American Sniper - Chris Kyle - часть 1

[interest2012war]

American Sniper
Chris Kyle, Скотт Макьюэн, Джим ДеФелис

[Christopher Scott Kyle (8 апреля 1974 – 2 февраля 2013)
2 февраля 2013 года, Кайл в компании Chad Littlefield и Eddie Ray Routh прибыл на стрельбище в округе Эрат в центральной части Техаса. 35-летний Литтлфилд был другом Кайла, они вместе занимались спортом и жили по соседству. С 25-летним Рутом, ветераном иракской войны, страдающим посттравматическим стрессовым расстройством, они познакомились недавно и впервые отправились стрелять вместе с ним. На стрельбище Routh (он был под влиянием марихуаны и алкоголя) открыл по ним огонь из полуавтоматического пистолета, убив обоих, а затем скрылся. Кайл получил 4 выстрела в спину и один раз в лицо. Littlefield получил 5 выстрелов в спину.
Routh был приговорён к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение и пересмотр приговора.]

Пролог
Зло в перекрестье прицела

Конец марта 2003 года. Пригород Насирии, Ирак

Я смотрел сквозь оптический прицел снайперской винтовки, разглядывая улицу маленького иракского городка. В 50 ярдах от меня женщина открыла дверь и вышла с ребенком из домика.
Больше никого не было видно. Местные жители попрятались по домам, и лишь самые любопытные выглядывали из-за занавесок в окна и ждали, что будет дальше. Вдали слышался шум приближающейся колонны американских войск. Подразделения морской пехоты продвигались на север, чтобы освободить страну от Саддама Хусейна.
Нашему взводу было поручено обеспечить безопасность морских пехотинцев. Несколькими часами ранее мы скрытно заняли полуразрушенное здание, и в данный момент следили, чтобы морпехи не попали в засаду.
Дело казалось очень простым, и я был рад, что морская пехота на нашей стороне. При виде их огневой мощи совсем не возникало желания помериться с морпехами силами. У иракской армии шансов не было. Совсем. Иракцы, видимо, это и сами понимали, и мы не без оснований считали, что их армия уже покинула эту территорию.
Война к тому времени шла почти 2 недели. Мой взвод «Charlie» (позднее «Cadillac») 3-го разведывательно-диверсионного отряда SEAL активно участвовал в ней с самого начала, с раннего утра 20 марта. Мы высадились на полуостров Фао [Фао – полуостров в районе, прилегающем к Персидскому заливу на крайнем юго-востоке Ирака, около Басры (Ирак) и Абадана (Иран). Здесь располагается ряд важных нефтяных объектов Ирака, прежде всего 2 основных нефтяных терминала: Хор аль-Амайя и Мина аль-Бакр. Единственный значительный город на полуострове – Умм-Каср, рыбацкий городок и порт, который был основной морской базой Ирака до вторжения вооруженных сил США и Великобритании. В 2003 году американские и британские войска в течение нескольких дней захватили Фао] и заняли нефтеналивной терминал, чтобы Саддам не мог поджечь его, как в 1991 году во время первой войны в Заливе. Теперь мы прикрывали морпехов, продвигавшихся на север к Багдаду.
Я был Navy SEAL, военнослужащий спецназа ВМС США. Само название нашей службы (SEAL) [англ. Sea, Air and Land – море, воздух, земля] в полной мере отражает широкий спектр возможных театров ее применения. В данном случае мы находились далеко от берега, в глубине материка, гораздо дальше, чем обычно, но в ходе войны с терроризмом это стало обычным делом. 3 последних года я провел в тренировках и учениях, я стал настоящим солдатом; я был подготовлен к бою, насколько это вообще возможно.
У меня в руках была снайперская винтовка – точнейшее оружие с ручной перезарядкой под патрон Винчестер Магнум калибра 7,62 мм. Platoon chief какое-то время прикрывал улицу, и теперь ему требовался отдых. Он попросил сменить его и дал мне свое оружие, а это значило, что он верит в мои силы. Я всё ещё считался в отряде новичком, и по стандартам SEAL меня ещё нужно было проверить в деле.
Я не был снайпером, хотя и собирался им стать во что бы то ни стало. Взводный дал мне в руки винтовку, и это был его способ проверить меня.
Мы лежали на крыше обветшалого здания на окраине города, через который собирались пройти морпехи. Вдоль разбитой дороги под нами ветер гонял пыль и обрывки бумаги. Воняло сточными водами, этот типичный иракский запах – единственное, к чему я так и не смог привыкнуть.
Здание стало подрагивать.
«Морпехи на подходе», – сказал взводный. – «Продолжай наблюдать».
Я снова взглянул в оптический прицел. На улице никого не было, не считая женщины и пары детей.
Колонна морской пехоты остановилась. Из машин выпрыгнули 10 молодых, гордых собой парней в красивой униформе – пеший патруль. Как только они построились, женщина быстро достала что-то из-под платья, и я заметил резкое движение, которое она совершила второй рукой.
Она выдернула предохранительную чеку из гранаты, но в тот момент я этого ещё не осознал.
«Мне это не нравится», – сказал я взводному. Впрочем, прекрасно все видел сам.
«Угу, что-то не так… Да у нее граната в руке! Это китайская граната!».
«Вот черт!».
«Давай, стреляй».
«Но…».
«Стреляй. Стреляй по гранате. Там наши!».

Я колебался. Рация молчала – связи с морпехами не было. Отряд двигался вниз по дороге, прямо навстречу женщине.
«Стреляй!» – прогремел голос взводного.

Я нажал на спусковой крючок. Пуля вылетела из ствола.
Грохнул выстрел. Из руки женщины выпала граната. После второго выстрела граната взорвалась.
Так я впервые убил человека из снайперской винтовки. В первый раз в Ираке, и в первый и в последний раз кого-то, кто не был вооруженным мужчиной.
Я должен был стрелять, и я не жалею об этом. Женщина была уже мертва, я просто сделал все для того, чтобы никто из морпехов не составил ей компанию.
Мне очевидно не только то, что она хотела убить морских пехотинцев; ей было абсолютно все равно, что станет с детьми на улице, с людьми в домах по соседству, возможно, с ее собственным ребенком, с теми, кто погибнет от взрыва или в последующей перестрелке…
Её ослепило зло, она не думала ни о чем больше. Она просто хотела убить американцев любой ценой.
Мои выстрелы спасли нескольких моих соотечественников; их жизни, несомненно, были более ценными, чем извращенная душа той женщины. Будучи абсолютно уверен в правильности своего поступка, я готов предстать перед богом. Я всей душой ненавидел то зло, что было в женщине. Я ненавижу его по сей день.
Дикое, непредставимое зло. Вот с чем мы сражались в Ираке. Вот почему многие, включая меня, называли наших противников «дикарями». Никак по-другому не назовешь то, с чем мы там столкнулись.
Люди постоянно спрашивают меня: «Скольких же ты убил?».
Обычно я отвечаю: «А что, от ответа на этот вопрос зависит, в какой степени я могу считаться человеком?».
Число не имеет значения. Я бы хотел убить больше. Не из хвастовства; я искренне считаю, что мир станет лучше, если в нем не будет дикарей, убивающих американцев. Все жертвы моих выстрелов в Ираке пытались нанести вред американцам и иракцам, лояльным к новому правительству.
Я служил в SEAL и делал свое дело. Я убивал врагов, которые денно и нощно планировали убийства американцев. И если им удавалось достичь своей цели, это тяжелым грузом ложилось на меня. Такое бывало не часто, но потеря даже одной американской жизни – это слишком много.
Меня не волнует, что думают обо мне другие люди. Именно эта черта больше всего восхищала меня в моем отце, когда я взрослел: ему было все равно, что о нем думают другие. Он был самим собой. Это одно из качеств, позволивших мне сохранить себя.
Несмотря на то что эта книга вот-вот уйдет в печать, мне немного не по себе из-за того, что я публикую историю моей жизни. Во-первых, я всегда считал, что если кого-то интересует, каково быть членом разведывательно-диверсионного отряда SEAL, он должен получить свой собственный Трезубец: заслужи право носить наш отличительный знак, символ того, чем мы являемся. Выдержи подготовку, принеси жертвы, физические и моральные. Другого пути нет.
Во-вторых, кому какое дело до моей жизни? Я ничем не отличаюсь от остальных людей.
Да, я попадал в разные переделки. Говорят, это интересно, но я так не думаю. Другие сами предлагают написать книгу о моей жизни и о том, что я делал. Это немного странно. Поскольку это моя жизнь, уж лучше я сам расскажу все, как было.
Есть много достойных людей, о которых стоит рассказать, и никто этого не сделает за меня. В общем, не нравится мне эта идея с книгой. Не меня надо прославлять.
ВМС утверждают, что я самый результативный снайпер за всю историю американских вооруженных сил. Скорее всего это правда. Вот только с окончательным результатом они не могут определиться: сперва говорят о 160 убитых, потом это число значительно растет, а спустя некоторое время оказывается посредине. Хотите знать итоговый результат? Обратитесь к ВМС. Если вам повезет и вы зайдете с нужного направления, возможно, вам скажут правду.
Люди так устроены: им нужно число. Впрочем, даже если бы мне дали официальное разрешение, я бы числа не назвал. Мне не важны числа. Те, кто служат в SEAL, не ищут публичной славы, а я SEAL до глубины души. Если вы хотите знать все точно, добудьте свой Трезубец. Если хотите меня проверить – спросите у того, кто служит в отряде.
Если вам нужна та история, которую я готов рассказать, – пусть даже без особого желания – читайте дальше.
Я не самый лучший стрелок и не самый лучший снайпер, и я отнюдь не скромничаю. Мне много пришлось работать, чтобы отточить свои умения, но все было бы не впрок, если бы не гениальные инструкторы, которые заслуживают самых лучших характеристик. И вот ещё что: основной вклад в мой успех внесли парни из SEAL, армии, морской пехоты, которые сражались вместе со мной и помогали мне делать мою работу. Мой высокий снайперский счет, и моя так называемая «легенда» во многом связаны с тем, что я очень долго был в дерьме. У меня просто было больше возможностей, чем у других. Я отслужил в Ираке 6 лет, с самой высадки в 2003 году и до моего увольнения в 2009-м. И все это время мне посчастливилось быть на передовой.
Есть ещё один вопрос, который мне любят задавать: «Не тяготит ли вас то, что вы убили стольких людей в Ираке?».
Я отвечаю: «Нет».
Я серьезно. Когда ты впервые стреляешь в кого-то, то нервничаешь. Думаешь: а смогу ли я выстрелить? Как оно, действительно ли все будет о’кей? И лишь увидев труп своего врага, ты понимаешь, – все действительно о’кей. Все просто отлично!
Ты делаешь это снова. Потом снова и снова. Ты убиваешь врагов, чтобы они не смогли убить тебя или твоих соотечественников. И так до тех пор, пока стрелять будет не в кого.
Это и есть война.
Мне нравилась моя работа. Она и сейчас мне нравится. Если бы обстоятельства моей жизни сложились по-другому, если бы я не был так нужен моей семье, я бы вернулся туда, где столько адреналина. Я не вру и не преувеличиваю, когда говорю, что это было весело. В SEAL я жил настоящей жизнью.
Какие только ярлыки мне не навешивали: крутого парня, задницы, старого доброго традиционалиста и даже такие, которые вряд ли подойдут для книги. И во всем этом есть доля истины. В конце концов, моя история о пребывании в Ираке и вне его – это больше, чем история об убийстве людей или о сражениях за свою страну.
Это история о том, как быть человеком. История о любви и о ненависти.

Глава 1. Объездка лошадей и другие способы развлечься

Ковбой в душе

У каждой истории есть свое начало.
Моя началась в северной части Центрального Техаса. Я вырос в маленьких городках, где сильны традиционные ценности: семья, патриотизм, уверенность в своих силах, как важно присматривать за своей семьей и помогать соседям. Я могу сказать, что до сих пор пытаюсь жить в соответствии с этими ценностями. У меня обостренное чувство справедливости, и жизнь я вижу в черно-белых тонах, без оттенков серого. Мне кажется, что защищать других – очень важно. Я никогда не отказываюсь от тяжелой работы, но в то же время не прочь повеселиться. Жизнь слишком коротка, чтобы этого не делать.
Меня растили в христианской вере, я до сих пор не утратил ее. Если бы было нужно, я бы расставил свои приоритеты в следующем порядке: Бог, Страна, Семья. Можно поспорить по поводу второго и третьего места, так как со временем я пришел к убеждению, что при некоторых условиях Семья может быть важнее. Впрочем, разрыв очень маленький.
Я всегда любил оружие, обожал охоту, и в определенном смысле вы могли бы назвать меня ковбоем. Я научился держаться в седле тогда же, когда начал ходить. Впрочем, нынче я бы себя ковбоем не назвал: прошло слишком много времени с тех пор, как я работал на ранчо, и я разучился обращаться с лошадьми. Но если я не спецназовец ВМС, то точно ковбой, или должен был бы им быть. Проблема в том, что это нелегкая жизнь, особенно когда у тебя семья.
Я не помню точно, когда я начал охотиться, но знаю, что это было в детстве. В нескольких милях от дома у моей семьи была охотничья делянка, которую мы сдавали для янки [Янки – житель северо-восточных штатов США] (я поясню – это значит, что у собственника есть участок земли, на котором он за деньги предоставляет право охотиться. Платишь деньги и иди охоться. Наверное у вас, там, где вы живете, дело обстоит иначе. Но здесь подобное в порядке вещей). Там мы и сами охотились каждую зиму. Кроме оленей, мы охотились на индеек, диких голубей и перепелок, смотря по сезону. Мы – это мой отец, мама, я и мой брат, который младше меня на четыре года. Выходные мы проводили в нашем старом кэмпере, доме на колесах. Он был невелик, но для нашей дружной сплоченной семьи места хватало, и нам было хорошо.
Мой отец работал в Юго-Западном отделении Bell и AT&T, и на протяжении своей карьеры отец пережил разделение компаний и их повторное слияние. Он работал менеджером, и с каждым его повышением, происходившим довольно регулярно, мы переезжали на новое место. Так что я рос в Техасе в буквальном смысле везде.
Несмотря на то что отец быстро продвигался по карьерной лестнице, он ненавидел свою работу. Не совсем работу, если быть точным, а то, что было ее неотъемлемой частью: бюрократию, сидение в офисе, ежедневную необходимость надевать костюм и галстук.
«Не имеет значения, сколько у тебя денег», – говорил он мне. – «Деньги не приносят счастья сами по себе». Самый ценный его совет звучал так: «Делай в жизни то, что хочешь». До сих пор я стараюсь следовать этой философии.
Во многом отец был моим самым лучшим другом, пока я рос, но в то же время он смог сочетать нашу дружбу с жесткой дисциплиной. Существовала граница, которую я не мог перейти даже в мыслях. Когда я того заслуживал, мне доставалась добрая порка (у вас, янки, это называется «отшлепать»), но не больше чем нужно, и никогда отец не наказывал меня в гневе. Если он злился, то он сначала несколько минут давал себе остыть, и только потом принимался за мое наказание. Все было под контролем. Потом он обнимал меня.
Мы частенько дрались с братом. Хоть он и на 4 года младше, но характер у него был непростой. Он всегда шел до конца и никогда не просил пощады. Он один из самых близких мне людей. Несмотря на то что мы устраивали друг другу настоящий ад, мы весело проводили время вместе, и я всегда чувствовал его поддержку.
В холле нашей старшей школы стояла статуя пантеры. Каждый год, традиционно, ребята из выпускного класса пытались посадить на эту статую новичков. В год, когда я выпускался, мой брат стал старшеклассником. Я предложил сто баксов тому, кто усадит его на пантеру. В общем, та сотня до сих пор хранится у меня.
Я довольно часто дрался, но драки затевал не я. Отец рано дал понять, что если я буду задираться ко всем, то порки не избежать. Он считал, что мы должны быть выше этого.
Зато мне не запрещали драться, если нужно было постоять за себя. Тут я отрывался по полной. А уж когда пытались бить брата (если кому-то приходила в голову такая идея), то имели дело со мной. Бить брата мог только я сам.
Как-то так получилось, что я принялся защищать ребят младше меня, которым доставалось в школе. Я чувствовал, что должен приглядывать за ними, и это стало моей обязанностью.
Может быть, это началось из-за того, что я умел найти оправдание для драки, не влипнув в историю. Но мне кажется, дело не только в этом: привитое отцом чувство справедливости и стремление к честной игре влияли на меня больше, чем я тогда осознавал это. Даже больше, чем я могу объяснить сегодня, когда вырос. Но, в чем ни была причина, я мог драться, сколько захочу, благо поводов хватало.
Моя семья искренне верит в бога. Отец был дьяконом в церкви, а мама преподавала в воскресной школе. Я помню, как мы ходили в храм каждое воскресное утро и вечер, и в вечер среды. И все равно мы не считали себя сильно религиозными, просто добрые люди, которые верят в Господа и живут жизнью общины. Честно говоря, тогда мне это не особенно нравилось.
Мой отец очень много работал. Подозреваю, что это фамильная черта – мой дед был канзасским фермером, а это настоящие труженики. Одной работы отцу всегда было мало: у него был маленький магазин, и, когда я подрос, у нас появилось небольшое ранчо, где все мы трудились. Сейчас он уже официально на пенсии, но если не занят на ферме, то подрабатывает у местного ветеринара.
Моя мама тоже человек редкого трудолюбия. Когда мы с братом подросли достаточно, чтобы нас можно было оставить одних, она устроилась в местный центр по работе с трудными подростками. Это было очень непросто – справляться со сложными детьми, и со временем она оставила эту работу. Она также теперь на пенсии, но подрабатывает и приглядывает за внуками.
Работа на ферме помогала заполнить дни. У нас с братом были свои обязанности: объезжать и кормить лошадей, выпасать скот, проверять, цела ли ограда.
Скот всегда доставляет массу проблем. Лошади лягали меня в ноги, в грудь, и да, туда, где солнце не всходит. Зато меня никогда не лягали в голову. Хотя, может, это бы наставило меня на путь истинный…
Я выращивал бычков и телок для организации FFA [Future Farmers of America («Будущие фермеры Америки») – общественная организация, основной целью которой является развитие навыков лидерства у молодежи, стремящейся сделать карьеру в области сельского хозяйства и агробизнеса]. Обожая это занятие, я провел много времени, ухаживая за скотом и представляя его на выставках, хотя это иногда очень выматывало. Я злился на них и считал себя королем мира. И когда ничего больше не помогало, приходилось изо всех сил лупить их по здоровенным головам, чтобы вбить хоть немного разума. Руку я ломал дважды.
Как я и говорил, удар в голову мог бы направить меня на путь истинный.
Я сохранил свою страсть к оружию и позже, уже будучи на службе в ВМС. Как и у многих мальчишек, моим первым ружьем была мультикомпрессионная духовая винтовка Daisy. Чем больше раз качнешь рычаг – тем мощнее выстрел. Позже я заимел пневматический револьвер на газовых баллончиках, он выглядел точь-в-точь как легендарный Colt Peacemaker образца 1860 года.
С тех пор я всегда был неравнодушен к оружию Старого Запада, и после увольнения из вооруженных сил занялся коллекционированием хороших реплик. Моим любимцем стал револьвер Colt Navy образца 1861 года, изготовленный на станках и по технологиям того времени.
Настоящее огнестрельное оружие появилось у меня в возрасте 8 лет. Это была винтовка под патрон 30–06 (Патрон 7,62x63 мм Springfield) с ручной перезарядкой. Это была добротная, надежная винтовка, такая «взрослая», что поначалу я побаивался из нее стрелять. Потом я полюбил ее, но единственным оружием, от которого я был сам не свой, была винтовка Marlin под патрон 30–30 (Патрон 7,62x51 мм) с рычажным взводом, принадлежавшая моему брату. Оружие настоящего ковбоя.
Отличное было время.

Объездка лошадей

Ты не ковбой, пока не объездил лошадь. Эту науку я начал постигать ещё в школе. Поначалу я ничего не понимал в этом деле.
Я знал одно: надо залезть ей на спину и оставаться там, пока лошадь не прекратит брыкаться. Изо всех сил постараться не упасть оттуда.
С возрастом я узнал намного больше, но начальную подготовку, так сказать, я получал прямо в седле, совмещая работу и учебу. Что-то делал конь, что-то делал я, и рано или поздно мы находили общий язык. Главное, чему я научился в то время – терпение, хотя от природы я нетерпелив. Это умение я настойчиво развивал. Позднее оно мне очень пригодилось, когда я стал снайпером; ещё полезнее оно оказалось, когда я ухаживал за своей будущей женой.
В отличие от коров лошадей я никогда не бил. Я ездил на них, пока они не уставали. Я не вылезал из седла, пока нам обоим не становилось окончательно ясно, кто здесь главный. Но ударить лошадь? Ни разу не было повода. Лошади намного сообразительней коров. Они сами помогут тебе, если потратить на это определенное время и вложить терпение.
Не знаю, был ли у меня талант к укрощению лошадей, но работа и общение с ними полностью удовлетворяли мою натуру ковбоя. И нет ничего удивительного в том, что уже в школе я начал участвовать в родео. Тогда я ещё играл в футбол и бейсбол, но ничто не захватывало меня так, как родео.
Каждый школьный коллектив делится на группы: есть спортсмены, ботаники и т. п. Парни, с которыми я тусовался, называли себя «наездники». Мы носили джинсы и сапоги, вели себя и выглядели как настоящие ковбои. Я тогда ещё не был настоящим наездником, так как не поймал с помощью лассо хоть какого-нибудь завалящего бычка, но это не помешало мне в 16 лет окунуться в мир родео.
Я начал с того, что объезжал бычков и лошадей на небольшой местной площадке, из тех, на которых тебе платят 20 баксов за выезд при условии, что продержишься достаточно долго. Снаряжением приходилось обзаводиться самому: покупать шпоры, кожаные брюки для верховой езды, и остальное. В этом не было ничего выдающегося: ты взбирался на лошадь, падал с нее и поднимался вновь. Со временем я мог продержаться не падая все дольше, и в итоге дошел до того, что стал чувствовать себя достаточно уверенно, чтобы выступать на местных маленьких родео.
Объезжать быка и укрощать лошадь – две разные вещи. К примеру, когда бык начинает брыкаться и наклоняется вперед, вы тоже сдвигаетесь вперед, но из-за толстой кожи быка, которая висит складками, ещё и смещаетесь из стороны в сторону. А ещё бык может закружить вас. Скажу так: удержаться на бычьей спине – нелегкая задача.
Я ездил на быках целый год, не достигнув никакого успеха. Одумавшись, я пересел обратно на лошадей и попытал счастья в объездке. Это классическое упражнение, где нужно не только продержаться в седле 8 секунд, но и сделать это с определенным чувством стиля и изящества. По какой-то причине в этом я преуспел больше, так что я продолжал выступать в данном виде соревнований ещё какое-то время, добавив в коллекцию трофеев не одну ременную пряжку и искусно изготовленное седло. Не то чтобы я был чемпионом, но у меня было достаточно призовых денег, чтобы не скучать в баре.
Девчонки, которые заводили публику и поддерживали выступающих, вроде чирлидерш на спортивных матчах, не обделяли меня вниманием. Все шло хорошо, мне нравилось путешествовать из города в город, веселиться на вечеринках и объезжать лошадей.
Назовем это жизнью по-ковбойски.
Я продолжал заниматься любимым делом, после того как закончил школу в 1992 году и поступил в колледж в Государственном Университете Тарлтон, Стефенвилль, штат Техас. Для тех, кто не знает, Тарлтон был основан в 1899 году, и присоединился к объединению Texas А&М University system в 1917 году. Тарлтон – третий по величине сельскохозяйственный университет в стране. У заведения заслуженная репутация вуза, готовящего отличных управляющих ранчо и фермами и преподавателей сельскохозяйственных дисциплин.
В то время я хотел стать управляющим ранчо. Хотя, перед поступлением, я какое-то время размышлял о карьере военного. Отец моей мамы был пилотом армейской авиации, и я тоже раздумывал над этим, правда, недолго. Затем я хотел пойти в морскую пехоту, чтобы повидать, как оно, в настоящем бою. Сама мысль о сражении мне очень нравилась. Я также слышал о специальных операциях и очень хотел в разведку морской пехоты, ведь это элита сил специального назначения. Но семья (в особенности мама) хотела, чтобы я сначала получил образование в колледже. С их точки зрения все должно было выглядеть так: я получаю образование и потом иду на службу. С моей точки зрения все выглядело вот как: перед тем как заняться настоящим делом, у меня будет время для вечеринки.
Я все ещё принимал участие в родео, и у меня неплохо получалось. Но моя карьера внезапно прервалась в конце моего первого года обучения, когда жеребец упал на спину (где сидел я) на соревнованиях в Рендоне, штат Техас. Из-за того, как упал конь, нельзя было открыть выгородку, так что пришлось вытаскивать лошадь прямо через меня. Одна моя нога все ещё была в стремени, и, пока меня тащили, конь лягался так сильно, что я потерял сознание. Очнулся я в вертолете по пути в больницу. Итог: шпильки в костях запястья, выбитое из суставной сумки плечо, сломанные ребра, отбитая почка и легкое.
Хуже всего мне досаждали именно эти чертовы шпильки. Никакие они не шпильки, а здоровенные болты толщиной в четверть дюйма. Они торчали из моего запястья, как у чудовища Франкенштейна. Выглядело все очень странно и чесалось жутко, но зато кости были в нужном положении.
Через несколько недель после травмы я решил, что пришло время позвонить девушке, с которой я давно хотел сходить на свидание. Я не мог позволить каким-то шпилькам мне помешать. Мы ехали в машине, и конец одного из болтов цеплялся за переключатель указателя поворота. Это меня так взбесило, что я взял и обломил шпильку у самой руки. Не думаю, что мне удалось произвести правильное впечатление, потому что свидание закончилось быстро.
Моя карьера в родео закончилась, но веселился я так, будто ничего не произошло. Деньги, естественно, быстро закончились, и мне пришлось искать работу. Я нашел место на лесопилке: доставлял заказчикам древесину и другие товары.
Я хорошо работал и, видимо, это заметили, так как позднее ко мне подошел коллега и сказал, что у его приятеля есть небольшое ранчо и он ищет наемного работника в помощь. Не хочу ли я попробовать?
«Черт побери», – ответил я. – «Я завтра же буду на месте».
Так я стал настоящим ковбоем, хотя в то время я параллельно получал образование.

