделе УБОП, позже рассказывал:
«Думаю, последний раз такой переполох в Петербурге поднимался, когда в 1934 убили Кирова. По крайней мере на моей памяти такого еще не было. Сенегальца убили утром в пятницу, и уже тогда было ясно: пропали не только ближайшие выходные, но и вообще все выходные до тех пор, пока не предъявим результат. Из Москвы приехали люди – и начался полный пиздец. Все на нервах, начальство орет, работаем с семи утра до четырех ночи, нормально никто говорить вообще не может... Дергаем всех, кто проходит по спискам скинхедов, всех, кто проходит по спискам нацистов, всех, на кого хоть что-то есть, – и никаких результатов!»
Проверялись все версии: может, стреляли свои?.. может, тут замешана девушка?.. или это заказное убийство?.. необходимо срочно проверить деловые и коммерческие связи погибшего!.. ах, у него не было деловых связей?.. ну хоть что-нибудь, помимо черной кожи, у этого парня было, а?
За первые трое суток по данному делу было проверено несколько сотен граждан. Жильцы прилегающих домов были опрошены все до единого и по несколько раз. Одна из женщин сказала, что точно видела: стреляли чеченцы. Двое мужиков в камуфляже, с бородами и в вязаных шапочках, надвинутых на глаза. Другая вспомнила, как подозрительный парень что-то прятал на подвальном козырьке дома, возле которого застрелили сенегальца. Листья жести с козырька отодрали и передали экспертам.
Машина работала на полных оборотах. Результат просто не мог не появиться. И он появился. Спустя всего 48 часов общественности было доложено: у следствия появился первый подозреваемый.

Улица 5-я Красноармейская, дом 28 (апрель 2006-го)

В 2004 году потери российских войск в Чечне составляли приблизительно 5 человек в месяц. При этом только в Петербурге и только зарегистрированных нападений на иностранцев случается до десяти в сутки.
В Петербурге 57 станций метро. И вряд ли найдется хоть одна, где хотя бы раз в день негру, китайцу, армянину, узбеку или еврею не разбивали бы лицо. Окровавленные нерусские лица ежедневно появляются в дверях пикета милиции и, шевеля разбитыми губами, произносят одну и ту же фразу: «На меня только что напали».
Акценты у них разные, а фраза всегда одна и та же. Милиционеры нехотя отрываются от курения. Поднимают глаза на пришедших. И отвечают всегда тоже одинаково: «Ну и что ты теперь от меня хочешь?»
Регистрировать эти нападения бессмысленно. Все равно найти никого не получится. Тем более что на фоне последних убийств все эти избиения действительно кажутся детским лепетом.
Выстрел на 5-й Красноармейской стал четвертым громким убийством за четыре месяца. Сперва, прямо в Рождество, 25 декабря 2005-го, убили камерунца Канхема Леона. Парень только-только приехал в город. Он еще даже не начал учиться – осваивал язык.
Праздничным утром он встал пораньше, побрился, надел чистую рубашку и вдвоем с приятелем вышел из общаги, чтобы поехать в церковь. Отойти они успели метров на сто: моментальная атака, мелькающие в воздухе тяжелые ботинки, тяжелое сопение со всех сторон... Приятель успел убежать обратно, к спасительным дверям, а Леон остался лежать мертвый: пять ножевых ударов в грудь и горло.
...
Всего через сорок минут из общежития рискнул выйти кениец Мванги Эдди Майна. Далеко он тоже не ушел: 26 ножевых ранений.
Парень пытался убежать, но скинхеды повалили его на землю и, громко смеясь, били ножами в ягодицы. Посреди бела дня зарезать человека – кто угодно испугается того, что натворил, и постарается убежать, скрыться. Но эти парни даже не думали прятаться. Похоже было, что они не успокоятся, пока не перережут всех чернокожих в общаге. Серые от страха негры опять и опять звонили в милицию. В километре от общежития лежит труп, а убийцы до сих пор бродят под окнами.
К полудню милиция все-таки подъехала. Вокруг общежития было выставлено оцепление. Чтобы не дразнить жителей, неграм запретили выходить из здания. «Моя страна платит пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы я получил образование! – кричал один из студентов. – А вы содержите меня, как заключенного в тюрьме!»
Милиционеры пожимали плечами. Приехал учиться – учись. А мы будем тебя охранять. Между прочим, для вашего же блага стараемся.
Ровно через два месяца, 24 февраля 2006 года, от множественных ножевых ударов скончалась гражданка Казахстана Айнур Булекбаева. Вместе с подружкой она шла по улице. У нее зазвонил мобильный телефон. Айнур сняла трубку и ответила по-казахски. Связь была не очень, она все повторяла: «Алё! Алё!», но расслышать ничего не могла. Она все громче выкрикивала свои непонятные казахские слова. Позже свидетели уверяли, что это и спровоцировало нападавших. Дальше все было так же, как и в случае с камерунцем: топот сзади... ты оборачиваешься и успеваешь увидеть только черные куртки и белые, наголо бритые черепа... а больше ты не успеваешь увидеть уже ничего. Подруга казашки отделалась неделей в больнице. Айнур Булекбаева скончалась на месте.
Еще месяц спустя, 25 марта, девятилетняя девочка-мулатка Лилиан Сиссоко возвращалась с прогулки. Мама у Лилиан была русской, а папа – африканец. Девочка родилась в Петербурге, здесь же пошла в школу, любила гулять во дворе, к ней иногда заходили в гости одноклассницы. В тот вечер вместе с ней в парадную зашли двое молодых людей. Первый из них ногой придавил дверь и стал внимательно смотреть по сторонам. А второй нанес ребенку шесть ударов заточенной стамеской в шею и голову. Девочка не могла даже кричать: один из ударов снизу вверх прошел через мягкие ткани шеи и распорол ей язык.
Нападавших ни в одном случае задержать не удалось. Зато уголовное дело во всех случаях было возбуждено по статье, упоминающей национальную рознь. Остальные нападения на негров и азиатов либо не регистрировались вовсе, либо проходили по статье «Хулиганство». Всего преступлений против иностранных граждан за 2005 год было совершено больше двух тысяч. То есть приблизительно по пять в день.
За полтора месяца до убийства Ланмпсара Самбы в самом центре города, на набережной канала Грибоедова, были избиты двое негров, студенты Архитектурного института. Проломленные головы, выбитый глаз, несколько месяцев больницы... Еще через три дня железными палками был забит студент-китаец Чжан Паниэ. Множественные, в том числе открытые переломы, несколько месяцев больницы... Еще через неделю прямо напротив Александро-Невской лавры атакован студент-палестинец АлдоуХалед. Переломы ребер, проломленная голова, множественные ножевые ранения... Еще через четыре дня на станции метро «Автово» забит кастетами и палками бизнесмен из Турции ГюльОрхан... Еще через десять дней – нападение на двух корейцев. Пара получила одиннадцать ножевых ранений на двоих, в основном в горло и лицо... Еще через четыре дня пострадал студент Первого медицинского института Шанг Зайда Ахмад — проломленная голова, переломанные ребра, несколько месяцев больницы... Уже после выстрела на Красноармейской, ровно на день рождения Гитлера, был зарезан индус Анджанги Кимшори Кумар. Он шел к себе в общежитие и даже почти успел дойти, но прямо на входе в общагу несколько неизвестных дверью зажали ему голову и начали прицельно бить ножами в горло и грудь.
И так – каждую неделю. Причем надежды все это раскрыть не было никакой. Как раскроешь десять нападений в сутки? Даже в ту ночь, когда застрелили негра, на другом конце города, возле клуба «Аризона», был до полусмерти избит вьетнамец. А на следующий день – уже двое: китаец, студент Консерватории (закрытая черепно-мозговая травма), и парень из Анголы (несколько ножевых ранений). Невозможно приставить по милиционеру к каждому иностранцу, выходящему в город... тем более что милиционерам все эти парни тоже не очень-то нравились.

Правда, в случае с пулей в затылке Ланмпсара Самбы с подозреваемым определились оперативно. Уже на третий день следствия милиция объявила: стрелок пойман.
В ходе следствия было проверено несколько сотен человек. Связи Ланмпсара Самбы отслеживались поминутно за весь последний год. Когда, где, с кем встречался? О чем говорил? Не было ли ссор? Может быть, ему кто-то угрожал? Между тем стрелок жил в парадной того самого дома, возле которого был застрелен негр... В начале 1990-х парень отсидел срок за незаконное хранение огнестрельного оружия... Собственно, на этом улики и кончались. Судимость за оружие и проживание в доме возле места преступления. Других оснований для задержания не было, но милиционеры надеялись, что если хорошенько поработать, то со временем они появятся.
Задержанного звали Алексей Кутарев. Ему было двадцать восемь лет — столько же, сколько застреленному негру. И роста они были почти одинакового. Один белый двадцативосьмилетний парень долго прятался в черной арке, дождался, пока по улице пройдет второй двадцативосьмилетний парень... Бабах! – и черный негр падает на белый снег.
Уже на следующий день после убийства в дверь Кутаревых позвонил участковый. Когда в районе происходит что-то серьезное, участковый всегда начинает звонить в двери.
– Нужно пройти в отделение. Стреляли прямо под твоими окнами, а ты судимый. Сходим поговорим?
Кутарев оделся и ушел с участковым. Не было его долго. Потом, уже почти ночью, он позвонил:
– Папа, принеси какую-нибудь одежду. Мою всю заставили снять и увезли на экспертизу. Сижу в камере в одних трусах.
Родители переглянулись. Отец пошел собирать одежду. В этот момент в дверь позвонили: милиционеры пришли с обыском. Изъяли почти всю одежду сына. Даже старую куртку, которая валялась в кладовке больше четырех лет.
– Что с сыном-то? — спрашивал отец. Уже несколько лет он сидел на пенсии, но до этого и сам был милиционером. Знал: когда начинается вот такая суета, как сегодня, дело может кончиться чем угодно.
– А что с ним? – пожимали плечами следователи. – Пока сидит у нас. Выдадут ордер на арест – уедет на Литейный.
Санкция на арест была выдана судом почти сразу. Всем очень хотелось как можно скорее закрыть это дело. Давление на следователей было таким, что кто-то непременно должен был сесть. По всему выходило: сесть должен был Кутарев.
Из Москвы приехал известный адвокат Анатолий Кучерена. Ознакомившись с подробностями расследования, он успокоил горожан: убийство не было связано с фашистами. Причина чисто бытовая: жильцу дома не нравилась громкая музыка, доносящаяся из «Apollo». He выдержали нервы, вот и все! Скоро обвиняемый предстанет перед судом. Дело можно считать раскрытым. Горожане могут спать спокойно.
Горожане особенно и не парились. Кое-кто, конечно, приезжал на место убийства. Некоторые даже сходили на небольшую демонстрацию солидарности с африканскими студентами. Но в принципе убийство негра было не настолько важным событием, чтобы горожане как-то особенно из-за этого переживали.
Почти сразу после Кучерены по телевизору выступил отец задержанного Кутарева.
– Происходит ужасная ошибка, – заикаясь от волнения, говорил он. – Мой сын невиновен, и если он сядет по этому делу, то ведь реальный-то убийца останется на свободе, вы понимаете? – От отчаяния пожилой человек хватался за любую соломинку: – Мой сын не мог быть убийцей. Голову он не бреет и не брил никогда. У него, между прочим, среди друзей есть двое негров – ну какой он скинхед?
– Улики свидетельствуют против Кутарева– стояло на своем следствие.
– А можно узнать, что это за улики?
Улик, как оказалось, было хоть отбавляй. Во-первых, убийца был одет в темную куртку и джинсы. И Кутарев в отделение тоже пришел одетым именно так. Во-вторых, под аркой, где стоял стрелок, следователи нашли пивную бутылку. А на ней — кутаревские отпечатки пальцев.
– Но ведь он в этом доме живет! Что странного, если на бутылке отпечатки пальцев моего сына? На ружье-то отпечатков нет! – кричал Кутарев-старший.
– На ружье нет. Но ведь и алиби у него тоже нет, да?
Алиби у него действительно не было. Выпив ту самую бутылку пива, Кутарев лег спать. Как именно он спал, родители из другой комнаты не видели. А если бы и видели, их показания ничего бы не изменили. Они же родственники – неужели не защитят сына?
– А хоть чьи-нибудь отпечатки на ружье есть? – спрашивали у следователей.
– На этот вопрос следствие пока что ответить вам не может. Экспертиза пока продолжается.
Экспертиза действительно заняла какое-то время. Сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии позже рассказывал:
«Номера на ружье были сколоты. Ствол отправили на экспертизу, но ее результаты были готовы только через несколько дней. И все эти дни все отделы стояли на ушах. Потом, когда результаты появились, стало, по крайней мере, понятно, в какую сторону двигаться. Но сперва было действительно тяжело».
Пальнув с колена по возвращающимся из клуба чернокожим парням, неизвестный стрелок скинул ствол прямо во дворе. Он держал его в руках. Несколько часов он простоял под аркой, прижимая ствол к себе. Дождался, пока они выйдут из «Apollo». По каким-то (пока непонятно каким) соображениям определил, кто именно спустя мгновение умрет. Совместил мушку с прицелом. Нажал на курок, метнулся обратно во двор и скинул ствол.
Теперь орудие убийства внимательно изучили. Ланмпсар Самба был застрелен из помпового ружья ТОЗ-194.
Начальник ГУВД Петербурга Михаил Ваничкин отдал распоряжение: в 24-часовой срок проверить всех владельцев ружей этой марки. По официальным сведениям, в Ленобласти ружей ТОЗ-194 было зарегистрировано семьдесят четыре, а в Петербурге — около двухсот. Впрочем, ни через 24 часа, ни через неделю проверка закончена так и не была. Спустя девять дней Ваничкин повторяет распоряжение. Оперативники огрызаются: триста стволов нельзя проверить не только за неделю, но даже и за месяц.
Проверка владельцев ружей все продолжалась. А вот подозреваемого Алексея Кутарева через пять дней все-таки отпустили.
Собрав журналистов, пресс-секретарь прокуратуры по бумажке зачитал: «Подозреваемый был освобожден из-под ареста после получения следствием ряда экспертиз и исследований. Учитывая, что под арест он был заключен по косвенным уликам, в пятницу вечером было принято решение освободить его из-под стражи».
Чуть позже общественности предъявили и самого бывшего подозреваемого. Кутарев улыбался улыбкой счастливого человека. Он пять дней просидел в СИЗО и за это время вылетел с работы. У него отобрали любимые брюки, и во всех газетах города написали, что он убийца. Зато теперь обвинения с него были сняты. А ведь можно было и сесть. В такой ситуации — сразу лет на двенадцать.
Кутарев был доволен, а следствие — не очень. Спустя неделю после возбуждения дела результатов опять не было. Единственная ниточка оборвалась, и время было упущено. Газеты писали, что, несмотря на всю шумиху вокруг убийства сенегальца, дело это скорее всего так и останется нераскрытым, как остались нераскрытыми все громкие убийства последних нескольких лет.
Самое странное, что уже на тот момент оперативники знали настоящее имя стрелка. И имя, и где именно его искать... До момента, когда дежурный экипаж выедет его задерживать, оставалось от силы три недели. А до полного окончания следствия – чуть больше трех месяцев.

Концерт группы «Коловрат» в клубе «Осиновый кол» (апрель 2001-го – февраль 2003-го)

Как-то я с утра в баре пиво пил,
И пару диких обезьян после отлупил.
Губы оторвал на ластик для младшего брата
И пошел тяжелым шагом белого солдата.

Все началось с того, что лидер группы «Коловрат» Денис Герасимов вышел на сцену, накинул на плече ремешок гитары, взял первый аккорд – и зал встал на уши... как обычно, встал на уши.
Концерт проводился прямо в день рождения Гитлера, 20 апреля 2003 года. Отметиться в клубе должен был весь цвет петербургской скин-тусовки. …
Помещение клуба было тесным, очень небольшим Под концерт арендовали заведение, которое парни называли «Осиновый кол», а как этот сарай называло на самом деле, никто уже и не помнил. Принадлежало помещение съехавшему шестидесятилетнему типу, который все (даже финансовые) документы подписывал «И. о. Царя». Дед и сам приперся на концерт. Даже принарядился по этому поводу: надел белогвардейскую гимнастерку и нацепил на нее купленную где-то Звезду Героя России. Судя по тому, как дед притопывал ногой, музыка ему нравилась.

А в метро зверей полно
С хвостами и рогами,
Ну я не удержался
И пошел по ним ногами.
Нельзя, говорю, ходить по городу
С рогами и копытами!
Ведь должен же хоть кто-нибудь
Бороться с паразитами!

Живые выступления были сильной стороной «Коловрата». Заводилась публика так, что каждое выступление заканчивалось большой дракой. Или погромом рынка. Или (если рынка не попадалось) просто каким-нибудь погромом. Ну или в крайнем случае тем, что кому-нибудь в бок втыкали нож.
За группой по городам ездили наиболее преданные фанаты. Этот выездной отряд сами фанаты называли «Коловрат-Crew». В 2000-м лидера отряда, Игоря Тополина, убили в массовой драке. {на одном из антифашистских сборищ 5 февраля 2000 года был убит «правый» скинхед Игорь Тополин г.р. 16.12.1981, студент колледжа геодезии и картографии. В этот день вечером неподалёку от московского "Р-клуба", где проходил концерт афа-групп Distemper и Spitfire, произошла массовая драка между правыми и левыми скинхедами. Тополин получил множественные ножевые ранения. Скончался в больнице утром следующего дня от попадания крови в лёгкие} Еще до этого с крыши скинули гитариста группы. . {"Наш первый гитарист погиб еще в 1995, его сбросили с крыши. Бывший басист был убит в 1997", - рассказывает лидер группы Денис Герасимов} А басиста зарезали ножом. В «Коловрат» пришел новый басист по кличке Химик — кто-то зарезал и его. {12 июня 1999 г. в стычке с представителями азербайджанской диаспоры убит Игорь Дронов (воевал танкистом в Чечне), "Химик", 31.01.1977 г.р., басист "Коловрата". Его тело было обнаружено со следами насилия (изуродованное лицо, глубокие ссадины на черепе, раздроблена кисть левой руки) 15 июня 1999 в подмосковной реке Пахра, спустя 3 дня после исчезновения} Еще один член группы сел в тюрьму... а потом за решеткой оказался и сам лидер группы Денис Герасимов. Я же говорю: выступать вживую «Коловрат» любила и знала в этом толк.
В январе 2004-го «Коловрат» пригласили в Чехию поиграть на большой тусовке местных скинхедов в поселке Хроустовице. Никакого гонорара устроители, разумеется, не обещали, зато покрывали часть расходов на дорогу. Концерт, как и в России, прошел с аншлагом. Довольный Герасимов приехал в пражский аэропорт Рузине, чтобы улететь домой, – и в аэропорту был арестован чешской полицией.
– Вы обвиняетесь в том, что на концерте исполняли песни расистского содержания.
– Какого содержания?
– Расистского. Призывающего к ущемлению прав определенных групп граждан. Вы исполняли такие песни?
– Я поэт. Исполняю собственные песни. И в них говорю то, что думаю.
– Слушая ваши песни, публика вытягивала руку в нацистском приветствии и кричала «Хайль!».
– Если «кричала» и «вытягивала» публика, то почему вы спрашиваете об этом не ее, а меня?
– Кроме того, у вас в багаже обнаружена расистская литература и пресса. Это противоречит чешским законам и законам Евросоюза.
Этот последний пункт поразил Герасимова особенно. Чертова Европа, о которой он столько пел и к единству с которой он призывал! Нельзя читать те книжки, которые хочешь, — как это возможно, а? В России «Майн кампф» уже пятнадцать лет подряд продается практически на Красной площади — и что? Недавно на байк-шоу под Малоярославцем он пел для десяти тысяч парней, которые кричали не просто «Хайль!», а вообще все, что хотели, — и никогда не возникало никаких проблем.
А здесь за обнаруженную в багаже газету его отвезли в тюрьму «Панкрац» и предъявили обвинение общим сроком на семь лет.
Чертова Европа!
(В 2004 году полиция Чехии арестовала Герасимова после концерта группы за попытку провоза в багаже неонацистской литературы, однако впоследствии городской суд Праги дважды оправдал российского музыканта: прокурор не смог доказать фактов пропаганды неонацизма со стороны Герасимова. После концерта он еще на неделю остался в Чехии. Остальные члены группы уехали сразу. А Герасимов жил в Праге у местных неонацистов из организации «Национальное сопротивление», полиция следила за ним и уже поджидала в аэропорту, где и проверила его вещи)
Впрочем, все это случится только через полтора года. Пока что Герасимов стоял на сцене петербургского заведения «Осиновый кол» и пел... а зал, начинающийся у его ног, сходил от этих песен с ума.

Вернее, все началось не с самого концерта, а с того, что за два месяца до приезда «Коловрата» в Петербург при городском Управлении по борьбе с организованной преступностью (УБОП) был создан 18-й отдел, ориентированный на борьбу с экстремизмом.
Кадры туда подбирались с бору по сосенке. Но штат отдела все-таки был укомплектован.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
До 18-го отдела лично я работал в уголовном розыске метро. Каждое направление там было закреплено за определенным человеком. Кто-то занимался грабежами, кто-то — карманниками. Мне досталась работа с молодежью. Чтобы приступить к нормальной работе, мне была необходима информационная база. Я стал ездить по местам тусовок. Кого-то фотографировал, кому-то катал пальцы. На самом деле возле станций метро тогда тусовались только две группы молодежи: либо токсикоманы, либо бритоголовые парни в подкатанных джинсах. Честно скажу, сперва о скинхедах я почти ничего не знал. Поэтому какое-то время мне пришлось ездить по отделениям милиции и расспрашивать, нет ли у них задержанных бритоголовых? В Выборгском районе опер сказал, что недавно возле станции метро «Лесная» избили иностранца – проломили голову. Были и задержанные, но по какой-то причине их всех отпустили. Правда, данные их сохранились и он может мне их отдать. Этот список и стал основой моей будущей информационной базы. Людей из списка я стал по одному дергать. Кто-то отмалчивался, но кое-кого удалось и разговорить. Ребята рассказали, что на данный момент в городе есть несколько организованных скинхедовских бригад. Самая большая – «Blood & Honour» («Кровь и Честь»), а кроме того, есть «Шульц-88», «Солнцеворот», «Green Bombers» и еще парочка.
Я пытался составить хотя бы общее впечатление о том, что вообще происходит у скинов. Выйти на какие-нибудь конкретные имена. Я спрашивал:
– Что ты знаешь об этих «Шульц-88»?
– Да ничего не знаю!
– Кто там главный?
– Главный там Дима Шульц.
– Хорошо. А как у него фамилия?
– Вы думаете, он мне паспорт показывал?
– Еще кого-нибудь оттуда знаешь? Кто еще туда входит?

Мне назывались имена и клички, которые ничего не давали. Как искать Васю по кличке Лысый в пятимиллионном городе? Зацепиться было не за что, кроме, пожалуй, одной мелочи. Среди Петь, Коль и Саш мне назвали парня по имени Ян. Согласись, не очень распространенное имя, да? Кроме того, о Яне мне сообщали, что живет он где-то за городом. Это было уже кое-что.

Вернее, если уж быть совсем точным, то началось-то все с того, что оперативники 18-го отдела появились на концерте группы «Коловрат».
По городу ходил-бродил,
Вокруг косой махал.
И всякую заразу
Под корень вырубал.
Полдня трудился на износ
На Лобном, у Кремля,
Пусть хоть чуток свободней
Вздохнет моя земля!

Герасимов только-только разошелся... публика в зале только допила первую кружку пива и стала тянуться за второй... настроение только-только стало по-настоящему праздничным, как его тут же испортили. В зале зажгли свет, выходы перекрыли, вырубили группе электричество и в мегафон стали орать, что концерт закончен.
Сами парни из «Коловрата» к такому привыкли давно. Их группа существует уже десять лет. И за это время они смогли дать от силы тридцать концертов. Причем те, что удавалось доиграть хотя бы до седьмой песни, можно пересчитать по пальцам. Потом в зал обязательно ворвутся оперативники... вернее, сперва СОБР, а потом оперативники... а иногда за оперативниками еще и телевизионщики, которые, потея от собственного бесстрашия, станут потом называть его публику «фашистствующими молодчиками»... эх, да что говорить? Денис Герасимов снял гитару с плеча и прислонил ее к комбику. Все равно поделать тут ничего нельзя.
В Питере хоть менты вежливые. В Москве прессуют жестко. Мордой в пол, подошву на затылок, а рыпнешься – пиздец тебе. Здесь хоть и лупили, но все-таки не в полную силу, и даже иногда называли на вы. Все-таки прикольный город, этот Петербург.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Всех задержанных увезли в пикет, переписали данные. И я смотрю, среди задержанных есть парень по имени Ян. Спрашиваю у сержанта: который тут Ян? Он кивает: вон тот. Одет парень был ни как скинхед: рюкзачок, кроссовки, куртка какая-то... Смотрю документы: зовут Ян, живет в Ново-Девяткино.
– Ты скинхед?
– Нет. Не скинхед.
– Ну раз не скинхед, то иди пока домой. Попозже встретимся...

Я стал пробивать его по нашим базам. Административные взыскания за мелкое хулиганство. Больше ничего. Впрочем, других зацепок у меня все равно не было. Я пригласил его на беседу.
– Видишь? Это материалы по твоему старому хулиганству. А еще мне известно, что именно ты расколол голову иностранцу возле станции метро «Лесная». Все это очень плохо. Тебя, Ян, ждет тюрьма. Можно, впрочем, до тюрьмы и не доводить. Расскажи, что еще вы натворили, и расстанемся по-хорошему. А нет – я отдаю твои материалы в местный отдел милиции, и они тебя закрывают.

Ян подумал-подумал – и рассказал. Да, он входит в «Шульц-88». Да, у них есть такие-то и такие-то лидеры. Главного у них зовут Дима Шульц.
– Иногда он строит всю бригаду, ходит вдоль шеренги и орет: «Кто ваш фюрер?!» А мы должны в ответ орать: «Шульц! Шульц!»
– Но фамилии ты не знаешь?
– Нет.
– Что еще ты знаешь о Диме Шульце?

Еще Ян знал, что этот Дима изготавливает и распространяет журнал «Made in St. Petersburg». Кроме того, у него есть свой магазин где-то на Литейном. А главное: каждую неделю его бригада выходит на улицы и мочит черных.
– Каждую неделю?
– Каждую.
– Что-то больно часто.
– Я вам говорю: каждую неделю!
– Где били?
– Да везде! Где встретим черного или китайца, там и прыгнем.
– А хоть какую-нибудь дату помнишь? Или конкретное место?

Мне нужно было хоть как-то связать его показания со сводками. И парень вспомнил-таки:
– Седьмое ноября 2001 года в перегоне между станциями метро «Черная речка» и «Петроградская» мы избили двух негров.

Это было уже кое-что. С материалами я пошел к руководству: есть информация об избиении негров. Хотя по сводкам вроде бы ничего похожего не проходит. Начальство доложило выше, а там схватились за голову: как это не проходит?! Охренели?! Избиты двое граждан Танзании! Бумага пришла аж из посольства в Москве! Вот уже месяц, как все раком стоят! Быстро материалы на стол! То, что Ян раскололся, было, конечно, подарком. Там у следствия не было никаких зацепок – и вдруг человек дает полный расклад! Я спрашивал:
– Кто именно бил? Ян четко отвечал:
– Леша СВР.
– Фамилию знаешь?
– Нет.
– Что такое СВР? Это что-то значит
– «Сделано в России». У Леши вот здесь на голове нататуированы эти буквы.
– Адрес этого Леши знаешь?
– Знаю место работы. Он работает охранником в магазине «Здоровый малыш».