Жизнь ковбоя

Я начал работать на Дэвида Лэндрама в графстве Худ, Texas, и быстро выяснил что до настоящего ковбоя мне ещё очень далеко. Но Дэвид постарался исправить это и многому научил меня: работать на ранчо и кое-чему ещё. Он был грубиян. Если что-то шло не так, он ругал меня и сквернословил. Но если я все делал правильно, от него слова нельзя было добиться. Со временем он мне понравился.
Работа на ранчо – это настоящий рай.
Это тяжелая жизнь, ты много и тяжело работаешь, и в то же время это легкая жизнь. Ты находишься на улице большую часть времени. В основном ты и животные. Не нужно налаживать отношения в офисе, никакого подобного дерьма. Просто делаешь свою работу.
Участок Дэвида занимал 10 тысяч акров. Это было настоящее старомодное ранчо: у нас даже была специальная повозка с походной кухней и продуктами, которую использовали каждую весну во время сборов.
Скажу вам, это было прекрасное место. Несколько невысоких холмов, пара ручьев и поля. Глядя на ту красоту, я чувствовал, что живу. Сердцем ранчо был старый дом, который раньше, в XIX веке, был путевой станцией, трактиром, как говорят янки. Это чудесное здание, с верандами, хорошими комнатами и большим камином, у которого согревалось не только тело, но и душа.
Естественно, что у меня, наемного работника, апартаменты не были такими роскошными. У меня была ночлежка размером 6 на 12 футов. Кровать занимала ее большую часть. Сушилки не было, так что выстиранную одежду и белье мне приходилось развешивать на жерди.
Стены не имели теплоизоляции, а в Центральном Техасе зимой довольно холодно. Мне приходилось спать в одежде, несмотря на то что обогреватель был установлен рядом с кроватью, а газовая плитка включена на полную. Хуже всего то, что под половыми досками не было нормального фундамента, и мне приходилось вести вечное сражение с броненосцами и енотами, которые каждую ночь копали норы прямо у меня под кроватью. Еноты были злобные и ничего не боялись. Я пристрелил, наверное, штук 20, пока до этих наглых тварей дошло, что здесь им не рады.
Сначала я работал на тракторе и сажал зерновые на корм скоту, потом начал развозить корма. Дэвид заметил, что у меня появилось свободное время, и дал мне дополнительную работу. Он поднял оплату до 400 долларов в месяц.
После того как заканчивался последний урок, в час или два пополудни, я направлялся на ранчо. Там я работал до заката, и потом час или два сидел за учебниками и ложился спать. С утра я кормил лошадей и ехал на учебу. Летом было лучше всего. Я садился на лошадь в 5 утра и слезал в 9 вечера.
Незаметно пролетели 2 года, и я, поднабравшись опыта, начал тренировать лошадей для работы с коровьим стадом и готовить их для аукционов. (Такие лошади помогают ковбою отделять нужных коров от стада. Само собой, коровы покидать стадо вовсе не желают. Так что правильно подготовленная лошадь стоит немалых денег.)
Тогда-то я и научился работать с лошадьми по-настоящему, и научился терпению. Если ты сорвешься на лошади, то ничего от нее уже никогда не добьешься. Я заставил себя быть спокойным и не выказывать отрицательных эмоций с лошадьми.
Лошади исключительно умные животные. Если ты все делаешь правильно, они моментально обучаются. Нужно продвигаться небольшими шагами, с повторами. Я заметил, что когда лошадь учит для себя что-то новое, она облизывает губы. Останавливаешь урок на хорошей ноте, и на следующий день продолжаешь с того же места.
Конечно, осознание всего этого пришло не сразу, и если я был неправ, Дэвид сразу же об этом говорил. Он ругался как проклятый, говорил что я никуда не годный кусок дерьма, но я не обращал на это внимания, и говорил себе: я лучше, чем ты думаешь и я докажу это. Именно такое отношение к жизни помогло мне стать военнослужащим SEAL.

Флот говорит «нет»

Там, на природе, у меня было полно времени, чтобы думать над тем, куда идет моя жизнь. Учеба и аудитории – все это было не мое. Поскольку моя карьера в родео закончилась, я решил бросить колледж, уволиться с работы и следовать своему первоначальному плану: пойти в армию и стать солдатом. Поскольку именно этого я хотел больше всего, смысла тянуть с принятием решения не было.
Так что однажды, в 1996 году, я направился к рекрутеру с твердым намерением записаться на военную службу.
Вербовочный пункт представлял собой мини-ярмарку: армия, флот, авиация и морская пехота. Офицеры сидели в кабинках, выстроенных в один ряд, и все смотрели на тебя, как только ты входил. Они соперничали друг с другом, и не всегда по-доброму.
Сперва я направился к морскому пехотинцу, но у того был ланч. Я развернулся, чтобы уйти, но меня окликнул армеец через холл:
«Эй, почему бы тебе не зайти сюда».
«В самом деле, отчего бы и нет?» – подумал я, и зашел.
«Чем бы ты хотел заниматься на службе?» – спросил офицер.
Я ответил, что мне нравится мысль о специальных операциях, об армейском спецназе, где я хотел бы служить, если запишусь в армию, конечно. (Спецназ армии США [U. S. Army Special Forces; «зеленые береты» – отборные подразделения Армии США, предназначенные для ведения партизанской войны и организации специальных операций (контрпартизанских, диверсионных, террористических и т. д.] – это элитное армейское подразделение, выполнившее огромное число специальных заданий. Если я говорю просто «спецназ» – речь всегда о «зеленых беретах», а не о спецназе ВМС или других диверсионно-разведывательных подразделениях).
Есть одно «но» – в армейский спецназ берут только военнослужащих в звании сержанта или выше (разряд Е5 в табели о рангах). Мне не понравилось, что нужно ждать столько времени, чтобы получить то, что хочешь.
«Ты можешь стать рейнджером», – предложил рекрутер.
О рейнджерах я мало что знал, но то, что мне рассказали, звучало довольно заманчиво: прыжки с парашютом, штурмовые операции, специализация в легком вооружении. Он раскрыл мне глаза на возможности, что лежали передо мной, но торг был ещё не окончен.
«Я подумаю над этим», – сказал я, собираясь на выход.
Я уже шел по холлу к выходу, и тут меня позвал рекрутер флота.
«Эй, парень, подойди-ка сюда».
Я подошел.
«О чем ты там разговаривал?».
«Я хочу попасть в армейский спецназ, но туда берут только сержантов. Так что мы говорили о рейнджерах».
«Что, правда? А ты слышал что-нибудь о SEAL?».

В то время о флотском спецназе мало что было известно. Я немного слышал о них, но совсем чуть-чуть. Кажется, в тот момент я пожал плечами.
«Почему бы тебе не зайти внутрь», – сказал моряк. – «Я расскажу тебе о них».
Он начал рассказывать мне о «курсе молодого бойца», принятом SEAL (BUD/S или Basic Underwater Demolition/ SEAL (базовые подводные упражнения на выносливость)). Нынче есть сотни книг и фильмов о BUD/S и SEAL, даже в Википедии написана достаточно длинная статья. Но в то время BUD/S был тайной (по крайней мере для меня). Когда я услышал, насколько сложен этот курс, как инструкторы отсеивают до 90 % претендентов, и через что приходится пройти курсантам, чтобы дойти до конца, я был потрясен. Для того лишь, чтобы пройти первоначальную подготовку, ты должен быть крутым сукиным сыном.
Это мне понравилось.
Затем рекрутер рассказал мне, какие задания выполняет флотский спецназ, и как работали их предшественники UDT (underwater demolition team , боевые пловцы, начавшие свою службу во время Второй мировой войны с разведки береговой линии противника и других специальных операций). Это были истории проникновения сквозь заграждения на берега, занятые японцами, яростные схватки за линией фронта во Вьетнаме. Это была та самая крутая работа, о которой я мечтал. Я вышел из пункта набора с твердым намерением во что бы то ни стало стать «морским котиком».
Многие рекрутеры, особенно хорошие, всегда немного жулики, и этот ничем не отличался. Когда я вернулся, чтобы подписать бумаги, он сказал, что я должен официально отказаться от вознаграждения за поступление, чтобы гарантированно попасть в SEAL. И я отказался.
Конечно, он был жулик. Наверняка мой отказ от вознаграждения добавил ему очков в глазах начальства. Не сомневаюсь, что в дальнейшем он преуспел как продавец подержанных автомобилей.
Флот не обещал, что я стану SEAL, мне нужно было ещё бороться за эту привилегию. Они гарантировали лишь то, что дадут мне шанс попытаться. Поскольку я был уверен в успехе, мне этого хватило, ведь я не собирался проигрывать ни в коем случае.
Проблема была в том, что шанса мне не дали.
Я не прошел флотскую медкомиссию из-за сложного перелома руки, который фиксировался шпильками. Я спорил, я умолял – ничего не помогло. Я даже предложил подписать бумаги, что никогда не буду предъявлять к ВМС претензии из-за этой травмы. Они отказались наотрез. Это, как я считал, было концом моей карьеры военного.

Звонок

Поскольку с военной службой ничего не вышло, я сосредоточился на карьере ковбоя – ранчеро. Поскольку у меня уже была работа на ранчо, смысла оставаться в колледже я не видел.
Дэвид удвоил мою зарплату и подбросил ещё работу. Время от времени я принимал заманчивые предложения от других владельцев ранчо, но в итоге, по разным причинам, возвращался к Дэвиду. Зимой 1997/98 года я был на пути в Колорадо.
Я думал, что сменить техасские равнины на горы Колорадо будет довольно приятно, поэтому принял предложение работы вслепую, что оказалось большой ошибкой.
Но – что бы вы думали? Я получил работу на ранчо, расположенном на единственном плоскогорье в Колорадо. Оно было намного более плоским, чем равнины Техаса. А ещё там было намного холоднее. В общем, вскоре я позвонил Дэвиду и спросил, не нужна ли ему помощь.
«Давай, возвращайся», – ответил он.
Я начал паковать вещи, но далеко не продвинулся. Перед тем, как я окончательно договорился об отъезде, позвонил флотский рекрутер.
«Ты до сих пор хочешь быть боевым пловцом?» – спросил он.
«А что?»
«Ты нам нужен», – ответил моряк.
«Даже со шпильками в руке?»
«О них можешь не беспокоиться».
Я и не беспокоился. Я стал готовиться к встрече.

Глава 2. Обработан отбойными молотками

Добро пожаловать в BUD/S!

«Отставить! Сто отжиманий! НАЧАЛИ!».
220 с чем-то тел плюхнулись на асфальт и начали отжиматься. Все курсанты были одеты в камуфляжную форму и свежевыкрашенные зеленые шлемы. Это было самое начало курса BUD/S. Мы были смелы, возбуждены и чертовски взвинчены.
Нас почти что отправили в нокаут, и нам нравилось это.
Инструктор даже не подумал выйти из своего офиса в небольшом здании, расположенном рядом. Его глубокий голос, в котором слышались слегка садистские нотки, доносился к нам на плац прямо из холла.
«Ещё отжимания! Ещё сорок! СОРОК РАЗ, Я ГОВОРЮ!».

Мои мускулы ещё не начали болеть, когда я услышал странный свистящий звук. Я вскинул голову, чтобы посмотреть, что происходит. В ответ мне в лицо полетела мощная струя воды. Вокруг нас стояли несколько других инструкторов с пожарными шлангами. Каждый, у кого хватило глупости посмотреть на них, получал ледяной душ. Добро пожаловать в BUD/S.
«Принять положение лежа на спине! Махи ногами! ПОЕХАЛИ!».

BUD/S расшифровывается как Basic Underwater Demolition/SEAL – базовые подводные упражнения на выносливость. Это курс первоначального обучения, который обязаны пройти все кандидаты, мечтающие служить в SEAL. В настоящее время он проводится в Учебном центре ССО ВМС в Коронадо, Калифорния. Он начинается с введения, цель которого – познакомить кандидатов с предъявляемыми требованиями. За ним следуют 3 фазы: физическая подготовка, дайвинг и ведение боя на суше.
Суровые испытания, которые приходится преодолеть курсантам BUD/S, отражены во множестве историй и документальных свидетельств. Почти все, что мне доводилось слышать об этом, правда. (Ну или почти правда; ВМС и инструкторы немного приукрашают вещи, если речь об этом заходит в телевизионных шоу. Но и в таком, смягченном варианте достаточно правды.) Действительно, сначала инструкторы просто уничтожают тебя, потом ещё немножко. После того как дело сделано, они, со знанием дела, дают хорошего пинка твоей заднице и добивают то, что осталось.
Основная мысль такова. Я люблю это. Ненавижу это. Не хочу этого, проклинаю… и все же люблю.

Лагерь и ламер

На то, чтобы достичь этого места, у меня ушла лучшая часть года. Я был принят во флот и отправлен в базовый тренировочный лагерь в феврале 1999 года. Лагерь меня разочаровал. Я помню, как позвонил отцу и сказал, что базовые тренировки не сложнее работы на ранчо. Не за этим я сюда шел. Я записался во флот, чтобы стать SEAL, испытать себя. Вместо этого я набрал вес и потерял форму.
Дело в том, что базовый тренировочный лагерь ВМС рассчитан на то, чтобы подготовить тебя к сидению на корабле. Тут вам очень много расскажут о флоте, что прекрасно, но мне хотелось чего-то, более напоминающего «курс молодого бойца» морских пехотинцев, с упором на физическую подготовку. Мой брат пошел в морскую пехоту, и покинул базовый лагерь, будучи в прекрасной физической форме. Если бы прямо из тренировочного лагеря ВМС я получил направление на BUD/S, то, вероятно, провалил бы испытание. С тех пор кое-что изменилось. У SEAL появился отдельный тренировочный лагерь, где упор делается на спортивные упражнения.
Курс BUD/S продолжительностью более полугода предъявляет исключительно высокие требования к кандидату – как в отношении физической формы, так и в отношении мыслительных способностей; как я уже говорил, отсеиваются около 90 % курсантов. Наиболее примечательная часть BUD/S – «адская неделя», 132 часа непрерывных занятий и физических упражнений. Некоторые процедуры изменялись и проверялись в течение многих лет, и я думаю, что они продолжат эволюционировать. Адская неделя в значительной степени была тяжелейшим физическим испытанием, и, вероятно, ее и в будущем можно будет назвать кульминационным моментом (или катастрофой, кому как). Когда я проходил BUD/S, «адская неделя» приходилась на конец первой фазы. Но подробнее об этом – ниже.
К счастью, я попал в BUD/S не сразу. Мне ещё предстояли другие тренировки, а нехватка инструкторов в BUD/S на какое-то время избавила меня (да и многих других) от издевательств с их стороны.
В соответствии с флотским регламентом я должен был выбрать специализацию (военно-учетную специальность, ВУС), по которой мне пришлось бы служить, если бы не смог пройти отбор в SEAL. Я выбрал разведку – я наивно полагал, что это будет что-то вроде приключений Джеймса Бонда. Можете немного посмеяться.
Но именно во время этого тренинга я стал относиться серьезнее к тому, что я делаю. Я провел 3 месяца, изучая основы флотской разведки, и, что более важно, приводя себя в нужную физическую кондицию. Случилось так, что я встретил на базе несколько настоящих SEAL, и они вдохновили меня взяться за дело по-настоящему. Я должен был ходить в тренажерный зал и методично развивать главные группы мышц: ноги, грудь, трицепсы, бицепсы и т. д. Я также начал бегать 3 раза в неделю, от 4 до 8 миль в день, при этом до 2 миль преодолевая прыжками.
Бегать я не люблю, но так моим мыслям было задано правильное направление: добивайся цели, несмотря ни на что.
А ещё я научился в базовом тренировочном лагере ВМС плавать, или, по крайней мере, научился плавать лучше, чем умел раньше.
Я из той части Texas, что далеко от воды. Среди прочего, мне следовало научиться хорошо плавать на боку – это критически важный навык для SEAL.
Когда обучение в разведшколе было окончено, я уже набрал приличную форму, хотя все ещё недостаточную для BUD/S. Хотя в тот момент мне так не казалось, но мне очень повезло, что в учебном центре ССО ВМС не хватало инструкторов, в связи с чем среди кандидатов образовалась очередь. Флот решил откомандировать меня в помощь специалистам по кадрам SEAL на несколько недель, пока это место оставалось вакантным.
Я проводил там половину рабочего дня, либо с 8 до 12, либо с 12 до четырех. Когда я не работал, я тренировался с другими кандидатами в SEAL. Мы занимались физподготовкой – тем, что старые добрые учителя физкультуры называют «калистеникой» (физические упражнения с собственным весом) – по 2 часа в день. Вам знакомы эти упражнения: подтягивания, отжимания, приседания.
С отягощениями мы не занимались. Идея была не в том, чтобы накачаться, подобно культуристу; требовалось приобрести силу, сохранив максимум гибкости.
По вторникам и четвергам мы плавали на выносливость. Иными словами, плавали до тех пор, пока не начинали тонуть.
По пятницам был кросс: 10 или 12 миль. Неслабо, но в BUD/S ты ожидаешь, по меньшей мере, полумарафона.
Где-то в это время мои родители решили поговорить со мной. Я постарался подготовить их к тому, что будет впереди. Они мало что знали о SEAL; да и к лучшему.
Кто-то говорил, что упоминания обо мне должны быть стерты из официальных документов. Когда я сказал об этом родителям, они слегка изменились в лице.
Я спросил у них, как они к этому относятся. Не то чтобы у них был выбор, но все же.
«Нормально», – ответил отец. Мать промолчала. Они оба были более чем обеспокоены, но старались не подавать виду, и ни в коем случае не сказать чего-нибудь такого, что могло бы повлиять на мою решимость идти по выбранному пути.
Наконец, после примерно 6 месяцев ожидания, работы и ещё небольшого ожидания, я получил назначение: прибыть для прохождения курса BUD/S.

Моя задница получает пинка

Я вылезаю из задней двери такси, распрямляюсь и разглаживаю складки на форме. Выгрузив багаж, я делаю глубокий вздох, направляюсь на шканцы (нидерл. schans – помост либо палуба в кормовой части парусного корабля, где обычно находился капитан, а в его отсутствие – вахтенные или караульные офицеры. Шканцы считались на корабле почетным местом), к зданию, где я должен доложить о своем прибытии. Мне 24 года, и я нахожусь в одном шаге от осуществления моей мечты.
И в одном шаге от всех неприятностей, связанных с ее осуществлением.
Было темно, но не особенно поздно, где-то между пятью и шестью вечера. Внутренне я был готов к тому, что мне придется отпрыгнуть, как только я подойду к двери. Ты слышишь все эти слухи о BUD/S, и о том, как это круто, но всей правды ты никогда не знаешь. Ожидание трудностей хуже самих трудностей.
Я увидел парня, сидящего за столом. Я прошел к нему и представился. Он зарегистрировал меня, определил меня в кубрик, и дал бланки, которые следовало заполнить.
Все это время я думал: «Это все не слишком сложно».
И: «На меня могут напасть в любую секунду».
Естественно, мне было трудно уснуть. Я не мог отделаться от мысли, что инструкторы ворвутся ко мне и начнут лупить мою задницу. Я был возбужден, и одновременно слегка встревожен.
До самого утра меня никто так и не побеспокоил. И только тогда до меня дошло, что я ещё не приступил к курсу BUD/S: я был на предварительном этапе, который называют «Индок» – от слова Indoctrinaire, то есть «Введение». Индок должен подготовить тебя к BUD/S. Это как бы BUD/S с тренировочными колесами (Маленькие колеса, наподобие тех, что ставятся на детские велосипеды; помогают мотоциклисту, осваивающему навыки спортивного прохождения поворотов), если можно себе представить SEAL с колесами…
Indoc продолжается месяц. В это время на тебя немного орут, но ничего даже близко не похоже на BUD/S. Мы проводили много времени, изучая основы того, что от нас могло потребоваться, например, преодоление полосы препятствий. Идея заключалась в том, чтобы к моменту, когда начнутся серьезные дела, у нас был нужный запас глубины. Мы много времени проводили, помогая в мелочах, в то время как другие группы проходили настоящие тренировки.
Это было отличный период. Мне нравились тренировки, наливавшие силой мое тело и оттачивавшие навыки. В то же самое время я видел, как обращаются с кандидатами, проходящими BUD/S, и думал: «Вот дьявол, мне следует быть серьезнее и больше работать над собой».
А затем, прежде чем я осознал это, началась Первая фаза. Теперь тренировки стали реальностью, и моя задница стала получать настоящие пинки. Регулярно и весьма чувствительные.
Вот мы и добрались до эпизода, с которого началась эта глава, когда во время отжиманий мне в лицо ударила струя ледяной воды из брандспойта. Я уже много месяцев занимался физическими упражнениями, но все же эти были намного труднее. Приятное заключалось в том, что, хотя я более-менее представлял, что должно произойти, я не отдавал себе отчета в том, насколько все это будет тяжело. Пока не испытаешь что-то на практике, ты просто не можешь об этом судить.
В то утро в определенный момент я подумал: «Черт побери, эти парни собираются убить меня. Мои руки вот-вот отвалятся, и я рассыплюсь прямо на тротуаре».
Но каким-то образом я находил в себе силы и продолжал отжиматься.
В первый момент, когда ледяная струя достала меня, я инстинктивно отвернул лицо. Это привлекло внимание инструктора. Дурной знак.
«Не отворачиваться!» – заорал инструктор, добавив несколько отборных словечек, касающихся отсутствия у меня способностей и характера. – «Поверни голову обратно и продолжай!».
Так я и сделал. Я не знаю, сколько сотен отжиманий и других упражнений было в тот день. Я знаю только, что я чувствовал, что вот-вот провалюсь. Почему я этого не сделал? Мне очень не хотелось проваливаться.
Я повернулся лицом к этому страху, и продолжал делать это изо дня в день, иногда по несколько раз в день.
Меня спрашивают, насколько тяжелыми были те упражнения, сколько пришлось сделать отжиманий, сколько приседаний. Ответ на этот вопрос – сто, но число само по себе ни о чем не говорит. Насколько я помню, сто приседаний или отжиманий мог сделать любой из нас. Дело не в количестве, а в том, что это был постоянный и повторяющийся стресс, ругань, сопровождавшая упражнения; все это и делает BUD/S таким тяжелым. Трудно понять все это, если сам не пережил.
Есть всеобщее заблуждение о том, что все SEAL – это огромные крепкие спортивные парни. Последнее, впрочем, правда – любой спецназовец ВМС из любого отряда поддерживает великолепную физическую форму. Но у нас есть бойцы самых разных габаритов. Во мне 6 футов 2 дюйма роста (188 см) и 175 фунтов веса (80 кг); со мной служили парни от 5 футов 7 дюймов (170 см) до 6 футов 6 дюймов (198 см). Но объединили нас всех не мускулы; нас объединяла готовность идти до конца, если необходимо.
Те, кто прошли испытания BUD/S и стали частью SEAL, крепки в первую очередь духом, а уж потом телом. Быть упрямым и никогда не сдаваться – вот ключ к успеху. Каким-то образом я наткнулся на победную формулу.