Дальше было дело техники. Лешу СВР мы взяли прямо с работы. Что особенно радовало лично меня, так это то, что при обыске у Леши была изъята записная книжка. Очень забавная: сперва там шли списки скинхедов с кличками, а в конце, под заголовком «общечеловеки», были телефоны просто знакомых. В этой книжечке на букву «ш» значился телефон и самого Димы Шульца. Ну не подарок ли? Книжку мы отксерокопировали, телефоны все пробили. Моя база данных после этого увеличилась сразу в несколько раз.

Пейте пиво «Коловрат»
– Будете здоровые,
Вот такие вот герои,
Мы – Бритоголовые!

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Основных подозреваемых было двое: сам СВР (Воеводин Алексей Михайлович) и парень по кличке Кислый (Дмитрий Александрович Боровиков). Дело передали следователю, и у следователя оно почти сразу развалилось. Сперва примчался отец Кислого. Раньше он и сам работал в органах и знал, с какого конца ко всему этому подойти. Короче, сына ему удалось вытащить (Боровиков-старший – хороший знакомый и сослуживец бывшего начальника антиэкстремистского 18-го отдела УБОП Андрея Чернопятова). После этого и все остальные пошли в отказ. Арестован никто так и не был – ребята ходили под подпиской. И разумеется, выйдя от нас, первым делом они наехали на Яна: с какой это стати ты всех нас посдавал?
Не знаю уж, как там они разговаривали, но сразу после этого Ян начал брать всю вину на себя одного. Мол, что делали остальные – не видел, а сам – да, бил.
В принципе, в суд можно было идти и с этим. Но когда Яну начали предъявлять обвинение, адвокат ему сказал:
– Что ты, сына, паришься? Свидетелей нет. Расклад на тебя никто не давал. Зачем ты сам ceбя сажаешь? Скажи, что менты тебя пытали и заставили себя оговорить.

Он так и сделал. Дело повисло глухарем. Несмотря даже на то, что через год я нашел свидетеля, который смог опознать одного из нападавших.
Глядя мне в глаза, все эти парни только ухмылялись. Первый блин оказался комом. Тогда казалось, что они победили. Но, как показало время, история только-только начиналась. Это был не окончательный финиш, а промежуточный.

Петербургский метрополитен Вестибюль станции «Пушкинская» (февраль – октябрь 2003-го)

24 февраля 2003 года Вазген Петросян вышел из вагона метро на станции «Пушкинская» и повернул к эскалатору. Удар обрушился на него сзади. С Вазгена слетела шапка, и первым делом он зачем-то потянулся ее подобрать. Наклонился, получил еще несколько ударов, услышал: «Умри, сука черножопая!», упал — и самостоятельно подняться больше не смог.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП (на самом деле – сам Бойко):
В марте 2003-го, накануне празднования 300-летия Петербурга, был создан 18-й отдел УБОП, специализирующийся на предотвращении проявлений экстремизма. Я тогда еще продолжал работать в метро. А в новую структуру ушел один из сотрудников уголовного розыска метрополитена. Иногда мы встречались, я давал ему материалы. Мне было не жалко поделиться тем, что я, по-любому, не смог бы раскрыть сам. Единственное, о чем я просил: если получится, перетащи к себе. Ну и где-то через месяц он предложил мне переводиться. Я начал работать в УБОПе, и дело группировки «Шульц-88» получил обратно. Теперь с этой бригадой у меня были личные счеты. После того как дело танзанийцев рассыпалось, информаторы рассказывали:
– Все знают, что вы пытались накрыть «шульцов», но у вас ничего не вышло! Шульц про вас всем говорит: руки коротки! Он, типа, самый мудрый, ментам его не взять.

Я, как говорится, не злопамятный, просто злой, и память у меня хорошая. Эти его слова мне запомнились. Пока я действительно не мог ничего сделать — только медленно и методично собирал информацию. Зато очень скоро по Шульцу у меня был полный расклад.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Данных по Шульцу было собрано очень много. Мы знали о нем вообще все. Детство, школа, армия... В армии Шульц отслужил всего несколько месяцев. В учетной карточке у него значилось, что, не справляясь с трудностями армейской службы, парень шантажировал всех суицидом... Начальство решило не связываться, и Шульца комиссовали по дурке. Этот парень настолько меня интересовал, что я не поленился, съездил в госпиталь, где он лежал, забрал медкарту и все прочел. Было интересно. Там, например, имелась запись, что в больничной палате Шульц отнимал у слабых еду.
Сразу после армии парень занялся созданием собственной бригады. Идея была в том, чтобы объединить всех скинхедов города вокруг себя. За дело взялся очень бодро. Другие бригады существовали уже по пять-шесть лет. И могли похвастаться от силы несколькими избиениями. А Шульц начал активно вербовать сторонников. Переманивать людей со стороны.
Первым организовал регулярный журнал, в котором излагал свои идеи и отчитывался об акциях. {выпускал собственный журнал «Made in St-Petersburg». Всего за время существования «Шульц-88» было выпущено 4 номера. Также группировка имела отношение к изданию журнала «Гнев Перуна»} И за полгода его бригада стала действительно номер один во всем городе.
К апрелю 2001-го первый состав «Шульц-88» был укомплектован. Акции и тренировки Шульц проводил еженедельно. В назначенный день его бойцы выходили на улицы и, пока не встречали черных, по домам не расходились. Причем управление он жестко держал в собственных руках. Со взрослыми националистическими партиями ни на какие контакты не шел. Других лидеров просто выдавливал.
За два года, пока существовала его бригада, там сменилось целых четыре состава. Сперва это были СВР, Кислый и другие действительно очень серьезные люди. Но ужиться с Шульцем никто из них не смог. Они пытались поставить его на место, говорили:
– Что ты так себя ведешь? Успокойся! В бригаде ты ведь всего лишь первый среди равных!
– Нет, — отвечал Шульц. – Я просто первый! Над всеми вами!
– Ну и иди тогда на хер!

Надо было видеть этого Шульца. Росточка — ниже меня и вот такой худощавый. Остальные-то парни у него минимум на полметра выше и в полтора раза шире в плечах. Но от всех, кто к нему приходил, Шульц требовал безоговорочной покорности.
Бойцы первого состава на такое не шли. Они орали:
– Ты выдвигаешь идеи? Прекрасно! Я их разделяю! Но это не значит, будто я стану тебе подчиняться, понял?
– Тогда пошел вон из бригады! В конце концов, она называется «Шульц-88» и мне решать, кого я здесь оставлю, понял?

Тупо и целеустремленно, но он шел к своей цели. А параллельно сошелся с ребятами из петербургского отделения большой скинхедской структуры «Btood & Honour». У этих парней на Литейном проспекте (в самом центре города) был небольшой магазинчик «Питсбург». Там продавалась скинхедская одежда, амуниция и пресса. Ботинки «Бульдог», джинсы, кенгурухи с символикой, подтяжки, значки и журнальчики. Шульц стал продавать через «Питсбург» свое издание «Made in St. Petersburg».

Деньги на открытие этого магазина были даны московскими скинами из «Объединенных Бригад-88». Но хозяев очень быстро прихватили, причем даже не милиция, а госбезопасность. Директору пришлось бежать, за старшего в магазине остался Шульц. Ну и тут он развернулся. Деньги спонсорам он вообще перестал отдавать – все забирал себе. Когда потом, уже после его ареста, москвичи провели ревизию и узнали, каких сумм не хватает, то решили, что проще будет снести директору башню, чем все это вернуть. В отличие от ФСБ, они директора выловили быстро, и отвертеться тому стоило больших трудов.
– Какие бабки? – орал он. – Вы что, не видите, что происходит? Шульца приземлили, я – под статьей! Какие тут могут быть бабки?!

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Избавившись от Кислого и СВР, Шульц стал набирать себе молодых, только что побрившихся. Как-то была получена информация, что он будет проводить для них «зарницу». Так они называли тренировочные побоища с кем-нибудь из других бригад. Лидеры договаривались, привозили своих бойцов куда-нибудь на пустырь, подальше от чужих глаз, и те там лупасили друг дружку до полного посинения. Считалось, что «зарницы» повышают боевой дух.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Мы выдвинулись в засаду. Смотреть на все это было интересно: «зарницу» я видел первый раз. Парни разделились на две стенки, размялись, поорали лозунги, ля-ля тополя — и понеслось! Ту пленку, которую мы тогда отсняли, иногда показывают по телевизору. Мне до сих пор интересно: сколько и кому именно телевизионщики за нее заплатили?
«Зарница» тогда проходила между молодым составом «Blood & Honour» и «Шульцем-88». По окончании побоища всех участников мы захватили, кроме самого Шульца. Не представляю, как он тогда умудрился свинтить. Задержанных мы отвезли в отдел и начали переписывать данные.
Тогда как раз только-только появилась новая грядочка «Норд-Фирм». Их было всего несколько человек, и ребята думали прикрепиться к кому-нибудь покрупнее. На «зарницу» они подъехали, чтобы поближе познакомиться с Шульцем. И этих молодых людей нам удалось разговорить. На Шульца они дали расклад.
До этого никакой конкретики по преступлениям у нас не было. То есть мне говорили, будто акции Шульц устраивает чуть ли не еженедельно, но ни потерпевших, ни привязки к определенным событиям не было. Преступления совершались постоянно, а ухватиться было не за что. А теперь нам был выдан чуть ли не поименный список всех «шульцов» и список – что именно, где именно и когда именно они натворили. .. Ну и дело сдвинулось.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Информаторы рассказывали, что в конце зимы в районе улицы Малой Московской ребята из бригады «Шульц-88» прыгнули на чурку. Причем, даже пырнули его ножом. Пострадавшего мы искали очень долго. Облазали все отделения и все травматологические пункты в том районе. Но так никого и не нашли.
Кроме того, нам сообщили, что на улице Дыбенко «шульцы» отоварили двух арбузников. Там людей били арматурой и металлическими прутьями. Одному выбили глаз, другого ткнули ножом. Казалось бы, уж с такими-то травмами можно найти терпил, а? Мы обшарили все отделения милиции, подробно проверили все заявления за последние полгода: ничего похожего! Потерпевших опять не было.
А раз так, значит, до суда такое дело в любом случае не довести. Нам было известно, что это сделали «Шульц-88». Известно, кто и как бил. Мы знали даже, какой именно глаз выбили арбузнику. Но дальше по этим эпизодам мы никого не кололи – не было смысла.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
– Что еще? – дергал я информаторов.
– Вспоминайте! Хоть что-то! Дайте мне хоть какую-то зацепочку! Хоть самый незначительный эпизод!
Парни мямлили и по сотому разу повторяли одно и то же. Прыгнули на двух черных на станции метро «Ломоносовская». Когда — не помнят. Ножом в тот раз не били: несколько ударов – и разбежались... Разогнали подростков-рэперов на станции метро «Проспект Большевиков»... На Литейном проспекте избили кавказца... на улице Марата – двух негров, но когда, тоже не помнит... Еще отоварили чурку на станции метро «Пушкинская»...
– «Пушкинская»?
– Ну да.

Сказали бы на «Садовой» или на «Площади Восстания» — махнул бы рукой. Там прыгают чуть ли не каждый день. Найти пострадавших нереально. Но «Пушкинская»? Станция-то, в принципе, очень тихая...
– Какой конкретно национальности был избитый? Не помнишь?
– А зачем мне? Чурка и чурка...
– Ну а хотя бы приблизительно — когда это было?
– Думаете, я дату записывал?
– Вообще ничего из того дня не помнишь? Ни даты, ни времени?
– Футбол в тот день был. Точно!

Странно, но я тоже помнил день того футбола. За некоторое время до того, как я ушел с работы в метрополитене, мне нужно было отдежурить в отделе. Уже было известно, что я перевожусь в УБОП, и это было чуть ли не последнее мое дежурство в метро. Выпало оно на 25 марта. В этот день в городе проходил матч «Зенит» – «ЦСКА». Короче, не дежурство, а полное безумие: драки, беспорядки, битые витрины, куча пострадавших и еще больше задержанных. Я записывать не успеваю: в отдел приходит по сотне человек в час. И среди них был молодой армянин. Парень – студент, чуть за двадцать. Отпизжен он был – смотреть страшно. Лицо, как подушка. Пришел с родителями, все трое – грустные.
– Что случилось?
– Шел на станции метро «Пушкинская». Сзади напрыгнули, отпинали. Пришел писать заявление.

Сразу было ясно, что это глухарь. Я ему предложил: посмотри, у нас тут куча задержанных. Может быть, кого-нибудь признаешь?
Он походил, порассматривал:
– Этот похож – но не точно. И этот похож – но тоже не точно...
А раз не точно, значит, пиздец. Я пытался родителей отговорить писать заявление. Говорил, что они должны понимать: вряд ли мы найдем виновных.
– Да. Мы понимаем. Но заявление все равно напишем.
Уперлись, и все. Ищите тех, кто избил сына! А где их искать? Я махнул рукой, принял у них заявление и вскоре перевелся в 18-й отдел. Теперь я бы и не вспомнил о том случае. Но тут, ребята говорят, что прыгали на черного, причем дело было на «Пушкинской» и происходило все днем.
– Днем?-
– Ну да. Очень рано было, чуть ли не полдень.

Я стал вспоминать. Терпила, у которого я принимал заявление, приехал в отдел около трех часов дня. А до этого успел получить пиздюлей, выйти из метро, съездить к родителям, получить у врача справку о побоях и подъехать к нам... Получается приблизительно полдень.
Все сходилось. Я стал звонить в метро.
– Ребята! Помню, был такой эпизод... Посмотрите, а?

Я специально подъехал, мы долго рылись в бумагах. С трудом, но материал все-таки отыскали. Ясно, что после того как я принял заявление, никто им не занимался. Там с первого взгляда было ясно: глухарь. Кто знал, что все так получится?

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
На деле с избитыми танзанийцами я кое-чему все-таки научился. Главной ошибкой в прошлый раз было то, что своего главного информатора мы привлекли как обвиняемого. А какой идиот станет давать показания против себя самого?
Да, он виноват. Да, он пиздил этих негров также, как и остальные. Но он дает расклад – и мы переводим его из обвиняемых в свидетели. А иначе дело просто рассыплется.
Теперь мы так и сделали. На этот раз все было построено куда грамотнее. Часть ребят мы оформили свидетелями – и все получилось!
– Вы даете мне данные по Шульцу, а я вывожу вас из этого дела. Идет?
Видно было, как им не хочется соглашаться. Но другого выхода-то у них не было, понимаешь?
– Идет, – было отвечено мне.

Все обвинение мы тогда построили на эпизоде с избитым армянином. Работа пошла очень быстро. Потерпевший имелся, свидетели были допрошены. Не было выходов только на самого Шульца.
Данные его у меня были уже давно – да что толку? Глупо было бы прийти к нему и сказать:
«Нам известно, что ты — лидер противозаконной группировки. Сейчас же, сука, во всем признавайся!»
Шульца нужно было брать на чем-то конкретном. И мы стали над этим работать. Этот засранец сам никогда в драках не участвовал. Дать отмашку – это пожалуйста! Но сам – никогда!
У свидетелей я спрашивал:
– Сам Шульц армянина бил? Те только смеялись:
– Разумеется, нет! Слишком осторожный. Я опять беседовал с информаторами:
– Кто конкретно бил армянина?
– Вся бригада била. Но больше всех Леша Ваффен.
– Что значит Ваффен?
– На затылке у него есть татуировка: «Waffen SS». Отсюда и кличка.
– Адрес? Место работы? Хоть что-то, кроме этой татуировки, можешь о нем сказать?
– Знаю телефон.

А уж где телефон, там и все остальное. Мы его проверили, и оказалось, что парень дважды судим. Один раз за наркотики, а второй за грабеж. Причем грабеж был совершен в составе, а это всегда более серьезная статья. Ну и здорово! Лучше биографии не придумать! Через какое-то время мы приехали и просто сняли парня из дому.
Сели в машину, едем в отделение. Я говорю:
– Леша! Ты же сам все понимаешь. Ранее судим, человек опытный. Просто так милиция ведь не приезжает.
– Да. Все понятно.
– А раз понятно — рассказывай, что натворил.
Он начинает нести какую-то чушь.
– Так, – говорю, – не пойдет. Это ты своей подружке расскажи. Ты где был вот такого-то числа?
– Тык... Пык... Не помню.
– Не парься. Я и так знаю, где ты был. И где был, и что делал, и подельников твоих — мы все знаем. Ты, Леша, приплыл. Третья судимость — будешь сидеть, причем сядешь ох как надолго! Понимаешь?
– Что тут можно не понять?
– Но в принципе, могу предложить вариант. Ты поможешь нам, мы поможем тебе.
– Что значит «поможешь»?
– Стучать я тебе не предлагаю. Стукачей у меня своих хватает. Но меня очень интересует Шульц. Я ловлю его давно и очень хочу посадить.
– Я знаю, что вы его ловите... Это все знают...

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Сперва дело попало в Главное следственное управление. В основном там инкриминировались статьи типа «хулиганства». Но мы сумели убедить руководство, что никакое это не хулиганство, а типичная национальная рознь.
– А раз так, – решило руководство, – значит, заниматься «шульцами» будет только прокуратура.

И тут удача повернулась ко мне лицом. Следователь Следственного управления закрывать Шульца отказывался категорически. У него было мнение, что все это – просто подростковое баловство. А в прокуратуре и думать не стали. Ознакомились с материалами и за голову схватились: какое хулиганство! Ё-моё! Тут не только нацрознь – тут все признаки создания экстремистского сообщества. Срочно всех закрывать!

Это дело стало первым в стране, где обвинение было сформулировано по статье за организацию экстремистского сообщества. Внимание прессы и руководства там с самого начала было очень пристальное. Диму Шульца вызвали на допрос, предъявили обвинение и отправили в «Кресты». Вменили ему то ли пять, то ли шесть статей, да только все это мало чего стоило. Определяя дело в суд, мы понимали, что там его могут запросто оправдать. Я знал о множестве эпизодов с его участием, но доказательств почти не было. Избиение танзанийцев – это было его рук дело. При этом эпизод висит в глухарях до сих пор. Знаю кто, знаю как и когда. Но доказать ничего не могу. Были еще несколько избиений и ножевых ранений. Ребята из «Шульц-88» действительно умудрялись совершать по акции в неделю. А доказательств не было, и потерпевших найти не удалось.
В результате сосредоточиться мы решили на единственном эпизоде: избиении армянина на «Пушкинской». Мы понимали, что это немного, но больше у нас ничего не было.
{как было на самом деле, из книги Дмитрия Боброва «Записки военнопленного»: В начале первого дневного часа 29 марта 2003 года милиционер, дежуривший в пикете на станции метро «Пушкинская» получил сигнал от находящейся на платформе работницы метрополитена, что там происходит массовая драка. Через пару минут спустившись вниз, он уже никого и ничего не обнаружил. Хулиганов и след простыл. Об этом милиционер честно и безграмотно написал в протоколе.
Спустя несколько дней в УВД метрополитена (где когда-то служил и Георгий Бойко) обратился гражданин Армении Арам Гаспарян. Он утверждал, что 29 марта был избит на платформе станции «Пушкинская» группой незнакомых молодых людей с футбольной атрибутикой, лиц которых он не запомнил. Объяснить причину нападения Гаспарян не мог. Также он предоставил медицинскую справку, свидетельствующую о причинении ему ссадин и физической боли не повлёкших кратковременного расстройства здоровья. Следственный отдел УВД возбудил уголовное дело по статье «хулиганство» (ст. 213 УК РФ).
Примерно через месяц оперативники 18 отдела УБОП (Бойко&со) задержали и доставили на допрос двух молодых людей 16 и 17 лет, по имени Коля и Глеб. Они рассказали как в день происшествия они вместе со своими друзьями – футбольными болельщиками спустились по эскалатору станции «Пушкинская», а потом сели в поезд и направились на станцию «Спортивная» и далее на проходивший в тот день на стадионе «Петровский» матч Зенит-ЦСКА. Коля и Глеб заявили, что никакого отношения к движению скинхэдов не имеют и об избиении армянина им ничего не известно.
Но ещё через неделю был задержан некто Алексей Мадюдин, 20 лет, в прошлом дважды судимый за грабёж и хранение наркотиков. Он то и пролил следственным органам свет на события 29 марта. Из данных Мадюдиным показаний следовало, что он является участником скиновской группировки «Шульц-88» совершающей серийные нападения на людей с неславянской внешностью, бомжей, наркоманов и представителей определённых молодёжных субкультур. 29 марта в 12.00 у здания Театра Юного Зрителя на Пионерской площади лидер Ш-88 назначил сбор участников организации для последующего совершения силовых акций. На сбор явились около десяти шульцов и ещё порядка трёх десятков околофутбольных хулиганов из группировки «Нордфирм». Обратившись ко всем собравшимся, Шульц сказал, что сегодня они будут совершать нападения по национальному признаку. Когда моб спустился на платформу метро «Пушкинская» Шульц увидел стоящего у колонны кавказца и отдал команду напасть на него, после чего кавказец был избит участниками группировок. Мадюдин признал, что первым ударил Гаспаряна, а про меня сказал, что в избиении я лично не участвовал.
Далее делом занимался следователь главного следственного управления Олег Борисович Сахаров. Он инициировал проведение обысков у двенадцати петербуржцев причастных по оперативной информации к деятельности «Шульц-88» и провёл их допросы. 9 августа был допрошен и я. Изучив материалы дела, Сахаров пришёл к выводу о ненаказуемости моих действий при нападении на Гаспаряна. Он исходил из того, что так называемая «команда к нападению» отданная 29 марта была необязательна для исполнения собравшимися, потому что в случае неисполнения команды никаких неблагоприятных последствий для них бы не наступило, а значит, избиение Гаспаряна было их собственным решением. Учитывая, что я потерпевшего не бил, Сахаров отпустил меня под подписку.
В сентябре уголовное дело передали высшему следственному органу Петербурга – городской прокуратуре. Им занялся старший следователь управления по особо важным делам Тихомиров, который усмотрел в произошедшем не просто совершённое группой лиц хулиганство, а преступление, направленное против государственной власти и основ конституционного строя. В распоряжении Тихомирова оказалась обзорная справка 18 отдела, где напротив моей фамилии было указано, будто являясь лидером неформального молодёжного объединения экстремистской направленности, я причастен к ряду преступлений по мотивам национальной вражды совершённых в течение последних трёх лет на территории Санкт-Петербурга и Ленинградской области, причастен к организации массовых беспорядков на Триумфальной площади в Москве, а также к изданию литературы праворадикального содержания. В ходе проведённых в августе обысков было изъято большое количество печатных изданий с логотипом Ш-88, и следователь вынес постановлении о проведении социально-психологической экспертизы данных материалов. Перед экспертом был поставлен вопрос: содержат ли издания Ш-88 информацию побуждающую к насильственным действиям по национальному признаку? Получив утвердительный ответ, Тихомиров возбудил уголовное дело по статьям «публичные призывы к экстремистской деятельности с использованием СМИ» (ст. 280 ч. 2 УК РФ) и «распространение национальной ненависти и вражды с использованием СМИ» (ст.282 ч.2 УК РФ).
Вслед за Мадюдиным участие в избиении Гаспаряна признали обвиняемые Алексей Буторин, Максим Ражев и Дмитрий Баталов и хотя Алексей Вострокнутов, Михаил Втюрин и Дмитрий Бобров вины не признали, Тихомиров посчитал, что при наличии двух свидетелей произошедшего — Коли и Глеба, обвинение полностью доказано.
Я понимал, что бумаготворческий труд следователей это только видимая вершина айсберга имеющего в основании оперативную работу Бойко. Впитавшаяся в кровь беспринципность оперов позволяла им всячески искажать реальные факты, фальсифицируя действительность для достижения казавшихся справедливыми целей. Я предположил следующее: узнав от близких к Ш-88 информаторов об избиении кавказца на «Пушкинской» Бойко задействовал связи в национальных диаспорах Санкт-Петербурга (такие контакты были ему необходимы для преодоления пассивности ставших жертвами скинхэдов иммигрантов часто не обращавшихся в милицию) и нашёл Гаспаряна согласившегося поехать в УВД и написать заявление о нападении на него неизвестных молодых людей. Так были созданы искусственные предпосылки для возбуждения уголовного дела, в рамках которого, Бойко применяя психологическое давление, вынудил Мадюдина ещё не отгулявшего условный срок по прошлой судимости к признательным показаниям, а после, используя Мадюдина, добился признаний от других участников и «свидетелей» нападения. Гаспарян — подставной потерпевший! Эта версия подтверждалась неустранимыми противоречиями между результатами медицинского освидетельствования Гаспаряна и показаниями обвиняемых. Из выданной травмпунктом справки следовало, что Гаспаряну причинены всего лишь незначительные ушибы и ссадины, тогда как по показаниям обвиняемых и свидетелей потерпевшего избивали в течение пяти минут, вдесятером, нанеся ему не менее сорока ударов, в том числе прыгали у него на голове ногами, обутыми в армейские ботинки. Не мог быть Гаспарян тем, кого атаковали на «Пушкинской» ещё и потому, что он «увидел» там «молодых людей с футбольной атрибутикой», а на самом деле, конечно же, никто из шульцов или молодых хулиганов никакой атрибутики не носили.
Другой настораживающий момент – квалификация совершённого на «Пушкинской» преступления. Весной 2003 года дело возбудили по статье «хулиганство, совершённое группой лиц» (ст. 213 ч.2 УК РФ), но в декабре того же года Госдума приняла поправки к УК и теперь в состав преступления включили действия с применением оружия либо предметов заменяющих его. Раз при нападении оружия не применялось, значит, и хулиганства в юридическом понимании совершено не было, и Тихомиров переквалифицировал обвинение на статью 282 ч.2 УК РФ – «унижение национального достоинства совершённое публично, организованной группой, с применением насилия». Я сразу понял, что это самое слабое место обвинения. Одно дело простое избиение человека и совсем другое – унижение его национального достоинства; здесь для образования состава преступления недостаточно только нанесения ударов, а необходимо совершение призывов или действий унижающих его нацию, касающихся его национального происхождения, оскорбляющих его достоинство как представителя определённой нации. А кавказца на «Пушкинской» просто избили – без призывов, без лозунгов, молча, без слов.]