В зоне, недоступной для радара

Всю первую неделю я старался делать все возможное, чтобы радар меня не обнаружил. Быть замеченным не сулило ничего хорошего. Было ли это во время физических упражнений, занятий или просто на построении, любая мелочь могла поставить вас в центр внимания. Если вы сутулились в строю, это тут же привлекало внимание инструктора. Если инструктор приказывал что-то сделать, я старался сделать это первым. Если я выполнял приказ правильно (и, можете поверить, я очень старался), они игнорировали меня и переключались на кого-то другого.
Я не мог, конечно же, полностью избежать замечаний. Несмотря на все мои усилия, несмотря на занятия физкультурой и все остальное, у меня были большие проблемы с подтягиваниями.
Думаю, упражнение вам знакомо: вы хватаетесь руками за перекладину и тянете свое тело вверх. Затем опускаетесь. Ещё раз. Ещё. Ещё.
Во время прохождения курса BUD/S это упражнение делалось следующим образом: держась руками за перекладину, нужно было провисеть на ней до тех пор, пока инструктор не давал команду начать подтягивания. И вот, когда наш курс выстроился перед тем, как впервые выполнить это упражнение, инструктору случилось остановиться прямо напротив меня.
«Иди!» – скомандовал он.
«Уффф», – вздохнул я, выходя из строя.
Большая ошибка. Я немедленно был взят на заметку как слабак.
Поначалу я мог подтянуться не так много раз, может, с полдюжины (что соответствовало предъявляемым требованиям). Но теперь, будучи в центре внимания, я не мог «проскочить». Я должен был подтягиваться идеально. И много. Инструктор отделил меня ото всех, и стал давать мне отдельные задания. Больше упражнений, чем другим. Намного больше.
Это вскоре возымело эффект. Подтягивания стали одним из моих лучших упражнений. Я стал подтягиваться 30 раз без особого труда. Лучшим на курсе я не стал, но теперь у меня уже не было причин вздыхать и смущаться.
А плавание? За работу, которую я проделал перед началом BUD/S, мне воздалось сторицей. Плавание действительно стало моим лучшим упражнением. Я был одним из быстрейших пловцов (если не быстрейшим) на курсе.
И опять: цифры, обозначающие проплываемую дистанцию, ни о чем не говорят. Чтобы квалифицироваться, вы должны проплыть 1000 ярдов (914 м) в океане. К моменту окончания BUD/S тысяча ярдов – ничто. Вы плывете все время. Заплыв на 2 мили – это упражнение. А потом наступает момент, когда курсантов выбрасывают с лодок в открытом море в 7 морских милях (13 км) от побережья.
«У вас только один путь домой», – говорит инструктор. – «Плывите».

От еды до еды

Вероятно, каждый, кто слышал о SEAL, знает и об «адской неделе». Это 5 с половиной дней непрекращающейся борьбы, спланированной так, чтобы выяснить, достаточно ли у вас твердости духа и выносливости, чтобы стать совершенным воином.
У каждого SEAL собственная история «адской недели». Моя начинается двумя днями раньше, в полосе прибоя, на скалах. Наша группа была в малой надувной лодке IBS (Inflatable Boat, Small) – шестиместной резиновой шлюпке, которую нам следовало вытащить на берег через эти чертовы скалы. Я был дозорным, и в мои обязанности входило первым спрыгнуть с лодки и удерживать ее до тех пор, пока все остальные не покинут IBS и не поднимут шлюпку на руки.
Как раз в тот момент, когда я держал лодку, гигантская волна приподняла лодку и швырнула мне на ногу. Боль была адская, а нога сразу же онемела.
Я терпел сколько мог, а потом перевязал ногу. Позднее, когда программа дня была выполнена, я пошел к приятелю, чей отец, по счастью, был доктором, и дал ему осмотреть ногу. Тот сделал рентген и обнаружил трещину в кости.
Естественно, он хотел наложить гипс, но я ему не позволил. Появиться с гипсом во время BUD/S означало отложить окончание курса на неопределенное время. И если я сделаю это перед началом «адской недели», мне придется начинать все с самого начала, невзирая на то, что большую часть пути я уже проделал. Никаких других вариантов попросту нет.
(Даже во время BUD/S вам разрешается в свободное время с разрешения начальства выходить за территорию базы. И конечно, я не пошел к флотскому врачу со своей ногой, потому что он должен был бы незамедлительно отправить меня лечиться).
Ночью, когда должна была начаться «адская неделя», нас собрали в большой комнате, накормили пиццей. А затем начался киномарафон. Нам показывали «Падение Черного ястреба», «Мы были солдатами», «Храброе сердце». Мы расслаблялись, хотя расслабиться было невозможно: все мы знали, что вот-вот начнется «адская неделя». Это все напоминало вечеринку на «Титанике». Фильмы подняли нам настроение, но в темноте на нас уже неумолимо надвигался айсберг.
И снова мое воображение заставляло меня нервничать. Я знал, что в какой-то момент в помещёние через эту дверь должен ворваться инструктор с ручным пулеметом «М-60», стреляющим холостыми, и мне следовало выбежать наружу, чтобы построиться на плацу. Но когда?
С каждой минутой под ложечкой сосало все сильнее. Я сидел и повторял: «Боже». Снова и снова. Весьма красноречиво и глубоко.
Я пытался задремать, но сон не шел. В конце концов кто-то действительно ворвался и начал стрелять.
Хвала богам!
Не думаю, что когда-либо ещё в жизни я был столь счастлив подвергнуться насилию. Я выбежал на улицу. Инструкторы кидали светошумовые гранаты и били в нас струями воды из пожарных рукавов. (Светошумовые гранаты при взрыве дают ослепительную вспышку и очень громкий звук, но не ранят вас. Армия и флот используют разные модели этих устройств, но для нас это не имеет значения).
Я был возбужден, внутренне готов к тому, что называют главным испытанием для курсантов SEAL. Но в то же время я думал: «Что, черт возьми, происходит?». Несмотря на все то, что я знал об «адской неделе» или думал, что знаю, я никогда через это не проходил и не ощущал всем телом прежде.
Нас разделили на группы. Развели по разным участкам, и мы приступили к упражнениям: приседания, горизонтальные махи ногами, выпрыгивания из полного приседа…
После этого мы побежали. Моя нога? Она болела меньше, чем все остальное. Мы плыли, мы делали физические упражнения, мы поднимали лодки. Мы ни на минуту не переставали двигаться. В какой-то момент времени один из парней был настолько обессилен, что принял каяк с инструкторами за акулу, и начал громко кричать, предупреждая об этом. (Вообще-то это был наш командир. Я не знаю, сочтет он это комплиментом, или нет).
Перед началом BUD/S кто-то сказал мне, что самый лучший способ уцелеть – жить от еды до еды. Старайся продержаться изо всех сил до ближайшего приема пищи. Нас кормили каждые 6 часов, строго по расписанию. От спасения меня всегда отделяло не более чем 5 часов 59 минут.
Несколько раз я думал, что не выдержу. Меня подмывало встать и добежать до рынды (судовой колокол), которая могла разом прекратить мои мучения. Звонишь в рынду, и все, можешь идти пить кофе с пончиками. И – «прощай», поскольку позвонить в рынду (или даже просто встать и сказать «я ухожу») – значит, распрощаться с программой.
Верите или нет, но моя сломанная нога стала болеть все меньше и меньше по мере того, как «адская неделя» продолжалась. Возможно, я притерпелся, и мне стало казаться, что все в порядке. Но вот чего я не мог вынести – так это холод. Лежать в прибое на берегу, раздеваться, морозить задницу – вот что было хуже всего. Я крепко держал руки парней справа и слева, и меня всего трясло, как отбойный молоток, от озноба. Я молил, чтобы кто-нибудь помочился на меня.
И они мочились. Моча была чуть ли не единственной теплой субстанцией, которая у нас оставалась. Если вам когда-нибудь случится быть на берегу в то время, как там занимаются кандидаты по программе BUD/S, и вы увидите кучу парней, прижавшихся друг к другу, то это означает, что один из них писает, и все пытаются извлечь из этого возможные преимущества.
Если бы рында была чуточку ближе, я бы мог встать, добежать до нее, ударить в колокол и идти пить кофе с пончиками. Но я не сделал этого.
Может, я постеснялся, а может, оказался слишком ленив, чтобы встать. Решайте сами.
У меня были все виды мотивации, чтобы продолжать. Я помню всех тех, кто говорил, что меня отчислят за неуспеваемость с курса BUD/S. Я должен был удержаться назло им. Другой стимул – вид кораблей, отплывающих от берега. Я спрашивал себя, хочу ли я покинуть это место.
Нет, черт побери.
«Адская неделя» началась воскресной ночью. Где-то в районе среды я начал осознавать, что, похоже, я пройду это испытание. К этому времени главной проблемой для меня стала борьба со сном (за все время мне удалось поспать 2 раза по часу). Множество ударов осталось позади, и теперь основные трудности имели уже не физическую, а скорее, ментальную природу. Многие инструкторы говорят, что «адская неделя» на 90 % – испытание духа, и они правы. Вы должны доказать, что у вас достаточно воли, чтобы продолжать даже тогда, когда вы полностью исчерпали силы. Именно это и есть главная цель испытания.
И это, безусловно, эффективный способ отбора. Хотя, честно говоря, тогда мне это не приходило в голову. Я понял все позже, уже будучи в боевых условиях. Ты не можешь подойти к рынде и позвонить, чтобы оказаться дома, если по тебе стреляют. Здесь некому сказать: «Мне чашечку кофе и пончик, который вы обещали». Если ты уходишь, ты умираешь, и некоторые твои парни тоже.
Мои инструкторы по BUD/S всегда говорили что-то вроде: «Ты думаешь, что сейчас тебе плохо? Представляю, как ты отсосешь, если окажешься в Отряде. Там хуже, ещё холоднее и ещё тяжелее».
Лежа в полосе прибоя, я думал, что они – мешки с дерьмом. Мог ли я тогда вообразить, что через пару лет «адскую неделю» я буду вспоминать как cakewalk («прогулка с пирогом» – негритянский танец под аккомпанемент банджо, гитары или мандолины).
Холод стал моим ночным кошмаром.
В буквальном смысле слова. После «адской недели» я всегда просыпаюсь дрожащим. Меня можно накрыть целой горой одеял, и мне все равно будет холодно, потому что я вновь прохожу через это в мыслях.
Об «адской неделе» снято так много фильмов и написано столько книг, что я не хочу тратить здесь ваше время на ее описание. Хочу сказать только одно: выдержать это испытание было намного тяжелее, чем прочитать о нем.

Отправлен назад

За «адской неделей» следует короткая восстановительная фаза, называемая «прогулочная неделя». К этому моменту вы так избиты, что ваше распухшее тело все сплошь покрыто синяками. Вы носите теннисные туфли и не бегаете – вы только быстро ходите.
Это состояние продолжается не долго, и через несколько дней вы вновь начинаете огребать по полной.
«О’кей», – говорит инструктор. – «Смирись: ты выше этого».
Они говорят это и тогда, когда ты чувствуешь боль, и тогда, когда нет.
Пережив «адскую неделю», я решил, что теперь смогу свободно вздохнуть. Сменив белую рубашку на коричневую, я приступил ко второй фазе BUD/S – обучению дайвингу. К несчастью, где-то по пути я подхватил инфекцию. Вскоре после того, как началась вторая фаза, я выполнял упражнение в башне для погружений (это специальный тренажер, в котором имитируется погружение на глубину). В данном конкретном случае я выполнял упражнение «всплытие с положительной плавучестью» из водолазного колокола, при котором требовалось уравнять давление в моем внутреннем и наружном ухе. Есть несколько способов выполнения этой процедуры. При наиболее часто используемом требуется закрыть рот и зажать ноздри, после чего плавно выдохнуть через нос. Если вы не сделаете это, или не сможете сделать это правильно, у вас будут проблемы…
Мне обо всем этом говорили, но, поскольку я уже заболевал, я, видимо, пропустил все мимо ушей. Поскольку я проходил курс BUD/S и не имел опыта, я решил просто сглотнуть и нырять. Это была серьезная ошибка, результатом которой стала баротравма с разрывом барабанной перепонки. Когда я вынырнул, кровь шла у меня из глаз, ушей, носа…
Мне оказали первую помощь и отправили в санчасть – лечить уши. Из-за медицинских проблем командование приостановило мое участие в программе BUD/S; после выздоровления я должен был присоединиться к следующему курсу.
Это было своего рода заточение. Поскольку я уже прошел через «адскую неделю», мне не требовалось начинать все с самого начала – хвала богам, не бывает второй «адской недели»! Тем не менее я не мог просто лежать, ожидая, пока следующий курс подхватит меня. Насколько я был в состоянии, я помогал инструкторам, делал ежедневную гимнастику, бегал с курсантами в белых рубахах (первая фаза), пока они рвали свои задницы.
Я люблю жевательный табак.
Привычка эта у меня с подросткового возраста. Отец как-то поймал меня за жеванием табака в старшей школе. Это ему не понравилось, и он решил отвадить меня раз и навсегда. И заставил меня сжевать целую коробку мятного табака. С тех пор я даже не могу чистить зубы мятной пастой.
Впрочем, это никак не повлияло на мое отношение к другим сортам табака. Ныне я предпочитаю марку «Копенгаген».
Кандидатам, проходящим курс BUD/S, табак запрещён. Но поскольку я был временно отстранен от программы, я решил, что на меня этот запрет не распространяется. Однажды я закинул в рот порцию любимого «Копенгагена» и присоединился к группе курсантов для пробежки. Я был глубоко в строю, и никто не мог обратить на меня внимания. По крайней мере, я так считал.
Что бы вы думали? Один из инструкторов подошел и задал мне какой-то вопрос. И стоило мне открыть рот для ответа, как я тут же был уличен в употреблении табака.
«Лечь!»
Я вышел из строя и принял исходное положение для отжиманий.
«Где остальное?» – спросил инструктор.
«В носке».
«Достань».

Я, разумеется, должен был оставаться в том же положении «лежа», пока проделывал это, поэтому я с трудом дотянулся одной рукой до ноги и достал пакет. Инструктор открыл его и высыпал содержимое передо мной. «Ешь!»
Каждый раз, когда в процессе отжиманий мое лицо опускалось вниз, я должен был брать добрую порцию «Копенгагена» ртом и глотать. Поскольку я регулярно жую табак с 15 лет, и при этом неоднократно проглатывал его, это не было так ужасно, как вы можете подумать. И уж точно не было так плохо, как того хотел инструктор. Может, если бы табак был мятный, все обернулось бы иначе. Его разозлило, что я не плевался, так что он в течение нескольких часов заставлял меня делать различные упражнения. Меня почти что рвало – но не от «Копенгагена», а от изнеможения.
В конце концов инструктор сжалился надо мной. Кстати, он оказался неплохим парнем. И тоже любителем жевательного табака. По мере приближения курса к завершению он и ещё один инструктор из Техаса стали со мной на короткой ноге, так что от них я узнал тонны полезной информации.
Многие люди с удивлением узнают, что травмы вовсе не обязательно должны помешать вам стать SEAL (если только они не столь серьезны, чтобы вовсе положить конец вашей карьере во флоте). Это, впрочем, имеет смысл, поскольку служба в SEAL скорее требует силы духа, нежели физической доблести – если вы нашли в себе мужество вернуться после травмы и завершить программу, вы проявили задатки хорошего SEAL. Я лично знал военнослужащего спецназа ВМС, который так серьезно травмировал тазобедренный сустав во время тренировки, что ему понадобился протез. Он полтора года восстанавливался после травмы, но закончил курс BUD/S.
Я слышал, как какие-то парни хвастались, будто их отчислили из программы BUD/S за то, что они якобы подрались с инструктором и выбили из него дерьмо. Они просто лживые куски навоза. Никто не дерется с инструкторами. Никогда. Поверьте мне, если вы попробуете, инструкторы просто придут к вам вместе, и так надают вам по заднице, что вряд ли вы уже когда-нибудь на нее сядете.

Маркус

По мере прохождения курса BUD/S ты сближаешься с людьми. Но до окончания «адской недели» ты стараешься держать дистанцию побольше. Именно там происходит основной отсев. Из нашего набора было выпущено две дюжины парней; меньше 10 процентов от начальной численности. Я был одним из них. Я начинал с курсом номер 231, а выпустился с 233-м, задержавшись из-за травмы. Кандидаты, успешно одолевшие BUD/S, направляются для более глубокого освоения специальности на курсы SQT (SEAL Qualifying Training). Попав туда, я воссоединился с моим другом по BUD/S – Маркусом Латтреллом (Marcus Luttrell – петти-офицер спецназа ВМС. Принимал участие в операциях Вооруженных сил США в Афганистане. 28 июня 2005 года группа SEAL, возглавляемая лейтенантом Майклом Мерфи, в состав которой входил Luttrell, высадилась в горном регионе Гиндукуш для поисков Ахмада Шаха. Группа попала в засаду и приняла бой. Когда на помощь окруженным бойцам был выслан вертолет с группой экстренного реагирования, он был сбит с земли талибами. Маркус Латтрелл был сброшен взрывом со скалы, и несколько часов провел без сознания, благодаря чему выжил. В той операции американцы понесли самые большие потери в афганской кампании вплоть до 2011 года (погибли 16 человек). Впоследствии Латтрелл написал книгу Lone Survivor, по мотивам которой в 2013 году был снят художественный фильм).
Маркус и я сразу поладили. Это было естественно: мы ведь оба из Texas.
Вряд ли вы поймете это, если вы не родились в Texas. Между нашими земляками как будто протянуты невидимые нити. Я не знаю, почему это происходит: может быть, дело в общих переживаниях или в техасской воде что-то такое (а может, в пиве). Техасцы обычно хорошо ладят друг с другом, и мы с Маркусом быстро и крепко подружились. Никакой мистики. В конце концов у нас с было много общего: от привитой с детства любви к охоте до поступления во флот и успешного окончания программы BUD/S.
Маркус завершил BUD/S раньше меня, после чего был направлен для прохождения специальных тренировок и лишь после этого вернулся в SQT. Поскольку он получил специализацию санитара, то именно Маркус проводил первичный осмотр при первом моем отравлении кислородом во время погружения. (Отравление кислородом случается тогда, когда содержание этого газа в крови превышает норму; это может быть вызвано самыми разными обстоятельствами. В некоторых ситуациях отравление кислородом имеет весьма серьезные последствия, но у меня была самая легкая форма)
Каждый раз, когда мне приходится нырять с аквалангом, я говорю: «Я – не SEAL. Я – …L. Я – сухопутный человек, оставьте воду и воздух кому-нибудь другому!».
В день, когда случилось то происшествие, моим напарником был лейтенант, и мы определенно должны были получить золотой плавник – награду за лучшее чертово погружение в день. В ходе выполнения упражнения нужно было проплыть под килем судна и установить магнитную мину «Лимпет» на его днище (это заряд взрывчатки, предназначенный для разрушения корпуса судна. Обычно такая мина имеет взрыватель замедленного действия).
Мы все сделали исключительно удачно, как вдруг, в тот момент, когда я находился под днищем судна, я почувствовал сильное головокружение, и мой мозг превратился в овощ. Я попытался нащупать опору и схватиться за что-нибудь. Напарник в этот момент передавал мне мину, но я не взял ее, и лейтенант понял, что что-то не так. Он начал подавать мне сигналы, но я лишь смотрел в океан. Наконец, сознание мое прояснилось, и я смог продолжать.
Золотой плавник в тот день мы, конечно, не получили. К моменту, когда мы поднялись на поверхность, я уже чувствовал себя лучше, и инструктор с Маркусом вдвоем эвакуировали меня.
И хотя мы многие годы служили в разных отрядах, мы никогда не теряли контакт. По-моему, каждый раз, когда я возвращался с боевого задания, Маркус появлялся, чтобы подбодрить меня. Мы проводили время за ланчем, обмениваясь новостями.
Ближе к окончанию SQT нам приказали написать, кто в каком отряде SEAL желает проходить службу. Несмотря на то что все мы успешно окончили BUD/S, мы все ещё не считали себя настоящими бойцами SEAL. Мы станем ими, лишь когда нас зачислят в отряд и выдадут Трезубцы – и то надо будет сперва пройти проверку в деле. (Трезубец SEAL – который ещё называют Будвайзером – металлический значок, обозначающий принадлежность к SEAL. Помимо трезубца Нептуна, композиция включает якорь и орла.)
На тот момент существовало 6 отрядов, по 3 на каждом побережье, тихоокеанском и атлантическом. Больше всего мне хотелось попасть в Третий отряд (SEAL Team 3), базировавшийся в Коронадо (California). Я выбрал этот отряд, поскольку он принимал участие в боевых действиях на Ближнем Востоке, и, вероятно, должен был вновь туда отправиться. Я хотел туда, где жарко. Я думаю, каждый из нас этого хотел.
Два других отряда, которые я рассматривал, располагались на восточном побережье, поскольку я находился в Виргинии, где был их штаб. Я не большой фанат Виргинии, но она мне нравится все же больше, чем California. В Сан-Диего – городе близ Коронадо – прекрасный климат, но в Южной Калифорнии очень странный народ. Мне бы хотелось быть окруженным более вменяемыми людьми.
Специалист по кадрам, которому я когда-то помогал, сказал, что он практически уверен, что я получу самое лучшее назначение. Я не был на 100 % уверен, что произойдет, но в тот момент я был согласен на любое место службы – хотя бы потому, что это не слишком меня волновало.
В действительности все произошло очень буднично. Нас собрали в большой комнате и раздали бумаги с нашими назначениями. Я получил то, что хотел: Третий отряд.

Любовь

Кое-что ещё произошло этой весной, что нарушило плавное течение не только моей военной карьеры, но и всей моей жизни.
Я влюбился.
Я не знаю, верите ли вы в любовь с первого взгляда. Я думаю, что сам я не верил вплоть до того вечера в апреле 2001 года, когда я увидел Таю, стоящую у стойки бара в одном из клубов Сан-Диего и разговаривающую с моим другом. Она носила черные кожаные брюки, в которых выглядела сексуально и стильно. Это произвело на меня впечатление.
Я только что был зачислен в Третий отряд. Мы ещё не приступили к тренировкам, и мне дали неделю отдыха перед тем, как заняться серьезными делами: стать настоящим «морским котиком» и заслужить свое место в отряде.
В момент, когда мы встретились, Тая работала в фармацевтической компании торговым представителем. Она родом из Орегона, училась в Висконсине и переехала на побережье за два года до нашей встречи. Первое мое впечатление о ней – очаровательна, хотя и рассержена чем-то. Когда мы заговорили, я обнаружил, что девушка к тому же очень умна, и обладает хорошим чувством юмора. Я прямо там понял, что она именно тот человек, который мог бы быть со мной.
Впрочем, может быть, эту историю должна рассказать она; ее версия звучит лучше моей.

Тая:
Я помню вечер нашей встречи; вернее, кое-что помню. Я вообще не собиралась никуда идти. В моей жизни был не лучший период. Я проводила день за днем на нелюбимой работе. В городе я жила относительно недавно, и все ещё искала надежную подругу. Ну, и с хорошим парнем я тоже пыталась познакомиться, но без особого успеха. Пару раз мне удалось завести приличные отношения, столько же было неудачных, а между ними – отдельные знакомства. Помню, как я буквально молилась Богу перед встречей с Крисом, чтобы он послал мне хорошего парня. Ничего больше меня не волновало. Мне просто нужен был по-настоящему хороший человек.
Мне позвонила приятельница и предложила съездить в Сан-Диего. Я в то время жила в Лонг-Бич, примерно в девяноста милях, и ехать не очень хотела, но как-то ей удалось меня уговорить.
Мы гуляли этим вечером и заглянули в бар, который назывался Maloney’s. Там гремела песня «Land Down Under» группы Men at Work. Моя подруга предложила зайти, но входная плата была невероятно высока – 10 или 15 долларов.
«Не буду я столько платить, – заупрямилась я. – Тем более за бар, где играют Men at Work».
«Помолчи», – сказала моя подруга. Она заплатила за вход, и мы оказались внутри.

Мы стояли у барной стойки. Я выпила и была раздражена. Ко мне подошел высокий симпатичный парень и заговорил со мной. Перед этим я разговаривала с одним из его приятелей, который выглядел как тупица. Настроение у меня все ещё было ни к черту, хотя этот парень определенно внес свежую струю. Он сказал, что его зовут Крис, я тоже представилась.
«Чем вы занимаетесь?» – спросила я.
«Вожу фургон с мороженым».
«Не ври», – сказала я ему. – «Ты военный, это же видно».
«Нет, нет», – запротестовал он.

Он наговорил мне ещё кучу всяких вещёй. «Морские котики» почти никогда не говорят посторонним, чем они в действительности занимаются, и у Криса было несколько историй на такой случай. Одна из лучших была о том, что он работает полировщиком дельфинов: дескать, в неволе дельфинов обязательно нужно натирать воском, чтобы их кожа не разрушалась. Это была очень убедительная история – для молодой наивной подвыпившей девушки.
К счастью, мне он лапшу на уши не стал вешать, наверное, понял, что я не поверю. Ещё он рассказывал девушкам, что он оператор банкомата: сидит внутри терминала и выдает деньги по кредитным картам. Я была не настолько пьяна или наивна, чтобы в это поверить.
С одного взгляда на него я поняла, что это военный. Он был раскован, носил короткую стрижку, а по акценту без труда угадывалось, что парень не местный. В итоге он подтвердил, что он на военной службе.
«Ну, и что ты делаешь в Вооруженных силах?» – спросила я.

Он наговорил кучу всего, и под конец я услышала правду: «Я только что закончил BUD/S».
Я была готова согласиться, о’кей, что он – «морской котик».
«Угу».
«Я все знаю об этом».

Моя сестра только что развелась со своим мужем. Мой шурин хотел служить в SEAL, и даже прошел несколько испытаний, так что я знала (или думала, что знала) об этом все. Так я и сказала Крису.
«Ты высокомерный, эгоцентричный, ищущий славы», – сказала я. – «Ты лжешь и думаешь, что тебе все можно».

Да, я была в ударе.
Мне было интересно, что он на все это ответит? Он не ухмыльнулся, не сделал умное лицо и не обиделся. Он казался… озадаченным.
«Почему ты так говоришь?» – спросил он очень искренне и невинно.

Я рассказала о своем шурине.
«Я готов отдать жизнь за мою страну», – ответил он. – «Где же здесь эгоцентризм? Как раз наоборот».

Он настолько романтично и идеалистично относился к вещам наподобие патриотизма и служения родине, что я не могла ему помочь, но поверила.
Мы ещё немного поговорили, потом вернулась моя подруга, и я переключила внимание на нее. Крис сказал что-то о том, что он собирается домой.
«Почему?» – спросила я.
«Ну, ты говоришь, что не хочешь заводить знакомство или встречаться с кем-то из SEAL».
«Нет! Я сказала, что не выйду замуж за «морского котика». Я не говорила, что не стану встречаться».

Его лицо посветлело.
«В этом случае«, – сказал он, хитро улыбнувшись, – «похоже, мне понадобится твой телефон».

Он никуда не торопился. Я тоже никуда не торопилась. Мы проболтали до самого закрытия заведения. Когда мы поднялась вместе со всеми на выход, толпа прижала меня к Крису. Он был такой крепкий, мускулистый, от него хорошо пахло, что я подарила ему небольшой поцелуй в шею. Мы вышли наружу, и он проводил нас до парковки… И тут мои мозги начало просто рвать от виски, который я выпила.

Как можно не влюбиться в девушку, которая потеряла голову во время первой встречи? С самого начала я понял, что с этим человеком я бы хотел проводить вместе много времени. Но поначалу ничего не выходило. Я позвонил на следующий день после нашей встречи, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Мы немного поговорили и посмеялись. После этого я позвонил ей и оставлял сообщения. Она не перезванивала.
Другие ребята из отряда начали подтрунивать надо мной. Они делали ставки на то, что рано или поздно Тая назовет меня своей собственностью. Мы несколько раз говорили по телефону, но всегда звонил я, а она брала трубку – может быть потому, что ждала звонка от кого-то другого. Через некоторое время даже мне стало очевидно, что она никогда не звонит первой. Затем что-то изменилось. Я помню, как она впервые мне позвонила. Мы проводили тренировки на восточном побережье. Когда мы закончили разговор, я вбежал в казарму и начал прыгать на койках моих сослуживцев. Звонок дал мне понять, что она заинтересована в продолжении наших отношений. Я был рад посрамить всех скептиков.

Тая:
Крис всегда был в курсе моих чувств. Он вообще чрезвычайно наблюдателен, и это относится в том числе и к его осведомленности о моих эмоциях. Он не любит много говорить. Простой вопрос или какой-то жест дают мне понять, что ему на 100 % понятно, что я испытываю. Крис не обязательно с удовольствием говорит о чувствах, но он хорошо понимает, когда это уместно и нужно.
Я обратила на это внимание, когда наши отношения ещё только завязывались. Мы говорили по телефону, и он всегда был очень заботлив.
Во многих отношениях мы противоположности. Тем не менее мы всегда были на одной волне.
Как-то раз Крис спросил меня, что я думаю о нашей совместимости. Я решила рассказать ему кое-что о том, что меня в нем привлекло.
«Мне кажется, ты очень хороший парень. Симпатичный. И чувственный».
«Чувственный?!!» – В голосе Криса я услышала изумление и обиду. – «В каком смысле?!»
«А ты что, не знаешь, что означает это слово?»
«Что я плачу во время кинофильмов и тому подобное?»

Я расхохоталась. Пришлось объяснить ему, что он часто угадывает мои чувства ещё до того, как я сама себе даю в них отчет. И он позволяет мне выплеснуть эти эмоции, и, что важно, оставляет мне мое личное пространство.
Я не думаю, что большинство людей представляет себе «котиков» такими, но это точный портрет. По крайней мере одного из них.

11 сентября 2001 года

По мере того как наши отношения становились все ближе, мы начали проводить друг с другом все больше времени. В конце концов мы стали ночевать друг у друга, то в Лонг-Бич, то в Сан-Диего.
Однажды утром я проснулся от крика Таи: «Крис! Крис! Вставай скорее! Ты должен посмотреть на это!».
Спотыкаясь, я побежал в гостиную. Тая включила телевизор и прибавила звук. На экране горела одна из башен Всемирного торгового центра, шел сильный дым.
Спросонья я мало что соображал. Часть меня ещё спала.
Как раз в этот момент в остававшуюся целой вторую башню врезался самолет.
«Вот ублюдки!» – выругался я.
Злой и обескураженный, я смотрел на экран, не вполне осознавая, что все происходит в действительности.
Внезапно я вспомнил, что не включил свой мобильный телефон. Я схватил его, нажал на кнопку и увидел целую кучу непринятых вызовов и SMS. Все они сводились к одному: «Кайл, мчи на базу. Немедленно!».
Я схватил ключи от машины Таи (у нее был полный бак бензина, а мой джип требовал заправки) и рванул на базу. Я не помню точно, с какой скоростью я ехал, кажется, там было три цифры, но очень быстро. По дороге в Сан-Хуан Капистрано я взглянул в зеркало заднего вида и увидел сзади проблесковые маячки.
Я остановился. Полицейский, который подошел к моему пикапу, был явно не в духе.
«Вы двигались очень быстро. У вас имеется для этого причина?»
«Да, сэр», – ответил я. – «Я приношу свои извинения. Я военный и только что получил вызов из части. Я понимаю, что ты обязан выписать мне штраф, так не мог бы ты сделать это побыстрее, и отпустить меня?»
«В каких войсках вы служите?»

Вот ублюдок, подумал я. Я же только что сказал тебе, что тороплюсь на базу. Ты не можешь просто выписать мне чертову квитанцию?
Но внешне я оставался спокоен.
«Военно-морские силы».
«Чем вы занимаетесь во флоте?»

Я был уже заметно раздражен.
«Я служу в спецназе ВМС».

Полицейский закрыл бланки квитанций.
«Вставайте за моей машиной, я провожу вас до городской черты. Думаю, это слегка окупит задержку».

Он включил свою иллюминацию и перестроился передо мной. С эскортом мы ехали чуточку медленнее, чем я в одиночку, но все равно сильно превышали разрешенную скорость. Он проводил меня до границы своей зоны ответственности, может быть, даже чуть дальше, и махнул на прощание рукой.

Тренировки

Мы были переведены в состояние повышенной боевой готовности, но выяснилось, что в тот момент мы не были нужны в Афганистане или где-либо ещё. Наш взвод прождал около года, прежде чем мы оказались в деле, и это оказалась война против Саддама Хусейна, а не против Усамы бен Ладена.
Гражданские плохо понимают, что такое SEAL и в чем состоит наша миссия. Большинство считает, что мы просто морские коммандос, которые всегда действуют с кораблей против морских или береговых целей.
Действительно, добрая часть нашей работы делается на море. В конце концов, мы же подразделение флота. И если взглянуть на дело в исторической перспективе, то SEAL ведет свою историю от специальных подразделений подводников-взрывников (Underwater Demolition Team, UDT), предназначенных для расчистки прибрежных вод и береговой полосы в местах высадки десанта, и решения других задач (проникновение в гавани, установка подрывных зарядов на корабли противника). Это были одни из самых хорошо подготовленных и обученных боевых пловцов Второй мировой войны и послевоенной эры, и SEAL продолжают их дело.
Но по мере того как круг задач, решаемых UDT, расширялся, командование флота поняло, что специальные операции не должны ограничиваться береговой полосой. Были сформированы новые части специального назначения – SEAL, гораздо более универсальные, и они пришли на смену UDT.
И, хотя в аббревиатуре SEAL буква L (land, земля) – последняя, она далеко не последняя по своей значимости. Каждый вид подразделений специального назначения в американской армии имеет собственную специализацию. В нашей подготовке много общего, и диапазон выполняемых заданий частично пересекается, при этом каждый остается экспертом в своей области: армейский спецназ («зеленые береты») отлично готовит иностранные контингенты для ведения как обычной, так и партизанской войны. Рейнджеры – великолепные штурмовые войска. Если вам нужно захватить крупную цель, назовите аэродром, место выброски, а дальше – их дело. Части специального назначения ВВС – параджамперс – идеально приспособлены для вытаскивания людей из дерьма.
Мы же – профессионалы в области акций прямого действия (Direct Actions, DA).
Акция прямого действия – это очень короткая, быстрая атака чрезвычайно важной цели. Ее можно назвать хирургически точным ударом по врагу. Это может быть, к примеру, диверсия на важном мосту в тылу противника или рейд в логово террористов с целью ареста изготовителя бомб – «вырвать и схватить», как некоторые это называют. Хотя это совершенно разные операции, их объединяет метод исполнения: атаковать быстро и решительно, не давая противнику опомниться.
После 11 сентября «морские котики» начали подготовку к борьбе с исламским терроризмом, считая, что вероятными театрами боевых действий будут в первую очередь Афганистан, а также Ближний Восток и Африка. Мы по-прежнему делали все то, для чего предназначены SEAL: погружения с аквалангом, прыжки с парашютом, минирование судов и т. д., но акцент сместился в сторону сухопутных операций.
Эта перемена активно обсуждалась на уровнях, которые значительно выше моей компетенции. Например, было предложение ограничить операционную зону SEAL 10-мильной полосой вдоль побережья. Моего мнения никто не спрашивал, но если бы спросили, то я бы сказал: не нужны никакие ограничения. Да, лично я буду счастлив все время оставаться на земле, но дело не в этом. Дайте мне возможность делать то, к чему меня готовили, там, где в этом возникнет необходимость.
Тренировки по большей части у нас были отличные, даже если нам приходилось выдерживать жестокие испытания. Мы ныряли, мы выживали в пустыне, мы работали в горах. Нас даже пытали водой и газом.
Каждый из нас прошел через пытку водой в ходе тренировок. Это делалось для того, чтобы подготовить нас на случай попадания в плен.
Инструкторы пытали нас настолько серьезно, насколько могли, связывали и били, едва избегая серьезных повреждений. Они говорили, что у каждого из нас есть точка перелома и что каждый пленный в конце концов сдается. Но я должен постараться сделать все возможное, чтобы заставить убить меня прежде, чем сломаюсь и выдам секреты.
Пытка газом была ещё одним испытанием. Получив добрую порцию газа CS, вы должны продолжать сражаться. CS – он же «каперский спрей» (captor spray), или слезоточивый газ, активный компонент которого – 2-хлорбензальмалонодинитрил, для тех из вас, кто хорошо разбирается в химии. Мы называли его «кашляй и плюй» (cough and spit), потому что это лучшее, что можно делать под его воздействием. В ходе тренировок ты узнаешь, что глазам надо позволить слезиться, а худшее, что ты можешь сделать – это начать протирать их. Пусть текут сопли, пусть ты кашляешь и плачешь, но ты все ещё можешь продолжать вести огонь и сражаться. В этом и заключается главный урок.
Мы отправились на Аляску на остров Кадьяк для прохождения курса ориентирования на местности. Была ещё даже не середина зимы, но снега выпало столько, что мы вынуждены были использовать снегоступы. Мы начали с базового инструктажа по сохранению тепла (многослойная одежда и т. д.) и узнали много интересного, например о снежных убежищах. Один из важнейших пунктов данного исследования касался регулирования веса при выходе в поле. Вы должны решить, что для вас важнее: быть легче и мобильнее, или иметь больше боеприпасов и бронезащиты.
Я предпочитаю легкость и скорость. При сборах я считаю каждую унцию, а не фунты. Чем ты легче, тем мобильнее. Маленькие бестии быстрее ада; вы должны использовать любую возможность, чтобы получить над ними преимущество.
Тренинг был очень напряженным. Нам сообщили, что лучший взвод в отряде будет отправлен в Афганистан. С этого момента началась жесткая конкуренция, и не только в ходе самих тренировок. Офицеры начали подставлять друг друга. Они подходили к командиру и говорили: вы видели, как эти ребята кисло выглядят на полигоне?..
Мы проиграли в этом соревновании. Наш взвод оказался вторым. На войну поехали другие, мы остались дома. И это худшая судьба, какую может себе представить «морской котик».
Как только на горизонте замаячил конфликт в Ираке, наши надежды воскресли. Мы начали отрабатывать ведение боев в пустыне; мы практиковались в ведении уличных боев. Мы упорно трудились, но между тем бывали у нас и веселые моменты.
Однажды мы проводили тренинг по ведению уличного боя в обстановке, приближенной к реальной. Для проведения таких учений муниципалитет предоставлял нашему командованию настоящее здание – например, пустой склад или дом – в общем, что-то более аутентичное, нежели декорации на полигоне. В тот раз мы отрабатывали зачистку жилого дома. Все было в деталях согласовано с местным департаментом полиции. Для проведения тренинга были даже наняты несколько «актеров», каждый со своей ролью.
Я обеспечивал безопасность периметра. Я перекрыл движение, жестами показывая водителям двигаться в объезд, а несколько полицейских наблюдали за происходящим со стороны.
В какой-то момент я увидел парня, который пересек заграждение и направился ко мне. Я был с оружием, и вряд ли выглядел дружелюбно.
Я начал делать все в точности по инструкции. Сначала я жестом приказал ему вернуться; он по-прежнему шел ко мне. Я посветил ему в лицо фонариком; он по-прежнему шел ко мне. Я навел на него указатель лазерного прицела; он по-прежнему шел ко мне.
Конечно, чем больше он приближался, тем крепче во мне становилась уверенность в том, что это один из актеров, задача которого – проверить меня. В это время я прокручивал в голове ROE20, где было описано, как я должен реагировать на такое поведение.
«Что ты, Попо?» – спросил он, практически уперевшись в меня.

«Попо» (так бандиты называют полицейских) в правилах не было, но я догадался, что актер решил немного добавить своего текста. Дальше в моих инструкциях полагалось уложить его лицом на землю, что я и сделал. Он начал сопротивляться, пытаясь достать из-под куртки что-то, что я принял за оружие, то есть вести себя именно так, как полагается актеру, играющему плохого парня. Я ответил именно так, как полагается бойцу SEAL: крепко врезал, повозил немного лицом в грязи и заломил руки за спину.
Предмет под курткой, который я принял за оружие, хрустнул, и потекла жидкость. Парень ругался и продолжал сопротивляться, но у меня в тот момент не было времени думать обо всем этом. Как только он немного успокоился, я надел на него наручники и посмотрел по сторонам.
Полицейские, сидевшие поблизости в машине, надрывались от хохота. Я поднялся и подошел к ним, чтобы узнать, в чем дело.
«Дело вот в чём», – объяснили они. – «Этот парень – один из крупнейших наркодилеров в городе. Мы бы дорого дали за удовольствие так отмутузить его, как ты только что сделал».

Видимо, «мистер Попо» не заметил ни одного предупреждающего знака и забрел на территорию проведения учений, чтобы вести свой бизнес, как обычно. Идиоты есть везде – и именно этим, я думаю, в первую очередь объясняется то, какую работу себе выбрал этот персонаж.

Дедовщина и женитьба

В течение многих месяцев ООН добивалась от Ирака выполнения резолюций Совета Безопасности: в связи с имевшимися основаниями полагать, что эта страна располагает оружием массового поражения, необходимо было проведение инспекций.
Война ещё не была неизбежной. Саддам Хусейн мог удовлетворить эти требования, и допустить инспекторов на интересующие их объекты. Но большинство понимало, что этого не будет. Поэтому, когда нам приказали готовиться к погрузке на корабли, следующие в Кувейт, мы обрадовались. Стало ясно, что мы отправляемся на войну.
Так или иначе, но нам предстояло ещё многое сделать. Соединенные Штаты объявили о том, что вводят мониторинг границ Ирака и берут под защиту курдское меньшинство (в прошлом Саддам устраивал массовые убийства в Курдистане и даже травил мирное население газами). США также установили закрытые для полетов самолетов зоны на севере и на юге страны. В нарушение санкций ООН Саддам продолжал контрабандный вывоз и ввоз нефти и других товаров. США и их союзники решили активизировать свои действия по предотвращению этого.
Перед отправкой в Ирак мы с Таей решили пожениться. Это решение стало неожиданным для нас обоих. Как-то мы начали разговаривать в машине, и оба пришли к одному и тому же выводу: нам надо оформить брак.
Решение ошеломило меня, хотя я сам его принял. Я был с ним согласен. Оно было абосолютно логичным. Мы определенно любили друг друга. Я знал, что с этой женщиной хочу провести свою жизнь. И все-таки, по ряду причин, я думал, что наш брак долго не продержится.
Мы оба знали, что среди «морских котиков» процент разводов исключительно высок. От брачного консультанта я слышал, что эта величина достигает 95 %, и склонен был этому поверить. Так что, возможно, именно это меня беспокоило. Возможно, какая-то часть меня не была готова к подписанию пожизненного контракта. И конечно, я понимал, какие высокие требования будет предъявлять моя работа, раз уж мы едем на войну. Я не мог объяснить противоречия.
Но я знал, что я бесконечно люблю ее, а она любит меня. И что, хорошо это или плохо, будет война или мир, но следующим шагом в наших отношениях будет женитьба. К счастью, мы все смогли преодолеть.
Есть ещё кое-что, что вам следует знать о SEAL: новичков, попадающих в отряд, принято подвергать «дедовщине». Взводы представляют собой чрезвычайно сплоченные группы. Новичков – их тут называют «молодые» – адски третируют до тех пор, пока они не докажут свое право считаться «своими». Но это, как правило, случается не раньше проверки настоящим боем. Молодые делают всю неприятную работу. Их постоянно испытывают. Им постоянно достается.
Эта «дедовщина» принимает самые разные формы. Представьте: весь день вы провели на тренировках, получая пинки от инструктора. Когда все заканчивается, взвод отправляется на вечеринку. Во время тренировок на полигоне мы обычно ездим на большом двенадцатиместном автобусе. За рулем всегда молодой. Естественно, это означает, что он не может выпить в баре, по крайней мере таковы неписаные правила SEAL.
Но это цветочки. По большому счету, это и не дедовщина даже. А вот придушить (не до смерти, конечно) молодого в тот момент, когда он ведет автобус – это уже дедовщина.
Как-то вечером, вскоре после того, как меня распределили во взвод, мы отправились вечером после тренировок в бар. Когда мы вышли из бара, все старослужащие заняли места в конце автобуса. Я не был за рулем, но – никаких проблем: я люблю сидеть впереди. Мы некоторое время ехали на довольно приличной скорости, как вдруг за спиной я услышал: «Раз-два-три-четыре, я объявляю автобусную войну».
Дальше меня принялись бить. «Автобусная война» означает открытие сезона охоты на «молодых». Я вылез из машины с отбитыми ребрами и фингалом под глазом (или двумя). Пока я оставался «молодым», мои губы разбивали в кровь десятки раз.
Не надо смешивать «автобусные войны» с драками в барах, которые стали визитной карточкой SEAL. «Морские котики» хорошо известны своим свойством бесконечно влипать в потасовки в барах, и я не был исключением. Несколько раз меня арестовывали, хотя обвинения, как правило, не предъявлялись или в скором времени снимались.
Почему «котики» так часто дерутся? Я не проводил специального исследования по этому поводу, но я думаю, что это из-за постоянно сдерживаемой агрессии. Нас готовят, чтобы убивать людей. В то же время нас приучили думать о себе как о непобедимых сукиных детях. Это гремучая смесь.
Когда вы приходите в бар, кто-нибудь обязательно грубо толкнет вас в плечо или как-то иначе спровоцирует вас. Это случается во всех барах во всем мире. Большинство людей просто игнорирует это.
Но если вы зацепите «морских котиков», мы развернемся и отправим вас в нокаут.
Справедливости ради замечу, что «котики» редко задираются первыми. В большинстве ситуаций драка возникает из-за идиотской ревности или желания какого-нибудь придурка показать свою удаль и заработать почетное право называть себя «победителем морских котиков».
Когда мы идем в бар, мы не планируем съежиться в углу или тихонько сидеть в сторонке. Мы идем очень уверенно. Может быть, громко. Мы, по большей части, молоды и крепки физически. Девушек притягивает к компаниям «морских котиков», а их парни, естественно, ревнуют. Или же парни хотят что-то доказать по иной причине. В любом случае страсти накаляются, и заканчивается все дракой.
Вообще-то я говорил не о драках, а о дедовщине. И о моей свадьбе.
Мы были в горах Невады. Погода стояла холодная, настолько холодная, что шел снег. Я получил краткосрочный отпуск для того, чтобы жениться; утром я должен был улетать. У остальных моих сослуживцев по взводу оставалось ещё много работы.
Вечером мы вернулись на нашу временную базу и собрались в комнате, где происходит планирование операций. Шеф сказал всем, что мы должны расслабиться и выпить пива, пока будем планировать завтрашний день. Он повернулся ко мне.
«Эй, молодой», – сказал он. – «Тащи сюда пиво и другую выпивку из автобуса».