Ленинский федеральный суд Петербурга (январь - июнь 2004-го)

На стене дома напротив здания суда краской написано «Свободу Диме Боброву!». Надпись выглядит старой, потускневшей, стершейся. Дело закрыто и отправлено в архив. Сам Дима Бобров, больше известный как Шульц (Бобров Дмитрий Владимирович родился 23 мая 1979 г., 2 ноября 2009 года Дмитрий Бобров вышел на свободу. И уже 21 декабря 2009 года создал легальную неонацистскую организацию «Национальная Социалистическая Инициатива», куда также вошёл другой известный неонацист Алексей "Муха" Максимов), осужден и отбыл в колонию-поселение. Да и кровь тех, кто был убит, пока шел его процесс, тоже давным-давно впиталась в асфальт.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Все было очень зыбко. В какую сторону пойдет дело, ясно не было до самого конца. Наше законодательство так устроено, что в принципе Шульца могли и оправдать. Мы вытаскивали все, что могли: «возбуждение национальной или расовой вражды», «организация экстремистского сообщества», «хулиганство», «призывы к насильственному изменению конституционного строя», «вовлечение в преступную деятельность несовершеннолетних». Получилось пять статей обвинения. И все равно никакой уверенности в исходе процесса у нас не было.
Леше Ваффену, давшему нам расклад по Шульцу, мы, как и обещали, стали помогать. Вписывались за него в прокуратуре и просили об условном наказании. Мы держали свое слово, а он свое. Ваффен был единственным, кто на суде не отказался от показаний. Хотя, как я думаю, дело тут не только в его принципиальности и не только в том, что Ваффену не хотелось ехать на этап. Просто с Шульцем у них получились личные разногласия.
Как-то я сижу в кабинете, звонит телефон.
– Здравствуйте. Меня зовут Юля. Не могли бы мы встретиться?
Я выписал ей пропуск. Она поднялась в кабинет.
– Я девушка Ваффена. Не могли бы вы устроить мне свидание с Лешей?

К тому времени о Шульце я знал уже действительно все. И мне было прекрасно известно, что Юля – никакая не девушка Ваффена, а самая что ни на есть подруга Шульца.
Не скажу, что она сногсшибательная красотка. Но в принципе довольно симпатичная. Несколько лет назад Юля приехала в Петербург из Сургута. Националистические взгляды полностью разделяла и в бригаду пришла сама. Сперва Шульц давал ей набивать тексты для своего журнала. Потом они стали встречаться. Кроме того, Юля была координатором по связям с иногородними и иностранными единомышленниками. Когда на обыске мы изъяли компьютер Юли и стали разбираться, с кем они общались, – там черт ногу сломит. Сотни контактов! Не только вся Россия, но и иностранные единомышленники. Например, из Австралии к нему приезжал член сиднейской ячейки «Blood & Honour». Причем не лысый тинейджер, а взрослый дядька: офицер полиции и при этом активист движения.
С Юлей я начал работать. Несколько раз мы встречались, подолгу разговаривали.
– Понимаешь, Юля, – говорил я. – При обысках у тебя изъята херова куча всего. Экстремистская литература, черт знает что в компьютере... И появляется простой вопрос: откуда это? Если это твое – ты соучастница. А если это Шульц попросил тебя подержать – то ты, конечно, должна рассказать следствию обо всем, что знаешь. Короче, сама выбирай, кем быть – обвиняемой или ценным свидетелем?

Она в ответ только и делала, что просила свидания с Ваффеном. О деталях, мол, можем договориться, но прежде всего я должен дать ей свидание. В конце концов я прямо спросил:
– На фига тебе, Юля, этот Ваффен? И ты, и я – мы оба знаем, что ты девушка Шульца.
– Раньше была его девушкой. Но это в прошлом. А теперь я девушка Ваффена.

Как я понял, встречаться с Юлей Ваффен пробовал, еще пока Шульц был на свободе. Но тогда это было нереально. Никто не мог отбить девушку у лидера бригады. Он был полный параноик и дико доставал Юлю своей ревностью. Мог сидеть и молча целый день кидать нож в стену. Когда до него дошли слухи об ее отношениях с Ваффеном, жестко отпизжены были оба... И после этого Юля поняла, что с Шульцем пора подвязывать. Впрочем, рассказывать все это Юля тогда мне не стала. А настаивать я не стал.
– Хорошо, – сказал я. – Твое дело. Можешь не объяснять. Я дам тебе свидание с Ваффеном, но ты взамен должна будешь дать мне полный расклад по Шульцу.

Свидание с Ваффеном она получила. Больше того: через некоторое время она родила ему ребенка. Еще пока он находился под следствием, они поженились. Шульц, конечно, у себя в камере бросался на стены. Юлька иногда ему звонила. Он говорил, что простит ей измену и чужого ребенка, но с Ваффеном она должна расстаться.
Шульца арестовали в конце октября 2003 года. К февралю 2004-го следствие было закончено и дело передали в суд. Спустя еще месяц начались первые слушания. Несколько раз заседания переносились, а срок содержания Шульца под стражей продлевался. С весны суд перенесся на конец лета... а потом на осень... а потом на весну уже следующего года... а потом опять на осень. Шульц продолжал сидеть в «Крестах».
Он мечтал о стремительных атаках и сокрушительных ударах. А в результате сел, причем даже не в тюрьму, а в пропахший мочой следственный изолятор. Стал не то чтобы пленником режима, а как бы провинившимся юнкером на гауптвахте. Отец иногда приносил ему небольшой кусочек сыра на бутерброд. Говорил, что на большой кусочек у него не хватает денег.
…
Заседания назначались, длились десять минут и переносились на новую дату. Конца всему этому было не видно. Обвинение утверждало: подсудимый Дмитрий Бобров – самый что ни на есть экстремист. Почему это он экстремист? – задирала брови защита. А как же? Обвинитель открывал шульцевский журнал и тыкал туда пальцем: в издаваемом подсудимым Бобровым журнале употреблено слово «жиды». Защита пожимала плечами: у Достоевского тоже встречается слово «жиды». Судья бил молотком по столу и объявлял: заседание откладывается до момента, когда будет точно установлено: встречается ли у Достоевского слово «жиды».
Спустя два месяца эксперты отчитывались по результатам проведенной экспертизы: да, у Достоевского встречается слово «жиды». Но в другом контексте. А у Боброва это слово, безусловно, является экстремистским и оскорбительным. Судья кивал и приобщал результаты экспертизы к материалам дела. Обвинение развивало и закрепляло успех: нельзя ли провести также экспертизу слов «хачик», «кавказская гнусь», «поганое жидовское племя», «чурки», «твари» и «черные свиньи»? А то подсудимый Бобров может заявить, что у Достоевского и эти слова встречаются.
(из книги Дмитрия Боброва «Записки военнопленного»: 3 августа прошлого года опера из 18 отдела выбили кувалдами дверь моей квартиры и провели грабительский обыск, после чего привезли меня в отдел и там пытали и издевались, добиваясь признательных показаний. Натерпелся я немало: шестеро крепких оперов руками и ногами били меня по голове и по корпусу, ударяли по голове свёрнутыми толстыми журналами и книгами, приставляя к виску заряженный пистолет, угрожали смертью, если я не подпишу признаний. Естественно, я освидетельствовал побои и сотрясение мозга и написал на сотрудников 18 отдела заявление в милицию. По факту заявления назначили служебную проверку, конечно же не нашедшую оснований для возбуждения уголовного дела. Именно тогда начальник антиэкстремистского отдела полковник Чернопятов пообещал мне камеру с кавказцами, и я подумал, что суд должен знать не озвученные подробности работы Бойко…
– Действительно, по жалобе Боброва мною проводилась проверка… – объяснял Бойко Ждановой.
– Как? Вы проводили проверку по жалобе на ваши же действия? – изумилась Жданова. – Ведь это незаконно!
– Я исполнял приказ начальника отдела, – неуверенно сказал Бойко и я почувствовал, что мой замысел венчается успехом – зёрна сомнения дают всходы.)
Шульц по-прежнему сидел в следственном изоляторе. По слухам, он похудел на двенадцать килограммов. Прошло еще два месяца, и результаты экспертизы были наконец готовы. Нет, отчитывались эксперты, слова «хачик», «кавказская гнусь» и прочие из предоставленного списка у Достоевского не встречаются. И в приведенном тексте все они, безусловно, являются оскорбительными и призывающими к расовой вражде. Судья кивал и приобщал результаты экспертизы к результатам дела. Кто его знает, сколько бы все это продолжалось в том же духе. Возможно, что очень долго. Да только летом 2004-го кто-то решил ускорить ход событий.

19 июня 2004 года. Суббота. Квартира этнографа, специалиста по Африке, Николая Гиренко. Семья профессора собралась на дачу. У Николая Михайловича выдалась тяжелая неделя. Он выступал экспертом на деле «Шульц-88». Он был именно тем человеком, к которому судья отпасовывал вопросы насчет выражений, употреблявшихся Достоевским, и от всего, что творилось на суде, Гиренко несколько устал. Теперь он собирался немного отдохнуть. Провести выходные на свежем воздухе. Семья паковала вещи: жена, дочери с детьми и мужьями, сам Николай Михайлович... Женщины распихивали по сумкам то, что забыли уложить вчера, мужчины сидели на кухне. Около девяти утра раздался звонок в дверь.
Екатерина, старшая дочь профессора, спросила:
– Кто там?
Молодой, судя по голосу, человек попросил позвать Николая Михайловича.
– Папа, там к тебе.
– Да? Сейчас... Гиренко подошел к двери:
– Кто там?
В ответ прямо сквозь хлипкую деревянную дверь он получил пулю. Она вошла в правое плечо, пробила руку и подмышку... Кровь брызнула на стену. Гиренко рухнул на пол прихожей. Жена прибежала с кухни на звук, опустилась, руками приподняла его голову, а он был уже мертв. Пуля со смещенным центром разворотила подключичную артерию. Смерть наступила практически мгновенно.
Позже следствие установит: стреляли из обреза допотопной немецкой винтовки «Маузер». Скорее всего, ствол был куплен у «черных следопытов». Судя по всему, грохот от выстрела должен был переполошить целый квартал. Однако из всего подъезда на выстрел обратила внимание лишь одна пожилая соседка. Приоткрыв дверь, она выглянула на лестницу и заметила двух убегающих молодых людей. По ее описанию, это были худощавые подростки шестнадцати-семнадцати лет. Оба одеты в темное, через плечо у одного висела сумка. Все. Больше никаких подробностей. {19 июня соратниками Боровикова Андреем Костроченковым и Артёмом Прохоренко был убит Николай Гиренко.}

Об этом выстреле писали в газетах и довольно долго говорили по телевизору. Но по большому счету такой шум был не очень понятен. Гиренко – кто он вообще такой? До того, как прозвучал выстрел, никто об этом Гиренко даже не слышал. Ладно бы опять убили телеведущего или бизнесмена. Но эксперт на судах по вопросам национализма? Тем более что к XXI веку время этих перестроечных борцов за справедливость давно прошло.
Когда в 1990-х начались первые судебные процессы над ультраправыми, от эксперта зависело очень многое. На скамье подсудимых тогда оказывались сумрачные антисемиты, борцы с жидо-христианством, пожилые разоблачители всемирного заговора, философы природного русского язычества... Разобраться в их зубодробительных прокламациях бывало сложно. Именно эксперт должен был объяснить суду, что это: поэтический вопль души (за который не судят) или призыв к свержению конституционного строя (срок до восьми лет)?
Гиренко выступал чуть ли не на каждом подобном процессе. В 1993-м он объяснял: статья в газете «Русская правда», опубликованная под заголовком «Раздавить черную гадину!», является самым что ни на есть призывом к национальной розни. Ни о какой поэтической метафоре речь не идет. В 1994-м предоставил суду результаты экспертизы, из которых выходило, что петербургские язычники из журнала «Волхв» – не безобидные любители старины, а опять-таки разжигатели розни. Спустя еще год провел экспертизу материалов главного тогдашнего националиста Юрия Беляева. И объяснил суду: заголовок «Минздрав предупреждает: переселение с Кавказа опасно для вашего здоровья!» – это опять и опять разжигание национальной розни.
Гиренко выступал экспертом на протяжении десятилетия. Всего – больше 20 процессов. Без него в Петербурге не обходился ни один суд по националистическим делам, и конечно, иногда приятели подсудимых ему угрожали. Но все-таки в 1990-х все было совсем не так.
В каком именно году сменились поколения, никто не заметил. Но они сменились – это точно. В 2002-м Гиренко выступал экспертом по первому в стране громкому делу скинхедов. Тогда небольшая бригада с окраин железными палками насмерть забила продавца арбузов. Продавца звали Мамед Мамедов. На скамье подсудимых оказались двое несовершеннолетних убийц и бригадир, организатор акции.
(из книги Дмитрия Боброва «Записки военнопленного»: Следующий свидетель по имени Коля был другом и одногодкой Глеба. Его я немного знал и догадывался, что согласие свидетельствовать против меня было продиктовано ещё большим страхом. За 2 года до описываемых событий произошло нашумевшее убийство торговца арбузами Мамедова. Совсем юные парни – скинхэды и футбольные хулиганы – забили пожилого азербайджанца стальными прутьями и истыкали ножом, записав казнь на видеокамеру. Одним из убийц был Коля, избежавший наказания ценой негласного сотрудничества с правоохранительными органами. Его выступление свидетелем обвинения по делу Ш-88 являлось проявлением этого сотрудничества. – Очередное предательство на службе у системы.
Откровенно говоря, предательство и сговор лежали краеугольным камнем доказательной базы обвинения. Изрядная часть свидетелей относилась к числу бывших участников Ш-88 освобождённых от уголовной ответственности как «добровольно вышедшие из экстремистского сообщества лица». Были и те, кто остался верен былому товариществу, но, как минимум, половину свидетелей составляли бывшие шульцы в своё время исключённые или по своей воле вышедшие из организации или близкие к движению люди. Другая половина состояла из малознакомых или вовсе незнакомых молодых людей, тем не менее, сообщивших массу информации о Ш-88 и лично обо мне.
Апофеозом клеветнической лжи стало выступление свидетеля Соловья. Про меня он рассказал многое — вплоть до описания моих привычек, характера, образа жизни, убеждений. Правда, источником информации Соловей называл третьих лиц на заседании отсутствующих, т. е. фактически занимался изложением слухов. Достоверность сообщённых им сведений была ниже достоверности показаний Бойко говорившего вообще что угодно с объяснением, что это оперативная информация, источники которой он не имеет права раскрывать. Но Бойко действительно работал над делом Ш-88, обладал большими знаниями и даже определённой этикой, тогда как полёт фантазии Соловья не сдерживался ничем, а реальный уровень информированности оставлял желать лучшего. Словно оправдывая фамилию, Соловей «пел» и можно было подумать, что мы близкие друзья — так много интимных подробностей он поведал, а когда я спросил его, сколько раз и когда мы встречались, он ответил, два раза с перерывом в полтора года. Тогда я спросил, сколько мы проговорили тогда, он ответил, 15–20 минут, и больше у меня вопросов не возникло. – Стараниями досужих сплетников доказывалось обвинение.
Прокурор молчал, а я ощущал беспомощность. Как защищаться от неприкрытой лжи, от показательной алогичности, от подтасовок видимых невооружённым взглядом? Внезапно, как снег на голову ко мне пришли два понимания. Первое: независимым судом я был бы оправдан. Второе: в российском суде оправдание невозможно. Доказательства здесь никого не волновали, играли чисто формальную роль и потому их явная сфабрикованность не вызывала реакции судьи. Не установление истины было целью процесса, а назначение наказания после совершения предписанных законом формальностей.).
Доказать их участие не составляло особого труда: свой подвиг удальцы сняли на видеокамеру.
Изображение подрагивает. Иногда происходящего не разглядеть – в кадр лезут спины в белых подтяжках. Первый нападающий подлетает и с размаха бьет Мамедова ботинком в лицо. На телеэкране это выглядело так, будто парень – футбольный нападающий, и ногой бьет всего лишь по круглому мячу. Мамедов – взрослый, седеющий и грузный. А эти – дети. Азербайджанец падает на асфальт, тощие фигурки суетятся над лежащим телом. Ботинки – будто достались в наследство от повзрослевших старших братьев. Огромные ботинки топчут лицо упавшего Мамедова. Все вместе занимает две минуты экранного времени. В начале фильма Мамедов сидит рядом со своими арбузами. Ему скучно. Торговли нет. В конце – арбузы послушно лежат в сетке, а Мамедов уже мертв.
Зачем нужен эксперт-филолог в таком деле, как это? Что здесь анализировать и доказывать, если дети с городских окраин даже и не скрывают: азера грохнули они. И это повод не для раскаяния, а для гордости. Свою запись убийцы повесили в Интернете и не подумали ее оттуда убрать, даже когда следователи стали приходить к ним домой. Сумрачные антисемиты 1990-х пытались спорить: никаких призывов в их статьях нет. Это просто их взгляд на то, что творится в стране. Бритоголовые тинейджеры XXI века искренне не понимали: почему это нельзя убивать черных? Эти люди никому не нравятся. Их в наш город никто не звал. Убивать этих людей просто необходимо, и странно, что ребят собираются за это посадить в тюрьму. Потом, весной 2004-го, начался суд над бригадой «Шульц-88». На нем по инерции Гиренко тоже выступил экспертом. Для него это дело оказалось последним.

Опять были митинги. Опять были громкие заявления политиков и правозащитников. Возле университетского здания Двенадцати коллегий прошел «Марш против ненависти». Губернатор Валентина Матвиенко распорядилась выделить денег на установку Гиренко бронзового памятника.
Не было только одного: результатов расследования. Сперва убийц обещали найти со дня на день. Потом – через несколько месяцев... Их не нашли даже спустя год. Кто именно и почему выстрелил в грудь шестидесятидвухлетнему эксперту, так и осталось неизвестным.
В телевизионных новостях об этом выстреле говорить давно перестали. Но время от времени интерес к убийству Гиренко проявляли газеты. Через две недели после выстрела какие-то сумасшедшие вывесили в Интернете «Приговор», из которого следовало, что профессор был казнен по решению руководства Русской Республики. Беспристрастный суд русского народа рассмотрел деяния Гиренко, признал их наносящими вред национальным интересам и постановил: профессора ликвидировать.
Прокуратура всерьез ко всему этому не отнеслась. Кто-то пальнул Гиренко в дверь, а совершенно посторонние люди теперь хотят взять на себя ответственность? В поиске реальных убийц это вряд ли поможет! «Премьер-министр» Русской Республики Александр Втулкин все равно пытался привлечь к себе внимание и направо-налево раздавал интервью. Шумной популярности, впрочем, так и не обрел. Тогда из Интернет-кафе Втулкин разослал по редакциям электронное письмо, в котором к смерти приговаривалась уже губернатор города Валентина Матвиенко.
На этот-то раз пресса должна обратить на него внимание, не правда ли? Внимание обратила не только пресса. Надоедливого «премьер-министра» вычислили, задержали, по суду определили ему полтора года колонии-поселения и убрали с глаз долой. В нашей дальнейшей истории он больше не появится. Кто именно пальнул в дверь профессору Гиренко, так и осталось неясным.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Следствие хваталось за любые ниточки. У Гиренко были сложные отношения с дочерью. Члены семьи никак не могли разделить между собой квартиру в дорогом районе на Петроградской стороне. Может, дело в этом? Может, убийство – просто бытовуха?
Проверяли все. Отрабатывали все версии. Но чем дальше, тем яснее становилось: дело именно в Шульце. Никаких других выводов сделать тут было нельзя. Сразу после того, как это случилось, всем свидетелям, проходившим по делу, усилили охрану. Наше руководство всерьез считало, что кто-то мог начать их отстреливать. Профессора убили потому, что он был экспертом на этом процессе, — постепенно в это начали верить все. Как бы фантастично это не выглядело.
Это казалось нереальным. Но других версий просто не осталось. Несовершеннолетние драчуны с городских окраин — не та публика, которая в состоянии прямо из тюрьмы заказать эксперта по собственному делу. Но профессор мертв, а других версий нет.
Теперь вопрос стоял так: если Шульц в тюрьме, а его главные подельники под колпаком, то кто же стрелял? Если это новые люди – почему они пытаются помочь Шульцу? А если старые – почему нам о них ничего неизвестно?
(из книги Дмитрия Боброва «Записки военнопленного»: Судьи, прокуроры, следователи, оперативники – к ним я относился по-разному, иногда приняв их точку зрения, смягчался, был эмоционально равнодушен. Гиренко же я считал существом, не имеющим оправданий. Попробую объяснить, почему личность эксперта горпрокуратуры стабильно вызывала моё категорическое неприятие.
Привлечение обладающих специальными познаниями экспертов – стандартная процедура уголовного судопроизводства. Участие эксперта необходимо, если для установления и разъяснения обстоятельств дела требуется консультация узкоквалифицированного специалиста. Формально, судья, являясь независимым процессуальным лицом, при вынесении приговора не обязан учитывать данные экспертных заключений – реально, он не может не делать этого, так как сам не обладает специальными познаниями (кроме юридических) и, вынося приговор должен на чём-то основываться. Могут проводиться самые различные экспертизы — медицинские, психиатрические, баллистические, генетические и др.; в моём случае была назначена редкая социально-психологическая экспертиза. Привлекаемые эксперты, как правило, – штатные сотрудники следственных органов. Иногда, в основном по ходатайствам стороны защиты, привлекаются независимые эксперты, работающие в гражданских учреждениях. В любом случае эксперт должен отвечать элементарным требованиям – быть компетентным в соответствующей области знаний и не иметь личного интереса к исходу судебного разбирательства. Его компетентность подтверждается наличием высшего образования, стажем работы по специальности, справкой ВАК о присвоении учёной степени и научными трудами в соответствующей области знаний. Условия действительно элементарные: личная заинтересованность эксперта в деле ставить под сомнение его объективность, а назначение экспертом человека, не имеющего необходимых специальных познаний, было бы нонсенсом. Тем не менее, проведение социально-психологической экспертизы печатных изданий «Шульц-88» было поручено Николаю Гиренко никак не отвечающему данным требованиям. Кем же был Николай Гиренко?
Коллега по работе, идейный соратник и друг застреленной шестью годами ранее депутата Государственной Думы Галины Старовойтовой, Гиренко был активным деятелем демократического движения. Со Старовойтовой его связывали давние отношения: совместная работа в Музее антропологии и этнографии имени Петра Великого, участие в «Демократической России», многолетняя дружеская связь. С конца 80-х годов Гиренко занимался общественно-политической деятельностью: был депутатом Ленсовета, участвовал в издании антифашистского журнала «Барьер», создал петербургскую Группу учёных по правам национальных меньшинств и др. Он был убеждённым демократом и антифашистом, имел непосредственное отношение к политическим движениям, против которых были направлены печатные издания «Шульц-88» и хотя бы по этой причине не мог быть беспристрастен.
То, что разные люди придерживаются различных убеждений – для меня не секрет, и я верю, что уважительно относится к человеку противоположных идейных воззрений — вполне достижимо для цивилизованных людей. Разделять и выражать политические убеждения, иметь личное мнение по любому вопросу и заявлять его в законодательно дозволенной форме – гражданское право каждого. Политическая борьба путём публикаций, выступлений, манифестаций, выборов… – законна и не подлежит осуждению. Также допустимо использование в качестве средства политической борьбы и обращение в милицию, суд или прокуратуру, – в том случае если заявитель уверен, что имеет место быть нарушение закона. Но приписывание идеологическим оппонентам преступных намерений осуществляемое экспертом обязанным соблюдать политический нейтралитет — низкий аморальный поступок. Для достижения целей продиктованных собственными политическими убеждениями Гиренко собственноручно добивался возбуждения уголовных дел против националистически настроенных граждан, а, после, используя положение эксперта горпрокуратуры, которого добился продолжительным сотрудничеством с правоохранительными органами, давал экспертные заключения об их виновности. При этом научная добросовестность экспертиз Гиренко не раз подвергалась сомнению независимых экспертов и при их участии удавалось добиться оправдательных приговоров. И всё же десятки инакомыслящих были осуждены по его наветам.
Чтобы понять значение диффамационной деятельности Гиренко нужно разбираться в специфике дел о возбуждении вражды. Составом преступления здесь служит распространение текста или публичное выступление, если доказано, что они направлены на возбуждение ненависти и вражды. А главным доказательством преступной направленности является экспертное заключение. Грань между, с одной стороны, разрешённой законом критикой, допустим, положения в сфере межнациональных отношений или просто констатацией сложившейся ситуации, с другой — тонка и от заключения эксперта, по сути, зависит исход всего судебного процесса. По политическим мотивам предубеждённый к обвиняемым Гиренко всегда выносил экспертные заключения, подтверждающие их виновность, был заинтересован в обвинительных приговорах. Цели установления истины подменялись в его работе идеологическим диктатом.
Поразительно, но эксперт городской прокуратуры Санкт-Петербурга по делам о возбуждении национальной, расовой и религиозной розни не был компетентен в области социальной психологии! А значит, проводить социально-психологические экспертизы он право не имел. По образованию он был филологом-востоковедом, работал в Музее антропологии и этнографии имени Петра Великого проще называемом Кунсткамерой, а кандидатскую диссертацию защитил по этнографии африканских племён. Социально-психологического образования, опыта работы социальным психологом, учёной степени и научных работ по социальной психологии у него не было.
Экспертное заключение Гиренко по текстам печатных изданий «Шульц-88» убедительно подтверждает вышесказанное. Написанные наукообразным стилем исторические, культурологические, философские рассуждения не имеют ничего общего с социально-психологическим анализом и никак не разъясняют поставленные следователем вопросы. На неискушённого человека экспертиза Гиренко, конечно, способна произвести впечатление серьёзного исследования, однако социальный психолог скажет, что в его работе социально-психологическая проблематика отсутствует. Что есть, так это жгучая ненависть к малейшим проявлениям национального чувства, по представлениям Гиренко всегда преступного. Потому и не принимали во внимание его экспертизы честные судьи, потому он и являлся экспертом горпрокуратуры…).

Кафе «Макдоналдс» На углу Невского проспекта И улицы Рубинштейна (апрель 2003-го – март 2004-го)

Они собрались на углу улицы Рубинштейна, какое-то время просто стояли, ждали тех, кто опаздывал, курили и молчали... а потом один из них сказал: «Пошли!» И они пошли.
Первый же влетевший внутрь кафе ногой отшвырнул с дороги стул. Посетители замерли с открытыми ртами, а за первым тощим парнем, сжимавшим в руках металлический прут, уже вваливались другие... целая толпа. Блики света играли на их гладко выскобленных головах. Кто-то подобрал опрокинутый стул, взял его за ножки и с размаху зашвырнул за стойку, где замерли побледневшие продавцы. Посетители продолжали сидеть с открытыми ртами, и первые десять секунд суетились только две стайки тощих подростков: одна (с бритыми головами) – по эту сторону барной стойки, а вторая (все в фирменных «макдоналдсовских» рубашках) – по ту. Протиснуться все вместе в узкую дверь нападающие не могли. Железным прутом кто-то въехал в здоровенную витрину... а потом они разбили остальные стекла и начали запрыгивать в зал через оконные проемы. Все происходило прямо на Невском... прямо на главной улице города.... прямо на самой битком забитой милицией и улыбчивыми иностранцами главной улице города... всего этого просто не могло происходить!.. Кто-то из посетителей вякнул и получил кулаком в недожеванный обед. На стол капнула кровь. У нападающих были страшные лысые головы и сосредоточенные лица... и в руках они сжимали толстенные металлические прутья... на набитые кулаки у них были накручены солдатские ремни, бляхами наружу... так что «макдоналд-совские» девушки все-таки перестали улыбаться и предпочли присесть на корточки... попытались оказаться как можно дальше оттого, что просто не могло происходить в их привычном и улыбчивом мире.
Все продолжалось от силы четыре минуты. Ну, может быть, шесть. За это время они успели нанести «Макдоналдсу» ущерб на сумму в четверть миллиона рублей. Разгромлено и перебито было все, до чего можно было дотянуться, — а потом нападавшие вдруг исчезли. И звуки моментально вернулись. Плакали дети. Под ногами хрустело стекло. Разбитые окна. Разбитые прилавки. Чьи-то разбитые очки. Разом вернулось очень много разных звуков.