Я помчался за бутылками. Когда я вернулся, все сидели в креслах. Незанятым оставалось только одно, и оно стояло посередине. Я не придал этому значения и уселся в него.
«Отлично, вот что мы завтра будем делать», – сказал шеф, стоя перед грифельной доской посреди комнаты. – «Мы устроим засаду. Цель будет в центре. Мы окружим ее со всех сторон».

Не слишком удачная идея, на мой взгляд. Если мы будем окружать цель со всех сторон, то попадем под «дружественный» огонь. Именно поэтому мы обычно во время планирования засад используем L-образное построение.
Я посмотрел на шефа. Шеф посмотрел на меня. Неожиданно серьезное выражение на его лице сменилось хитрющей улыбкой. И тут же остальные набросились на меня.
Секундой позже я уже лежал на полу. Затем меня привязали к креслу, и начался мой «суд кенгуру»21.
Против меня было выдвинуто множество обвинений. Первым был тот факт, что я сделал достоянием гласности свое намерение стать снайпером.
«Молодой неблагодарен!» – гремел голос обвинителя. – «Он не хочет делать свою работу. Он считает себя лучше нас!».
Я попытался протестовать, но судья – он же шеф собственной персоной – быстро призвал меня к порядку. Я обратился к моему адвокату.
«А чего ты от него ждешь?» – сказал он.
«Виновен!» – огласил судья. – «Следующее обвинение!»
«Ваша честь, обвиняемый проявляет неуважение к суду!» – заявил обвинитель. – «Он только что послал командира нахуй!».
«Протестую», – заявил мой адвокат. – «Он послал нахуй дежурного офицера».

Между командиром и дежурным офицером большая разница. Но только не в этом случае. «Виновен! Следующее обвинение!»
За каждое преступление, в котором я был признан виновным – то есть за вся и за все, что судьи смогли припомнить, – я должен был выпивать порцию виски с колой.
В результате я был пьян ещё прежде, чем они добрались до felony [понятие в англосаксонской системе права, означающее тяжкое преступление. Следует отличать от понятия misdemeanor (проступок)]. В какой-то момент меня раздели и положили лед мне в кальсоны. Наконец я отключился.
Затем они разрисовали меня при помощи баллончиков с краской, и маркером изобразили у меня на груди и на спине кроликов из «Плейбоя». Как раз такого боди-арта мне и не хватало для медового месяца.
В какой-то момент мои друзья внезапно обеспокоились моим здоровьем. Тогда меня, совершенно голого, привязали скотчем к доске, вынесли на улицу и на какое-то время оставили в снегу – приходить в сознание. Когда я очнулся, мои зубы от холода отбивали такую чечетку, что едва не вылетали изо рта. Мне дали солевой раствор, чтобы купировать симптомы отравления алкоголем, и, наконец, внесли меня обратно в отель (так и не отвязав от доски).
Все, что я дальше помню – это как меня тащили по какой-то лестнице, вероятно, в мой номер в отеле. Наверное, собрались зеваки, потому что мои товарищи кричали: «Не на что здесь смотреть, не на что!», покуда меня тащили.
На следующий день при встрече Тая отмыла почти всю краску и отчистила нарисованных маркером кроликов. Правда, они все же немного просвечивали сквозь рубаху, и мне пришлось поплотнее застегнуть пиджак во время церемонии.
К этому моменту отеки на моем лице почти сошли. Синяки вокруг глаз (от «дружественного огня» моих товарищей по взводу несколькими неделями раньше) благодаря качественному лечению были почти незаметны. Губа, разбитая во время тренировки, тоже почти зажила. Наверное, не каждой невесте понравилось бы идти под венец с раскрашенным из баллончиков и покрытым свежими шрамами женихом, но Тая, похоже, была совершенно счастлива.
Больным вопросом, однако, был медовый месяц, вернее – то время, которое мне дали для его проведения. Отряд отпустил мне целых три дня на то, чтобы жениться и съездить в свадебное путешествие! Как «молодой», я по достоинству оценил подобную щедрость. А вот моя новоиспеченная жена – не вполне и ясно мне дала это понять. Тем не менее мы поженились и провели короткий медовый месяц. Затем я вернулся к работе.

Глава 3. Высадки на суда

Оружие наизготовку

«Подъем. У нас танкер».
Я просыпаюсь на борту лодки, где я смог урвать I несколько минут для отдыха, невзирая на холодный ветер и неспокойное море. Я пропитался брызгами. Несмотря на то что я – «молодой» и это – моя первая боевая операция, я успел стать настоящим мастером по части сна в самых разнообразных условиях – это неафишируемое, но критически важное умение для «морского котика».
Нефтяной танкер маячит впереди. Он нагружен контрабандной нефтью на одном из терминалов Ирака, и теперь пытается проскочить по Персидскому заливу, но его заметили пилоты нашего вертолета. Наша задача – подняться на борт, проверить документы, и если подтвердится, что судно нарушает режим санкций ООН, то его следует передать морской пехоте или другим властям для дальнейших действий.
Я изготовился. Наш катер RHIB [Жёстко-корпусная надувная лодка - rigid-hulled inflatable boat] выглядел как нечто среднее между резиновым спасательным плотом и гоночной лодкой с двумя монструозными двигателями в задней части. Имеющий в длину 39 футов (около 13 м), он способен брать на борт 8 бойцов SEAL и развивать скорость до 45 узлов (примерно 83 км/ч) при спокойном море.
Выхлоп от 2 двигателей веял над лодкой, смешиваясь с брызгами по мере того, как мы набирали ход. Мы шли в хорошем темпе, следуя за танкером в зоне, где радар не мог нас обнаружить. Я поднял с палубы лодки шест, начиналась моя работа. Поравнявшись с огромным судном, мы замедлились, уравнивая скорости. Двигатели иранского танкера громко пульсировали в воде, заглушая шум наших моторов.
Как только мы оказались рядом с танкером, я поднял шест вверх, пытаясь крюком зацепиться за поручень на верхней палубе. Как только мне это удалось, я резко рванул шест вниз. Попался!
Эластичный корд соединяет крюк с шестом. К крюку присоединена металлическая гибкая штурмовая лестница. Один из наших хватается за ее нижнюю часть и удерживает, пока ведущий десантной партии карабкается на палубу танкера.
Заполненный нефтью танкер может очень низко сидеть в воде, так низко, что, выбрав удачный момент, вы можете ухватиться за поручни и перемахнуть на палубу. Сейчас все не так: ограждение намного выше нашей маленькой лодки. Я не большой любитель высоты; если не думать о том, что я делаю, я чувствую себя комфортнее.
Лестница раскачивается вместе с судном и на ветру; я лезу вверх настолько быстро, насколько могу. Мои мускулы помнят сотни подтягиваний, сделанных мной во время BUD/S. К моменту, когда я достиг палубы, ребята, поднявшиеся первыми, уже направились к мостику и рулевой рубке. Я побежал догонять их.
Внезапно танкер начинает набирать скорость. Капитан, понявший, что его берут на абордаж, направляет судно в иранские воды. Если ему удастся этот маневр, нам придется прыгать за борт – наши приказы недвусмысленно запрещают действия где-либо, помимо международных вод.
Я догнал остальных в тот момент, когда они открывали дверь на мостик. Видимо, в тот же самый момент кто-то из команды судна добежал до двери изнутри и попытался запереть ее. Он оказался либо недостаточно быстрым, либо недостаточно сильным – один из членов абордажной команды отшвырнул его и распахнул дверь. Я вбежал внутрь, держа оружие на изготовку.
Мы провели десятки подобных операций за последние дни, и редко кто мог даже подумать о сопротивлении. Но капитан этого судна был не робкого десятка. Несмотря на то что у него не было оружия, он сдаваться не собирался. Он побежал на меня.
Очень глупо. Я не только был больше его, но ещё на мне и был надет довольно тяжелый бронежилет. Не говоря уже о том, что в руках я держал автомат.
Я взял оружие за ствол и ударил идиота в грудь. Он рухнул как подкошенный. Каким-то образом я поскользнулся и тоже упал. Мой локоть заехал капитану прямо в лицо. Пару раз.
Это отбило у него желание продолжать сопротивление. Я перевернул его и застегнул наручники.
Поиск и досмотр судов – официально называемый VBSS [Visit, board, search, and seizure - посещение, абордаж, обыск и конфискация] – стандартная операция «морских котиков». В то время как «регулярные» ВМС специально обучают моряков делать свою работу в мирной обстановке, мы тренируемся проводить досмотр судов там, где возможно сопротивление. Предвоенной зимой 2002/03 года таким местом был Персидский залив у берегов Ирака. ООН предполагала, что, в нарушение режима международных санкций, миллиарды долларов, полученных от контрабанды нефти и других товаров из Ирака, оседают в карманах Саддама Хусейна и его режима.
Контрабанда принимала различные формы. Вы могли найти нефть в бочках на борту балкера, предназначенного для перевозки пшеницы. Гораздо чаще танкеры везли тысячи и тысячи галлонов нефти сверх квот, разрешенных к экспорту ООН в рамках программы «Нефть в обмен на продовольствие».
Но везли не только нефть. Той зимой нам удалось перехватить контрабандные поставки больших партий фиников. По-видимому, они могли бы получить достойную цену на мировом рынке.
В первые месяцы после нашего прибытия в регион я познакомился с бойцами из подразделения Wojskowa Formacja Specjalna GROM im. Cichociemnych Spadochroniarzy Armii Krajowej – Отряд специального назначения ГРОМ имени бесшумных и невидимых парашютистов Армии Крайовой – более известного как «Гром». Это польский спецназ, имеющий великолепную репутацию в спецоперациях. Они участвовали в высадках на суда вместе с нами.
Обычно мы базировались на крупные суда, которые использовались как мобильный носитель наших лодок. Половина взвода в течение 24 часов должна была отдыхать. Другой половине полагалось ночью выйти в заданный район и лечь в дрейф, ожидая. При известной доле удачи мы могли получить предупреждение по радио от пилота вертолета или капитана дружественного корабля о том, что из Ирака вышло судно, глубоко сидящее в воде. Все, что могло везти груз, должно было быть взято на абордаж и досмотрено, в этом и заключалась наша работа.
Несколько раз мы работали с катерами Mk-V. Mk-V – это судно специальной постройки, которое некоторые сравнивают с торпедными катерами времен Второй мировой войны. Катер выглядит как бронированная гоночная лодка, и ее задача – доставить «котиков» в самое пекло как можно быстрее. Построенный из алюминиевых сплавов, он может перевозить очень серьезные задницы – говорят, его скорость достигает 65 узлов (120 км/ч). Но что нам больше всего нравилось в конструкции этого катера – это то, что гладкая палуба у него расположена за надстройкой. Обычно там находятся две маленькие надувные лодки типа «Зодиак», но, если они по каким-то причинам не используются в операции, туда можно сгрузить целую роту спецназовцев с наших «морен», и они там будут спать, вытянувшись во весь рост, пока не появится очередное судно. Намного удобнее, чем спать, свернувшись калачиком или уткнувшись головой в борт.
Досмотр судов в заливе быстро стал для нас рутиной. За ночь их могли быть десятки. Но самая крупная наша операция была проведена не у берегов Ирака, а в пятистах милях от него, близ африканского побережья.

Скады

Поздней осенью взвод SEAL, базирующийся на Филиппинах, начал слежение за сухогрузом. С этого момента северокорейское судно было под постоянным контролем.
У сухогруза водоизмещёнием 3500 тонн была интересная история транспортировки грузов в Северную Корею и из нее. Ходили слухи, что это судно транспортировало компоненты для производства нервно-паралитических газов. В данном случае, впрочем, по судовым документам генеральным грузом на борту был цемент.
Но на самом-то деле оно перевозило баллистические ракеты SS-1c Scud.
Пока администрация Буша решала, что с ним делать, сухогруз обогнул мыс Горн. Наконец, президент отдал приказ высадиться на северокорейское судно и обыскать его: наша привычная работа.
У нас был взвод SEAL в Джибути – гораздо ближе к цели, нежели находились мы. Но из-за того, что наш взвод находился в прямом подчинении командования ВМС, а ребята из Джибути подчинялись морской пехоте, приказ о проведении досмотра северокорейского судна поступил именно нам.
Можете представить чувства нашего сестринского взвода, когда мы высаживались в Джибути. Мало того, что мы «украли» принадлежащее им по праву задание, так им ещё и пришлось унизительно помогать нам в разгрузке и при подготовке к выходу.
Выйдя из самолета, я увидел приятеля.
«Эй!» – окликнул я его.
«Пошел ты», – ответил он. – «Чего тебе?»
«Да имел я тебя…»

Таков был оказанный нам радушный прием. Не могу его винить; на его месте я бы тоже чувствовал себя оскорбленным. Он и остальные в конце концов подошли к нам; они злились не на нас, их взбесила сама ситуация. Нехотя они помогли нам подготовиться к выполнению задания, а затем погрузиться на транспортный вертолет, который доставил нас на борт десантного вертолетоносца Nassau в Индийском океане.
Вертолетоносцы – это большие боевые корабли, способные перевозить десантные войска и вертолеты, а также самолеты вертикального взлета и посадки Harrier, принадлежащие Корпусу Морской пехоты. Они напоминают старомодные авианосцы с одной большой полетной палубой во всю длину судна. В островной надстройке этих огромных кораблей расположены командные и контрольные пункты, которые используются для планирования действий в ходе десантных операций.
На судно можно высадиться разными способами, в зависимости от условий и поставленной цели. Мы могли бы использовать вертолеты, чтобы попасть на северокорейский сухогруз, но при внимательном изучении его снимков обнаружили, что над верхней палубой натянуто множество проводов. Перед высадкой их следовало убрать, что потребовало бы времени.
Поняв, что применение вертолетов лишает нас фактора внезапности, мы решили использовать наши лодки RHIB. Мы решили попрактиковаться близ Nassau на лодках, которые были доставлены туда ребятами из Special Boat Unit. (Служба Special Boat Unit – это «такси» «морских котиков». Они водят «Морены», Mk-V и другие плавательные средства, доставляющие морской спецназ. Помимо прочего, эти части имеют специальную подготовку и снаряжение, позволяющее осуществлять рейды под огнем, помогая спецназу выходить из трудных положений.)
Сухогруз, тем временем, продолжал двигаться по направлению к нам. У нас все было готово, мы ждали, пока судно окажется в пределах нашей досягаемости. Но, прежде чем погрузиться на лодки, мы получили приказ приостановить операцию: в дело направлялись испанцы. Что?
Испанский фрегат «Наварра» вступил в конфронтацию с северокорейским судном, которое пыталось кого-то одурачить, выйдя в море без флага и с закрытым от посторонних глаз названием на борту. Согласно более поздним сообщениям, испанский спецназ вмешался после того, как сухогруз отказался остановиться. Конечно же они использовали вертолеты и, как мы и думали, потеряли время на расчистку пространства над палубой от проводов. Насколько я слышал, эта задержка дала капитану судна возможность избавиться от компрометирующих документов и других возможных доказательств; возможность, которой, как я думаю, он не преминул воспользоваться.
Очевидно, за кулисами происходило много такого, о чем мы не имели понятия. Да все что угодно.
Наша задача быстро поменялась. Теперь надо было уже не брать судно на абордаж, а высадиться на нем и проверить груз – и обнаружить ракеты «Scud».
Вы, вероятно, думаете, что найти баллистические ракеты проще простого. Но… их нигде не было!
Судно было под завязку набито мешками с цементом, каждый весом 80 фунтов (36 кг). Там их, должно быть, были сотни тысяч.
Было только одно место, где можно спрятать ракеты «Scud». И мы начали таскать цемент. Мешок за мешком. Эта работа продолжалась двадцать четыре часа. Никакого сна, только таскать мешки с цементом. Лично я перенес тысячи. Это было ужасно. Я весь покрылся пылью. Бог знает, как выглядели мои легкие. В конце концов под мешками мы обнаружили контейнеры. Пришло время для факелов и пил.
Я орудовал отрезной пилой. Это электроинструмент, по внешнему виду похожий на пилу с цепью, но режет она при помощи большого отрезного круга в передней части. Она разрежет что угодно, включая контейнеры с ракетами «Scud».
15 ракет лежали под мешками с цементом. Я никогда прежде не видел «Scud» с близкого расстояния, и, честно скажу, выглядели они впечатляюще. Мы сфотографировали их, а потом появились саперы из службы обезвреживания неразорвавшихся боеприпасов, чтобы убедиться, что ракеты не представляют опасности.
К этому времени весь взвод был полностью покрыт слоем цементной пыли. Несколько парней прыгнули за борт, чтобы смыть ее. Но я с ними не пошел. Учитывая мои, скажем так, непростые погружения в прошлом, вряд ли у меня был хоть какой-нибудь шанс. Столько цемента… Кто, черт возьми, знает, что произойдет, когда он намокнет?
Мы передали судно морпехам и вернулись на борт «Нассау». Там мы получили сообщение от командования, что нас незамедлительно вернут в Кувейт «тем же самым способом, которым доставили в район операции».
Конечно, это была наглая ложь. Мы оставались на борту «Nassau» ещё целых 2 недели. По каким-то причинам ВМС не могли освободить один из бесчисленных вертолетов, которыми была уставлена палуба корабля, чтобы доставить нас в Джибути. Так что мы коротали время, играя в видеоигры и тягая железо в спортзале. Ну и отсыпались, конечно.
К несчастью, оказалось, что единственная видеоигра, которая была у нас с собой, это Madden Football. Я стал очень неплохим игроком. Надо сказать, что до того момента видеоиграми я почти не интересовался. Теперь я в них эксперт. Особенно в Madden. Похоже, именно там меня зацепило. Думаю, моя жена до сих пор проклинает те 2 недели на «Nassau».
Примечание по поводу «Scud»: ракеты везли в Йемен. Ну, или, по крайней мере, Йемен так заявил. Ходили слухи о том, что это была часть сложной сделки с Ливией, включая выплаты Саддаму Хусейну в изгнании, но правда это или нет – не имею понятия. В любом случае ракетам позволили прибыть в Йемен, Саддам остался в Ираке, а мы вернулись в Кувейт готовиться к войне.

Рождество

В том декабре я впервые встречал Рождество не в кругу семьи, и чувствовал по этому поводу легкую депрессию. Этот день был такой же, как остальные, ничего запоминающегося, никаких торжеств.
Хотя я помню, какие подарки мне на то Рождество прислала родня Таи: радиоуправляемые «Хаммеры».
Это были маленькие игрушки с дистанционным управлением, на которых можно было устраивать гонки. Некоторые из иракцев, работавших на базе, вероятно, никогда ничего подобного раньше не видели. Я направлял машинку в их сторону, и они с воплями разбегались. Не знаю, быть может, они думали, что это такая управляемая бомба? Их истошные крики в сочетании со стремительным бегом в противоположном направлении заставили меня повторить эксперимент. Дешевые развлечения бесценны в Ираке.
Некоторые из тех, кто работал на нас, точно не были лучшими из лучших. Не все они особенно любили американцев.
Одного из иракцев поймали, когда он мастурбировал в нашу пищу. Его моментально выдворили с базы. Командир базы понимал, что как только кто-нибудь из солдат об этом узнает, иракца, вероятно, попытаются убить.
В Ираке у нас было 2 разных лагеря: Али Аль-Салем и Доха. Наши объекты в обоих лагерях были самыми простыми.
Доха – большая американская база, сыгравшая важнейшую роль как в первой, так и, позже, во второй кампании в Заливе.
Нам дали там склад и каркасное жилье, сооруженное с помощью инженеров ВМС (их называют «морские пчелки» – Seabees). Мы и впредь будем полагаться на помощь «пчелок».
Али аль-Салем был ещё примитивнее. Там мы располагали палаткой и несколькими стеллажами. Так вот, об этом. Я полагаю, что такой силе, как SEAL, достаточно малого.
В Кувейте я впервые в жизни увидел песчаную бурю. День внезапно превратился в ночь. Вихри песка были повсюду. С большого расстояния это выглядит как огромное коричневое облако, надвигающееся на вас. Потом внезапно все чернеет, как будто вы оказались в огромной вращающейся шахте или полощетесь в гигантской стиральной машине, которая использует песок вместо воды.
Я помню, что я находился в самолетном ангаре, и, хотя двери были плотно закрыты, количество песка в воздухе было просто невероятным. Песок был настолько мелким, что если бы он попал в глаза, вы бы ни за что не смогли извлечь его оттуда. Мы быстро научились надевать защитные очки; солнечные в такой ситуации ничем помочь не могут.