А еще до «Макдоналдса» был Сытный рынок. Там случился реальный погром: громко орали женщины, на грязный пол сыпались помидоры, а продавцы помидоров, петляя и прикрывая головы руками, пытались вырваться из окруженного здания рынка и тем спасти себе жизнь, да только из здания было невозможно вырваться, потому что в каждую дверь и даже в каждое окно перли бритоголовые парни с перекошенными рожами и каждый из парней сжимал в побелевшем кулаке железный штырь, а носатые смуглокожие люди один за другим падали на пол, и из их пробитых голов текла кровь... хотя, возможно, это был просто сок из раздавленных помидоров. А потом наконец приехал ОМОН.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Когда приехал ОМОН, все бросились врассыпную. Большую часть погромщиков прихватить успели, но, как оказалось, это были совсем не те, кто нам нужен.
Погром на Сытном рынке выглядел как стихийный протест масс. Типа «Сколько можно терпеть?! Бей черных!». И толпа повалила... Но когда мы начали в этом деле копаться, то вдруг уперлись в то, что стихийный протест был тщательно организован. Причем к получасовой акции людям было не лень готовиться несколько недель подряд.
Мы спрашиваем задержанных:
– Кто конкретно решил громить рынок?

Они только глаза таращат и мычат:
– Какие-то парни... Пришли, предложили... А раньше мы их никого не видели....
– Вообще никогда? Как же вы познакомились?
– Ну, они подъехали. Всех завели, громче всех орали. А потом – как в воздухе растворились.
– Что они орали?
– Эй, пацаны, – говорят, – чего без дела маетесь? Айда черных рихтовать!

Ясно, что какие-то грамотные парни для прикрытия подписали к крупной акции местную гопоту. Система была грамотная. Когда всех начинают винтить, организаторы просто исчезают. Прежде они уже несколько раз репетировали отход и четко понимают, куда бежать и что делать. Подходы, отходы, разбегания, прилегающие проходные дворы – все это организаторы погрома тщательно изучили. А местные олухи отбывают в милицию. Гопота – она и есть гопота. Ее удел получать сроки за то, что случайно оказался в неподходящем месте. И так несколько раз подряд: задержанные есть, а что толку? Ни единой зацепки за организаторов! Ни имен, ни даже кличек тех, кто все это организовал на самом деле.

И наконец (уже в марте 2004-го) в метро был сброшен под поезд гражданин Сирии Бадави Абдул-кадир.
В тот день проходил футбольный матч «Зенит» – «Ротор». Если вам интересно, «Зенит» выиграл 2:0. Охрипшие фанаты стали разъезжаться со стадиона «Петровский». Одна из групп добралась до станции метро «Невский проспект». Там-то все и произошло.
Газеты потом писали, будто наткнувшись на сирийцев, фанаты без лишних разговоров схватили одного из них за руки, за ноги и, раскачав, зашвырнули под прибывающий поезд. Читатели газет ежились от ужаса. На самом деле все было не так, хотя результат от этого совсем не изменился. Жизнь двадцатиоднолетнего сирийского студента в тот вечер действительно закончилась под металлическими колесами поезда.
Вместе с двумя приятелями Бадави Абдулкадир сидел на скамейке. Сирийцы ждали поезд. Но дождались только того, что их окружили сразу пятнадцать бритоголовых парней в черных куртках и с «зенитовскими» шарфами. Удар прямо в лицо, и первый приятель падает на пол. Второй сириец вскакивает, пытается бежать — и тоже падает. Несколько парней начинают прыгать на его спине. Бадави, прикрывая голову локтем, вскакивает, делает шаг в сторону... кто-то невидимый бьет его ногой в грудь... он делает еще шаг, но бежать некуда... тесный мир наполнен больными ударами... каждый из ударов нацелен в его гудящую голову... он делает еще шаг, платформа кончается, и он летит вниз. На скорости сорок пять километров в час из тоннеля выезжает поезд. Тело сирийского студента перемолотило так, что экспертам потом было нечего исследовать. Непонятно даже — то ли парня сразу убило током, то ли (как уверяли некоторые свидетели) он все-таки вскочил и пытался выбраться назад на платформу. Скрип железных колес о рельсы и грохот налетающих друг на друга вагонов были слышны даже на соседней станции «Гостиный двор». А к месту драки со всех четырех эскалаторов уже бежали метрополитеновские охранники и милиция.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Я уже несколько лет ловил и сажал бритоголовых. Но до случая с сирийцем у меня было ощущение, будто все это – моя личная маленькая война. И никому, кроме меня, это неинтересно. А той весной все наконец изменилось. Резонансу дела был по-настоящему громкий.
Убийство сирийца стало первым из громких убийств того года. К лету убийства и нападения пошли чуть ли не еженедельно. Но раздавленный колесами поезда студент был первым.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Этот парень оказался то ли сыном, то ли племянником какого-то важного дипломата. Шкуру тогда спустили со всех, кто занимался молодежным экстремизмом. Работа началась круглосуточная и без выходных. Зато через какое-то время нам удалось найти свидетеля, который сообщил, что в избиении участвовали парни с кличками Комар и Лягуха. А непосредственно спихнул сирийца под поезд человек по кличке Вольтрон.
Все трое были нам известны. Раньше парни состояли в «Шульц-88», но по тому делу приземлить их не удалось. Может быть, подумал я, получится что-нибудь сделать с ними хоть сейчас?

Самый интересный из них — Вольтрон. С детства он был футбольным фанатом и ездил на выезды. Где-то по пьяни попал под поезд, и ему отрезало ногу. Полез переходить пути не в том месте и не успел отскочить. Говорят, скрип железных колес о рельсы и грохот налетающих друг на друга вагонов были слышны даже на соседней станции. Нормально? Двадцать лет, а уже без ноги! Сперва Вольтрон, конечно, жестко забухал, но потом взялся за себя. Постепенно научился ходить с протезом. Занялся спортом. Много тренировался и теперь мог не только засветить своей колобахой кому-нибудь в лоб, но даже стал членом молодежной сборной страны по футболу среди инвалидов.
При этом он как носил свастики, так и продолжал их носить. Когда-то Вольтрон был членом бригады «Toten Kopf». Потом Муху, который был у них за лидера, посадили и бригада развалилась. Вольтрон полностью сосредоточился на футболе и какое-то время в поле моего зрения не попадал. А теперь свидетель мне говорит:
– Я видел, как сирийца под поезд отправил Вольтрон.
– Ты точно видел? Своими глазами?
– Точно-точно! Вот этими самыми!

Нам что? Есть показания — будем задерживать. Едем, берем Вольтрона, но он сразу заявляет:
– Никого я не толкал! Бить – да! Признаю – прыгнул. Но под поезд точно не толкал!
– Странно было бы, если б ты вдруг сам на себя стал вешать убийство!
– Да нет! Вы не понимаете! Тут ошибка какая-то! Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО его не толкал.
– Да? А вот оформлять тебя мы будем именно за это.
– Оформляйте. Но имейте в виду: это несправедливо!

Я тогда ему сказал:
– Знаешь, Вольтрон, я не в курсе, ты его толкал или нет. Но не тебе говорить о справедливости. Доказать в суде оперативную информацию я, конечно, не смогу. Но косяков на тебе – целая куча! Я точно знаю, когда и сколько раз ты в метро бил негров. И не только негров. И не только в метро. Пусть там нет ни заявы, ни свидетелей — но эпизоды-то есть, понимаешь? Так что насчет справедливости — давай не будем. Если сейчас тебя свидетели оговаривают – может быть, это и незаконно. Но уж точно справедливо! Потому что когда-то ты ведь должен расплатиться и за свои старые грешки, доказать которые я никогда не смогу. Понимаешь?
Впрочем, скоро выяснилось, что толкнул сирийца все-таки совсем другой парень. Через два месяца Вольтрон вышел на свободу. Просить за него тогда приезжал президент их спортивного клуба. У меня все-таки была надежда Вольтрона приземлить. Кроме сирийца на нем были еще кое-какие грабежи. Но пока я занимался другими делами, в одной из следственных бригад дело по грабежам просто потерялось.
Я несколько раз к ним приезжал, просил: ну что вы делаете, а? Но — дело потерялось, следователь уволился, концов не найти. Не знаю, кому именно там заплатили, но жалко до сих пор. Можно было бы хоть за это его посадить.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
В метро я к тому времени уже давно не работал. Убийство сирийца интересовало меня постольку-поскольку. Там работало УВД метрополитена, и они с самого начала успели кого-то задержать. То есть расклад у них был. Поэтому я не стал мешаться в том деле, а занялся своими задержанными. Помимо Вольтрона оставались еще Лягуха и Комар.
Лягуху мы сняли прямо с квартиры. А Комар хоть и не был объявлен в розыск, но дома все равно не жил, прятался по знакомым. Но не мог же он вообще никогда не появляться в собственной квартире, правильно? Мы дождались, пока Комар заскочил переодеться, вошли к нему в адрес и тихо взяли. Он начал было упираться и что-то качать, но мы ему объяснили: ты зачем так разговариваешь? Хочешь, чтобы тебе вообще плохо было?
Именно от этих двоих я впервые узнал о том, что в городе появилась новая бригада. Называется «Mad Crowd» («Бешеная толпа»), а главными там мои старые знакомые: Леша СВР и Дима Кислый. Когда я услышал эти имена, то даже заулыбался. Как все-таки приятно встретить давних друзей!

Еще в самом начале двухтысячных, когда Шульц формировал самый первый состав своей бригады, у него было два ближайших кореша: СВР и Кислый. Я с этими ребятами впервые столкнулся на деле об избиении танзанийцев. Эти парни исповедовали очень жесткий национализм. Вернее, их взгляды даже национализмом назвать сложно. Это была какая-то тотальная ненависть, которая в результате сожгла им мозг.
Чем занимаются обычные скинхеды? Мочат черных и бегают от ментов. Кислому и СВР это было уже неинтересно. Они пошли куда дальше. Эти парни считали, что черные (хоть негры, хоть хачи) — это не причина, а следствие. Дело вообще не в них! Дело в Системе. До тех пор, пока мы живем под властью оккупационного режима, ничего не изменится. Бороться надо не за чистоту улиц, а за изменение политической ситуации в стране.
{такая же мысль насчет виновности самой гос. системы пришла в голову норвежцу Андерсу Брейвику. Главное зло Брейвик заподозрил совсем не в обычных муслимах, а в левой политике властей (либеральной по отношению к внешней иммиграции), готовых любой ценой способствовать устроению так называемой дружбы народов и мультикультурализма. Этому процессу он решил дать бой. Anders Behring Breivik (13 февраля 1979 г.р.) — организатор и исполнитель взрыва в центре Осло и нападения на молодёжный лагерь правящей Норвежской рабочей партии 22 июля 2011 г. В результате погибли 77 человек и 151 получили ранения. Брейвик был одет в форму полицейского и вооружён пистолетом Glock-34 и карабином Ruger Mini-14, к которому он приобрёл магазины повышенной ёмкости. Сначала он совершил взрыв начинённого взрывчаткой припаркованного арендованного микроавтобуса «Фольксваген»с помощью дистанционного управления на улице Grubbegata в Осло (В качестве одного из компонентов взрывчатки использовалось сельскохозяйственное удобрение – аммиачная селитра в количестве 500 кг. Ранее Брейвик купил его в количестве 6000 кг, однако это не вызвало подозрения у полиции, так как Брейвик владел фермерским хозяйством по выращиванию овощей.).
Пятница, 22 июля 2011 г. 15:25 – В правительственном комплексе в Осло произошёл мощный взрыв, который привел к значительным разрушениям и пожарам, в том числе выбило стёкла в здании, где работает премьер-министр. В результате 7 человек сдохло. В это время на острове Утойя примерно в 30 км от столицы Норвегии, в летнем лагере правящей партии Норвегии проходит молодёжный форум.
Пятница, 22 июля 2011 г. 17:00. Под видом полицейского и предлогом «подробно рассказать о том, что случилось в Осло, и дать инструкции, как всем действовать дальше» на остров Утойя прибывает мужчина, одетый в полицейскую форму, с тяжелой сумкой. Охраннику лагеря он говорит, что прибыл на остров, чтобы обеспечивать безопасность участников форума. Ему верят, а капитан парома добровольно относит тяжеленную сумку с сотнями патронов, несколькими дымовыми гранатами и двумя канистрами дизельного топлива вглубь острова, к главному зданию. Брейвик из пистолета убивает охранника и подругу капитана парома.
17:19. Брейвик идёт следом за самой большой группой к кафетерию, по пути доставая винтовку из пакета, и сначала гасит всех в кафетерии, затем начинает ходить по острову, стреляя во всё, что движется. Добивает тех, кто притворяется мертвым, стреляет в тех, кто пытается спастись вплавь. По словам Брейвика, он хотел убить абсолютно всех и надеялся, что вода ему в этом поможет – люди будут тонуть от страха. Из лагеря поступает первый звонок в полицию о «непонятных хлопках» на острове Утойя, но в ответ звонящий слышит, что в «настоящее время принимается только информация, касающаяся взрыва в Осло».
17:26. Брейвик звонит в полицию, говорит о сделанном, заявляет о желании сдаться и просит руководство антитеррористического ведомства ему перезвонить. В ожидании ответного звонка продолжает набирать фраги. Многократно перезаряжает оружие, – полиция нашла на острове 92 пистолетные гильзы и 374 неиспользованных пистолетных патрона, а также 97 винтовочных гильз и 765 винтовочных патронов. Во время расстрела людей Брейвик слушал композицию «Lux Aeterna» (была первоначально написана композитором Клинтом Манселом, как саундтрек к фильму "Реквием по мечте". Позже Clint Mansell перезаписал трек с оркестром и хоровым ансамблем, и музыка была использована в трейлере второй части трилогии "Властелин колец". Композиция была названа "Реквием по башне" (Requiem for a Tower) и записана специально для трейлера) так как она «очень вдохновляющая и вызывающая подобие неистового гнева внутри вас» (выжившие рассказывали, что на Брейвике "были надеты наушники", когда он расстреливал людей). "Я поставлю звук на своем iPod на максимальную громкость, как средство подавления страха. Я могу включить на повтор только Lux Aeterna Клинта Мансела, поскольку это действительно сильная композиция", - выдержка из манифеста Брейвика.
Тем временем полицейские мечутся в поисках транспорта, который довезёт их до острова, потому что в Осло хаос из-за взрыва, экипаж единственного полицейского вертолёта в отпуске, а единственный паром зафрахтовал Брейвик, тот стоит у острова, а капитан вместе с политически активным юношеством прячется в расщелинах скал. Наконец, элитный отряд полицейского спецназа «Дельта» находит какой-то катер, на котором даже не может поместиться полным составом, и двигает на остров.
18:25. Полицейский спецназ прибывает на остров Утойя. Увидев бойцов «Дельты», Брейвик сразу кладёт оружие на землю и сдаётся. По словам командира группы, полицейские не произвели ни одного выстрела, «так как в этом не было необходимости».
Интересно, что Брейвик практически повторил события фильма Rampage (2009) Уве Болла. Фильм оказался пророчеством, ибо Болл в точности предсказал действия Брейвика – взрыв, одевание брони и последующие расстрелы мирных граждан. Только героем фильма двигало стремление к наживе, а Брейвиком – патриотизм. Брейвик назвал свои действия «ужасными, но необходимыми» ик заявил, что теракты были «предупреждением для государственных изменников»: «Я представляю норвежское сопротивление. Через 10 лет этнические норвежцы будут составлять меньшинство жителей Осло. Мы не собираемся сидеть и смотреть на это, сложа руки.». Слова и дела настоящего викинга.}
С Шульцем эти двое расстались еще несколько лет назад. Когда стало ясно, что другим лидерам рядом с Шульцем места не будет, из бригады они ушли. Вместе с ними ушли и еще несколько серьезных ребят. Помыкавшись какое-то время, они прибились к компании футбольных фанатов, которые назвали себя «Mad Crowd» – «Бешеная толпа».
Первым на футбольных фанатов вышел Руслан Мельник. Раньше он тоже состоял в «Шульц-88». Вместе с Шульцем он пытался объединить все бригады города. А потом Шульца мы приземлили и бритые головы расползлись по маленьким кружкам и группировочкам.

Мельник приходил то к одним, то к другим, а потом наткнулся на фанатов. И стал перетаскивать туда старых знакомых из «Шульц-88». Первое время бить черных среди этой публики было не принято. Ребята в основном ходили на футбол, пили пиво и мочили фанатов других клубов. Но уже к 2004-му все изменилось. Постепенно сам Мельник занял в «Mad Crowd» место лидера, а Кислый и СВР стали кем-то вроде бригадных идеологов. И пока Мельник тренировал бойцов, эти двое наладили выпуск языческого журнала «Гнев Перуна», в котором на простых примерах объясняли, зачем именно им всем нужны тренировки.
Дело в том (объясняли читателю), что слабый вряд ли решится на ненависть. Ненависть – это ведь довольно опасное оружие. Пользоваться им может лишь тот, кто по-настоящему силен.
В этом мире ты всегда получаешь то, что отдал. Именно потому слабаки и делятся любовью: надеются, что и мир ответит им тем же самым. Но нам, язычникам, распятый бог слабаков не указ. Христианская любовь делает из человека скота – нашим оружием станет ненависть. Эту жизнь мы обустроим по собственному усмотрению. Сами станем решать, что зло, а что благо.
Сильный может с улыбкой бить миру прямо под дых. Мир, конечно же, попытается дать сдачи – да только что нам, сильным, его потуги? Будь сильным и бей сколько хочешь! Тому, кто бьет лучше других, ответный удар не страшен.
{"Уничтожь в себе жалость и сострадание – иди по головам !
Чтобы стать свободным , нужны гордость , воля , упорство , ненависть и снова ненависть !"
"Гнев Перуна" № 1

"Так называемые общечеловеческие ценности не более чем коварное изобретение тайных еврейских идеологов. Навязывая миру свою искусственную моральную систему , иудейские талмудисты преследуют одну цель - уничтожение собственных нравственных представлений народов и наций и как следствие окончательное уничтожение самих их носителей. При подмене национальных ценностей на ценности общечеловеческие вместе с гибелью Традиции, соединяющей прошлые поколения с поколениями будущими , устраняется и последняя преграда на пути растворения нации в мультирасовом потоке."
"Гнев Перуна" № 4

"Религия создана смертными людьми, которым свойственно ошибаться. ...
Государственные системы покровительствуют религиям, которые исповедуют учение о загробной жизни. Так людей учат не сопротивляться хищникам этой жизни....
... Народ, игнорирующий прошлое, потеряет настоящее и уничтожит будущее....
... Система будет способна на все, чтобы сохранить себя. ...
... Гнет системы не может быть свергнут иначе как с помощью силы....
Те, кто совершают темные дела, маскируют свои истинные цели разговорами о патриотизме.
... Безоружные, пацифисты будут рабами."
Дэвид Лэйн,"Гнев Перуна" № 4

"Родная вера учит почитанию Природы, и только выставившие бога за пределы "грешного" мира рабы божьи превратили "данную всевышним им в услужение" Природу в такую мусорную свалку, что только и остаётся, что ждать "второго пришествия".
Родная вера учит радости. Как сказал один современный русский языческий мыслитель, "Язычник всегда в раю". Когда умирал славянин, наши предки устраивали пир и воинские состязания, чтобы душа умершего, увидев радости земной жизни, вернулась в свой род…
Христиане часто жалуются (а они вообще жалуются часто), что мало, дескать, "истинных христиан". Трудно, дескать, человеку жить по писанию. Неудивительно. Мало ли на свете противоестественных занятий! Трудно человеку, скажем, жить и лягушкой в болоте, и кротом в подземелье. Завышенные и противоестественные требования имеют целью унизить человека, вогнать в него чувство вины и комплекс неполноценности, парализовать его волю. А вот настоящими античными язычниками были и мыслитель Пифагор, и скульптор Фидий, и полководец Александр Македонский."
"Гнев Перуна" № 4

"... в этом мире невиновных нет, и прежде всего взрослое, социально активное население в отличие от нас, молодых, несет прямую ответственность за унижение нации и падение национального духа.
... Собственность в эом государстве не принадлежит народу и мы можем уничтожать эту собственность.
... Государство, которому наплевать на собственную молодежь, обречено.
... Становится все сложнее достать подлинную информацию о национальной борьбе.
... в ходе наших действий мы обычно стремимся не к драке-потасовке, но всегда к нанесению врагу максимального ущерба, к уничтожению противника.
"Гнев Перуна" № 5

«Советы начинающим штурмовикам
Отправляясь на "охоту" не забудьте замаскироваться...
... Задача: за короткое время нанести максимальный ущерб врагу. Один удар арматурой стоит 10 ударов кулаками. Используйте всё, что сможете: палки, камни, бутылки, отвертки, вилки, ремни и т.д. Не надо сделав два, три удара, убегать. Бейте уродов по полной. Только жесткие действия заставят их убраться из нашего города.
Один человек пусть стоит на стреме. У чурок забирайте документы. Без их липовых справок - им пиздец.
Не надо после удачного замута ходить толпой и орать "Sieg Heil!". Рассейтесь по одиночке и соберитесь вновь, подальше от места махача. Не давайте копам повода загрести вас.
... Пользуясь этими тремя правилами (маскировка, вооруженность, мобильность) можно долго и успешно вести белую борьбу.
... Не испытывайте жалости – это плохое чувство.»
"Гнев Перуна" № 5

"День без борьбы - это день без жизни. Жить в борьбе - значит жить, жить в мире - значит вырождаться!
Христианство - это расизм по отношению к нашей расе."
Варг Викернес, "Гнев Перуна" № 5

"... Будь честным наедине с собой. Честность делает человека цельным.
... Всякое лицемерие, соглашательство, приспособленчество и прочая христианщина разъедают Твою сущность, как ржа железо. Осуществить подвиг, ставший целью, или цель, ставшую подвигом, значит осуществиться самому в этом мире, состояться в своем судьбоносном самовыражении. Только тот, кто, призрев житейское "благоразумие", одержим одной Идеей – увидит Победу.
... Лишь тот, кто может пламенно ненавидеть, может и пламенно любить.
... Тот кто живет в согласии со всеми, тот не в согласии с собою. Если у Тебя нет врагов, значит нет твердых убеждений."
Доброслав, "Гнев Перуна" № 5, стр. 86.

"Жизнь человека бессмыслена и пропаща, если она не одушевлена благородными устремлениями к Запредельному. Смысл бытия достигается тем, что в основу его кладутся Идеи а не потребности.
... Преодоление малодушия означает и преодоление смерти.
Стойко переноси неудачи: это тоже бесценный опыт. Никогда не отчаивайся: уныние само притягивает беду. Удары Судьбы существуют для того, чтобы вызвать к жизни духовную мощь человека. Суровые испытания содействуют утверждению несокрушимой Воли, как высшего духовного начала в человеке."
Доброслав, "Гнев Перуна" № 5, стр. 87.}

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
«Mad Crowd» очень быстро стала главной бригадой города. Отметелить случайно встреченного чурку — это был уже не ее уровень. Бригада бралась за серьезные задачи: погромы рынков и кафе. Организация массовых беспорядков. Позже появились и еще более серьезные проекты.
Скоро о «Mad Crowd» мне говорили уже со всех сторон. Что-то больно уж резво начала новая бригада, подумал я. Пора искать там источник. Не скажу, что это было просто, но через какое-то время нашелся таки паренек, начавший давать по этой бригаде расклад.
Когда он начал говорить, мы просто рты пораскрывали. И атака на Сытный рынок, и погром в «Мак-доналдсе» до сих пор висели глухарями. Ну то есть вообще никаких зацепок. А тут выясняется, что это — как раз их рук дело. Дан был расклад и еще по нескольким эпизодам. Но главное, источник сообщил: после концерта группы «Коловрат» где-то за городом эти парни убили гастарбайтера.
Убили? Не представляешь, как я обрадовался. Тут уж точно никто не скажет, будто это детские шалости. Если есть труп, значит, людей все-таки удастся приземлить. И я начал искать труп.

Кафе «Три ступеньки» (август 2003-го)

К концу 2003-го стало ясно: место «Шульц-88» заняла новая, куда более резвая бригада. Теперь все только и говорили, что о «Mad Crowd».
«Отправив все материалы по Шульцу в суд, — рассказывал оперативник, — за новую бригаду взялся и я. Рука была уже набита. Таких громких задержаний, как с „Шульц-88", на этот раз не было, да они были и не нужны. По мере накопления материала мы по одному брали подозреваемых, снимали показания, проверяли полученную информацию, ездили на места преступлений, оформляли материалы, возбуждали дела... И постепенно картина с „Mad Crowd" становилась все более и более понятной».

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Я хватался за любую информацию. Мне нужен был хоть какой-то эпизод, за который можно было бы зацепиться и довести «Mad Crowd» до суда.
– Вспоминай! — тормошил я свидетелей. – Вспоминай все, что было! Любую информацию! Самые незначительные эпизоды!

Свидетели вспоминали. Большинство случаев были бесперспективны. Но некоторые я фиксировал, чтобы потом проверить. Например, несколько месяцев назад (сообщали мне) «Mad Crowd» провели нападение на кафе, где собираются азербайджанцы. План там был разработан хитрый.
Сперва в кафе влетел паренек с газовым пистолетом в руке.
– Ненавижу вас, суки черножопые! – крикнул он, выстрелил из пистолета в воздух, развернулся и убежал.

Как могли среагировать азербайджанцы? Разумеется, они завелись, все побросали и гурьбой бросились в погоню. Они забежали за угол, а там с бейсбольными битами в руках уже стояла вся остальная бригада. Кто-то из азербайджанцев успел сбежать. А кто не успел – огреб по полной. Нападающие пинками загнали их назад в кафе и, прежде чем исчезнуть, даже успели что-то поджечь.
– Где конкретно это было? Место можешь показать?
– Не могу.
– Ну хоть в общих чертах?
– Кафе называется «Три ступеньки»... или не «Три ступеньки»?... в общем, это неподалеку от станции метро «Ломоносовская»... Там, короче, найдете...

Я приезжаю на «Ломоносовскую». Выхожу из метро, оглядываюсь: где искать это кафе? Ни по каким базам и справочникам оно не числится. Куда идти – непонятно. Я стал спрашивать прохожих:
– Не подскажете, где здесь кафе «Три ступеньки»?
Никто не знает. …
Наконец один парень вспомнил:
– Это вроде на улице Седова. «Три ступеньки»? Ну да! На Седова! Идите вон туда, а там спросите.

Я иду на улицу Седова. Снова у всех спрашиваю. А потом смотрю: действительно три ступенечки, а над ними вывеска: «Кафе». Захожу – и понимаю, почему прохожие не могли это заведение вспомнить. Помещение метров пять в длину. В углу – два игровых автомата, а с другой стороны еще и продовольственный магазинчик. Спрашиваю у продавцов:
– Это кафе «Три ступеньки»?
– Сейчас уже нет: название сменилось. Но раньше мы назывались именно так.
– Упф! Здорово! А вот такой-то здесь работает?
– Да вы что! Он давно на родину в Азербайджан уехал.
– Да?
– Конечно! У нас у всех есть регистрация. Нелегальных мигрантов на работу мы не принимаем.
– Тогда мне нужен ваш хозяин.

Мне дают его телефон. Я звоню. Там снимают трубку и с диким акцентом говорят: «Алё». Я объясняю, что приехал из милиции и нужно срочно встретиться.
– Какие проблемы? С участковым у нас все в порядке.
– Я не участковый. Я из отдела по борьбе с экстремизмом. Приезжай.
– Сейчас не могу, поверишь?
– Тебе по буквам повторить, где я работаю? Если не приедешь прямо сейчас, к тебе приеду я. И тебе не понравится.
– Мне квартиру ремонтируют. Прямо сейчас должны прийти, дверь новую поставить.

Я понемногу начал злиться:
— Не вынуждай меня звонить в СОБР и к ебеням выносить твою новую дверь, хорошо? Просто приезжай. Мне действительно нужно с тобой поговорить.

В конце концов он приехал. Машина «лексус», улыбка в золотых зубах. Ясно, что местный авторитет, хоть и очень маленький.
– Что случилось? У меня все в порядке. С участковым дружим.
– Мне пофиг, с кем ты дружишь. Я не с проверкой к тебе приехал. У тебя вот эти люди работали?
– Работали. Год назад уволились.
– Что же делать? Мне нужен терпила. Ты уж, будь добреньким, отыщи мне пострадавшего, ладно?
Когда он наконец сообразил, чего от него хотят, то в общем сделал все, что мог. Долго качал головой и говорил, что скинхеды – это плохо. Что его братья очень от них страдают. Хотя было ясно, что сам-то он, со своим «лексусом», ни от кого не страдает.
У милиционеров появился первый эпизод, в котором был потерпевший. Не ахти что, но для начала годилось. В крайнем случае в суд можно было идти и с этим.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Но первоочередной задачей тогда, конечно, было найти труп. Мы приезжаем в подразделение, на территории которого совершено преступление. Те говорят: концерт был, а трупа не было.
– Как это не было? Нам подсвечивают, что у вас тут черного завалили, а вы говорите: «Не было»!

Материалы по тому вечеру искали долго. В конце концов нашли телефонограмму. Правда, там говорилось совсем не об убийстве, но в целом случай был очень похож. Трупа действительно не было – пострадавшего выписали из больницы уже через день.
Ну хорошо – нет трупа, давайте зацепимся хотя бы за избиение. Продолжаю искать материалы, но материалов по избиению тоже нет. Есть исходящий номер: после проверки материалы направлены в соседнее территориальное подразделение.
Еду к соседям. Снова роюсь в бумагах. А там, как выясняется, уже другим исходящим номером, материалы направлены обратно.
– Черт возьми! – думаю я. – Да что ж это у них тут творится-то, а?

Само преступление было совершено на пограничной территории – ровно посередине между двумя территориальными отделениями милиции. Вешать на себя глухарь ни тем, ни другим не хотелось. Поэтому дело футболили, сколько могли. Пострадавшего вызывают в отдел, привозят на место и спрашивают:
– Тебя где били? Здесь?
– Ну, не знаю... Если вам надо, то давайте напишем, что здесь.

Они оформляют материал, отправляют соседям, а тем это тоже на хер не нужно. Они опять дергают этого черного:
– Ты чего, блин, понаписал? Вспоминай давай – били-то тебя скорее всего вот здесь, да?
– Ну, не знаю... Если вам надо, то давайте напишем, что здесь.

С тех пор прошло уже несколько месяцев. Делом никто так и не занялся. А главное, теперь было совершенно непонятно, где искать самого потерпевшего. Ясно, что он был незаконным мигрантом, у которого ни регистрации, ни вида на жительство... Но я все-таки его нашел. Подключил диаспору, побегал, но нашел. К тому времени он уже ничего не хотел:
– Что вам сказать? Где меня били? Я уже устал объяснять! Где покажете, там и подпишу!

Я перерыл все архивы в обоих отделениях, но все-таки отыскал материалы. Причем по ходу я выяснил, что избитых в тот вечер было аж двое. Возвращаясь с концерта, парни сперва отлупили одного кавказца, а потом (уже на платформе) – второго.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Происходило это на платформе Александровка неподалеку от Царского Села. Там расположен небольшой концертный зальчик. В тот вечер там играли «Банды Москвы» и группа «Сварог». В городе концерт решили не светить, провести как можно дальше от людных мест. В тот вечер в Александрову съехались лучшие люди, а главными там были, разумеется, «Mad Crowd».

Когда концерт закончился, все гурьбой пошли к платформе. По дороге сперва жестко отрихтовали одного черного, а на платформе встретили второго. Его отпиздили так, что он не мог пошевелиться, и после этого запихали в дырку между электричкой и краем платформы. Буквально втиснули его в этот крошечный зазор, а потом еще и прыгали на его спине – вбивали поглубже.
Не погиб он только потому, что машинист в зеркало заднего вида обратил внимание на толпу и не стал давать газ. Если бы электричка сдвинулась бы сантиметров на десять, человека бы просто расплющило. Естественно, участвовали в этом не только люди из «Mad Crowd». Но затеяли все именно они.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Итого через несколько месяцев работы no «Mad Crowd» у нас уже было три эпизода. Во-первых, нападение на кафе, а во-вторых, двое избитых гастарбайтеров в Александровке. Теоретически предъявить можно было еще погромы в «Макдоналдсе» и на Сытном рынке. То есть коллекция вроде бы неплохая, но только на первый взгляд. Проблема состояла в том, что ни по одному эпизоду у нас не было конкретного подозреваемого. Ни единой конкретной фамилии, которая указывала на совершение того или иного преступления.
– Кто конкретно пихал черного под поезд? – спрашивал я.
– Все пихали.
– Ну а был кто-то, кто особенно усердствовал?
– Да нет. Все усердствовали одинаково.

Я снова и снова перечитывал материалы. Искал, за что бы тут зацепиться. Мне нужен был человек, который паровозиком потащил бы за собой остальных. В конце концов сосредоточиться я решил на случае, имевшем место еще в октябре 2002 года.

Суть там была банальна: ребята прыгнули на двух китайских туристов. Те спустились в метро и шли по платформе. На них налетела толпа подростков. Китайцев жестко рихтуют, а одному еще и наносят удар шилом. Китайцы в больнице, подростки разбежались. Впервые это дело попало мне в руки, еще когда я работал в метро. Тогда это был полный глухарь. Опознать кого-либо из нападавших иностранцы никогда не могут. Тем более китайцы — для них мы все на одно лицо. Свидетелей из числа прохожих тоже, как правило, не находится. И тут (спустя год) находится человек, готовый все это дело подсветить.
– На станции метро «Достоевская» мы прыгнули на узкоглазых, – говорил он. – И Паша Псих ткнул одного из них шилом.

С Пашей Психом я познакомился, еще занимаясь бригадой «Шульц-88». Но тогда он соскочил. В тот раз на него не было вообще никаких показаний. Я знал, что числится за ним многое, и мне очень хотелось его притянуть – но было не за что... А тут находится человек, который подробно рассказывает: да, Паша попырял китайца шилом. Вот сюда и вот сюда. Он воткнул в верещащего узкоглазого шило и потом всем подряд этим хвастался. Я сразу понял: это судьба! На этот раз Паша все-таки приплыл.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Оперативные материалы ложатся на стол следователю. Выписываются ордера, и во время обыска мы изымаем интересную видеозапись. С тех пор ее успели покрутить уже по всем телеканалам. Но тогда для нас это был просто бесценный подарок.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Камеру в руках держал Руслан Мельник – лидер «Mad Crowd». Он настраивал резкость, давал отмашку, а сам снимал, как бойцы валтузят тех, на кого он укажет.
Первый эпизод на пленке был снят в тот же день, когда «крауды» прыгнули на китайцев, но на несколько часов раньше этого. Видно: ребята выходят на улицу, идут, видят – впереди черный. Мельник командует:
– Приготовились!.. Погодите... тут что-то заело... А! Вот теперь нормально!.. Погнали!
Они бегут, нагоняют этого черного, бьют – а тот оказывается русским. Парни смотрят на него, спрашивают:
– Ты чего, мужик, русский, что ли?
Тот сопли вытирает, кивает – да, мол, русский. А вы что думали?
– Ну тогда извини, дружище. Ошибочка вышла.

Дальше они с этой камерой спускаются в метро. Во время таких рейдов у них была определенная тактика. Человек семь, наиболее крепких, должны были непосредственно пиздить жертву, а остальные их прикрывать. Мало ли – добропорядочные граждане встрянут. Или появится мент. Что делать в таких случаях, Мельник со своими бойцами детально отрабатывал и подолгу репетировал. Его бригада в этом смысле была, наверное, самая подготовленная в городе.
На станции метро «Маяковская» они прямо в вагоне отоваривают каких-то чурок. А потом доезжают до «Достоевской» и там на платформе встречают китайцев. Все это Мельник снимает. Если бы запись сохранилась, то больше никаких доказательств мне и искать бы не пришлось: прокрутили бы пленку в суде, и все дела. Но этот эпизод Мельник успел затереть. Русский чувак, которому досталось по ошибке, на кассете есть. И даже кусочек чурок в вагоне – тоже есть. А вот китайцы полностью стерты.
Что мне остается делать? Я по одному вызываю людей и начинаю показывать им сохранившиеся фрагменты записи.
– Видели? – спрашиваю я. – Замечательная запись, не так ли? Дальше показывать или сами помните, в какой день все это снято? Что было с китайцами, тоже помните? Ну и прекрасно! Потому что китайцы на этой кассете сняты в полный рост и ваши лица там видны тоже неплохо. Кердык вам, братцы.
Братцы начинают обильно потеть и понимают, что им и в самом деле кердык.
– Колоться будем? — спрашиваю я.
– Будем.
Сперва колется один, потом второй... постепенно передо мной встает вся картина в деталях. Можно проводить задержания.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
После нападения китайцы были допрошены и уехали на родину. Но материалы остались. И там был очень важный расклад: китайцы четко перечисляли, в какой последовательности все происходило.
В протоколе значилось:
– Мой друг Сунь Хрен В-Чай пытался бежать. Но на него набросились сразу двое нападавших. Они ударили его по лицу, а когда Сунь Хрен упал, один из нападавших нанес ему удар шилом в область почек.

А теперь свидетели мне рассказывали:
– Мы прыгнули на узкоглазых. Один рыпнуся бежать, но Псих орет: «Куда, сука?!» Мы его ебнули, он упал мордой в пол. И Псих ткнул его шилом куда-то выше задницы.
Сходится? Сходится! Даже в деталях! Значит, речь идет не о разных эпизодах, а об одном и том же. И можно обойтись без опознания. Все, Психа можно закрывать.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Я установил три адреса, где он мог отлеживаться: прописка, адрес одного его родственника и адрес бабушки. Туда приезжали сотрудники, провели обыски, но ничего не нашли.
Позже выяснилось, что все это время Псих жил на квартире у своей бабы. Он нужен был мне в следственном изоляторе – на свободе колоть его было нереально. Но задержать его нам очень долго не удавалось.
Тогда я решил поступить просто: прислал ему повестку. Я был уверен, что он поведется. В прошлый раз (по делу «Шульц-88») он умудрился соскочить и теперь наверняка надеялся, что все тоже обойдется. Если ему и дадут срок, то условный. А до суда он планировал походить под подпиской.
Он должен был прийти. И он пришел.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Псих понимал, что если он не явится по повестке, то его могут закрыть. Так что в назначенное время он сидел у меня в кабинете. В аккуратном костюмчике и с собственным адвокатом.
– А чего? Я никого не бил, ничего такого за мной нет. С Шульцем раньше мы были просто приятели. В деятельности его я не участвовал. А теперь и вообще чист.

Думаю: ладно-ладно. Посмотрим, насколько ты чист. Для начала следак закрывает его на двое суток.
Адвокат ему советует:
– Все нормально. Поводов для беспокойства нет. Через двое суток ты выйдешь.

Но после этих двух суток Пашу везут в суд. Адвокат опять успокаивает:
– Не парься. Что они тебе предъявят? Разумеется, никакой санкции на арест судья не даст.

А его хоп — и арестовывают. Адвокат немного сдулся, но все равно стоит на своем:
– Максимум – полгода. Потом тебя все равно выпустят. Потому что преступление нетяжкое.

Но проходит полгода, и мы вменяем ему тяжкую статью. Помимо хулиганства предъявляем ему статью «Покушение на убийство». Понятно, что по большому счету доказать это в суде мы бы не смогли. Но с другой стороны: он шилом китайца бил? Бил. Куда бил? В жизненно важные органы: в почки и в легкие. А что это, как не покушение на убийство?
О том, что Псих бил шилом, расклад давали все. Но сам Псих это полностью отрицал. И тут адвокат зачесался уже всерьез:
– А знаешь что, Паша? Придется нам это признавать. Потому как показания, что бил именно ты, у них есть. И что там было на самом деле, уже не важно – это, считай, эпизод доказанный. Что остается? Либо ты признаешь, что бил, но без умысла на убийство, просто с целью причинить страдание. Либо можно не признавать – но тогда судья вправе считать, что ты своего китайца и на самом деле собирался убить. Как бы, Паша, не впаяла она тебе лет этак семь! Паша надо всем этом подумал и согласился: да, он бил. Но разумеется, безо всякого умысла. Убивать китайца у него и в мыслях не было!

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Это, в общем-то, всех устраивало. Вину он признал, а на что-то большее мы и не рассчитывали. Потом, уже после того как все закончилось, я как-то с ним разговаривал.
– Блин! — говорил мне Паша. – Самое обидное, что все это я уже год назад к ебеням закинул и заниматься стал совсем другими вещами. Я заканчивал вуз, впереди была взрослая жизнь. Думать нужно было о том, где я теперь стану работать и как там все дальше сложится. А тут вылезает эта хрень! О тех китайцах я и думать-то давно перестал. Но то, что было, все равно меня достало. Аж через несколько лет. Не представляете, как обидно!
…
Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Думаю, он не врал. После эпизода с китайцами Психу меня действительно нигде не проходил и ни в одной акции не участвовал. К тому времени он заканчивал юридический факультет Северо-Западной Академии госслужбы при Президенте России. Дальше путь у него был ясный: либо государственный чиновник, либо юрисконсульт в очень приличной компании. В любом случае перспективы неплохие. А вместо этого – такая фигня, что Паша по скинхедской статье поехал на поселение.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Полгода весь наш отдел пахал что есть мочи. Зато к осени 2004-го дело было полностью готово к отправке в суд. Все члены «Mad Crowd» были у меня на подписке, а Психа удалось даже закрыть. Все здорово.Газеты писали, что очередное экстремистское сообщество скоро получит по заслугам.
Взять тогда не удалось только самую верхушку бригады. Лидер «Mad Crowd» Руслан Мельник сбежал сразу, как только мы начали прихватывать его ребят. Его объявили в федеральный розыск. Прятались и двое их идеологов – Леша СВР и Кислый. Вернее, СВР иногда все-таки приходил по повестке, а вот Кислый всерьез решил лечь на дно. Где их всех теперь искать, было непонятно, но никто по этому поводу особенно и не парился.
Если бы этих троих тогда удалось приземлить, то скорее всего дальше ничего бы и не было. Куча народу осталась бы в живых... Но после того как мы определили в суд почти весь основной состав «Mad Crowd», не скрою, появилась небольшая эйфория. На этом фоне трое беглецов особенной проблемой не выглядели. Казалось, что история, в принципе, подходит к концу. Вот сейчас мы разгребем текущие дела и этих троих тоже закроем. Кто знал, что все получится так, как получилось? Тогда, в 2004-м, никому и в голову не могло прийти, что дело не окончено, а только начинается...

Переулок Бойцова, дом 4 (февраль 2004-го)

9 февраля 2004 года в 21:16 на пульт дежурного «03» поступило сообщение: во дворе дома № 4 в переулке Бойцова неизвестные напали на мужчину и двоих детей. Жертвы избиты и ранены ножами. Преступники скрылись.
Через девять минут реанимационно-хирургическая бригада была на месте. Врачи обнаружили троих пострадавших: уроженца Таджикистана Юнуса Султонова, его племянника и дочь Хуршеду. Пострадавшие были в очень плохом состоянии. А девочка к моменту приезда «скорой» уже умерла.
Суд по делу «Шульц-88» все тянулся... и тянулся... и никак не мог кончиться. А с осени к нему добавился еще и процесс «Mad Crowd». Иногда заседания шли прямо в один день. На Красноармейской судили тех, кого накрыли прошлой осенью, а на набережной Фонтанки — тех, кого вычислили к нынешней весне. И там и там — тощие лысые двадцатилетние подсудимые.
Шульц сидел уже больше двух лет и конца всему этому видно не было. Ни с того ни с сего было принято решение о его психиатрическом освидетельствовании. Врачи долго изучали психику подсудимого, но все же признали ее вполне в рамках. Ко времени следующего заседания заболела судья. Слушание перенесли аж на два месяца. Потом, в тот момент, когда вынесению приговора ничто вроде бы уже не мешало, вдруг обнаружилось, что у «шульцевского» адвоката фальшивая лицензия. … Выяснилось, что лицензия настоящая, но за это время истек срок давности каких-то там экспертиз. И все началось по новой.
Когда-то, в прошлой жизни, казалось, будто ненависть даст им крылья. Поможет жить подлинной жизнью. Обострит нюх, и опасность они почувствуют заранее. Но ненависть ничего не дала и ничего не обострила. Они не знали, что сядут, не собирались и не хотели садиться. А потом все-таки сели. Из бесстрашных белых воинов превратились в тощих бритых подсудимых.
У них была цель, и все (черт возьми!) должно было получиться. А теперь они просто сидели по камерам, и каждый новый день ничем не отличался от предыдущего. Жить теперь было трудно и неинтересно. А впереди скорее всего была еще колония. Где еще труднее, еще неинтереснее и главное – очень долго.
По делу «Mad Crowd» к ответственности было привлечено шесть человек. Причем Пашу Психа оперативники 18-го отдела УБОП отправили в «Кресты», и надежды, что он выйдет оттуда до суда, не было никакой. А по делу «Шульц-88» обвинение было предъявлено только пятерым обвиняемым, зато арестованных было целых двое. Помимо самого Шульца в изоляторе содержался еще и парень по кличке Алекс.
Почти каждое судебное заседание начиналось с того, что адвокаты интересовались: нельзя ли отпустить Алекса под подписку о невыезде?
Нельзя, – отвечала судья. Но почему? – удивлялись адвокаты. Остальные обвиняемые находятся под подпиской и аккуратно приходят в суд. Почему нельзя отпустить так же и Алекса? Разговор окончен, – стучала молотком по столу судья и переходила к следующему вопросу. В изменении меры пресечения Алексу было в очередной раз отказано.
На судебном заседании 9 февраля 2004 года весь этот диалог повторился опять. Все было, как и в прошлые разы, даже в деталях. Алекс будет сидеть и дальше, – опять постановила судья. А через три часа после того, как заседание было окончено, на пульт дежурного «03» поступило сообщение: прямо под окнами 18-го отдела группа неизвестных атаковала таджикскую семью. Есть убитые.
То, что газеты обожают писать о нападениях на детей, выяснилось почти случайно. Можно сколько угодно лупить взрослых негритосов — и всем будет наплевать. Но если пострадает ребенок, об этом напишут все и на первых полосах. Так уж устроена нынешняя пресса.
Выяснилось это случайно... но запомнилось крепко.
Сперва, еще в 2003-м, в Петербург из Германии приехала делегация курдских беженцев. Члены делегации собирались поучаствовать в Российско-Германском культурном диалоге. Патронировали мероприятие Президент РФ и Федеральный канцлер Германии.
В состав курдской делегации входило и несколько детей. Утром 20 апреля они решили съездить погулять: Петропавловская крепость, набережные Невы, Зоопарк... Откуда им было знать, что 20 апреля – неподходящий день для таких прогулок? Доехать им удалось только до станции метро «Горьковская». Там они встретили нескольких молодых людей, а те в честь дня рождения Гитлера хлопнули пива уже с утра... и теперь искали, чем бы развлечься... а тут как раз курды...
Инцидент имел резонанс. О событии отписали все городские газеты и несколько федеральных. Парни, избившие курдских детей, были задержаны уже через неделю. И все это не могло не казаться странным. Последние лет двадцать на гитлеровский день рождения по носу получают десятки пассажиров метро. Никто и никогда не пишет об этом в газетах. Но как только пострадали дети, газеты встрепенулись и журналисты наточили свои острые перья... Эту их слабую сторону просто нельзя было не использовать.
Спустя месяц в Петербург из Таджикистана прибыл огромный табор профессиональных нищих «лю-ли». Несколько сотен не говорящих по-русски людей в экзотических одеждах. Чтобы было понятнее, газеты потом называли этот народ «узбекскими цыганами», но на самом деле люли – не совсем цыгане. Этнографы уточняли: это члены одной из низших индийских каст, бежавших черт знает когда из Индии в Среднюю Азию, принявших там ислам и приблизительно со времен Тамерлана занимающихся профессиональным нищенством. Появление люли вызвало в городе шок. За одно утро женщины в пестрых паранджах вдруг появились у каждой станции метро. И не только метро. Ты идешь где-нибудь возле Адмиралтейства и вдруг упираешься взглядом в совершенно голого и почти чернокожего какающего ребенка, рядом с которым прямо на земле сидит его мать с сережкой в носу и с вытянутой рукой.
В 2002-м люли приехали в город на разведку. Месячный рейд показал, что петербуржцы платят куда лучше ташкентцев и лишь немного хуже москвичей. Зато и такой дикой милиции, как в Москве, здесь тоже нет. В 2003-м табор перебрался в город целиком и Петербург вдруг стал напоминать Дели.
Люли обосновались неподалеку от железнодорожной станции Дачное. Зрелище было настолько экзотичным, что экскурсионные автобусы, едущие в Петергоф, специально делали здесь небольшую остановочку. Депутаты городского Законодательного собрания провели срочное заседание на тему, что со всей этой «тысячью и одной ночью» делать?
Решение принято так и не было. В Дачное, к тамошним цыганским баронам, хотели было отправить уполномоченных для ведения переговоров, но найти добровольцев, готовых съездить к не говорящим по-русски азиатским нищим, тоже не удалось.
…
Всего век назад 98 % русских жили в деревнях. А там правила просты: если ты не хочешь становиться таким, как все, то придется тебе, дружище, поискать другое место жительства. К началу XXI столетия русские деревни давно опустели, но никуда не делся склад мысли. Люли должны уехать... этот город не их, а наш... так считали журналисты... так считали депутаты Законодательного собрания... могли ли считать иначе те, кто жил неподалеку от железнодорожной станции Дачное?
Самое удобное место проведения досуга в любом окраинном микрорайоне — это детский садик. Фасадом на проспект выходят девятиэтажные блочные дома. А у них в тылу обязательно прячется огороженная забором, заросшая чахлыми кустами территория детского садика. Часам к шести детей разберут и на территории можно выпить пивка. Или просто посидеть с приятелями. Соседи не вызовут милицию, да и пописать в кустах, допив пиво, по-любому удобнее, чем тыркаться по парадным. 21 сентября около 18:00 в детском садике № 11 на проспекте Народного Ополчения несколько несовершеннолетних жителей прилегающих домов распивали алкогольные напитки. Вернее, к 18:00 все свои напитки парни уже допили. Денег продолжить не было, а просто так сидеть тоже не хотелось. Дойдя до магазина «Пятерочка», молодые люди заметили там двух совсем молоденьких женщин-люли. Те покупали продукты. К спинам у обоих женщин были привязаны дети: пяти и шести лет.
Молодые люди вооружились кольями, железными палками, ножом и топором. Женщины вышли из магазина и направились в сторону табора. Нападающие, спрятавшись в кустах, подождали, пока те подойдут поближе, выскочили и начали их избивать. Бить топором и прутьями старались по головам и спинам, к которым были привязаны дети. Когда вмешались прохожие, парни побросали колья и убежали.
Позже следователи спросят одного из задержанных:
– Ты же вроде из приличной семьи. Зачем поперся в табор-то?
Парень ответит:
– Мы уже допили и сидеть в садике было скучно. Все пошли мочить хачей – ну и я пошел.

«Скорая» развезла женщин по больницам. Те выжили, а дети – нет. Пятилетняя Нилуфар Сангбоева скончалась на месте: перелом основания черепа. Шестилетняя Сахина Явонова, по слухам, умерла позже, уже после того, как люли уехали из Петербурга.
Вычислить убийц было несложно. Первые задержанные появились уже через пару дней. Трое парней: двоим по семнадцать лет, один на год младше. Идейными националистами никто из них не был. Так, дворовая шпана. Шесть классов образования на всех, на учете в милиции: грабежи, кражи, драки район на район... Парень, который рассматривался как главный подозреваемый, как-то повздорил с пьяным милиционером, и тот из пистолета ранил его в живот, за что вроде бы получил пять лет условно, а парень месяц пролежал в больнице.
Жители петербургского центра редко интересуются тем, что творится на окраинах. Так же, как жители московского, парижского и нью-йоркского центров. Люди, получившие худо-бедно приличное образование и имеющие зарплату втрое выше прожиточного минимума, предпочитают не знать о том, как живут все остальные. И разумеется, их не интересовали подробности происходящих на окраине города драк. Такие драки там происходят ежедневно, с утра до вечера, и газеты никогда о них не пишут... но теперь в Дачном погиб ребенок. Горожане очень плохо отреагировали на появление люли, но убивать детей?..
Чем более жестоким будет преступление, тем охотнее о нем напишут газеты. Те, кто следил за публикациями в прессе, могли делать свои собственные выводы. Спустя полгода после убийства детей в Дачном на пульт дежурного «03» поступил звонок: практически прямо под окнами 18-го отдела УБОП нападению подверглись тридцатипятилетний таджик, его дочь и племянник.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
В тот день мы проводили рейды по общежитиям. Ходили, вычисляли незаконных мигрантов. Длилось все это до поздней ночи, а потом я вдруг почувствовал, что заболеваю. Мне даже ребята сказали: шел бы ты домой, а то хреново выглядишь. Я сел в метро, еду – голова раскалывается, все суставы ломает. Но только отъехал, звонит шеф:
– В переулке Бойцова только что убили пятилетнюю девочку.
– А мы-то при чем?
– Девочка — таджичка. Многочисленные ножевые ранения и удары арматурой.
– Ясно. Мне приезжать?
– Сам-то как думаешь?