Пулеметчик

Поскольку я все ещё считался «молодым», я был взводным пулеметчиком.
Возможно, вы знаете, что в США на вооружении уже много десятилетий состоит единый пулемет М60 с ленточным питанием (или попросту «60»), Он существует в большом количестве вариантов.
М60 был разработан в 1950-х годах. Он имеет калибр 7,62 мм; его конструкция настолько универсальна, что допускает использование в качестве спаренного пулемета в бронетехнике и на вертолетах, а также в качестве легкого носимого оружия уровня отделения. Этот пулемет был на вьетнамской войне, где ворчуны прозвали его «свиньей», и иногда проклинали, схватившись случайно за раскаленный ствол, для замены которого после нескольких сотен выстрелов требовалось надевать асбестовые перчатки (что не слишком-то удобно в бою).
За прошедшие годы ВМС вносили усовершенствования в конструкцию М60, и он по-прежнему остается мощным оружием. Последняя его версия так далеко ушла от прототипа, что даже получила новые обозначения: во флоте она называется Mk-43 Mod О (некоторые доказывают, что это совершенно отдельное оружие; я не собираюсь вмешиваться в эту полемику). Он относительно легкий (весит примерно двадцать три фунта) и имеет относительно короткий ствол. Mk-43 снабжен системой рейлингов, позволяющей крепить оптический прицел и иное снаряжение.
На вооружении также состоят М-240, М-249, и Мк-46, представляющий собой вариант М-249.
В нашем взводе любые ручные пулеметы принято было называть «шестидесятыми», даже если в действительности это была какая-то другая модель, например Мк-48. В Ираке мы чаще использовали именно Мк-48, но пусть они все равно будут «шестидесятыми», за исключением тех случаев, когда указание конкретной модели пулемета имеет принципиальное значение. Любителей точности отсылаю разбираться с мелким шрифтом.
Прилипшее к пулемету прозвище «Свинья» по-прежнему в ходу, и пулеметчиков часто называют так же, с разными вариациями; в нашем взводе «Свином» звали моего друга Боба.
Меня так никогда не называли. У меня был другой позывной – «Текс». Из всех вариантов прозвищ это наиболее социально приемлемое.
Когда война стала неизбежной, мы начали патрулирование границ Кувейта, чтобы не дать иракцам упредить нас. Мы также начали отрабатывать свою роль в предстоящих сражениях.
Это означало проводить больше времени за рулем DPV, также известных как «багги котиков».
DPV (Desert Patrol Vehicles – пустынные патрульные машины) с расстояния выглядят исключительно круто, и они намного лучше оснащены, чем средний броневик. На каждой такой машине спереди установлен крупнокалиберный пулемет и гранатомет Мк-19, а также М60 на корме. Помимо этого, имеется пусковая установка ПТУР LAW (это ракеты, являющиеся духовными наследниками базуки и панцерфауста времен Второй мировой войны). Ракеты установлены в специальных кронштейнах на трубчатой верхней раме. Крутости добавляет спутниковая антенна, установленная на самой верхней точке машины, рядом с которой радиоантенна типа «ослиный член».
Практически на каждой фотографии DPV изображена машина с торчащими во все стороны стволами, мчащаяся между дюнами в манере, напоминающей езду на заднем колесе мотоцикла. Чрезвычайно задорные картинки. К сожалению, это только картинки. Не реальность.
Насколько я понимаю, конструкция DPV происходит от машин, участвующих в гонках-баха32. «Раздетые», они, несомненно, напоминают свои прототипы. Проблема в том, что мы не водим машины раздетыми. Вся артиллерия, которую мы на них возим, добавляет весьма существенный вес. Кроме того, не забудьте прибавить наши рюкзаки, запас питания и воды для выживания в пустыне в течение нескольких дней. Канистры с горючим. Я уже не говорю о 3 полностью экипированных «морских котиках» – водитель, навигатор и пулеметчик.
И, в нашем случае, сзади развевается флаг Texas. И я, и мой шеф – из Texas, что сделало этот атрибут обязательным.
Нагрузка для такого автомобиля очень большая. На DPV используется маленький двигатель Volkswagen, который, по моему мнению, просто кусок утиля. Он, возможно, отлично подходит для дорожной машины или для дюнной багги, которой не нужно воевать. Но если вы берете DPV на два или три дня, то по возвращении почти всегда столько же времени ее приходится ремонтировать. Неизбежно выходят из строя какие-то подшипники или втулки. Обслуживание мы должны проводить сами. К счастью, в нашем взводе был штатный сертифицированный техник, в задачу которого входило поддержание боеспособности машин.
Но самый большой недостаток этих аппаратов заключается в том, что они имеют привод только на одну ось. Если почва была хоть немного мягкой, это становилось проблемой. Пока DPV движется, все о’кей, но стоит остановиться, – и начинаются проблемы. Мы только и делали, что откапывали их из песка в Кувейте.
Впрочем, если DPV находились в рабочем состоянии, это был взрыв. Будучи стрелком, я забирался на сиденье позади водителя и навигатора, сидевших передо мной бок о бок. Надев тактические баллистические очки33, я пристегивался пятиточечным ремнем и старался крепко держаться во время езды по пустыне. Мы разгонялись до 70 миль в час (113 км/ч). Я выпускал несколько очередей из крупнокалиберного пулемета, затем дергал рычаг у сиденья, и поворачивался спиной против движения к пулемету М60, делая ещё несколько выстрелов. Если мы имитировали атаку с бокового ракурса, я мог взять автомат М-4, и вести огонь в этом направлении.
Стрельба из крупнокалиберного пулемета – настоящее удовольствие!
Процесс наведения на цель этой штуковины, когда машину непрерывно швыряет вверх и вниз на барханах – это вообще нечто. Вы можете водить стволом вверх и вниз, пытаясь удерживать линию стрельбы на цели, но точного прицеливания добиться невозможно – в лучшем случае вы можете полагаться на скорострельность и мощь огня, рассчитывая, что этого хватит, чтобы устроить врагу ад.
Помимо 4 трехместных DPV, мы располагали 2 шестиместными. 6-местная машина лишена всяческих наворотов – 3 ряда по 2 места, и только один «шестидесятый» впереди. Мы использовали эту модификацию в качестве боевой командно-штабной машины. Очень скучно. Это все равно как ездить в фургоне с мамой, в то время как у папы есть спортивный автомобиль.
Наши тренировки продолжались несколько недель. Мы много упражнялись в ориентировании на местности, сооружали скрытые наблюдательные пункты, а также производили разведку и наблюдение вдоль границы. Мы окапывались, накрывали машины маскировочной сетью, и пытались сделать их невидимыми посреди пустыни. Задача не из легких: как правило, в результате наши DPV выглядели как DPV, пытающиеся стать невидимыми среди пустыни. Мы также практиковались в выгрузке DPV из вертолетов, сидя в машинах в момент касания земли: родео на колесах.
Январь подходил к концу, и мы начали беспокоиться. Но не о том, что война вот-вот начнется, а о том, что это случится без нас. Обычная продолжительность командировки в SEAL составляла тогда 6 месяцев. Мы выгрузились в сентябре, и через несколько недель должны были возвращаться обратно в Штаты.
Я хотел сражаться. Я хотел делать то, для чего столько тренировался. Американские налогоплательщики вложили немало денег в мою подготовку. Я хотел защищать интересы моей страны, исполнять свой долг, делать свою работу. Кроме того, я хотел испытать острые ощущения от битвы.
Тая смотрела на вещи совсем иначе.

Тая:
Я была в ужасе все то время, пока шла подготовка к войне. Даже несмотря на то что официально война ещё не началась, я знала, что они участвуют в опасных операциях. Когда «морские котики» работают, риск присутствует постоянно. Крис пытался успокоить меня, говоря, что никакой опасности нет, но меня не так-то просто обмануть, и я умею читать между строк. Мое беспокойство проявлялось по-разному. Я стала нервной. Мне стали мерещиться разные вещи, которых не было в действительности. Я не могла спать при выключенном свете; по вечерам я читала до тех пор, пока мои глаза не смыкались сами собой. Я делала все, чтобы не оставаться одной и чтобы у меня не было времени на раздумья.
Крис дважды мне звонил, чтобы рассказать о вертолетных авариях, в которые он попадал. Обе они были совершенно незначительными, но он опасался, что об этих инцидентах станет известно, и я буду волноваться за него.
«Я просто хочу, чтобы ты знала, на случай, если это передавали в новостях, – говорил он, – что вертолет лишь слегка поврежден, а я в полном порядке».
Однажды он сказал мне, что должен вылететь на вертолете для отработки очередного упражнения. На следующее утро я включила телевизор, и узнала, что у границы Ирака разбился транспортный вертолет, и все, кто был на борту, погибли. Ведущий сообщил, что машина перевозила солдат спецназа.
Среди военных «спецназом» принято называть армейский спецназ, то есть «зеленых беретов», но ведущие новостей часто используют этот термин в отношении «морских котиков». Я тут же сопоставила факты.
В этот день он не позвонил, хотя и обещал. Я сказала себе: «Не паникуй! Это не про него».
Я погрузилась в работу. Вечером звонка по-прежнему не было, я почувствовала, что нервничаю все сильнее… Потом я немного испугалась. Я не могла заснуть, хотя устала от работы и борьбы с готовыми прорваться сквозь притворное спокойствие рыданиями.
Около часа ночи я поняла, что больше не выдержу. В этот момент зазвонил телефон. Я бросилась к нему.
«Привет, детка», – сказал он, веселый, как обычно. Я начала реветь.
Крис спрашивал, что стряслось. А я не могла перестать плакать, чтобы объяснить. Мой страх и облегчение изливались в виде неразборчивых всхлипов.
После этого я поклялась больше никогда не смотреть новости.

Глава 4. Пять минут жизни

Дюнные багги и грязь несовместимы

Полностью снаряженный и пристегнутый ремнями, я сидел в вибрирующем кресле стрелка «пустынной патрульной машины». Было 20 марта 2003 года, вскоре после полуночи, и мы летели на транспортном вертолете МН-53 ВВС США, только что оторвавшемся от взлетно-посадочной полосы кувейтского аэродрома. Наша багги находилась в грузовом отсеке гигантского вертолета, и мы направлялись для выполнения миссии, которую мы столько репетировали в последние несколько недель. Ожидание подходило к концу. Операция «Свободу Ираку» началась. Моя война, наконец, пришла.
Я был весь в поту, и не только от возбуждения. Поскольку мы не знали, какие козыри в рукаве у Саддама, нам приказали надеть костюмы химической защиты (их ещё называют «скафандрами»). Костюмы защищают от отравляющих газов, но в них примерно так же удобно, как в резиновых пижамах, а противогаз, который полагается носить вместе с химзащитой, вдвое противнее.
«Мокрые ноги!» – услышал я в наушниках. [Код, что полет идет над водой]
Я проверил оружие. Все было в порядке, включая крупнокалиберный пулемет. От меня требовалось лишь оттянуть зарядную рукоятку и подать ленту.
Машина была повернута передней частью к хвосту вертолета. Грузовая рампа была поднята не до конца, и я видел над ней кусочек ночного неба. Внезапно из черного оно стало красным – иракцы включили радары ПВО и привели в действие зенитные вооружения, которых у них не было (по данным нашей разведки). Пилоты вертолета были вынуждены начать отстрел дипольных отражателей и инфракрасных ловушек.
Затем появились трассеры, очереди пуль, проносящихся по узкому черному прямоугольнику.
Вот проклятье, подумал я. Этак нас могут сбить прежде, чем мы успеем дать кому-нибудь прикурить. Каким-то образом иракцы умудрились по нам не попасть. Вертолет продолжал движение.
«Сухие ноги», – произнес голос в наушниках. Мы были над сушей.
Ад вырвался на свободу. Мы входили в отряд, которому была поставлена задача помешать иракцам взорвать нефтяные сооружения или поджечь их, как было в 1991 году во время операции «Буря в пустыне». Бойцы спецназа из SEAL и отряда «Гром» высадились на нефтяных и газовых платформах в Персидском заливе, а также на береговых нефтеперегонных сооружениях и портовых терминалах.
12 «котиков» получили приказ предотвратить разрушение объектов на нефтяных объектах полуострова аль-Фао. Несколько минут спустя этот приказ превратился в море огня, и к тому моменту, когда вертолет коснулся земли, мы были по уши в дерьме.
Рампа откинулась, и наш водитель нажал на газ. Я дослал патрон, будучи готовым открыть огонь сразу, как только мы окажемся на земле. DPV скатилась на мягкий грунт и… увязла. Сукина дочь!
Водитель лихорадочно переключал передачи и насиловал двигатель, пытаясь вытащить машину. Нам ещё повезло: мы по крайней мере выехали из вертолета. Ещё одна патрульная машина застряла ровно на середине рампы. Вертолетчик отчаянно пытался стряхнуть оттуда багги, дергая винтокрылую машину вверх и вниз – пилоты очень не любят, когда по ним стреляют.
К этому моменту я уже слышал радиообмен экипажей DPV. Почти все застряли в пропитанном нефтью песке. Прикомандированная к нам офицер разведки обещала, что грунт в месте высадки будет твердым. Конечно, ещё, по ее словам, у иракцев не было средств ПВО. Да, не зря говорят, что военная разведка – это оксюморон.
«Мы застряли!» – сообщил наш шеф.
«Ага, мы тоже застряли», – послышался голос лейтенанта.
«И мы застряли», – добавил кто-то ещё.
«Дьявол, надо выбираться отсюда».
«Покинуть машину и занять позиции!» – приказал шеф.

Я отстегнул ремни, схватил «шестидесятый», взвалил его на плечо и потащил к ограде нефтяного комплекса. Нам следовало обеспечить безопасность ворот, и то обстоятельство, что нам теперь не на чем было ездить, не означало, что наша задача не должна быть выполнена.
Я нашел кучу щебня в виду ворот и установил на ней пулемет. У парня рядом со мной был гранатомет «Carl Gustaf» – безоткатное орудие, которое с одного чертова выстрела может уничтожить танк или сделать огромную дыру в здании. Никто и ничто не могло пройти через ворота, не согласовав этот вопрос с нами.
Иракцы организовали оборонительный периметр вокруг нефтяных установок. Их единственная проблема заключалась в том, что мы приземлились внутри, иными словами, – позади их позиций.
Им это не сильно понравилось. Они развернулись и начали по нам стрелять.
Как только я понял, что опасности химической атаки нет, я сбросил противогаз и начал отстреливаться из «шестидесятого». У меня было много целей. Даже слишком много. Противник многократно превосходил нас численно. Но это не представляло реальной проблемы, поскольку мы сразу запросили помощь с воздуха. Через несколько минут над нашими головами появились все возможные типы самолетов авиационной поддержки: F/A-18 Hornet, F-16, A-10 Thunderbolt, и даже AC-130 Spectre.
Особенно впечатляюще работали штурмовики А-10 военно-воздушных сил, известные как «Бородавочники»42. Они летают довольно медленно, но именно так и задумано. Эти самолеты сконструированы так, чтобы с небольшой высоты и на умеренной скорости обрушивать на наземные цели настоящий шквал огня. Помимо бомб и ракет, они располагают 30-мм скорострельной шестиствольной пушкой, работающей по принципу пулемета Гатлинга. Эти «гатлинги» устроили иракцам в ночь вторжения настоящий ад. Иракцы пытались перебросить к месту нашего боя бронетехнику из города, но им даже близко не удалось подойти. В какой-то момент арабы поняли, что их вздрючили, и начали разбегаться.
Это была большая ошибка. Так они просто стали лучше видны с воздуха. Самолеты продолжали прибывать, и каждому находилась цель. Иракцев умножали на ноль. Ты слышал выстрелы в воздухе за спиной – тра-та-та-та, – затем эхо – ра-ра-ра-ра, и почти сразу после этого взрывы и другой грохот, производимый попадающими в цель снарядами.
Мать твою, подумал я про себя, вот здорово. Мне, черт возьми, это нравилось. Этот адреналин и возбуждение мне чертовски по душе.

Химическая тревога

Британцы прибыли в первой половине дня. К тому моменту бой уже закончился. Конечно, мы не могли удержаться, чтобы не подколоть их.
«Добро пожаловать. Сражение окончено», – сообщили мы. – «Здесь безопасно».
Сомневаюсь, что они поняли юмор, разговаривать было довольно трудно. Англичане очень смешно говорят по-английски. Совершенно обессиленные, мы через ворота прошли внутрь нефтяного комплекса к зданию, которое было полностью разрушено во время недавнего боя. Мы устроились в руинах между груд мусора и заснули.
Через несколько часов я поднялся. Большинство парней из моей роты тоже были на ногах. Мы вышли наружу и начали проверку периметра нефтяных полей. Во время этой процедуры мы обнаружили некоторые из якобы отсутствующих у иракцев средств ПВО. Но данные разведки не нуждались в обновлении – эти средства ПВО были уже не в той форме, чтобы кого-то побеспокоить.
Повсюду лежали мертвые тела. Мы видели одного парня, которому в буквальном смысле слова оторвало задницу. Он истек кровью до смерти, но перед этим сделал все возможное, чтобы уползти от самолетов. В грязи остался кровавый след.
Пока мы занимались этим осмотром, я заметил вдалеке пикап. Он двигался по дороге и остановился менее чем в миле от нас.
Белые гражданские пикапы использовались иракцами в военных целях на протяжении всей кампании. Чаще всего это были версии Toyota Hilux, компактного пикапа, существующего во множестве вариантов. (В Соединенных Штатах Hilux часто называют SR5; эта модель в Америке давно уже не продается, но в других странах она довольно популярна.) Не вполне понимая, что происходит, мы уставились на грузовичок, пока не услышали странный звук.
Что-то шлепнулось в нескольких метрах от нас. Иракцы обстреляли нас из миномета, установленного в кузове пикапа. Мина, не причинив нам вреда, утонула в пропитанной нефтью грязи.
«Хорошо, что она не взорвалась», – сказал кто-то. – «Мы были бы мертвы».

Белый дымок начал куриться над тем местом, где мина ушла в грязь.
«Газы!» – закричал кто-то.
Мы со всех ног рванули обратно к воротам. Но ещё до того, как нам удалось их достичь, английский часовой захлопнул створки и отказался их открывать.
«Вы не можете войти», – прокричал один из них. – «Вы были в зоне химического поражения!».

В то время как вертолеты «Cobra» Корпуса морской пехоты пролетали над нашими головами, чтобы позаботиться о грузовичке с минометом, мы пытались определить, умираем ли мы или же ещё нет.
Когда спустя несколько минут мы обнаружили, что все ещё дышим, был сделан вывод о том, что дым на месте падения мины представлял собой… просто дым. Или, может быть, пар, шедший от грязи. Или что-то ещё. Что-то шипело в песке, но не взорвалось, и газа тоже не было.
Какое облегчение.

Шатт-эль-Араб

Когда на полуострове аль-Фао операция была закончена, мы вытащили два из наших DPV и выехали на дорогу, ведущую на север к реке Шатт-эль-Араб. Эта река, впадающая в Персидский залив, разделяет Иран и Ирак. Мы должны были предотвратить возможные атаки террористов-самоубийц на катерах и спуск по реке плавающих мин. Мы обнаружили старую погранзаставу, брошенную иракцами, и устроили в ней наблюдательный пост.
Наши правила ведения войны были очень просты: если ты видишь кого-то в возрасте от 16 до 65, и это мужчина, стреляй в него. Убивай каждого мужчину, которого видишь.
Конечно, никто не объявлял нам об этом официально, но идея была именно такая. Но сейчас, когда перед нами был Иран, мы получили четкий приказ не открывать огня, по крайней мере, в сторону Ирана.
Каждый вечер нас будут обстреливать с другого берега реки. При этом мы не сможем открыть огонь, не запросив разрешения вышестоящего начальства. Ответ всегда будет четким: «НЕТ!». Очень громко и ясно.
Оглядываясь назад, я понимаю, что это было очень разумно. Самым тяжелым нашим вооружением были два «шестидесятых» и «Carl Gustaf». У иранцев была многочисленная артиллерия и хорошо пристрелянные ориентиры. Им ничего не стоило расстрелять нас. Фактически им только того и надо было, что втянуть нас в перестрелку, после чего они могли бы нас убить.
Впрочем, тогда нас это ужасно злило. Кто-то по тебе стреляет, а ты не можешь выстрелить в ответ.
После воодушевляющего начала войны мы заскучали. Мы просто сидели на месте и ничего не делали. У одного из наших парней была видеокамера, и мы занимались тем, что хохмили и записывали это. Больше заняться было нечем. Мы собрали брошенное иракцами оружие и боеприпасы в большую кучу, чтобы взорвать. Иракцы не посылали лодки в нашу сторону, а иранцы делали по одному выстрелу и ждали ответной реакции. Чуть ли не самым интересным развлечением у нас было пробраться в воду и помочиться в сторону Ирана.
В течение нескольких недель мы по очереди дежурили на посту: двое несут вахту, четверо отдыхают, контролируя радиоэфир и наблюдая за рекой. В конце концов нам на смену прислали других «котиков», а нас отослали обратно в Кувейт.

Бег к Багдаду

К тому моменту начался так называемый «бег к Багдаду». Части американских войск и их союзников потоком хлынули через границу, непрерывно продвигаясь вперед.
Несколько дней мы провели на базе в Кувейте в ожидании дальнейших приказов. Это было даже хуже, чем торчание на границе. Мы рвались в бой. Вокруг было огромное число заданий, которые мы могли бы выполнить – ликвидация «несуществующих» систем ПВО, к примеру, – но командование, казалось, не желало нас использовать.
Нашу командировку продлили, так что мы смогли принять участие в начале иракской кампании. Но теперь появились слухи, что нас возвращают в Штаты, а наше место займут «котики» из Пятого отряда. Никто не хотел покидать Ирак именно теперь, когда, наконец, дошло до настоящего дела. Наш дух был подорван. Мы все озлобились.
В довершение всего иракцы прямо перед началом наземной операции запустили несколько «Скадов». Большую часть сбили зенитно-ракетные комплексы «Patriot», но одна ракета достигла цели. Знаете ли вы, что она попала в то самое кафе Starbucks, где мы частенько «зависали» во время предвоенных тренировок?
Какая низость – атаковать ракетами кафе! Впрочем, могло ведь быть и хуже. Иракская ракета запросто могла попасть в закусочную Dunkin Donuts.
Вся штука была в том, что президент Буш только-только объявил войну, когда ракета разнесла кафе. Вы можете сколь угодно парить мозги ООН, если пожелаете, но когда вы нарушаете право людей на получение напитков с кофеином, за это придется платить.
Мы оставались на базе 3 или 4 дня, непрерывно ворча и пребывая в самом поганом расположении духа. Затем, наконец, нас прикомандировали к морской пехоте, наступавшей в направлении Насирии. Мы вернулись на войну.