Я приехал, а сам уже вообще никакой. Посмотрел, что там, на Бойцова, творится, и сразу понял: домой сегодня доехать не светит.
Работа на месте происшествия шла всю ночь и закончилась только к полудню следующего дня. На экспертизу было увезено вообще все, что удалось найти во дворе. Пластиковый стаканчик... Старые битые бутылки... Несколько мешков мусора... Картина происшествия была ясна. Да только что толку, если и на этот раз опять не было никаких соображений насчет того, кто и зачем ножом убил ребенка?
Тем вечером рабочий рынка Юнус Султонов водил детей на каток. Коньков у таджиков не было, да и кататься они не умели. Дети просто смотрели на то, как катаются другие, а потом Юнус повел их домой. Они вышли из Юсуповского садика, прошли по Садовой и свернули во дворы. Детей Юнус держал за руки.
В Петербург семья Султоновых перебралась несколько лет назад. Юнус устроился рабочим на рынок, получил официальную регистрацию, снял для семьи комнату. Небольшую, зато в центре. Располагалась она совсем рядом с катком. Чтобы срезать угол, он решил пройти не по Садовой, а через проходной двор. Там-то все и произошло.
Его без предупреждения ударили бейсбольной битой по голове. Он выпустил ладони детей и, оседая, схватился за затылок. Когда он упал, его ударили по голове еще несколько раз. Подняться Юнус больше не смог. Мальчика тоже начали бить, и он тоже упал, но когда стало понятно, что дядя больше не поднимется и не сможет их защитить, одиннадцатилетний Алабир, словно маленькое животное, извернулся, заперебирал руками, сумел прокатиться между топчущимися взрослыми ботинками и закатился под припаркованную машину. Его пытались, как крысу, выгнать оттуда железной палкой, но он замер и отлежался. …
Его девятилетнюю двоюродную сестру звали Хуршеда. Сперва она кричала, но когда ее папа очнулся, — уже нет. Юнус взял ее на руки. У дочки были закрытые глаза. Больше она не дышала. Отец отнес ее домой — когда на них напали, до дому им оставалось дойти от силы метров пятнадцать. Как вызвал «скорую», он не помнит. Врачи приехали через девять минут и увезли племянника в детскую больницу имени Раухфуса. А осмотрев девочку, констатировали смерть.
На теле девятилетней Хуршеды медики насчитали одиннадцать ножевых ранений. Вся грудь, весь живот, несколько ран в правую руку, которой она сперва пыталась защищаться, а также синяки от ударов ногами, цепями и битами. Даже если бы медики приехали не через девять минут, а спустя мгновение, делать им тут все равно было бы нечего.
Первые публикации об убийстве ребенка успели появиться прямо вечером 9 февраля. А уже на следующий день портреты Хуршеды Султоновой появились на первых полосах всех газет. Если тот, кто ее убил, хотел стать звездой, то своей цели он добился.
Среднеазиатские люли все-таки очень неприятные типы. Кроме того, никто и никогда не видел фотографий убитых в Дачном девочек. А фотографию Хуршеды в течение следующих нескольких месяцев успели увидеть все. Черноголовый улыбчивый ребенок. Видно, что снимали на каком-то семейном празднике, Хуршеда в малиновом национальном платье стоит и улыбается в камеру.
Рядом видна ее мама, тоже улыбающаяся. У обеих на щеках ямочки, У мамы ямочки почти не видны, зато у дочери видны отлично! Белые зубы, аккуратно причесанные волосы, малиновое платье и главное – эти ямочки на щеках... Рассмотрев фотографию в газете, губернатор города Валентина Матвиенко распорядилась коротко: «Достать из-под земли. Поймать и показательно судить».

Пожилой профессор Гиренко был, как в дурацком боевике, застрелен прямо через запертую дверь. Сирийский студент встретил жуткую гибель под визжащими металлическими колесами метро. Но первым по-настоящему громким убийством стала смерть Хуршеды. Когда убивают девочку с такими ямочками на щеках, кто останется равнодушным? Равнодушным не остался никто, К вечеру полномочный представитель президента РФ по Северо-Западному федеральному округу провел закрытое совещание с представителями силовых структур региона. С совещания представители выходили бледными, а чтобы бледность эта подольше зафиксировалась на их лицах, еще через день петербургские милиционеры были вызваны в Москву непосредственно к и. о, министра внутренних дел России Рашиду Нургалиеву. Вопрос об убитом ребенке Был взят в министерстве на особый контроль.
… Теперь не найти убийц было просто невозможно.

Скверик за площадью Льва Толстого (февраль 2004-го – май 2005-го)

Между убийством Хуршеды и моментом, когда убийцы предстали перед судом, прошло пятнадцать месяцев. Это были самые трудные, самые сумасшедшие месяцы во всей этой истории.
Никто не понимал, чем же все закончится. Потому что закончиться могло действительно чем угодно.
До убийства Хуршеды представители власти ни разу не комментировали преступления против иностранцев. Выходки окраинных хулиганов того не заслуживали. Достаточно было, что этим занималась милиция. А теперь на тему высказались и губернатор, и городской прокурор, и дюжина депутатов, и даже представитель Президента Российской Федерации. Казалось, что уж после этого-то с уличной преступностью будет покончено... Правда, казалось так совсем недолго.
После того как погибла Хуршеда, работать оперативникам стало легче. Раньше каждую санкцию на арест следователям приходилось вытаскивать из судей клещами. Чтобы арестовать всего одного подозреваемого, они исписывали чуть ли не центнер бумаг. Теперь подозреваемых закрывали сразу по пятнадцать человек... а ситуация все равно не менялась. На окраине города девушка зашла в 24-часовой магазин купить себе баночку джин-тоника, повздорила со стоящим в очереди китайцем, расплакалась и пожаловалась на обидчика проходившим мимо паренькам. Китайцу вправили мозги и всей компанией отправились в «Кресты». Но уже на следующий день газеты писали: «В метро избит очередной иностранец. Десять ножевых ранений. Подозреваемых нет».
По тихой улочке в центре студент из Конго шел с русской подружкой. На скамейке в скверике пили пиво молодые люди из прилегающего двора.
– Ты чего, сука, с русской бабой ходишь?
Вспышка по ту сторону век. Словно замедленный кадр — летящий прямо в лицо ботинок. Стук пульса в ушах. Конголезец очнулся в реанимации, а недопившие пиво обидчики – в следственном изоляторе. Но уже на следующий день газеты писали: «В метро избит очередной иностранец. Десять ножевых ранений. Подозреваемых нет».
Это было все равно что бороться с агентом Смитом во второй «Матрице»: чем сильнее ты бьешь, тем больше получаешь в ответ. Милиционеры не успевали докладывать о задержанных по одному делу, как им уже приходилось открывать три новых. Тот год был действительно сумасшедшим.
Сперва всем казалось, что проблема не очень серьезная. Да, иногда у нас дерутся на улицах, но ведь справиться с этим можно, не так ли? Однако просто врезать нерусскому прохожему по носу к середине двухтысячных это уже был давно пройденный этап. Иностранцев теперь убивали. И что самое неприятное – чем дальше, тем чаще.
Почти сразу после убийства Хуршеды в двух шагах от станции метро «Площадь Восстания» посреди бела дня были атакованы двое африканских студентов. У одного на теле потом насчитали больше дюжины дырок от ножа. Второму (выжившему) нападающие пытались отрезать уши:
– Они хотели меня изуродовать. Они били меня в двух шагах от Невского проспекта. И никто не вмешался. Все боялись, и только эти парни не боялись ничего. Они били меня не торопясь и совершенно спокойно. Если бы они хотели, то запросто могли бы меня добить, но этого им было мало. Они хотели изувечить меня, отрезать мне уши, надругаться... Им хотелось показать свою власть.
Спустя еще неделю, 16 февраля 2004 года, возле студенческого общежития Медицинской академии имени Мечникова был убит студент из Маврикия. Его звали Атиш Кумар Рамгулам. Он возвращался домой, но немного не дошел до дверей общежития: дюжина ножевых ранений. В горло, грудь, спину и вообще везде, где только возможно.
Особого внимания к случившемуся постарались не привлекать. Не та была в городе обстановка, чтобы кричать еще об одном убитом чернокожем, а кроме того, возможно, это и в самом деле было банальное ограбление. Приятели убитого говорили потом, что вся общага слышала, как, стоя над трупом, нападающие скандировали: «России – русский порядок!», но по-русски все эти студенты говорили не очень, могли и ослышаться, так что внимания к происшествию постарались все-таки не привлекать.
Времена, когда бригада «Шульц-88» объединяла чуть ли не всех опасных парней города, теперь казались рождественской сказкой. Если в городе творится что-то не то – всегда знаешь, где искать концы. Но Шульца посадили... а потом взялись и за его приятелей из «Mad Crowd»... и парни разбежались. Вместо одной большой бригады по городу теперь бродит несколько десятков крошечных. Как со всеми ними управишься? Чтобы внедрить информаторов в каждую, не хватит ни сотрудников, ни денег.
Впервые в истории милиция почти официально признала: справиться с ситуацией она не в состоянии. В городе происходило что-то, с чем привычными методами было вообще не совладать. И иностранным студентам было предложено перейти на казарменное положение. Городская администрация пообещала благоустроить территории студенческих городков таким образом, чтобы за окружающую решетку студентам выходить бы и не пришлось.
— Там будут концертные залы, кафе и кинотеатры. А охранять периметр будут специальные милицейские подразделения.
Через три недели после того, как был презентован этот проект, возле дома № 18 по улице Марата было найдено тело гражданина Северной Кореи Ким Хен Ика. Следы долгих избиений, десять ножевых дырок в теле. Утром горожане пошли на работу, а посреди тротуара лежит зарезанный сорокадвухлетний мужчина. В центре города. Прямо поперек тротуара.
Кореец жил в Москве, а в Петербург заскочил на пару дней: погулять по городу, полюбоваться на замерзшую Неву и Дворцовую площадь. Потом купил билет обратно, пешком по плохо освещенной улице Марата отправился к Московскому вокзалу – и не дошел. Патологоанатомы потом объясняли: били Ким Хен Ика долго, а резать начали, уже когда он больше не мог подняться.
– Может, все-таки ограбление? — с надеждой спрашивало у экспертов начальство.
– Во внутреннем кармане у убитого лежало около одиннадцати тысяч долларов США. Никто даже не поленился его обыскать. Какое тут на фиг ограбление...
Специальные милицейские подразделения не помогли и тут. Похоже, те, кто в этой игре двигал белыми фигурами, были уверены: нужно просто немного поднажать — и все получится! Проявить твердость и уверенно идти к поставленной цели — и мир они переделают на свой лад.
К осени дела стали совсем плохи. Вечером 13 октября 2004 года на углу улиц Рентгена и Льва Толстого был зарезан вьетнамский студент By Ань Туан. На здании напротив висела камера наружного наблюдения. Как все происходило, на этот раз милиционерам удалось посмотреть в режиме реального времени. Приблизительно без пяти десять вечера. По улице Льва Толстого шагает двадцатилетний вьетнамец. Он приехал в Петербург всего несколько месяцев назад. В тот вечер By Ань Туана пригласили на день рождения в общежитие, где жил его товарищ. Вечеринка закончилась, и молодой человек шел по направлению к станции метро «Петроградская».
Приблизительно без четырех минут десять. По противоположной стороне улицы навстречу студенту двигается большая компания молодых людей. Один из них видит вьетнамца и, вскинув руку, показывает на него остальным. Все вместе бегом переходят на другую сторону. Завидев их, By Ань Туан разворачивается и начинает убегать. Настигнув его, первый из нападающих в прыжке бьет вьетнамца ногой по спине. Тот удерживает равновесие, продолжает бежать – и исчезает за границами кадра.
О дальнейшем оперативникам рассказывала свидетельница, проходившая мимо. By Ань Туан пронесся мимо нее приблизительно без трех минут десять. Он бежал по направлению к общежитию. Может быть, надеялся укрыться за дверями... или что там ему кто-нибудь поможет... возможно, уже в этот момент вьетнамец был ранен. За ним молча неслись одетые в черное подростки. Женщине они показались совсем детьми: лет по четырнадцать. Все происходящее видело довольно много прохожих. Но вмешаться никто из них не рискнул.
Возле пересечения с улицей Рентгена толпа догнала вьетнамца. На ходу ударив ногой, первый бежавший сбил-таки By Ань Туана с ног. Вьетнамец упал. Паренек наклонился над ним и семь раз подряд ударил его ножом в лицо и горло. Следующий подбежавший сжимал в руках заточенную отвертку. Ею он также четыре раза подряд ударил студента в грудь и лицо. Всего экспертиза насчитает потом тридцать семь колото-резаных ран и шесть трещин в черепе. Это кто-то из тех, что подбежали попозже, стал с размаху бить вьетнамца залитой свинцом пряжкой армейского ремня.
Без двух минут десять подростки разбежались. Женщина, видевшая все это, подошла поближе и наклонилась над By Ань Туаном. Выглядел он так страшно, что трогать его руками она не решилась. Вьетнамец сумел еще сам перевернуться на спину, и сказал женщине, как его зовут. А потом умер.
Милиция подъехала меньше чем через полчаса. Женщину допросили, а остальные свидетели к тому времени уже разошлись. Все было точно так же, как и в прошлые разы. Официальные лица бодрыми голосами опять обещали раскрыть преступление (в прошлые разы они тоже обещали...). Следственная группа опять работала на месте преступления всю ночь и на экспертизу опять были отправлены все найденные в районе пивные бутылки (ясно, что потом обнаруженные на них отпечатки никуда не пойдут...) По квартирам окрестных домов опять отправились оперативники, которым предстояло провести стопроцентный опрос жителей (и выслушать невообразимое количество бреда... абсолютно бессмысленного вранья...). Из ближайших кафе и пивнушек в отделение опять свезли всех более или менее подходящих по возрасту и внешнему виду подростков (а значит, скоро в отделение примчатся и разъяренные родители...).
В десять утра пресс-секретарь Управления отрапортует в подъехавшие телекамеры: картина преступления полностью ясна. КАК все произошло, нам уже известно (неизвестно только, КТО это сделал... и совершенно не хочется представлять ЗАЧЕМ...).
Несмотря на то что тон у пресс-секретаря был бодр, спустя всего три недели ровно на том же самом месте по тому же самому сценарию были атакованы еще два идущих из общаги иностранных студента. Снова движущаяся им навстречу толпа подростков... снова вскинутая рука «Вон они!», и все бросаются в погоню... снова бегущие по улице Рентгена жертвы и настигающие их охотники с заточенными отвертками наперевес... Правда, в этот раз прохожие вмешались. Двое мужчин крикнули: «Что вы делаете?!» и подошли поближе. Этого хватило: подростки просто разбежались. Студенты-африканцы выжили. Всю ночь работать на том же самом месте происшествия милиции не пришлось.
Все это теперь скорее утомляло, чем интересовало всерьез. Когда убили девятилетнюю девочку, был действительно шок. Когда зарезали третьего негра за четыре месяца, в новостях даже не стали об этом упоминать. Негров продолжали убивать, милиция продолжала делать вид, будто со дня на день кого-то поймает, а верить, будто когда-нибудь убийц и вправду предъявят публике, все давно перестали.
Пятнадцать месяцев — восемь трупов. И около пятидесяти нападений. Все они проходили в разное время и в разных (часто противоположных) концах города. Но если попробовать выстроить их в один ряд, то картина выходила очень странная.
12 марта. Прокуратура делает заявление: убийцы Хуршеды Султоновой вычислены и скоро предстанут перед судом. На следующий день под поезд в метро сбрасывают сирийца Абдулкадира Бадави.
8 сентября. Дело Хуршеды передают в суд. 9 сентября неизвестные убивают студента из Конго Рола-на Эпоссака.
13 октября. В суд передают дело о нападении на женщин-люли в Дачном. На следующий день убивают вьетнамца By Ань Туана.
21 октября. Окончание слушаний по делу «Mad Crowd». В тот же вечер в разных концах города избиты несколько иностранцев. Без трупов в тот раз обошлось почти случайно.
Что все это, черт возьми, означает? В городе действует законспирированная организация? Невидимый стратег взмахом руки отправляет на ночные улицы сотни бойцов?
Оперативники всех городских антиэкстремистских отделов и так и этак раскладывали сводки о происшествиях, но никакого другого вывода на ум не приходило. Это могло показаться паранойей, но по всему выходило: за несколькими десятками нападений стоит кто-то один.
Прежде что-то подобное милиционеры видели только в иностранных кино. Да и там это не казалось очень уж правдоподобным. А теперь за пятнадцать месяцев они имели восемь нераскрытых убийств, и как на все это реагировать, было совершенно непонятно.
После убийства вьетнамца о том, что милиция неспособна справиться с ситуацией, говорили уже по всем телеканалам. Немецкий журнал «Focus» опубликовал большой материал, озаглавленный «Петербург признает свое поражение». Несколько сотен митингующих негров и китайцев каждый день стояли прямо у Смольного, почти под окнами губернатора. Все ждали нового громкого убийства, и казалось, что хуже, чем сейчас, быть уже просто не может.
Зато в суд наконец было передано дело убийц Хуршеды Султоновой. Если публике хотелось результатов, то вот они. Следствие шло пятнадцать месяцев, а теперь наконец закончилось. Даже не пытаясь скрыть довольных улыбок, милицейское начальство объясняло: преступников невозможно по первому требованию достать из рукавов. Но уж если они обещали раскрыть убийство девочки, то обещание свое непременно исполнят.
На задержание убийц Хуршеды были брошены все наличные силы: от участковых до сотрудников специализированных отделов. В радиусе нескольких кварталов от места преступления был совершен поквартирный обход всех до единого домов. Через три дня у следствия уже был фоторобот одного из нападавших.
С этой мутной карточкой, изображавшей тощего подростка в вязаной шапочке, милиционеры пошли по школам.
– У вас в учебном заведении скинхеды есть? — спрашивали они у директоров школ.
– Есть! Есть! – радостно кивали те и диктовали данные всех нарушителей учебной дисциплины, даже если у нарушителей были волосы длиннее, чем по пояс.
Всего было проверено девяносто семь школ. И все места массового скопления молодежи. Следователи переговорили с четырьмя тысячами местных жителей. В результате еще через неделю появились первые задержанные. Правда, позже выяснилось, что эти молодые люди никакого отношения к убийству девочки не имели, а всего лишь громили надгробья на еврейском кладбище. Тем не менее следствие потихоньку двигалось. Еще через месяц городская газета «Смена» написала, что убийцы Хуршеды давно арестованы. А публике их не предъявляют только потому, что все они – дети высокопоставленных спецслужбистов и госчиновников. У одного дядя — чуть ли не генерал ФСБ. Понятно, что при таком раскладе дело скорее всего спустят на тормозах.
«Данная информация не соответствует действительности, – оправдывались в ГУВД. – Подозреваемые в деле действительно появились. Но родственников сотрудников органов среди них нет».
Когда дело было наконец передано в суд, оказалось, что родственников там действительно не было. Шестеро подростков от четырнадцати до семнадцати лет. Неблагополучные семьи, конфликты с учителями. Один из нападавших вообще учился в спецшколе для трудновоспитуемых. Чтобы поиметь хоть какие-то карманные деньги, члены этой компании отнимали мобильные телефоны у приезжающих в Апраксин двор за покупками подростков. Какой уж тут дядя из ФСБ?
В суд дело было передано еще в мае 2004-го. Но потом его дважды отправляли на доследствие. Предварительные слушания состоялись только в сентябре. Главный подозреваемый сразу же ходатайствовал, чтобы его дело рассматривал суд присяжных. На отбор восемнадцати присяжных (двенадцати основных и шести запасных) ушло еще два месяца. К ноябрю слушания наконец начались, и первое, что сделали все подсудимые, — отказались от данных во время следствия показаний.
Прокурора это если и задело, то не сильно. Прокурор в своей позиции был уверен. Обвинительное заключение гласило: «В день убийства подсудимые распивали спиртные напитки в Юсуповском саду. К ним обратились трое неустановленных лиц, которые начали подстрекать их к нападению на лиц неславянских национальностей.
Вооружившись бейсбольными битами, подсудимые все вместе напали на возвращавшуюся с катка таджикскую семью...» Каждый пункт этого заключения был подкреплен свидетельскими показаниями и разнообразными уликами.
Больше всего присяжных удивили фигурирующие в деле бейсбольные биты. Подростки собрались в садике выпить пива... а потом отправились убивать таджиков, и в руках у них тут же появляются бейсбольные биты. Откуда? Штука-то редкая. В кино такие иногда показывают, но многие ли видели биту в жизни? Откуда в тот вечер у пьющих в садике подростков появились целых три бейсбольных биты, а?
Биты были принесены неустановленными лицами. В деле об убийстве Хуршеды фигурируют «трое неустановленных лиц». Эти молодые люди приблизительно двадцати - двадцати двух лет появились неизвестно откуда и предложили подсудимым вместе напасть на семью Султоновых. Биты у них были с собой. Возможно, и нож, которым были нанесены смертельные ранения, они также принесли с собой. В любом случае после нападения на Султоновых эти трое бежали с места преступления не с остальными подсудимыми, а в другую сторону. И больше подсудимые никого из них не видели.
Той осенью в суды было отправлено сразу несколько похожих дел. Милиционеры успели выловить чуть ли не пятьдесят человек, замешанных в семи нападениях на иностранцев и гастарбайтеров. Теперь все они сели на скамью подсудимых и начали рассказывать одно и то же. В тот момент, когда пиво было допито, а чем еще заняться, никто не пюнимал, рядом появлялись «неустановленные лица». Они первыми предлагали устроить что-нибудь этакое. Доставали из рукавов странные штуки вроде бейсбольных бит или ножа-бабочки. А потом исчезали так умело, что заметить этого никто не успевал.
«Неустановленные лица» появлялись в каждом деле о нападениях на иностранцев. Может быть, одни и те же. Может быть, совершенно разные. Подростки не знали, чем заняться, и отправлялись в детский садик. Сотый раз подряд тоскливо пили свое пиво. А потом какие-то «незнакомые парни» предложили им пойти громить табор в Дачном. Или «трое парней, которых до этого никто не видел» указали на Султоновых. «Пора мочить черных!» — кричали «какие-то ребята» перед тем, как все отправились на улицу Льва Толстого и зарезали ВуАньТуана.
Потом приезжала милиция, и от детского садика все отправлялись в следственный изолятор. Из подозреваемых ребята быстро превращались в обвиняемых и получали свои «пять с половиной лет»... или «три года колонии-поселения» – а «неустановленные лица» так и оставались неустановленными.
Правда последнее время лица вдруг перестали появляться. После случая с вьетнамцем похожих акций не было почти полгода. И появилась надежда, что, может быть, самое тяжкое уже позади. Кто знает, что там могло приключиться с этим неустановленным лицом, а? Оно могло передумать или решило завязать... уехало в другой город или легло на дно... было зарезано в пьяной драке... Главное, что больше никто не появлялся неожиданно перед компанией распивающих пиво подростков и не предлагал:
– Что это вы, ребята, без дела маетесь? Айда черных рихтовать!
Никто не появлялся уже несколько месяцев. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, говорили милиционеры. Но может быть, ситуация наконец переломилась и больше эти лица уже не появятся?
Вердикт присяжных по делу Хуршеды был оглашен 22 марта. Двенадцать петербуржцев совещались больше пяти часов подряд и вынесли решение, которое поразило всех чуть ли не больше, чем само убийство девочки. Обвинение в убийстве было признано недоказанным. Подсудимые признаны виновными только в нападении из хулиганских соображений.
– Вот это да! — всплеснули руками тележурналисты. – Как это «не доказано»? Разве можно оправдать тех, кто убил девятилетнюю девочку?
– Нынешние цены на нефть, – сообщали зрителям телевизионные говорящие головы, – позволяют русским жить так, как захочется. А всю грязную работу передавать гастарбайтерам. Дома для нас построят таджики и молдаване. Фрукты привезут абхазцы и азербайджанцы. Улицы вылижут дворники-киргизы, а улыбчивые украинки со Староневского проспекта за недорого вылижут то, что вы всегда стеснялись предложить жене. Все эти приезжие – вовсе не люди, а голые функции. Готовые к употреблению руки, ноги и вагины. Нечто вроде машин. Древние рабовладельцы о своих говорящих орудиях хотя бы заботились. А мы просто высылаем их, попользовавшись, вон из страны. Иногда в новостях показывают последствия пожаров в гастарбайтерских бытовках. Каждый раз следователи даже не могут сосчитать: сколько же народу здесь заживо сгорело? Да и зачем считать, ведь скоро к нам приедут следующие желающие. Они готовы работать за копейки и безо всяких прав. А чтобы приезжие никогда не забывали, кто они такие, первыми в России их встречают бритоголовые. Крепкие парни, которых, если нужно, оправдает суд присяжных...
Депутаты городского Законодательного собрания, работники прокуратуры, федеральные чиновники и модные телеведущие один за другим появлялись на экране и повторяли одно и то же: если есть мертвый ребенок, то кто-то должен за это ответить. Вердикт необходимо пересмотреть!
Суд присяжных – штука в России еще более непривычная, чем бейсбольная бита. Первое, что всем пришло на ум: у нас такой суд просто не работает.
– Поручать подобные дела непрофессионалам все равно что доверять хирургическую операцию водителю трамвая. Приговор присяжных говорит только об одном: наше общество больно. Когда пришло время выбирать между двумя детьми (убитой таджичкой и съежившимся на скамье подсудимых русским пареньком), присяжные выбрали того, кто показался более своим. То есть русского. Девочку, конечно, жалко, но в конце концов этих таджиков сюда действительно никто не звал.
Между тем никакого другого вердикта исходя из предоставленных суду данных вынести присяжные и не могли. Судья задал им тридцать пять однозначно сформулированных вопросов. Присяжные дали на них тридцать пять ответов «Да» или «Нет». Любые сомнения (как и положено по закону) они трактовали в пользу обвиняемых. А дальше начиналась уже простая логика.
Смертельные ранения Хуршеде были нанесены ножом. На вдоль и поперек прочесанном месте преступления нож обнаружен не был. Значит, убийца унес его с собой. Скажем, сунул в карман. Но на одежде главного подозреваемого никаких следов крови обнаружено не было. Значит (по логике) нож с собой он не уносил. Есть сомнение? Есть! Что остается? Остается трактовать его в пользу обвиняемого! Каким может быть вердикт? Только оправдательным!
Газеты и телевизор продолжали возмущаться по поводу приговора. Но милиционерам было уже не до них. Через день после оглашения вердикта в сводках опять мелькнули «двое неустановленных лиц».
В субботу 25 марта девятилетняя мулатка Лилиан Сиссоку, возвращаясь с прогулки, зашла в подъезд своего дома на Литовском проспекте. Папа Лилиан был родом из Мали, а мама – русская. То, что у девочки почти африканская внешность, в общем-то никогда не создавало ей проблем. Например, во дворе Лилиан гуляла всегда сама, а родители просто время от времени поглядывали на ребенка через окно.
В тот вечер отчим девочки заметил, что та попрощалась с подружками и направилась к парадной. Он ждал звонка в дверь, но звонка все не было. Заволновавшись, он открыл дверь и спустился на пару лестничных пролетов. Лилиан ничком лежала на ступенях, а вокруг расползалось пятно крови.
Ясно, что это была открыточка лично ментам. Те, кого вы ищите, все еще здесь. Невзирая ни на что, мы продолжаем свое дело, а как там дела у вас? Как позже установит следствие, девочку караулили. Те, кто на нее напал, сидели неподалеку на скамейке и ждали, пока она догуляет. Когда Лилиан зашла в парадную, следом за ней зашли двое молодых людей. Лилиан задрала голову – и получила удар стамеской в открывшуюся шею. А потом еще один... вернее, не один, а еще три... плюс один в висок. Фоторобот преступников составить так и не удалось. В материалах дела дальше они фигурировали как «неустановленные лица приблизительно двадцати или двадцати двух лет».

Отделение связи в Кировском районе (ноябрь 2005-го)

И все-таки сказать, что у следствия не было совсем никаких ниточек, тоже нельзя. Информацию собирали, проверяли и перепроверяли. Сотни сотрудников на протяжении очень долгого времени анализировали тысячи сводок. Беседовали с десятками информаторов. Составляли сотни рапортов и отчетов.
Этой части работы никогда не бывает видно. О ней вообще мало кто догадывается. Но только она рано или поздно и дает результаты.
В этой истории результаты тоже начали понемногу появляться. Очень медленно... гораздо медленнее, чем всем бы хотелось... но все-таки начали.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Мне звонят и спрашивают: знаешь вот таких ребят? И называют две фамилии. Я говорю: одного вроде бы нет, а вот второго я пытался приземлить, когда скины пихали двух чурок под поезд в Александровке. А что?
– Ты не поверишь. Их вместе с Кислым чисто случайно тормознула патрульно-постовая служба. Просто внешний вид ребят не понравился и решили проверить документы. Кислый съебался, ушел через дворы, а этих двух взяли.
– И что?
– С собой у ребят был пистолет «ТТ». Патрон в стволе и, как утверждают, их повязали в момент, когда пацаны шли грабить почтовое отделение. Причем до этого они уже успели ограбить одно фотоателье и три почты.
– Как это «три почты»?!
– А вот так. Приезжай, сам все увидишь.

Вся эта история продолжалась уже несколько лет. Когда оперативники только начинали заниматься скинхедами, то почти ничего о них не знали. Но время шло, они учились на своих ошибках. А эти ребята – на своих.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Сперва был «Шульц-88». Для своего времени бригада была действительно № 1. Бодрые, энергичные, с четкой идеологией и строгой дисциплиной. За год они натворили больше, чем остальные бригады за всю жизнь. А потом пришли мы и всех поприземляли. Остатки «шульцов» перегруппировались и вошли в «Mad Crowd». Теперь они стали действовать совсем другими методами. От примитивного уличного хулиганства перешли к действительно серьезным акциям. Для прикрытия каждый раз подписывали местную гопоту, а сами растворялись в воздухе. Но потом пришел момент, когда мы приземлили и их. И тогда самые решительные создали совершенно новую структуру. Главными там были Леша СВР и Дима Кислый. Между собой эти двое познакомились еще у Шульца – оба входили в самый первый состав его бригады. Оба – 1984 года рождения. То есть тогда им было лет по восемнадцать. Оба – очень упертые. Но по-человечески ничего общего между ними и не было.
Кислый жил в центре. Семья у него, в принципе, благополучная. Отец – бывший офицер милиции. Сам Кислый тоже пробовал учиться на юридическом факультете. Деньги в семье всегда были. А СВР родился на окраине. Никакого образования получать не пытался. И вообще рано остался сиротой. Сперва его воспитывала мать, но она умерла. Потом умерла и Лехина бабушка. Так что он остался вообще один. Тем не менее эти двое сошлись. Из «Шульц-88» они вышли уже вместе и вместе же пришли в «Mad Crowd».
По статистике чуть ли не три четверти нынешних молодых россиян выросли в семьях с одним родителем. Проще говоря, они с самого детства понятия не имели, кто такой отец. Парней воспитывали мамы, а об отцах они узнавали только из книжек и из кино.
….

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Главное, что интересовало парней, с которыми общались Кислый и СВР, с утра пораньше нарезаться пивом, попрыгать под группу «Коловрат», а после концерта запинать всех встречных черных. А эти двое алкоголь не пили принципиально. Занимались спортом. Общались с иностранными единомышленниками. Каждый раз анализировали свои ошибки. И постепенно они стали понимать: просто пиздить черных – это не метод. Система – вот действительно страшный враг. Куда более страшный, чем любые чурки.
Чурок победить несложно, а как ты победишь ментов, если они – тоже белые и тоже русские, но в отличие от тебя служат не белой идее, а оккупационному режиму? Чтобы добиться реальных результатов, нужно менять методы. Не ломать черепа неграм и хачам, а раскачивать лодку. Дестабилизировать ситуацию в стране. Чем хуже – тем лучше! Единственный способ изменить ситуацию – национальная революция. И парни начали готовить национальную революцию. Священную войну против всего мира. Нынешние белые (типа нас с тобой) для них были таким же мусором, как и все остальные. Понятно, что негров и евреев надо в печь, но и девяносто процентов белых необходимо отправить туда же. Потому что это не люди, а просто мясо.
В своем журнале «Гнев Перуна» Кислый как-то писал:
«Нам нужны не вы, а ваши дети. Это из них мы воспитаем новую расу. Потому что вас уже не переделать. Телевизор, семья, убогие развлечения, модная одежда, забитый холодильник... если это все, что интересует сегодня белых, то какие же они белые? Они – мясо и мусор. Белую расу необходимо создавать с нуля».

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Уже к 2004 году эти двое понимали: «крауды» — всего лишь клоунада. Конспирации никакой. Возможностей влиять на политику – никаких. Прыгнут на черного, попинают и разбегутся. Все это ерунда. Нужно убивать. Помногу и жестоко. Только тогда о тебе будут говорить. Напишут газеты и покажут по телевизору. Только тогда у власти почва уйдет из-под ног.
После того как у Лехи СВР умерли мама и бабушка, парень остался единственным владельцем сразу двух квартир. Одну квартиру он продал, а деньги пустил на дело: купил четыре карабина «Сайга» и рации для прослушивания милицейских радиоволн.
На обычных скинов эти двое смотрели теперь только с жалостью. Несколько месяцев они еще участвовали в «краудовских» акциях, но все это для них было теперь несерьезно. И они просто ушли. Причем из прежних «Mad Crowd» в новую структуру почти никого не взяли.
Всего за полгода они создали совершенно новую структуру. Не скинхедскую бригаду, а глубоко законспирированную и хорошо вооруженную революционную ячейку. Теперь они подбирали себе не бритоголовый молодняк, а совсем других людей. Газеты пишут, будто в их банде было много народу, но это вранье! Много людей было и не нужно. Пусть будет всего несколько человек – зато решительных и знающих, чего хотят.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Например, они всерьез занимались вопросами финансирования. Потому что если у тебя нет денег, то вся твоя революция — пустой звук. Когда деньги от проданной квартиры кончились, ребята решили грабить почтовые отделения на окраинах города. Во-первых, довольно безопасно. Работают только тетки, секьюрити нет, милиция когда еще приедет... А во-вторых, если подгадать момент, когда в отделение привозят пенсии, то сумму можно взять вполне приличную. Выглядело это как «Криминальное чтиво». В горнолыжных масках, со стволами наперевес, они вваливали в помещение, щелкали затворами и орали: «Всем лежать-сосать! Бабки в мешок, кто рыпнется – завалю!»
Установить удалось четыре эпизода. Сколько их было всего – до сих пор неизвестно. Один раз они вломились в фотоателье и взяли там какие-то копейки. А в другой раз ограбили почту и унесли почти семь тысяч долларов. Что, в общем, для начала революционной деятельности уже неплохо.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
«Сперва их было шестеро, потом девять, а под конец вроде бы одиннадцать человек. Но сколько точно – это знали только сами руководители. У Шульца и в «Mad Crowd» все направо-налево хвастались подвигами. По большому счету именно на этом все они и сели. А здесь конспирация была настолько жесткая, что докопаться до правды невозможно даже сейчас, когда все кончилось.
Они собирали оружие. На обысках у них было изъято несколько стволов – и самодельных, и фабричных, и современных, и времен Второй мировой. Кислый умудрился сделать себе лицензию и мог вполне легально скупать охотничьи ружья и карабины. Ходили разговоры, что они занимались пиротехникой и готовили взрывы. Не знаю, насколько это правда, но все разрешенные для частного хранения виды оружия у них были. Парни всерьез готовились к затяжной партизанской войне. А главное, эти двое меняли себя самих. Оружие и патроны вряд ли помогут в борьбе, если к ней не готов ты сам. Когда потом у Кислого будут проводиться обыски, то в его дневнике найдут запись: «Убивать арбузников – бессмысленно. Все решат, будто это внутренние криминальные разборки самих черных. Нужно убивать иностранцев. Только это сегодня способно вызвать общественный резонанс. Нужно постоянно быть готовым к убийству».

Этот мир показался им несправедливым, неправильно устроенным. Да и кто скажет, будто нынешний мир по-настоящему хорош? Парни начали переделывать его на свой манер, а потом обнаружили, что дело даже и не в мире, а в Том, Кто этот мир устроил. И бороться нужно именно с Ним, ведь такая задача по плечу только подлинным героям.
Тот, кто в самом начале взялся обустроить этот мир, допустил множество ошибок. Зачем Он сделал так, что на свете есть разные люди? Чужие локти больно впиваются в бок... множество чужих ног наступает на твои собственные ноги. Тебя постоянно окружают ужасные чужие лица... которые не вызывают ничего, кроме раздражения. И обязательно придет момент, когда ты почувствуешь: в ушах опять пульсирует ненависть. Которая одна только и способна дать ответы на все вопросы.

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Я занимался этой публикой уже несколько лет подряд. Я лично знаком практически с каждым, кто после 2001-го состоял в какой-либо серьезной скин-хедской бригаде.
Кого-то из них я допрашивал. Кого-то арестовывал. Некоторых уговорил сотрудничать со следствием. И я могу сказать, что в личном общении все эти парни вовсе не одинаковы. Много среди них просто тупых. По некоторым видно, что лет через семь о своих собственных подростковых выходках они станут жалеть. Есть и неплохие ребята. Но эти двое, были какие-то совсем другие... на остальных не похожие. Особенно это относится к Кислому.
Я не знаю, каким этот парень был в самом начале. Но когда с ним познакомился я, концентрированная ненависть ко всему вокруг из него просто сочилась. Даже самые упертые всегда что-то любят: может, черных они и бьют, ну так хотя бы белых защищают. А Кислый умел только ненавидеть.
Я читал его дневник. Там через строчку – убей того, убей сего, убей мента, убей ребенка мента... ненавижу весь мир, ненавижу людей... Причем это не просто слова. Он вовсе не был тинейджером, начитавшимся неправильных книжек.
….

Неприрожденные убийцы - Георгий Бойко - финал

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Один раз парни поехали осматривать место для очередной акции. Дело было у черта на рогах – на городской окраине вроде улицы Коллонтай. Они приехали – и к ним почти сразу доебались трое местных гопников. Типа, что-то ребята мы вас не знаем. .. да из какого вы района... да нам такие, как вы, здесь не нужны... и Кислый с Лехой их просто зарезали. Двое потом месяц провели в реанимации и выжили с трудом. А третьего Кислый искромсал просто в куски. Спасать там было уже нечего: больше пятидесяти дырок!

Свидетель рассказывал, что он бил его ножом, а тот хрипит, пытается руками прикрыться, выдавливает:
– Что ты делаешь, пацан? Ты же убьешь меня!
И, глядя ему в глаза, Кислый совершенно спокойно проговорил:
– А я и хочу тебя убить. Хочу, чтобы такого урода, как ты, никогда больше не было на свете!

Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП:
Они были умные и начитанные парни. Не употребляли алкоголь, не курили и каждое утро пробегали минимум десять километров.

Наземный вестибюль станции метро Фрунзенская (декабрь 2005-го)

А потом одно за другим произошли два события, после которых история вырулила-таки на финишную прямую.
Сперва 14 декабря 2005 года суд вынес приговор по делу «Mad Crowd». Все подсудимые получили реальные сроки. Даже те, кто находились под подпиской, отправились в колонию-поселение. А всего через три месяца после этого, б апреля 2006 года, неизвестный стрелок убил сенегальского студента Ланмпсара Самбу на 5-й Красноармейской. Ружье со свастикой и надписью «Власть белым!» круглые сутки показывали по телевизору, а для оперативников началась вообще круглосуточная работа.
Ланмпсар Самба был застрелен из помпового ружья ТОЗ-194. Эта модель была разработана лет десять назад для лесников и охотников. Рукоятка, как у револьвера, приклада нет. Ружье не самозарядное: чтобы перезарядить, нужно щелкнуть расположенным под стволом цевьем. Впрочем, из пяти заряженных в ружье патронов израсходован был один. Тот, что пробил череп парню из Сенегала.
Номер на ружье был забит, но кое-какие цифры разглядеть было возможно. Из особых примет на ружье имелись несколько надписей и треснувшая скоба, скрепленная двумя болтами. Надписи были нанесены буквально за день до выстрела, а вот трещина вполне прокатывала за особую примету. Ружье было единственной зацепкой. И, потянув за эту ниточку, следствие все-таки вышло на стрелка.

Рассказывает сотрудник одного из отделов ГУВД:
Когда убили сенегальца, для всех отделов началась круглосуточная работа без отгулов и выходных. В тот день я тоже ушел с работы как обычно: в 23:30. Но едва отъехал от конторы, мне перезвонил начальник.
– Давай обратно. Установили, кому принадлежит ружье.
Я разворачиваюсь и еду обратно. В отделе сидит задержанный. Парня зовут Слава. Какое-то время тому назад он работал охранником в магазине детского питания «Здоровый малыш». А его сменщиком работал Леша по кличке СВР. Ребята подружились, и в результате Слава продал ствол новому знакомому.
– Слава, ты точно помнишь? Это точно был СВР?
– Да говорю вам: он!

К тому времени Леша уже сидел в Выборгской пересыльной тюрьме и ждал отправки в колонию-поселение. Он получил срок по делу группировки «Mad Crowd». Пока шел суд, Леша аккуратно являлся на заседания. Его приятели Мельник и Кислый предпочли скрыться, пустились в бега и были объявлены в международный розыск. А СВР прятаться не стал. Посещал все заседания, отвечал на вопросы судьи, получил свои три года и спокойно уехал в Выборг. На следующий день после беседы со Славой с самого утра я еду в Выборг. К нам выводят Лежу. Выглядел он теперь, как герой боевика категории «Би»: отрастил бороду, весь в татуировках «Арийское Братство»...
– 01 – говорит, – какими судьбами?
– Здорово, Лежа! Я тебе новый срок привез! Он не спросил «За что?», он спросил «Зачем?».
– Как это, Леха, «зачем»? Ты ведь слышал, что сенегальца застрелили?
– Слышал. Телевизор у нас здесь есть.
– А о том, что нашли человека, которому принадлежит ружье, тоже слышал?
– Нет. Об этом по телевизору не говорили.
– Ну так я тебе вместо телевизора все расскажу. Ля-ля тополя... Жил да был паренек. Работал охранником в магазине «Здоровый малыш». Там он познакомился с еще одним охранником по имени Слава. И купил у него ружье. Понимаешь, о ком речь? Он сидит, слушает. Отвечать мне не собирается.
– А я ведь, Леха, тебя имею в виду. Это из твоего ружья сенегальца застрелили.
– Ну и что? Я к тому времени уже сидел.
– А вот это, Леха, – фигня. Соучастие мы тебе вчинить все равно сможем.
– Какое соучастие? Я же в тот момент в «Крестах» был!
– Ну и что? Ружье-то по-любому твое. Где гарантия, что все это не с твоей подачи случилось?
– Нет такой гарантии.
– Сам все понимаешь. Так что собирайся, поедешь обратно в «Кресты».

А нужно сказать, что в следственном изоляторе ему сиделось очень нелегко. В хате Леха сразу не очень правильно себя поставил и потом за это страдал. Бандосы ведь идейных не любят. Тем более таких, как СВР, — у него же вся кожа в свастиках. Так что ехать назад, туда, где его так сильно плющили, Леше очень не хотелось. Сразу было понятно: сидеть ему предстоит в то же самой камере и на этот раз плющить его будут еще сильнее.
– Слушайте, – засуетился он, – не надо «Крестов»...
– Не надо?
– Продал я ружье...
– Кому?
Уж как не хотелось ему признаваться, но пришлось:
– Ну да, все верно. Ружье я продал Кислому.

Я знал, что именно ему. Но все равно очень обрадовался. К Кислому сходились все ниточки. Хуршеду Султонову убили ровно в том дворе, где он был прописан. Практически под его окнами. И арестованные по делу о нападениях на почты указывали тоже на него. А теперь мы еще и точно знали, кто стрелял в сенегальца.
(Демонстрационную попытку порезать себе горло в присутствии коллегии присяжных предпринял подсудимый Алексей Воеводин. Задавая вопрос подсудимому Харчеву, он встал, а после вопросительной реплики повернулся лицом к скамейкам, где сидят присяжные, и воскликнул: "Вот видите, господа присяжные, что здесь происходит! Мне все равно на пожизненный!" Затем главарь неонацистов стал скрести по горлу, изображая режущее движение. С тех мест, где сидели слушатели, не было видно ни крови, ни порезов. Однако присутствовавших поспешили вывести из зала, а вышедшие следом адвокаты сказали, что видели брызги крови и неглубокий порез. Один из адвокатов сказал, что в руках у Воеводина не было ни лезвия, ни ножа, а только приспособление для срезания горлышка со стеклянных ампул.).

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Кислый и СВР были ближайшими приятелями. Но когда мы прихватили основной состав «Mad Crowd», Леха предпочел получить свои три года, отсидеть и потом выйти чистым, а Кислый пустился в бега. Он не являлся по повестке, не жил дома, и где его искать, было совершенно непонятно.
Вместе с ним скрывался и сам лидер «краудов» Руслан Мельник. По этим двоим дело было выделено в особое производство. Приземлить обоих активистов мы пытались еще пока шел суд. Иногда появлялась информация: парни будут там-то и там-то... Однако взять их нам так и не удалось.

Рассказывает сотрудник одного из отделов ГУВД:
А где-то за неделю до вынесения приговора, мне звонят:
– Слушай, ты ведь интересуешься остатками «краудов»?
– Есть такая фигня.
– Приезжай. Тут для тебя есть интересная информация.
Я приезжаю. Там сидит человек, который рассказывает действительно интересные штуки.
– Ты ищешь Кислого?
– Ищу
– Твой Кислый позавчера похитил девушку.
– Похитил?
– Они требовали выкуп, отправили девочку за деньгами, и та сбежала.
– Это точно был Кислый?
– Точно! Кроме него в похищении участвовал Руслан Мельник, а также Бен-Шерман, Комар, Петя и Кефир. Знаешь таких?
– Ха! Конечно знаю! Это все, что после задержаний осталось от «Mad Crowd». Петю привлечь не удалось — до сих пор, засранец, бегает на свободе. Бен-Шермана я перевел в свидетели. Остальные у меня на подписке.
– Ну так займись.

Получить от Пети хоть какие-то показания я пытался еще до того, как дело «Mad Crowd» было передано в суд. Но он только повторял: вы не тех ловите! Не с тем боретесь!
Под конец я ему тогда сказал:
– Знаешь, Петя, Земля-то круглая. Думаю, нам еще предстоит пересечься. Тогда у меня на него ничего не было. Притянуть его вместе с остальными я не смог. А теперь оказывается, что этот парень участвовал в похищении. Ну что ж? Значит, есть на свете высшая справедливость.
– Как девочку зовут? – спросил я.

Мне были даны координаты, и я поехал к ней. Ситуация, по ее словам, была вот какая. Девочка шла с учебы. Рядом остановилась машина, из которой выскочили парни и запихали ее вовнутрь. Сперва с ней разговаривали просто на лестничной площадке близ лежащего дома.
Один из похитителей достал шприц и говорил, что заразит ее неизлечимой болезнью. Кислый угрожал ей ножом и требовал бабки. Забрал сумочку, вытряхнул оттуда все на пол.
После этого разговора ее отвезли на хату. Адрес или хотя бы район города она назвать не может. Была в состоянии шока, ничего не видела. На хате ее какое-то время держали взаперти. Помимо нее там находился парень, которого похитители пиз-дили так, что страшно вспомнить. Называли они его Огурец.
Всей этой публикой я занимался уже несколько лет подряд. Картинка в мозгу сложилась почти сразу. Огурец – это один из двух братьев, ранее входивших в бригаду «Шульц-88». Да и с остальными мне все было более или менее понятно. Непонятно одно: зачем им весь этот балаган понадобился прямо в то время, когда «крауды» ходят под судом?
– Ты слышала, что они требовали с Огурца?
С Огурца, по словам девочки, они требовали двадцать тысяч рублей. С нее самой – четыреста долларов. Вроде бы немного, но она не знала, где взять и эту сумму. Поэтому, когда похитители отправили ее за деньгами, она просто сбежала.
– Ты точно не можешь показать квартиру?
– Не могу. Действительно не помню. На обратной дороге они мне еще и шапку на глаза натянули.
– Ладно.

Она рассказала, я записал. Но что со всем этим делать – совершенно непонятно. С точки зрения Процессуального кодекса, полученная информация ничего не стоила. Хрен знает кто, хрен знает куда и хрен знает зачем привез девочку – не могли бы вы возбудить дело?
Прокуратура с такими основаниями только рассмеялась бы нам в лицо. А раз уголовного дела нет, значит, никаких следственных действий произвести я не могу. Ни опознаний, ни задержаний – ничего!

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Чтобы человек признался по-настоящему, его необходимо задержать. Чтобы заставить признаться – нужна долгая и тяжелая работа, проводить которую нужно в «Крестах» и так, чтобы никто не мешал. Потому просто привести человека в отделение и сказать: «Мы все про тебя знаем! Сейчас же, сука, колись!» – затея бесперспективная. Настоящие преступники в жизни не расколются – не та публика. Тем более что преступление тяжкое: какой дурак сам станет на себя вешать похищение человека?

Рассказывает сотрудник одного из отделов ГУВД:
Первое, что пришло мне на ум, – дать девочке денег и попробовать задержать ребят в момент передачи. Но там, очевидно, что-то заподозрили, и до окончания суда насчет денег никто к ней не обращался.
Ладно. Приговор по делу «Mad Crowd» должны были вынести 14 декабря. На заседание должны были явиться двое из четырех похитителей: Кефир и Комар.
Не много, но хоть что-то. Ясно, что брать их нужно именно в этот день. Потому что если не возьмем их сразу, то потом вообще никогда не найдем. Дома эти парни давно уже не жили. Заскочат иногда, переоденутся, а потом ищи-свищи.
Но как брать? На основании чего? Мы приехали на суд и выставили засаду. Единственное, о чем я думал: условно они получат или реально? Если условно, то о расследовании похищения можно забыть. Если сегодня мы их не возьмем, то потом они никогда в жизни уже не признаются. А вот если дадут реально... На наше счастье, им дают поселение и арестовывают прямо в зале суда.
Узнав об этом, я от радости так треснул кулаком в стену, что чуть не сломал руку. Вот теперь мы их точно расколем! Я тут же беру бригаду, мчусь в «Кресты» и начинаю работать с Кефиром и Комаром.
Очень нехотя, очень не сразу, но протечку они все-таки дали. И через несколько дней я узнаю адрес квартиры, где ребята держали похищенных.

Рассказывает сотрудник одного из отделов ГУВД:
Когда мы пришли на квартиру, там уже было пусто. Причем если совсем уж честно, то это был наш прокольчик. В мероприятиях помимо нас была задействована еще одна милицейская служба – и они засветились.
Консьержка стала звонить хозяевам квартиры:
– А что это вашими жильцами милиция интересуется?
Те удивились и отзвонились парням:
– А что это вами милиция интересуется? На что парни только пожали плечами:
– Какая милиция? Ничего не знаем!
Через секунду после этого звонка они покидали вещи в чемоданы и растворились. Единственная ниточка, которая могла привести меня к Кислому, порвалась.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Комар и Кефир сидят в «Крестах», да только толку от этого немного. Мельник, как и раньше, в бегах, Кислый – тоже в бегах, и как их ловить – совершенно непонятно. Вечный федеральный розыск. А теперь кроме них бегать начали еще и Петя с Бен-Шерманом. Руководство начинает хмуриться и задает вопросы типа того, что стоило ли и дело открывать, если теперь из всей преступной группы только двое задержанных? И вообще: когда же появятся хоть какие-то результаты?
Весь отдел имеет бледный вид, скрипит зубами и пытается нащупать хоть какие-то ниточки. Но у каждого из оперативников помимо этого есть и еще какие-то дела. Так что все это постепенно становится рутиной.

Рассказывает сотрудник одного из отделов ГУВД:
С квартирой у нас ничего не вышло, зато я смог установить машину, на которой парни катались, совершая свои похищения: красная «ауди-80». Я узнал даже номер, но где искать эту машину – тоже вопрос. Таких «ауди» у нас в городе почти тысяча штук. Проверять все подряд – потрачу несколько лет. И вдруг мне звонит человек:
– В четверг на хату приедет Петя.
Сегодня среда. Я смотрю на часы — почти полночь. Значит, спать опять не придется. Единственное, что я у информатора смог спросить:
– Зачем он туда попрется-то?
– Заселяясь в квартиру, они привезли туда стиральную машину. Теперь Петя должен ее из квартиры забрать.

Стиральная машина! Какой бред! Но сама новость была просто отличной. Рано сутра мы выдвигаемся в засаду. Квартира располагалась в районе Автова. Экипажем из трех человек мы ехали по проспекту Стачек, и я все не мог успокоиться. Сам ли Петя приедет за машиной? А вдруг приедут грузчики? Тогда наверняка придется следить, куда они эту машину повезут. Поймать Петю было необходимо, причем этот шанс был явно последним. От всего этого голова просто разрывалась.
Когда мы проезжали мост, между станцией метро «Нарвская» и Кировским заводом в потоке машин я заметил красную «ауди-80». Эти машины довели меня почти до психоза.
Они даже снились мне по ночам. Теперь, увидев эту тачку, я сразу стал дергать нашего водителя за рукав:
– Номер! Какой номер?!
«Ауди» мы уже обогнали, но я говорю напарнику:
– Стой! Надо вернуться! Пусть «ауди» нас обгонит.
— Заколебал! У каждой встречной «ауди» номер разглядываешь!

Я объясняю: машина той марки и того цвета, что мы ищем. Плюс приблизительно в то же время и в том районе, где должен быть Петя. Ну что им сложно притормозить и посмотреть номер?
«Ауди» нас обгоняет, мы все втроем смотрим на номер, и напарник шепчет:
– Твою мать!
Это был их номер. И тачка – их! Я не мог поверить, что наконец нашел эту машину.
– Давай за ними. Только медленно.

Нужно было быстро сообразить, что теперь. Туда они едут или не туда? Стоит ли дать им доехать до квартиры или попробовать брать прямо здесь?
– Ну его на хер, – говорю я. – Станем брать в квартире, еще сбегут. Соседи, погоня, крики – зачем все это? Крепить будем на светофоре.

Понимаешь, что бы там ни показывали в кино, девяносто девять процентов времени нормальный опер проводит сидя за письменным столом и копаясь в бумажках. Собственно, кроме бумажек, мы почти ничего и не видим. Входящий номер такой-то, исходящий такой-то...
Чтобы провести всего одно задержание, мне приходится исписать минимум три километра бумаги. А тут...
На красном светофоре их машина останавливается. Мы с разгона бьем ее сзади. Распахиваем дверцы, выбегаем с пистолетами – я с одной стороны, напарник с другой. Краем глаза успеваю различить, что на сиденьи пассажира сидит здоровый такой кабанище. Я распахиваю дверцу водителя, за шиворот вытаскиваю парня, тычу ему в затылок пистолетом и ору:
– Фамилия! Я сказал, фамилия, сука! Застрелю!
Мне нужен был Петя. Но этот парень был явно не Петей. Со спины я его не узнал, — ору, а сам аж холодею: не того взяли! Это не он!
Он лег на асфальт мордой, трясется весь. Я надсаживаюсь:
– Фамилия!
Он называет свою фамилию, и я аж выдохнул: он! Петя! Все верно!