Близ Насирии

Насирия – город на берегу реки Евфрат в Южном Ираке, примерно в 125 милях (200 км) к северо-западу от Кувейта. Сам город был взят морской пехотой ещё 31 марта, но боевые действия в его окрестностях продолжались ещё довольно долго, поскольку небольшие группы иракских солдат и фидаинов продолжали сопротивление и нападения на американцев. Именно близ Насирии в первые дни иракской кампании попала в плен Джессика Линч [Jessica Dawn Lynch — бывший рядовой первого класса Квартирмейстерского корпуса Армии США. [23 марта 2003 года была ранена и пленена иракскими войсками, находилась в плену до 1 апреля 2003 года, когда была освобождена в ходе операции американского спецназа].
Некоторые историки считают, что сопротивление, оказанное морским пехотинцам в этом районе, было самым ожесточенным за всю войну, и сравнивают эти бои с кровопролитными боями, происходившими во Вьетнаме и, позднее, в эль-Фаллудже. Помимо собственно города, морская пехота заняла аэродром Джалиба, несколько мостов через Евфрат, дороги и пригороды, взятие которых было необходимо для обеспечения безопасного пути в Багдад на ранних стадиях развития кампании. Уже тогда они начали встречать фанатичное сопротивление, которое стало типичным после падения Багдада.
Мы играли в этих событиях очень небольшую роль. Нам пришлось поучаствовать в нескольких сражениях, но основную их тяжесть вынесли на себе морские пехотинцы. Я не могу рассказывать об этих событиях, потому что это то же самое, как описывать пейзаж, глядя через соломинку.
Если вам приходится иметь дело с армейскими частями и Корпусом морской пехоты, вы сразу чувствуете разницу. Армейцы – серьезные ребята, но их боевые качества сильно зависят от конкретной воинской части. Некоторые подразделения превосходны, в них служат отважные первоклассные солдаты. Есть абсолютно ужасные; большинство где-то посередине.
По своему опыту скажу, что морские пехотинцы все хороши, без оговорок. Они готовы сражаться не на жизнь, а на смерть. Каждый из них мечтает оказаться в бою и убивать врагов. Это действительно крутые парни.
Нас выбросили в пустыне глубокой ночью. С рампы транспортного вертолета съехали 2 трехместных DPV. На сей раз почва оказалась достаточно твердой для того, чтобы никто не увяз.
Мы были в тылу наступающих американских частей, никакого противника поблизости не было. Мы двинулись через пустыню и ехали до тех пор, пока не добрались до базового лагеря войск США. Отдохнув несколько часов, мы отправились на разведку в интересах продвигающихся вперед частей Корпуса морской пехоты.
Пустыня вовсе не была безлюдной. Хотя дикие места занимают большие пространства, тут и там разбросаны городки и маленькие селения. Города мы старались обходить, ограничиваясь наблюдением с большой дистанции. Наша работа заключалась в том, чтобы определить дислокацию вражеских опорных пунктов и радировать об этом командованию морпехов, чтобы те могли определить, следует ли атаковать их или же обойти. Поэтому мы часто останавливались на гребнях холмов для внимательного изучения окрестностей.
За весь день случился только один примечательный контакт. Мы вышли на окраину города. Видимо, мы чересчур приблизились, потому что попали под обстрел. Я ответил очередью из крупнокалиберного пулемета, а затем, когда мы развернулись, чтобы унести свои задницы, добавил из «шестидесятого».
В тот день мы проехали сотни миль. В конце дня мы прилегли ненадолго отдохнуть, и снова тронулись, едва настала ночь. Когда по нам начали стрелять, пришел новый приказ. Командующий операцией отзывал нас назад и выслал за нами вертолет.
Вы, вероятно, полагаете, что нам как раз и нужно было вызвать на себя огонь противника, чтобы выявить его огневые точки. Возможно, вы думаете, что раз мы приблизились к противнику настолько близко, что он начал стрелять, значит, нам удалось обнаружить значительные вражеские силы. Не исключено, что вы считаете наши действия правильными.
Может, и так. Но наш командир считал иначе. Он хотел, чтобы мы оставались необнаруженными. Он не хотел никаких потерь, даже несмотря на то, что их ценой мы бы успешно выполнили задачу. И я должен отметить, что, несмотря на обстрел, мы не потеряли ни одного человека.
Мы очень разозлились. Мы целую неделю ждали этой разведки. У нас было полно горючего, воды, еды, и мы точно знали, где и как пополнить запасы в случае необходимости. Черт, да мы могли доехать до самого Багдада, который все ещё оставался в руках иракцев. Удрученные, мы вернулись на базу.
Это не было концом войны для нас, но это был плохой знак относительно того, что ждет нас впереди.
Вы должны понять: ни один «морской котик» умирать не хочет. Смысл войны, как сказал Паттон, не в том, чтобы умереть за свою родину, а в том, чтобы сукин сын с той стороны умер за свою. Но ещё мы хотим сражаться.
Отчасти это личное. Примерно как у спортсменов: спортсмен хочет участвовать в большой игре, хочет состязаться на площадке или на ринге. Отчасти (по большей части, я считаю) это патриотизм.
Это одна из тех вещёй, которые невозможно объяснить словами. Но, может быть, это поможет меня понять.
Вскоре после описанных выше событий мы оказались участниками изматывающего огневого боя. Десятеро наших провели почти 48 часов на третьем этаже старого заброшенного кирпичного здания, не снимая индивидуальной бронезащиты в более чем стоградусную жару. Пули влетали практически непрерывно, разбивая стены вокруг нас. Небольшие перерывы мы делали только, чтобы перезарядить оружие.
Наконец, когда взошло солнце, звуки стрельбы и ударов пуль о кирпич прекратились. Бой закончился. Стало устрашающе тихо.
Когда на выручку к нам пришли морские пехотинцы, их взору открылась следующая картина: все десятеро лежали, привалившись к стенам, или прямо на полу. Некоторые перевязывали раны, другие просто «впитывали» ситуацию.
Один из морпехов снаружи здания водрузил над позицией американский флаг. Кто-то играл национальный гимн – понятия не имею, откуда взялась музыка – но это было так символично и так глубоко запало в душу, что осталось навсегда одним из самых сильных моих воспоминаний.
Все бойцы встали, подошли к окнам и отдали честь. Слова гимна эхом звучали в каждом из нас, в то время как мы смотрели на звездно-полосатый флаг, развевающийся в буквальном смысле слова в первых солнечных лучах. Напоминание о том, за что мы сражаемся, прибавило слезы к струйкам лившегося с нас пота и крови.
Я в буквальном смысле слова жил в «стране свободы» и «доме храбрецов». Это не пустые слова для меня. Я чувствую это в моем сердце. Я чувствую это в моей груди. Даже если гимн исполняется во время спортивных соревнований, а кто-то болтает, или не снимает головной убор, меня это злит. Я не один, чтобы молчать об этом, во всяком случае.
Для меня и для других «морских котиков», с которыми я был, необходимость находиться в самой гуще боя естественным образом проистекала из патриотизма. Как часть, подобная нашей, может сражаться, во многом зависит от командования, в том числе от непосредственного руководителя операции. Офицеры SEAL очень разные. Есть хорошие, есть плохие. А некоторые просто котята.
Да, они могут быть суровыми с виду, но для того чтобы быть хорошим лидером, нужно нечто большее. Методы, которые использует лидер, цели, которые он ставит – все это определяет крепость духа его подчиненных.
Наше верховное командование хотело обеспечить стопроцентный успех при нулевых потерях. Звучит восхитительно – кто не хочет достичь успеха и кто хочет испытывать боль? Но с войной это несовместимо и нереально. Если ваша цель – стопроцентный успех при нулевых потерях, вам придется ограничиться очень небольшим числом проводимых операций. Вы не должны идти ни на какой риск.
В идеале, мы могли бы полностью взять на себя решение всех снайперских и разведывательных задач близ Насирии. Мы могли бы играть намного более заметную роль в машине морской пехоты. Мы могли бы спасти чьи-то жизни.
Мы хотели бы выходить ночью перед тем, как морские пехотинцы должны занять очередной город или поселок, и устраивать разведку боем, ослабляя оборону, выявляя огневые точки и уничтожая столько плохих парней, сколько сможем. Мы провели несколько подобных операций, но намного меньше, чем было в наших силах.

Зло

Я почти ничего не знал об исламе. Я воспитывался как христианин, и я слышал о вековых религиозных конфликтах. Я знал о крестоносцах, и я знал о том, что здесь испокон века была вражда и войны.
Но я также знал, что христианство сильно изменилось со времен Средневековья. Мы не убиваем людей просто за то, что они молятся другим богам.
После того как армия Саддама разбежалась или была разбита, нам пришлось воевать в Ираке с религиозными фанатиками. Они ненавидели нас за то, что мы не были мусульманами. Они хотели убить нас, невзирая на то, что мы просто пришли свергнуть их диктатора, лишь за то, что у нас иная вера.
Разве не религия должна учить терпимости?
Говорят, что врага следует держать на расстоянии, чтобы убить его. Если это правда, то в Ираке инсургенты сильно облегчают нам задачу.
Фанатики, с которыми мы воюем, ничему не придают ценности, кроме своей извращенной интерпретации религии. Чаще всего они просто заявляют о том, как важна для них религия (в большинстве своем они даже не молятся). Очень многие принимают наркотики, чтобы придать себе смелости идти в бой.
Многие повстанцы были трусливы. Многие из них принимают наркотики, которые поддерживают их мужество. Без этих препаратов, сами по себе, они ничего не представляют. У меня есть видеосъемки, на которых в доме засняты отец и дочь, находящиеся в розыске. Они были внизу, под лестницей. По какой-то причине наверху взорвалась светошумовая граната.
На записи видно, как отец прячется за спиной своей дочери, боясь, что его убьют; он готов принести в жертву своего ребенка.

Скрытые тела

Возможно, они были трусливы, но повстанцы определенно убивали людей. Инсургенты не утруждали себя рассуждениями о правилах ведения войны или опасениями насчет военного суда. Если это сулило им какую-то выгоду, они готовы были убить любого иностранца, и неважно, солдат это или гражданский.
Как-то нас отправили осмотреть одно здание, где, по слухам, содержались пленные американцы. В доме мы никого не нашли. Но в подвале сразу бросились в глаза свежие следы. Поэтому мы установили освещёние и начали копать.
Довольно скоро я наткнулся на ногу в брюках, затем появилось и все тело, свежезахороненное. Американский солдат. Сухопутные войска.
Рядом с ним был ещё один. Затем ещё, на сей раз в камуфляже морского пехотинца.
Мой брат завербовался в морскую пехоту незадолго перед 11 сентября 2001 года51. Я ничего не знал о его местонахождении, и предполагал, что он воюет в Ираке.
Сам не знаю почему, но, пока я вытаскивал из ямы мертвое тело, я был абсолютно уверен, что это мой брат. Нет, не он. Я помолился про себя, и мы продолжили копать.
Ещё одно тело, ещё один морпех. Я наклонился и заставил себя посмотреть. Не он.
Чем больше людей мы доставали из могилы – а там их было много, – тем более я был уверен, что один из них окажется моим братом. У меня внутри все сжималось. Я продолжал копать. Меня тошнило.
Наконец, мы закончили. Среди мертвецов моего брата не оказалось.
Я чувствовал облегчение, почти восторг – моего брата здесь не было! А потом при виде убитых молодых мужчин, которых мы выкопали, на меня навалилась невероятная тоска.
Вскоре я, наконец, получил известия о моем брате. Выяснилось, что он действительно в Ираке, но чрезвычайно далеко от того места, где мы обнаружили тела убитых пленных. У него были свои трудности и печали, но уже сам факт, что я услышал его голос, принес мне огромное облегчение.
Я все ещё был старшим братом, который обязан заботиться о младшем. Черт побери, да ему не нужна была моя протекция; он был морским пехотинцем, крутым парнем. Но каким-то образом старые инстинкты продолжают действовать…
В другом месте мы обнаружили бочки с химическими реагентами, которые могли быть использованы в качестве компонентов биохимического оружия. Все говорят о том, что у Саддама не было в Ираке оружия массового поражения, вероятно, имея в виду готовую к применению атомную бомбу, а не отравляющие вещёства и их полуфабрикаты, которых у Саддама на складах было великое множество.
Возможно, об этом умалчивают постольку, поскольку почти все эти химикаты были поставлены из Германии и Франции – стран, которые считаются нашими западными союзниками.
Вопрос, который я все время себе задаю, – куда Саддам все это спрятал перед нашим вторжением. Мы сделали столько предупреждений, что у него, несомненно, было время переместить и закопать тонны химических материалов. Где это зарыто, как оно проявится, что отравит – я думаю, это очень хорошие вопросы, на которые никто и никогда не ответит.
Однажды мы нашли что-то непонятное в пустыне и решили, что это зарытые в песок самодельные взрывные устройства. Мы вызвали саперов. То, что они откопали, было не бомбой – это был самолет.
Саддам закопал кучу своих самолетов в пустыне. Их накрыли пластиком и попытались спрятать. Возможно, диктатор рассчитывал, что повторится операция «Буря в пустыне» – мы быстро ударим и уйдем.
Он ошибся.

«Мы собирались умереть»

Мы продолжали взаимодействовать с морской пехотой по мере ее продвижения на север. Как правило, мы двигались на острие наступления, в нашу задачу входило обнаружение узлов сопротивления. И хотя мы располагали данными разведки о том, что в этом районе имеются иракские войска, мы не рассчитывали встретить крупные силы противника.
В это время мы действовали целым взводом; все 16 человек. Мы заняли небольшое здание на окраине города. Как только мы там оказались, по нам открыли огонь.
Перестрелка быстро усилилась, через несколько минут мы поняли, что окружены, и пути к отступлению нам отрезали несколько сот иракцев.
Я начал убивать иракцев – мы все начали – но на месте каждого сраженного появлялись пятеро, чтобы занять его место. Это продолжалось несколько часов, огневой бой то разгорался, то стихал.
Боестолкновения в Ираке чаще всего были спорадическими. Обычно интенсивный огонь продолжался несколько минут, иногда даже час или около того, после чего иракцы отступали. Или же отступали мы.
На этот раз было иначе. Бой волна за волной продолжался всю ночь. Иракцы знали, что нас намного меньше и что мы окружены. Мало-помалу они начали приближаться к нам, до тех пор, пока не стало очевидно, что они готовятся к штурму.
Мы были готовы. Мы собирались умереть. Или, что хуже, попасть в плен. Я подумал о своей семье и о том, как ужасно это должно быть. Я решил, что умру первым.
Я расстрелял большую часть боезапаса, но теперь бой шел на гораздо более короткой дистанции. Я начал обдумывать, что делать, если дойдет до рукопашной. Я решил пустить в дело пистолет, нож, драться голыми руками – любым способом.
А затем я должен был умереть. Я подумал о Тае, и о том, как я люблю ее. Потом я понял, что мне нельзя отвлекаться, и постарался сосредоточиться на бое.
Иракцы продолжали приближаться. По нашим расчетам, у нас оставалось 5 минут жизни. Я начал мысленно их отсчитывать.
Я не далеко успел продвинуться в этом, когда наш радиопередатчик пискнул и сообщил: «Мы приближаемся к вам, направление на 6 часов».
Наши шли на выручку. Мобильные части.
Это были морские пехотинцы. Мы не умрем. По крайней мере, не через 5 минут.

Из боя

Этот бой стал последним заметным событием во время нашей первой командировки. Командир отозвал нас обратно на базу.
Это было расточительство. Морские пехотинцы каждый вечер отправлялись в Насирию, чтобы ликвидировать очаги сопротивления. Они могли бы выделить нам наш собственный сектор патрулирования. Мы могли бы взять его под контроль и ликвидировать там всех плохих парней – но командир наложил запрет на эту идею.
Мы слышали это на передовой базе и в лагерях, где мы сидели и ждали приказа, чтобы заняться каким-нибудь настоящим делом. «Гром» – польский спецназ – свою работу делал. Они говорили нам, что мы – лев, лежащий перед собаками.
Морские пехотинцы не были столь дипломатичны. Возвращаясь на базу, они спрашивали у нас: «А сегодня вы скольких уделали? Ах, да, вы же не выходили из лагеря…»
Удар ниже пояса. Но я их не упрекаю. Я думаю, что наше командование трусило.
Мы начали тренировки по захвату дамбы Мукараин к северо-востоку от Багдада. Дамба имела большое значение не только потому, что обеспечивала город электроэнергией, но и по той причине, что ее разрушение привело бы к затоплению обширной местности и замедлению продвижения союзных войск. Но операция постоянно переносилась на более поздний срок, и в конце концов мы сдали ее вместе с другими делами Пятому отряду SEAL, сменившему нас в порядке ротации частей (кстати, операция, проводившаяся по нашему плану, завершилась успехом).
Мы много чего ещё могли сделать. Я не знаю, как бы это отразилось на общем ходе войны. Мы бы точно могли спасти сколько-то жизней здесь и там, может быть, сократить продолжительность отдельных операций на день или два. Но вместо этого нам было приказано собираться домой. Наша командировка закончилась.
Несколько недель я провел на базе, ничего не делая. Я ощущал себя маленьким вонючим трусом, играющим в видеоигры в ожидании транспорта.
Я был чрезвычайно озлоблен. Я даже подумывал о том, чтобы уйти из SEAL и расстаться с флотом.

Глава 5. Снайпер

Тая:
Когда Крис впервые вернулся домой, ему все казалось противным. Особенно Америка.
По пути домой в машине мы слушали радио. Никто не говорил о войне; жизнь продолжалась, как будто в Ираке ничего не происходило.
«Они говорят о всяком дерьме, – сказал Крис. – Мы воюем за страну, а никому в ней и дела до этого нет».
Он был очень разочарован, когда началась война. Он находился в Кувейте и увидел по телевидению какой-то негативный репортаж об армии. Он позвонил и сказал: «Знаешь, что? Если это то, что они думают, то имел я их всех. Я здесь и я готов пожертвовать жизнью, а они какую-то фигню делают».
Я сказала ему, что множество людей переживают, и не только об армии в целом, а лично о нем. Я, его друзья в Сан-Диего и Техасе, его семья.
Но жизнь дома давалась ему нелегко. Он вскакивал как от удара. Он всегда был нервным, но теперь, если мне ночью нужно было выйти, то перед тем, как лечь обратно, я останавливалась у постели и звала его по имени. Его нужно было разбудить в этот момент, чтобы не оказаться жертвой его «основного инстинкта».
Однажды я проснулась и увидела, что он держит мою руку в своих руках: за запястье и чуть выше локтя. Судя по звукам, он спал, и было похоже, что он готов сломать мою руку пополам. Я старалась сохранять спокойствие и повторяла его имя все громче и громче, чтобы разбудить, но не испугать его – иначе он бы точно меня изувечил. В конце концов, он проснулся и отпустил меня.
В конце концов мы приспособились к мирной жизни.

Страх

Из SEAL я все-таки не ушел.
Если бы по контракту мне оставалось ещё долго, я, может быть, и поддался бы искушению и подал бы рапорт о переводе в морскую пехоту. Но такой возможности у меня не было.
У меня имелись определенные надежды. Когда «котики» возвращаются из командировки в зону боевых действий, в руководстве отряда обычно происходят перестановки, и всегда есть шанс, что у вас появится новое начальство. И не исключено, что оно будет лучше прежнего.
Я говорил с Таей и рассказал о своем недовольстве. Конечно, у нее был другой взгляд на вещи: она была просто счастлива, что я вернулся домой целым. Тем временем на начальство излился звездный дождь за участие в боевых действиях. Они получили свою славу. Вонючую славу.
Вонючую славу за войну, в которой они не сражались и в которой заняли трусливую позицию. Их трусость оборвала жизни, которые могли быть сохранены, если бы нам дали выполнять нашу работу. Это и есть политика: кучка хитрецов в безопасности награждает друг друга, в то время как где-то гибнут живые люди.
Начиная с того раза, после каждого возвращения из командировки, я неделю не выходил из дома. Мне просто надо было побыть одному. Чаще всего нам давали месяц отпуска на отдых, разбор и сортировку багажа. Так вот, первую неделю я всегда был дома, сам с собой и с Таей. Только после этого я мог общаться с друзьями и семьей.
Меня не мучали кошмарные воспоминания о боях. Мне необходимо было одиночество.
Впрочем, после первой командировки у меня был один яркий флешбэк, хотя и короткий, продолжительностью всего несколько секунд. Я сидел в комнате, которую мы использовали как офис в нашем доме в Альпине близ Сан-Диего. Там имелась охранная сигнализация, и Тая случайно включила ее, когда пришла домой.
В жизни мне не было так страшно, просто до смерти. Я внезапно оказался в Кувейте. Я нырнул под стол. Я был уверен, что началась ракетная атака и на меня летит «Скад».
Мы, конечно, посмеялись потом. Но в те несколько секунд мне было совсем не до смеха. Мне было намного страшнее, чем тогда, когда в Кувейте я попал под настоящий ракетный обстрел, и на нас летел настоящий «Скад».
У меня было больше приключений с сигнализацией, чем я могу рассказать. Однажды я встал, когда Тая уже ушла на работу. Как только я вылез из постели, сработала сигнализация, бывшая в режиме голосовых сообщений. Компьютерный голос заверещал: «Тревога! Посторонний в доме! Вторжение!»
Я схватил пистолет и приготовился к встрече со злоумышленником. Сукин сына, вторгшегося в мой дом, нигде не было видно. «Посторонний в доме! Гостиная!»
Я по возможности тихо прошел в гостиную, и, используя все полученные в SEAL навыки, провел осмотр помещёния. Пусто. Очень умный преступник. Я направился в холл.
«Посторонний в доме! Кухня!»
На кухне я тоже никого не обнаружил. Хитрый сукин сын.
«Посторонний в доме! Холл!». Вот ведь гад!
Не стану описывать, сколько ещё я бегал по комнатам, прежде чем обнаружил, что посторонний – это я. Тая по недоразумению включила сигнализацию в режиме, при котором квартира считается пустой и тревога срабатывает от датчиков движения. Можете посмеяться. Вместе со мной, но не надо мной, хорошо?
Я всегда казался более уязвимым дома. После каждой командировки что-то обязательно случалось со мной, особенно во время тренировок. Я ломал пальцы на руках и ногах, получил все возможные виды мелких повреждений. В командировках на войну я был просто неуязвим.
«Ты снимаешь кепку супергероя каждый раз, когда возвращаешься домой из командировки», – любит шутить Тая. Со временем я убедился, что это правда.
Все время, пока я отсутствовал, мои родители очень нервничали. Они хотели видеть меня сразу, как только я оказывался дома, и моя потребность побыть в одиночестве, как мне кажется, ранила их сильнее, нежели они говорили. Когда мы, наконец, встретились, это был по-настоящему счастливый день.
Отец особенно тяжело переживал мои командировки, и внешне это проявлялось гораздо заметнее, чем у матери. Это забавно – если ситуация нам неподконтрольна, сильные люди, привыкшие к самостоятельности, чувствуют себя намного хуже, чем все остальные. Знаю это по себе.
Этот шаблон повторялся при каждом моем возвращении из командировок. Моя мама переносила все стоически; мой отец, стоик во всех остальных ситуациях, превращался в семейного «переживальщика».

Школьник

Я пожертвовал частью моего отпуска и прибыл на службу на неделю раньше, чтобы попасть в школу снайперов. Я готов был ради этого пожертвовать и большим.
Снайперы морской пехоты давно и вполне заслуженно привлекают к себе внимание, а программа их подготовки считается одной из лучших в мире. По большому счету, снайперы SEAL должны готовиться вместе с ними. Но мы пошли дальше и основали собственную школу, адаптировав многие вещи, которые делают морские пехотинцы, к специфике службы «морских котиков». По этой причине подготовка в школе снайперов SEAL длится почти в два раза больше времени.
Подготовка в школе снайперов была одним из самых тяжелых испытаний, через которые мне пришлось пройти, сразу на втором месте после BUD/S. Наши головы постоянно чем-то были заняты. Мы поздно ложились и рано вставали. Мы все время бегали или подвергались иному стрессу.
Это и было ключевым элементом подготовки. Поскольку стрелять по нам инструкторы не могли, они использовали любые другие способы, чтобы мы чувствовали себя под прессом. Мне говорили, что только 50 % поступивших в школу снайперов SEAL успешно ее заканчивают. Могу в это поверить.
Сначала курсанты обучаются использовать компьютеры и камеры, являющиеся частью нашей работы. Снайперы SEAL – это не просто стрелки. Фактически стрельба – это лишь небольшая часть нашей работы. Важная, жизненно важная, но это далеко не все.
Снайпер SEAL должен уметь наблюдать. Это основополагающий навык. Ему вполне могут приказать, действуя в отрыве от главных сил, произвести разведку и собрать максимальное количество сведений о противнике. И даже если он имеет задание на уничтожение конкретной высокоприоритетной цели, первым делом он обязан изучить место проведения операции. Ему понадобятся современные навигационные навыки и инструменты, вроде GPS, а также умение проанализировать и преподнести собранную информацию. С этого мы и начали.
Следующая часть курса, во многих отношениях самая тяжелая, это выслеживание (сталкинг). На этом этапе происходит наибольший отсев. Сталкинг включает в себя скрытное выдвижение на позицию (легче сказать, чем сделать). Нужно плавно и осторожно добраться до места, обеспечивающего наилучшие условия для выполнения задания. И дело здесь не в терпении, по крайней мере не только в нем. Это профессиональный навык.
Я не слишком терпелив от природы, но я понял, что достижение успеха в выслеживании требует времени. Если нужно убить кого-то, придется ждать день, неделю, 2 недели. И я действительно ждал.
Я ждал столько, сколько потребуется. И конечно, без перерывов для принятия душа.
В ходе одного из упражнений нам нужно было пересечь покосный луг. Я несколько часов потратил на то, чтобы покрыть свой маскировочный костюм травой и сеном. Маскировочный костюм изготовлен из брезента и представляет собой базовый камуфляж для снайпера, находящегося в засаде. Костюм сделан таким образом, что на его поверхности можно закрепить траву, или сено, или другие материалы, позволяющие слиться с окружающей местностью. Брезент добавляет глубину, и все это не выглядит, как грязь и трава, налипшая на одежду, пока вы ползли через поле. Это выглядит, как заросли.
Но… в маскировочном костюме жарко, вы обливаетесь потом. И он вовсе не делает вас невидимым. Когда возникает необходимость сменить позицию, вам приходится менять и камуфляж. Вы должны выглядеть так же, как местность, по которой вы движетесь.
Я помню, однажды я м-е-д-л-е-н-н-о полз через поле, когда услышал звуки, издаваемые поблизости гремучей змеей. Гремучка облюбовала для засады камень, который мне надо было пересечь. Уходить она не собиралась. Не желая выдавать свое местоположение инструктору, наблюдавшему за мной, я потихоньку пополз в сторону, меняя свой курс. С некоторыми врагами сражаться не стоит.
Во время тренировок по сталкингу вас не оценивают по первому выстрелу. Оценивают по второму. Иными словами, смотрят, видно ли было вас после выстрела?
Следует надеяться, что нет. Ибо это означает для вас не только хорошую возможность выстрелить снова, но также и уйти с позиции. И хорошо бы живым.
Очень важно помнить, что идеальных окружностей не бывает в природе, а это означает, что вы должны сделать все возможное, чтобы замаскировать оптический прицел и ствол винтовки. Я беру ленточки и закрепляю их на стволе, а потом окрашиваю из баллончика, чтобы придать сходства с камуфляжем. Я оставляю немного растительности перед прицелом и перед стволом – мне не требуется видеть все, нужна только цель.
Лично для меня сталкинг был труднейшим элементом курса. Я чуть не провалил его, мне не хватало выдержки. И только после успешного преодоления этого этапа мы перешли к стрельбе.