А пассажир пытается кулаками махать. Как потом выяснилось, это был шурин Руслана Мельника – муж его сестры. Напарник ему стволом в рожу тычет:
– Милиция! Ты не понял? Дернешься – пристрелю нахуй и глазом не моргну! Лег быстро!
Короче, его тоже повалили. Прохожие были в полном шоке. Сперва, когда мы протаранили их тачку, кто-то пытался орать и сигналить. А когда увидели людей со стволами, все быстро заткнулись и объезжали место столкновения аж по тротуару.
Особенно смешно было то, что, когда мы въехали им в зад, «ауди» дернулась и ткнула стоящую впереди машину. Плюс, когда я вытаскивал водилу, тот сдуру дал по газам. Короче, впередистоящую тачку раскурочили мы довольно здорово. А там ехал тоже милиционер, сотрудник районного отделения. Как выяснилось, эту машину ему только недавно дали за хорошую работу.

Три вмятые машины в ряд, вокруг пробка, на земле лежат люди с заломанными руками, мы стоим со стволами наперевес. А этот милиционер бегает вокруг и причитает:
– Ах, моя машина! Ах, моя машина!
– Ладно тебе, – сказал я ему. – Ты же тоже работаешь в органах. Должен понимать, что происходит, а?

Все это произошло в самом конце марта. А 6 апреля застрелили сенегальца и все завертелось с бешеной скоростью. Из Москвы приехала спецбригада, начальство стояло на ушах, и все теперь требовали результатов.
Шурина, сидевшего в машине, пришлось отпустить. А вот Петю мы закрываем. Основной подозреваемый у нас есть, следственные действия проводятся, люди дают показания.
Мы постепенно устанавливаем остальных, подозреваемых в похищении, следователь выписывает нам обыски.

Выйти на Кислого мы так и не сумели. Зато получили расклад по остальным членам банды.
Я отправился крепить Бен-Шермана. Входить в квартиры договорились в семь утра. В семь все на месте, стоим прямо в парадной, но нет следака. Мы ему звоним: ты вообще где?
– Заблудился в этих чертовых новостройках. Сейчас буду.

Мы топчемся перед дверью. Вдруг я слышу с той стороны мужские голоса. И первая мысль: а вдруг там Кислый? К тому времени этого парня искала уже вся милиция города. Все уже знали, что переполох последних нескольких лет – его рук дело. Взять Кислого было первоочередной задачей. Теперь я стоял под дверью и думал. Дома парень не живет. Но ведь должен же он где-то скрываться, не так ли? Ясно, что он прячется по приятелям, и почему бы не у Бен-Шермана? Если бы мы взяли его прямо сегодня, то весь сумасшедший дом последних недель сразу бы кончился. На всякий случай я достаю пистолет. Патрон загоняю в ствол. И вдруг слышу – с той стороны начинает поворачиваться ключ. Следака по-прежнему нет. Обыска на руках нет. Что делать? Прямо передо мной резко открывается дверь – на пороге Бен-Шерман.
До этого парень несколько лет занимался кикбоксингом. Лампочка на лестнице еле горит, и сперва он меня не узнал. Но, увидев перед собой мужской силуэт, тут же на автомате принял стойку.
Я ему пистолет в рыло сую и ору:
– Лечь! Быстро лечь! Ебалом в пол! Пристрелю!

Про себя думаю: дернется – и ведь действительно придется стрелять. Потому что если он въебет мне ногой, то я тут и останусь, а он сбежит. Но он испугался, лег и стал кричать, чтобы я не стрелял. Из глубины квартиры выскочила мать:
– Что такое?
– Все нормально. Милиция.

И только тут подходит следак. Мы проводим обыск, находим какую-то ерунду. Бен-Шермана увозим с собой. И очень скоро у нас появляется информация, где именно ближайшим вечером будет Мельник. Возле станции метро «Фрунзенская» он должен был передать приятелю кое-какие вещи.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Никаких сомнений в том, что к ночи я смогу поговорить с Русланом, у меня не было. Группа выехала на задержание, а потом мне звонит шеф, который, надрываясь, орет:
– Блядь! Твой Мельник ушел!
– Как это?
– Супермен хуев! Положил пол-экипажа и скрылся!

Журналисты потом писали, что дело было в метро. Мол, Мельник голыми руками положил шестерых спецназовцев и спокойно ушел наверх по эскалатору. На самом деле все происходило не внизу, а на улице, рядом со станцией. Хотя все равно в голове не укладывается: шестеро сотрудников не смогли взять двадцатилетнего пацана! Я не мог в это поверить.
В ориентировке я писал: вооружен и особо опасен. Занимался единоборствами, постоянно на стреме и никогда не выходит из дому без ножа или баллончика. Те, кто выехал на задержание, не могли не понимать, к кому едут. И что они сделали? Имея на руках такую ориентировку, просто положили ему руку на плечо и ласково сказали:
– Спокойно, сынок, милиция! Дергаться не советую!

Думаю, он ударил еще до того, как успел подумать, правильно ли поступает. С разворота ногой рубанул тому, кто положил руку. На него бросился опер — и он сломал оперу руку. У остальных — химический ожог глаз: Мельник залил их газом из баллончика. И пока они все валяются, он спокойно ушел через дворы. Нормально, а?
Итог: все хуево. Мы имеем жалкий вид, начальство орет, а где искать Мельника и Кислого, теперь непонятно совершенно.

Так начиналось лето 2006-го года.

Детский садик В самом конце Васильевского острова (май 2006-го)

Эта история тянулась уже несколько лет. Когда-то она должна была закончиться. И вот 20 мая 2006 года все-таки закончилась.
…
Двое приятелей: Ростислав Гофман и Алексей Головченко. Обоим по девятнадцать лет. Почти два года назад оба одновременно пропали без вести: с утра ушли из дому и больше о них никто не слышал.
Родители подавали заявление в милицию. Сестра Головченко пыталась искать брата даже через телевизионную программу «Жди меня». Но все было бесполезно. Восемнадцать месяцев подряд о парнях никто не слышал.
Милиционеры расспрашивали насчет исчезнувших приятелей их знакомых. Например, Лешу по кличке СВР и других членов бригады «Mad Crowd». Но те только пожимали плечами: сами не в курсе. Просто исчезли ребята, и все. Никому ничего не сказали и пропали. Без понятия, куда они делись...
А потом у следствия появилась ниточка.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Конечно, приятнее было бы сказать, что раскрытие этого преступления — наша заслуга. Но реально это сделали совсем другие люди.
Понимаешь, Кислый и его приятели успели отметиться в таком количестве дерьма, что занимались ими сотрудники сразу нескольких отделов. Кто-то сумел распутать эпизод с нападениями на почты. Кто-то копал убийство профессора Гиренко. Нам вот лучше удавалось раскрывать нападения на иностранцев. А эпизод с Гофманом и Головченко распутали оперуполномоченные убойного отдела. Фамилий я называть не стану. И как им это удалось, тоже не буду говорить. Но это целиком их заслуга. {В мае Боровиков и Воеводин начали подозревать Гофмана и Головченко в слабохарактерности и предательстве идеалов группировки, и решили убить соратников. 7 июня банда поехала в поселок Заходское. Жертвам, которых в лесу ждали свежевырытые могилы, сказали, что группировка собирается резать цыган. В лесу Гофмана и Головченко расстреляли из карабина, арбалета. Раненых нацистов добили ножами, а могилы забросали землей.}
У убойщиков есть парень – аналитик от бога. Четыре месяца подряд он собирал материалы и выстраивал события в жесткую цепочку. Ну а когда общая картина ясна – остальное уже дело техники. У моего отдела подойти к этим людям не вышло, а у убойщиков – получилось. Что могу сказать? Они – молодцы.

Рассказывает сотрудник одного из отделов ГУВД:
На раскопки мы отправились вместе с убойщиками. Приехали в лес. Место там сырое, почти болото. Человек говорит:
– Вроде где-то здесь.
Начали копать. И очень быстро поняли: не оперское это дело, лопатой махать. Мы плюнули, съездили в ближайший поселок, нашли нескольких таджиков-нелегалов. Дали им по лопате и поразились: вот он, профессионализм! Копали таджики бойчее, чем экскаватор. Яма — метров пять в диаметре и такой глубины, что человека с головой скрывало. Да только на дне ямы ничего нет. Ни трупов, никаких следов — ничего! Пиздец! Что делать?
Пока мы возились, начало смеркаться. Еще часа три, и можно будет уже не копать. Мы отпустили таджиков и начинаем трясти человека: где трупы? Трупы, спрашиваем, где?
– Не знаю. Были где-то здесь.
– Чего ты не знаешь? Вспоминай давай! Как дело-то было?
– Я же сто раз уже рассказывал.
– Еще раз расскажи!
– Мы их убили. И закопали.
– Где?! Где конкретно?!
– Где-то здесь. А сверху еще ветками, помню, закидали.
– Ветками? И где теперь твои ветки?
– Не знаю!
– А вот, смотри, здесь палки какие-то лежат. Это не они?
– Не знаю. Может, и они.
Мы растащили палки и начали копать уже сами. Запах начал чувствоваться почти сразу. Через двадцать минут вонища стояла уже страшная. Ну что: это были они. Два трупа позапрошлогодней давности. Мы их выкопали, погрузили в машину и увезли.

Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии:
Ну и все. Теперь у нас были и трупы, и свидетельские показания. Человек давал четкий расклад: убивали те-то и те-то. Произошло это так-то и так-то. А раз есть картина преступления и подозреваемые, то можно проводить аресты и передавать дело в суд.
Той весной у всех было ощущение, что конец не за горами. «Шульц-88» и «Mad Crowd» уже отправились на зону. Если теперь мы приземлим еще и этих ребят, то можно считать, что дело закрыто полностью.
Приблизительно пятнадцать трупов девяти разных национальностей. Больше ста пострадавших, которые отделались больницей. Трое убитых среди самих членов движения. И вот теперь дело должно было закончиться.
Первым на скамью подсудимых сели Дима Шульц и члены его бригады. По сравнению с тем, что началось позже, «Шульц-88» сегодня воспринимаются как безобидные скауты. Никого не убили. Не пытались изменить государственный строй. Но те, кто стали действовать дальше, впервые перезнакомились между собой именно в шульцевской бригаде.
В 2004-м эти ребята влились в фанатскую группировку «Mad Crowd». С этого момента все стало серьезнее. Никаких хаотичных телодвижений: каждая акция теперь долго планировалась и была рассчитана на то, чтобы попасть в газеты. Попасть туда было важно: граждане должны понимать, что национальная революция не за горами.
«Mad Crowd» провели несколько действительно громких акций. Но потом сели и они. После них больших бригад создано уже не было. Парни понимали: в большую мишень и попасть проще. Систему нужно бить исподтишка, разделившись на множество мобильных отрядов. То, что происходило в городе дальше, часто было делом инициативных одиночек. Дело о погибшем сирийце, дело о насмерть забитом конголезце Ролане Эпоссаке, дело об убитых в Дачном детях... все это не имело прямого отношения к парням из «Шульц-88» или из «Mad Crowd». Но и эти дела тоже были раскрыты. Обвиняемые получили реальные сроки, материалы сданы в архив.
К началу лета 2006 года сели почти все. Кто-то (как Паша Псих) соскочил по делу «Шульц-88», но приземлился по «Mad Crowd». Кто-то (как Бен-Шерман или Петя) соскочили по «краудам», зато сели по делу о похищениях людей. Всего село почти тридцать человек. Дольше всего скрывались Мельник и Кислый. Но потом оперативники вышли и на них тоже.
Мельника взяли без двух минут полночь 14 июля 2006 года. До этого ходили слухи, что парень уехал из страны. Пробрался на Украину, а оттуда выехал в Европу и пропал. Но тут сразу несколько информаторов сообщали: Мельник в городе. Такого-то числа он будет в таком-то месте.
На этот раз брать Мельника поехала целая спецгруппа ФСБ. Он все равно успел выпрыгнуть из окна второго этажа, и потом, когда понял, что уйти ему не дадут, приставил нож себе к горлу и кричал: «Не подходите!.. Я зарежу себя!.. Всем стоять на расстоянии!.. Я точно себя убью!..» Нож выбили у него из рук, самого парня скрутили и увезли. Допустить еще одну промашку с задержанием этого неугомонного типа органы, разумеется, не могли.

Рассказывает сотрудник одного из отделов ГУВД:
Я был уверен, что не сегодня завтра возьмут и Кислого. При том уровне шумихи, который он сам создал вокруг своей персоны, шансов у него просто не было. Я ждал ареста со дня на день... а потом мне позвонили и сказали, что при задержании Кислый застрелен… Единственное, что я мог сказать:
– Ебтваюмать!

На Кислого у меня была куча информации. Как положено приличному скинхеду, он пиздил черных и желтых. Гофмана и Головченко он застрелил собственными руками. Был соучастником убийства Гиренко. Плюс, наверное, удалось бы доказать убийство сенегальца. Он грабил почты, а кроме того, у меня были данные, что парень занимался торговлей наркотиками и имеет отношение к фальшивым деньгам. Все вместе это точно тянет на пожизненное. Если бы мы отправили Кислого в суд, то на волю он не вышел бы уже никогда. Весь остаток жизни провел бы в четырех стенах. Так что если кому и была выгодна его смерть, то точно не нам... не нашему отделу. Потому что теперь все мои наработочки можно выкинуть на свалку. Кислого застрелили, а с мертвых спросу нет.

Кислый никаких показаний нам так и не дал. Что ж? Это было обидно, но с этим пришлось смириться. Зато у нас по-прежнему оставался второй лидер банды. Так что после того, как Кислого застрелили, я снова поехал в Выборг к Леше СВР.
Тот все еще содержался в пересыльной тюрьме. Со мной приехали люди из... скажем так, из параллельных ведомств. С собой у нас были бумаги, чтобы увезти Леху в город. По пути я планировал его немного поколоть. Я зашел к нему и сразу сказал:
– Леха, ты будешь смеяться, но я привез тебе еще один срок.
– Что на этот раз?
– Ты собирайся. Теперь-то точно придется в «Кресты» ехать.
– Да что, блин, случилось-то?
– Собирайся. По дороге все расскажу.

Из Выборга до города ехать больше двух часов. Когда сели в машину, я ему говорю:
– Представляешь, Леха? Мы тут в Заходском были.
– И чего?
– Земляными работами занимались. Двух жмуров откопали!
– И чего?
– Да ничего. Только оказалось, что жмуры — безвести пропавшие Гофман и Головченко.
Ясно, что он с самого начала все понимал. Но продолжал гнуть свое:
– Я-то здесь при чем?
– Да вот думаю я, что это вы их убили и в землю закопали.
– Кто «мы»?
– Ты и Кислый. Ну и ребята ваши.

В общем, по дороге он все нам рассказал. Подробностей, как это получилось, раскрыть не могу — секреты нашей методики. Но в результате Леха согласился с нашими доводами и стал давать расклад. Никто его не пиздил, ничего такого. Но определенные способы у нас есть. Так что показания давать он все-таки стал.
Мы закрыли его, и дальше началась рутинная работа: аресты, обыски, допросы. Очень скоро у нас были имена всех членов банды. Пришел момент, когда стало ясно, что людей пора крепить. Их брали три дня подряд. Одного за другим. Начали в четверг 18 мая 2006-го, а к субботе 21-го все пятеро были уже на нарах.
Первым взяли Пашу, которого все называли Поручик Ржевский. На улице к нему подскочило сразу несколько крепких молодых парней. Пашу повалили на землю, нацепили на него наручники, засунули в подъехавшую машину и увезли...
Паша не думал, что все будет вот так. Он учился на предпоследнем курсе Международного института туризма и на той неделе больше думал о предстоящих экзаменах, чем о том, что может сесть. Он шел в институт, а его взяли... неподалеку от того самого места, где два с половиной года назад вся их бригада повстречала сорокалетнего корейца Ким Хен Ика. Кореец приехал в Москву, а оттуда на пару дней заскочил в Петербург: погулять по городу, полюбоваться на замерзшую Неву и Дворцовую площадь. Потом он купил билет обратно, пешком по плохо освещенной улице Марата отправился к Московскому вокзалу – и не дошел.
Сперва они просто били его, а потом по очереди ткнули ножами – кто куда мог дотянуться. Он упал поперек тротуара, а они убежали. Прежде убивать никто из них не пробовал, да и тут вышло почти случайно. Первое время было страшно. Но кореец умер, а за ними никто так и не пришел. Он просто умер, и все. Безо всяких последствий. И страх постепенно ушел. Дальше трупов стало больше... потому что убивать... это ведь такое занятие... трудно начать, но еще труднее остановиться... от тебя самого дальше вообще мало что будет зависеть.
Следующим взяли Апостола (Павел Румянцев). Позвонили в дверь, предъявили ордер, надели наручники, усадили в машину и увезли. Родители парня были в шоке. Они категорически не верили, будто их сын имеет ко всему этому хоть какое-то отношение. Странно, но когда Апостол был маленький, он какое-то время учился в Еврейской гимназии. То есть сам-то он был русский, просто эта гимназия располагалась неподалеку от его дома, и родители решили, что там парень сможет получить образование получше, чем в обычной школе. В гимназии Апостол познакомился с Ростиславом Гофманом. Какое-то время ребята дружили. Потом Гофман познакомил Апостола со своим приятелем Лешей Головченко. Ребята стали дружить уже втроем.
Окончив школу, Апостол поступил в Педагогический институт имени Герцена. После вуза планировал работать с инвалидами. А параллельно принимал участие в акциях «Mad Crowd». И Гофмана с Головченко в бригаду привел тоже он.
В отличие от Апостола Гофман был стопроцентный еврей, а Головченко вся эта скинхедская тема была и вообще не очень интересна. И сегодня уже непонятно, что этим двоим понадобилось в «Mad Crowd»? Их родители до сих пор не верят, что их дети там состояли. Еврей-скинхед – это ведь действительно глупо звучит, не так ли? Тем не менее парни сделали себе татуировки, как у всех. И когда Кислый предложил им съездить в пригород присмотреть место для следующей акции, те совсем не удивились. Только спросили:
– Что за акция?
– Будем разгонять цыганский табор.
– А-а-а...
Потом задержанные вспоминали, что Гофман всю дорогу шутил и смеялся. Они всей бригадой доехали до станции Заходская, вышли из электрички, углубились в лес. С собой у ребят был обрез винтовки, а в лесу для этих двоих еще вчера была выкопана яма. Они дошли до места. Но даже увидев яму, парни так ничего и не поняли. Кислый, не торопясь, достал из сумки обрез. Что-то быстро проговорил. И выстрелил Гофману в грудь.
На следствии никто из них так и не смог объяснить, зачем понадобилось его убивать. То, что Гофман еврей, было известно с самого начала. И какое-то время никого не смущало. А убивать Головченко не было и вообще никаких резонов. Парни что-то лопотали, что, типа, тот был очень нерешительный... и мог вломить всех на следствии... но тогда никому из них следствие еще не грозило... зачем они его убили, а?
Гофман умер на месте. Головченко увидел, что обрез направлен на него, и попробовал бежать. Пуля вошла ему в спину. Добили обоих выстрелами из арбалета, а потом все вместе по разику воткнули в уже остывающие тела своими ножами.
В пятницу утром взяли Рукера. У убитого Головченко Рукер забрал сотовый телефон. Через сигнал GPRS парня потом и отследили. Приехали, надели наручники, усадили в машину, увезли в следственный изолятор.
Показания он начал давать почти сразу. Но сказал совсем не то, что следователи хотели бы послушать. Чуть ли не на первом допросе Рукер показал, что девятилетнюю Хуршеду убили члены их бригады.
– Парень, что ты несешь? По этому делу уже есть подозреваемые. Идет суд.
– Вы спросили, я ответил. Таджичка – наших рук дело.
– Чьих конкретно? Твоих?
– Я только бил ногами и битой. А ножом попырял Ариец и еще один парень.
Ариец был задержан еще прошлой осенью, по делу об ограблениях почтовых отделений. Вместе с ним взяли парня, насчет которого теперь стало известно, что именно он застрелил пожилого профессора Гиренко.
Гиренко они сперва планировали не убить, а напугать. Выстрелить в дверь и убежать. Но к тому времени каждый из них успел убить хоть одного человека. И дальше ребята рассчитывали заниматься опять этим развеселым колдовством: превращать живых людей в мертвых. Потому что ничего увлекательнее этого на свете и не существует.
К квартире профессора отправилось двое парней. У одного в рукав куртки был засунут ствол. На звонок открыла дочь профессора:
– Вам кого, мальчики?
– Николая Михайловича.
– Его нет дома.
– Да? Извините.
Обрез все это время лежит у него в рукаве. Парень пальцами щупает курок. Можно, не доставая ствол из рукава, пальнуть профессорской дочке прямо в лоб... Впрочем, в тот раз он так и не пальнул. Когда в следующий раз он снова пришел на то же место, то на курок нажал уже совершенно спокойно.
Неожиданно для них самих на счету бригады появилось целых пять трупов... или даже больше? Неожиданно они превратились в звезд, а такие ощущения засасывают. И убивать негра, возвращающегося с вечеринки в клубе «Apollo», Кислый пошел уже из чистого тщеславия. Об их подвигах теперь говорили в каждом выпуске новостей. Писали в газетах. Обсуждали в Интернете. Они стали популярнее ребят с «Фабрики звезд-5»... и это было не сложно, а, наоборот, весело. Он выстрелил – и вся страна встала на уши!
О нем, Кислом, бессонными ночами думает даже президент страны! Ради такого было не жалко убить даже нескольких негров... даже всех до единого негритосов мироздания.
А последним брали Файтера. Тот работал охранником в фаст-фуде. После смены парень переоделся, аккуратно сложил форменный комбинезон, убрал его в сумку, вышел на улицу и зашагал к метро. Он был очень аккуратный и не любил беспорядка в вещах. Эта привычка осталась у Файтера еще со времен, когда он служил в Чечне. Менее аккуратные и внимательные к мелочам там, в горах, и остались. А он вернулся.
Рисковать оперативники не стали. Этого аккуратного парня они безо всяких предупреждений сбили с ног, навалились сверху всей тяжестью тел, заломали руки, стремительно дотащили до машины, усадили внутрь и от греха подальше увезли в следственный изолятор. Все-таки одно дело бритоголовая молодежь и совсем другое — чеченский ветеран.
Именно этот парень первым посоветовал Кислому повнимательнее присмотреться к тактике чеченцев. Если бы русские (говорил он) хоть чуть-чуть напоминали чеченцев, то все мы давно бы жили совсем иначе. Если бы нам хоть чуточку их отваги и ярости – менты давно были бы перерезаны, чиновники висели бы на столбах, а в стране была бы построена нормальная диктатура белых. Но ничего этого нам не светит. Русским сегодня ничего не нужно. Ленивая чавкающая биомасса.
И методы Файтер принес тоже совсем новые. Этому любопытному парню было интересно посмотреть: а вот что получится, если в один и тот же день сжечь церковь и взорвать мечеть? Причем в первом случае написать на заборе «Все русские – свиньи! Аллах Акбар!», а рядом с мечетью – «Бей хачей! Черножопые, вон из России!». Чем, интересно, это может закончиться?
Газеты писали, что дома у Файтера изъяли шесть кило тротила. Мол, парень собирался как минимум взрывать места сбора негров, а как максимум – вписать свое имя в историю во время саммита «большой восьмерки» в Петербурге. Ходили слухи, что он успел смастерить несколько шахидских поясов и искал добровольцев, готовых унести с собой в могилу президентов восьми ведущих государств мира... Впрочем, слухи эти все равно непроверенные.
Три дня – пятеро арестованных. Всем по двадцать два года, а когда они начинали, им только-только исполнилось восемнадцать. Вчерашние школьники и несколько студентов... именно они сумели поставить на уши весь город... и едва ли не всю страну... именно они несколько лет подряд играючи уходили из рук элитных подразделений милиции.
Всего в бригаде состояло одиннадцать человек. Двое сидели с прошлой осени по делу об ограблении почт. Плюс Леша СВР, которого из Выборга опять вернули в «Кресты». А еще трое до ареста не дожили. Двоих ребята убили сами, а Кислый был застрелен при задержании. От него не осталось ничего... только над гробие и еще старый самиздатовский журнальчик «Гнев Перуна», в котором когда-то он объяснял читателю: слабый вряд ли решится на ненависть. Ненависть – это ведь довольно опасное оружие. Пользоваться им может лишь тот, кто по-настоящему силен.
…
Он отлеживался у подружки в самом конце Васильевского острова. Старался пореже бывать на улице. Смотрел телевизор и видел там репортажи только о себе. Его ищут... на него охотятся... его хотят выловить и, как животное, посадить в клетку... но у них ничего не получится.
Точно неизвестно, но вроде бы из дому в тот вечер он вышел, чтобы сходить в магазин и подкупить продуктов.
Блочная девятиэтажка. Двумя кварталами дальше начинается Финский залив, и воздух немного пахнет солью. В пятнадцати минутах ходьбы от парадной — магазинчик «24 часа». Можно пройти по дорожке, а можно перелезть невысокое ограждение и срезать угол, пройти напрямую через территорию детского садика.
Самое удобное место проведения досуга в любом окраинном микрорайоне — это детский садик. Фасадом на проспект выходят девятиэтажные блочные дома. А у них в тылу обязательно прячется огороженная забором, заросшая чахлыми кустами территория детского садика. Часам к шести детей разберут, и на территории можно выпить пивка. Или просто посидеть с приятелями. Соседи не вызовут милицию, да и пописать в кустах, допив пиво, по-любому удобнее, чем тыркаться по парадным.
День был теплый, тихий, безветренный. Он перелез через низкое ограждение. Сунув руки в карманы, зашагал по потрескавшейся асфальтовой дорожке. Он шел в магазин, и впереди уже виднелась подсвеченная вывеска.
– Стоять! Это милиция!
Их было четверо и встали они так, чтобы отрезать ему все пути к отступлению. Четверо — это не так и много. В принципе, он мог попробовать уйти. Броситься с места и попробовать скрыться за угол. Если добежать до угла, то там они его уже не достанут... точно не достанут... пули неспособны огибать углы... они всегда движутся только по прямой... но до спасительного угла оставалось еще метров сто... то есть довольно далеко, а эти четверо не дали бы ему убежать... они стояли и смотрели прямо ему в глаза. А он стоял и смотрел в глаза им.

Из сообщения вечерних новостей:
В Петербурге смертельно ранен в голову (застрелен в затылок) 21-летний лидер экстремистского националистического сообщества. При задержании он оказал активное сопротивление сотрудникам милиции и, вытащив нож, бросился на одного из них. Оперативники сделали два выстрела: первый предупредительный — в воздух, второй — на поражение. Преступник умер спустя несколько часов в больнице. Дело о многочисленных нападениях на иностранцев в Санкт-Петербурге можно считать закрытым.

Но Бойко таки доигрался – Приговором суда бывшему старшему оперуполномоченному по особо важным делам Георгию Владимировичу Бойко назначено наказание в виде двух лет лишения с свободы. Отбывать срок страж порядка будет в исправительной колонии общего режима. Установлено, что 24 декабря 2009 года сотрудник ОРБ ГУ МВД майор Георгий Бойко участвовал в обыске, который проводился в квартире одного из домов по улице Евдокима Огнева в Санкт-Петербурге. Следственные действия касались расследования уголовного дела об убийстве. В процессе поиска улик Бойко обнаружил 900 тысяч рублей, принадлежащих жильцу данной квартиры. Сообщать о находке своим коллегам майор не стал и похитил деньги. Отметим, что ранее офицера МВД подозревали в краже еще большей суммы. Сообщалось, что добычей майора стали более 1,5 миллиона рублей, 80 тысяч долларов и 1 тысяча евро.