Оружие

Меня часто спрашивают об оружии: что используют снайперы, каким оружием я владею, какое предпочитаю. В боевой обстановке я выбираю оружие в зависимости от того, какую работу нужно сделать и в какой обстановке. В снайперской школе мы изучили очень много образцов стрелкового оружия, так что я не только умею со всеми ними управляться, но и могу определить, какое для какой задачи лучше подходит.
В школе снайперов я освоил 4 основных винтовки. 2 из них – полуавтоматические с магазинным питанием: 5,56-мм снайперская винтовка Мк-12 и 7,62-мм снайперская винтовка Мк-11. (Когда я говорю об оружии, я часто просто упоминаю калибр, поэтому Мк-12 это 5,56).
Следующая – это моя .300 WinMag (7,62 мм). Это винтовка с магазинным питанием, но с ручной перезарядкой. Как и две другие, она снабжена глушителем. Это означает, что на конце ствола она имеет устройство, гасящее вспышку выстрела, и снижающее громкий хлопок в момент покидания пулей ствола; очень похоже на автомобильный глушитель. (Глушитель не позволяет добиться полной тишины, как некоторые думают. Не вдаваясь в технические подробности, принцип действия его таков: глушитель изменяет направление и скорость пороховых газов, вылетающих из ствола в момент выстрела. Вообще говоря, есть два типа глушителей: одни закрепляются на стволе оружия, другие являются конструктивным элементом ствола. Среди других полезных эффектов использования глушителя следует упомянуть уменьшение отдачи, что делает стрельбу более точной.)
У меня также была винтовка калибра 12,7 мм без глушителя. Давайте поговорим о каждой из винтовок отдельно.

МК-12

Официально она называется винтовкой частей специального назначения ВМС США Мк-12, у нее 16-дюймовый ствол, но в остальном она имеет ту же платформу, что и М-4. Питание – магазинное. Магазин вмещает 30 патронов 5,56 х 45 мм, но может использоваться и магазин уменьшенной емкости (на 20 выстрелов).
Боеприпасы для этой винтовки разработаны на базе известной модели .223, они меньше и легче большинства используемых военными патронов. Пулю 5,56 нельзя считать наилучшим выбором, если вы планируете убить кого-то. Может понадобиться несколько выстрелов, чтобы противник упал, особенно если это накачанные наркотиками сумасшедшие, с которыми нам приходилось иметь дело в Ираке, если только вам не удастся сразу попасть в голову. И в отличие от того, что вы думаете, не все снайперские выстрелы (по крайней мере, не все мои) направлены в голову. Я обычно целился в центр масс – хорошая жирная цель посередине корпуса, занимающая много места.
Это чрезвычайно простое в обращении оружие, и его детали теоретически взаимозаменяемы с винтовкой М-4, которая хоть и не является снайперской, но все же весьма эффективна в бою. Когда я вернулся во взвод, я взял нижнюю часть затворной коробки от своей М-4 и соединил ее с верхней частью затворной коробки от Мк-12. Получилась винтовка с удобным складным прикладом и с возможностью ведения полностью автоматического огня. (Я уже видел промышленные образцы винтовки Мк-12 со складным прикладом.)
Во время патрулирования я предпочитаю короткий приклад. Такое оружие быстрее можно вскинуть и прицелиться. Оно также лучше подходит для работы в стесненных условиях и внутри помещёний.
Ещё одно замечание по поводу моих персональных предпочтений: я никогда не использую режим полностью автоматической стрельбы. Единственная ситуация, в которой он может понадобиться – ведение подавляющего огня, когда важно не дать поднять головы противнику. О какой-либо точности при этом говорить не приходится. Но, поскольку могут быть обстоятельства, в которых этот режим может пригодиться, я предпочитаю иметь его на всякий случай.

МК-11

Официальное наименование этого оружия – винтовка специального назначения Mk-11 Mod X. Также она известна под обозначением SR25. Это чрезвычайно универсальное оружие. Эта винтовка хороша тем, что ее можно использовать и во время патрулирования вместо М-4, и в качестве снайперской. У нее нет складного приклада, но это единственный недостаток эргономики. Я бы добавил к ней глушитель, снимая его на время патрулирования. При использовании во время снайперских операций глушитель необходим. Но если бы я был на улице или передвигался пешком, я мог бы стрелять навскидку. Винтовка самозарядная, поэтому я могу обстрелять мишень беглым огнем. В магазине помещается 20 патронов калибра 7,62 х 51 мм, имеющих гораздо более высокое останавливающее действие, чем у боеприпасов 5,56-мм NATO. Таким боеприпасом я могу уложить человека с одного выстрела.
Мы стреляли специальными патронами производства Black Hills, вероятно, лучшего производителя снайперских боеприпасов.
Мк-11 имеет плохую репутацию в качестве боевого оружия из-за своей склонности к заклиниванию. Во время тренировок мы с этим почти не сталкивались, но в реальных боевых условиях все оказалось иначе. Опытным путем мы обнаружили, что заклинивание связано с крышкой ствольной коробки; мы стали снимать эту крышку, и число отказов резко уменьшилось. Впрочем, с этой винтовкой связаны были и другие проблемы. Честно говоря, она не относится к числу моих любимых.

.300 WIN MAC

Эта винтовка вообще другого класса.
Многие читатели наверняка знают, что название .300 Win Mag относится к пуле, которой снаряжается патрон .300 Winchester Magnum (7,62 х 67 мм). Это прекрасный многоцелевой патрон, высоко ценимый как за высокую точность, так и за солидное останавливающее действие.
Этот патрон используется не только в SEAL; другие службы используют различные (или слегка отличающиеся) оружейные системы. Пожалуй, наиболее известна винтовка М-24 Sniper Weapon System (SWS), в основу конструкции которой положено ружье Remington 700. (Да, тот самый «Ремингтон», который каждый желающий гражданский может купить для охоты.) В нашем случае мы начали с винтовок, собранных из трех компонентов: ложа MacMillan, доработанный ствол и механизм от «Ремингтона 700». Отличные винтовки получились.
В моем третьем взводе – тот, который был в Рамади – мы получили новые «300». В них использовалось ложе от Accuracy International, совершенно новый ствол и механизм. Версия AI имела более короткий ствол и складной приклад. Круто.
«300» винтовки довольно тяжелые. Они стреляют как лазер. Если цель на расстоянии тысячи ярдов и дальше, используйте обычный прицел. Для более близких целей вносить корректировки практически не нужно. Вы можете установить прицел на дальность 500 ярдов и, не внося поправок, сможете поразить мишени на расстоянии от ста до 700 ярдов.
Именно винтовку.300 WinMag я использовал в большинстве операций.

.50

Это огромная, тяжеленная пушка, и я ее не люблю. Я никогда не использовал ее в Ираке.
Существует определенная романтика и даже шумиха вокруг этих ружей, стреляющих патронами 12,7x99 мм. Несколько моделей подобных винтовок состоят на вооружении в США и некоторых других странах мира. Вы, возможно, слышали о винтовках Barrett М-82 или М-107, разработанных Barrett Firearms Manufacturing. У них огромный радиус поражения при правильном использовании, и это определенно качественное оружие. Я просто вообще не люблю этот класс винтовок. (Единственная модель оружия этого калибра, которая мне нравится, производится компанией Accuracy International; она более компактна, имеет складывающийся приклад и точность у нее повыше. К сожалению, в то время таких винтовок в нашем распоряжении не было.)
Все говорят, что тяжелые снайперские винтовки отлично подходят для борьбы с транспортными средствами. Правда заключается в том, что, когда 12,7-мм пуля пробивает мотор автомобиля, он не перестает работать, и машина не останавливается в ту же секунду. Жидкости, конечно, вытекут из двигателя, и рано или поздно он заглохнет. Но это случится далеко не сразу. Пуля .338 и даже .300 даст тот же самый эффект. Нет. Самый лучший способ остановить машину – застрелить водителя. А это можно сделать при помощи самого разного оружия.

.338

Во время тренировок у нас не было «338» [338 Lapua Magnum (8,6x70 мм, 338 Lapua Sniper, SAA 4640) – создавался как специальный снайперский патрон для стрельбы на большие дистанции. Целью разработки патрона было создать боеприпас и винтовку под него, способную стрелять дальше, чем .300 WinMag и при этом легче, чем винтовки под патрон .50]. Мы начали получать их позднее, уже в ходе войны. И снова название имеет отношение к патрону. Винтовки под этот патрон производят самые разные фирмы, в том числе MacMillan и Accuracy International. Пуля летит дальше и настильнее, чем у 50-го калибра, вес меньше, цена ниже, а наносимые повреждения почти такие же. Это грозное оружие.
Я использовал .338 во время своей последней командировки. Я бы ее и дальше использовал, если бы она у меня была. Единственный ее недостаток, с моей точки зрения – отсутствие глушителя. Когда вы стреляете внутри здания, вы получаете небольшое сотрясение мозга в буквальном смысле слова, а уши уже через несколько выстрелов начинают болеть.
Раз уж мы говорим об оружии, скажу, что теперь я предпочитаю винтовки производства компании GA Precision, очень маленькой фирмы, основанной в 1999 году Джорджем Гарднером. Вместе со своими сотрудниками он уделяет внимание каждой детали, и выпускаемая им продукция просто потрясающая. Пока я был на службе, у меня не было возможности попробовать их в деле, но теперь я пользуюсь именно этим оружием.
Оптический прицел – это очень важная часть оружейной системы. Во время командировок в зону боевых действий я использовал прицелы с 32-кратным увеличением. (Увеличение прицела зависит от фокусного расстояния оптической системы. Чем больше кратность, тем лучше стрелок видит цель с большого расстояния. Но за все приходится платить, и большое увеличение тоже может оказаться помехой, в зависимости от ситуации и особенностей прицела. Прицел следует выбирать с учетом конкретных условий использования; чтобы было понятно, о чем я говорю, приведу такой пример: прицел с 32-кратным увеличением совершенно неуместен на дробовике.) В зависимости от обстоятельств оптический прицел мог быть дополнен инфракрасным или видимым лазерным красным лучом или прибором ночного видения.
«Морские котики» используют прицелы Nightforce. У них отличная оптика, кроме того, они очень прочные и живучие в экстремальных условиях. Их практически никогда не нужно калибровать. Во время командировок я также использовал дальномер Leica для определения расстояния до цели.
Большинство моих винтовок имели накладные регулируемые щеки приклада. Гребень (вообще-то так называется верхняя часть приклада, расположенная между пяткой и шейкой, но термины иногда используются в другом значении) позволяет комфортно смотреть через окуляр прицела. Раньше требовалось использовать быстротвердеющую пену, чтобы отрегулировать высоту приклада. (По мере того как линзы оптических прицелов становились крупнее, а ассортимент их увеличивался, возможность регулировки высоты приклада имеет все большее значение.)
На моих винтовках спусковой крючок отрегулирован так, что при нажатии требуется усилие в два фунта. Это очень небольшое усилие. Мне хочется, чтобы спуск удивлял меня каждый раз; я не хочу дергать винтовку в момент выстрела. Мне не нужно сопротивление: выбрал цель, изготовился, палец на спуск, мягкое нажатие и выстрел.
Как охотник, я умел стрелять, то есть умел сделать так, чтобы пуля, вылетевшая из точки А, попала в точку Б. В школе снайперов я узнал о науке, которая за этим стоит. Вот один из интереснейших фактов: оказывается, ствол винтовки не должен ни в одной точке касаться ложа. Для повышения точности они должны свободно двигаться один относительно другого. (Для того чтобы ствол «плавал» в ложе, оно должно иметь соответствующую форму. Ствол крепится к ствольной коробке, а не к цевью.) Когда вы делаете выстрел, ствол вибрирует при прохождении пули по нарезам. Вибрация передается предметам, касающимся ствола, что влияет на точность. Кроме того, есть такая штука, как сила Кориолиса: вращение Земли тоже оказывает влияние на траекторию полета пули. Впрочем, последнее ощутимо только при стрельбе на экстремально дальних дистанциях.
В снайперской школе вы буквально живете всей этой информацией. Вы заучиваете зависимость упреждения от расстояния и от скорости движения цели – если человек идет, если он бежит. Вы продолжаете делать это до тех пор, пока эта информация не закрепится не только в вашем мозгу, но и в ваших руках, ладонях и пальцах.
В боевой ситуации я обычно учитываю поправку на дальность до цели, а поправку на ветер во внимание не принимаю. (Поправка на дальность до цели учитывает отклонение траектории полета пули от горизонтали, вызванное воздействием силы тяжести; поправка на ветер учитывает отклонение, вызванное воздействием бокового ветра.) Ветер непрерывно меняется. И в тот момент, когда я вношу поправку, направление или сила ветра переменится. Поправка на дальность другое дело – в боевой ситуации чаще всего вы не располагаете временем на внесение точных поправок. Вы должны стрелять, пока вас не застрелили.

Зачет

Я не был лучшим снайпером на курсе. Скажу больше: я провалил зачет. Это означало, что меня должны были отчислить.
В отличие от снайперов морской пехоты мы не работаем парами с корректировщиками. Философия SEAL базируется на других принципах: если с вами в поле боец, он должен воевать, а не наблюдать. Но во время подготовки мы используем корректировщиков – наблюдателей.
После того как я провалил зачет, инструктор провел полную проверку моего снаряжения и оружия, пытаясь понять, что пошло не так. Прицел был в идеальном состоянии, винтовка не вызывала нареканий, смазка на месте…
Неожиданно он посмотрел на меня.
«Жевательный табак?» – сказал он, не столько спрашивая, сколько констатируя. – «Ну…».

Я не жевал табак во время зачета. Это было единственное, что отличалось от моего обычного поведения… и именно это и оказалось ключом к разгадке. Я сдал экзамен с честью – и с доброй порцией жевательного табака за щекой.
Вообще снайперы – народ суеверный. Мы верим в приметы и ритуалы почти как профессиональные бейсболисты. Посмотрите бейсбольный матч. И вы увидите, что игрок перед началом игры всегда выполняет одни и те же действия – крестится, бьет ногой о землю, изображает летучую мышь. Вот так же и снайперы.
Во время тренировок и даже после я всегда одинаково обращался с винтовкой, протирал ее одной и той же ветошью, старался, чтобы все было одинаково. Делал все, что я, со своей стороны, могу держать под контролем. Это нужно мне для поддержания уверенности.
Снайперы SEAL умеют гораздо больше, чем просто стрелять. По мере прохождения учебного курса я освоил науку быстро анализировать местность и окрестности. Я научился смотреть на вещи глазами снайпера.
Если бы я хотел убить меня, какую позицию я бы выбрал? Эту крышу. С нее я могу расстрелять целое отделение.
Как только я определил удобные для снайпера точки, я начинаю внимательно их изучать. У меня в этом смысле отличное видение, но тут важно не столько видеть, сколько научиться воспринимать – какие движения должны привлечь ваше внимание, какие характерные черты способны выдать засаду.
Я практиковался сохранять остроту восприятия. Наблюдение – тяжелая работа. Я постоянно упражнялся в распознавании предметов на большом удалении. Я делал это даже в отпуске. На ранчо в Техасе есть птицы, животные – вы смотрите на них с расстояния и стараетесь различить движения, черты, малейшие несоответствия в ландшафте.
Со временем мне стало казаться, будто все, что я вижу, тренирует меня, даже видеоигры. У меня есть маленький карманный маджонг, который мне подарили на свадьбу. Я не знаю, насколько удачным этот подарок был в качестве свадебного – все-таки это карманная игра для одного человека – а вот в качестве тренажера он оказался великолепным. В маджонге вы постоянно рассматриваете костяшки, пытаясь найти совпадения. Для того чтобы отточить свои навыки, я сыграл множество партий против компьютера (с ограничением времени).
Я уже говорил это выше и повторю снова: я не самый лучший снайпер в мире. Даже на моем курсе было много парней, превосходивших меня. Я выпустился в числе середнячков.
Когда это произошло, парень, бывший гордостью нашего курса, попал в мой взвод. Правда, его снайперский счет никогда с моим не сравнялся, отчасти потому, что его на несколько месяцев командировали на Филиппины, в то время как я был в Ираке. Чтобы быть хорошим снайпером, нужны навыки, но ещё нужна и возможность. И удача.

Избитый дельфинами, чуть не съеденный акулами

Проведя целое лето в школе снайперов, я вернулся в свой взвод, где тут же приступил к отработке учебных заданий, поскольку мы готовились к новой командировке. И как и всегда самые большие неприятности ждали меня в воде.
Морские животные всеми считаются милыми и уютными, но лично я после нескольких столкновений с ними думаю иначе.
В то время ВМС реализовывали программу охраны гаваней с помощью дельфинов. Нас использовали в качестве целей, иногда без предупреждения. Дельфины внезапно появлялись и принимались вышибать из нас дерьмо. Их натаскивали атаковать сбоку, и они способны были переломать ребра. И если вас не предупреждали об этом заранее, сразу сообразить, что происходит, было невозможно. Первое, что приходило в голову, во всяком случае мне – что на меня напали акулы.
Однажды мы были на задании, когда нас атаковали дельфины. Получив несколько мощных ударов, я направился к берегу, чтобы увернуться от этих сволочей. Я поднырнул под пирс – я знал, что за мной дельфины не последуют. Спасся.
Тут что-то больно ударило меня в ногу. Очень больно. Морской лев. Их натаскивали защищать пирсы.
Я бросился обратно в море. Лучше быть избитым дельфинами, чем быть искусанным морским львом.
Но акулы были намного хуже.
Однажды утром мы получили задание переплыть в темноте залив Сан-Диего, и установить магнитные мины на определенном судне. Простая, стандартная операция SEAL.
Не каждый «морской котик» так ненавидит море, как я. На самом деле многим так нравится вода, что они готовы плавать целый день и проделывать разные штуки, пока их товарищи выполняют упражнения. Например, «котик» закрепляет мину, затем ныряет на глубину и ждет там следующего. Обычно сверху светлее, чем внизу, и силуэт дайвера хорошо виден на светлом фоне. И вот, когда жертва (то есть аквалангист) начинает закреплять мину, первый ныряльщик резко всплывает, хватает второго за ласты и резко дергает вверх.
Это пугает до полусмерти. Тот думает, что подвергся нападению акулы, и все его погружение оказывается испорченным. А его гидрокостюм может потребовать специальной очистки.
В один прекрасный день я работал под корпусом судна, я только-только закрепил магнитную мину, когда что-то схватило меня за ласт. АКУЛА!!!
Когда сердце вернулось из пяток на свое привычное место, я вспомнил все эти истории и предупреждения о любителях пошутить из числа нашей братии.
Только один из наших парней возился впереди меня, сказал я себе. И я повернулся, чтобы поставить шутника на место.
В следующее мгновение я понял, что показываю оттопыренный средний палец акуле, проявляющей заинтересованность в моем ласте. Она держала его в зубах.
Это была относительно небольшая акула, но нехватку величины она компенсировала злобностью. Я схватил нож и быстро отрезал ласт – не было никакого смысла пытаться его сохранить, раз он все равно был изжеван, верно?
Пока акула занималась остатками ласта, я вынырнул на поверхность и просигналил спасательному катеру. Я уцепился за борт и заорал, чтобы меня НЕМЕДЛЕННО втянули наверх, потому что меня преследует АКУЛА!!! И эта акула, видимо, очень голодная.
Во время другой тренировки (ещё до первой высадки в Ираке) нас четверых высадили на побережье Калифорнии с подводной лодки. Мы добрались до берега на 2 надувных лодках «Зодиак», построили укрытие, провели разведку. Затем, когда пришло время, мы сели в наши «Зодиаки», и направились обратно к месту рандеву с подводной лодкой.
К сожалению, мой офицер дал субмарине неверные координаты. Фактически мы были так далеки от подводной лодки, что на полпути между ней и нами располагался остров.
Конечно, тогда мы этого не знали. Мы просто кружили, пытаясь установить радиоконтакт с кораблем, который был слишком далеко, чтобы нас услышать. В какой-то момент и аккумуляторы рации «сдохли», и всякая надежда установить контакт была потеряна.
Мы почти всю ночь провели на надувных лодках. Наконец, когда забрезжил рассвет, у нас практически закончилось топливо. Моя лодка легла в дрейф. Мы все приняли решение возвращаться на берег и ждать. По крайней мере, мы так смогли бы выспаться.
В это время из воды вынырнул морской лев, ведший себя очень дружелюбно. Поскольку я родом из Техаса, я раньше никогда не видел морских львов вблизи. Мне было очень любопытно, и я решил рассмотреть этот экземпляр. Это было очень забавное, хотя и уродливое, животное.
Внезапно – плюх! – он исчез под волнами.
И тут же я увидел, что вокруг него – и нас – по поверхности моря скользят большие заостренные плавники. Вероятно, несколько акул решили сделать из него завтрак.
Морские львы – звери довольно крупные, но вряд ли одним львом можно накормить целую стаю голодных акул. Кольцо акульих плавников вокруг моей дрейфующей лодки стало неумолимо сжиматься, «Зодиак» казался таким тоненьким, а его борта – на опасно близком от воды расстоянии.
Я бросил взгляд в сторону берега. Слишком далеко.
"Вот дьявол", – подумал я. Похоже, меня съедят.
Мой товарищ в лодке был довольно плотного телосложения, во всяком случае, для SEAL.
«Если лодка утонет», – предупредил я его, – «я тебя застрелю. Акулы будут заниматься тобой, пока я доплыву до берега».
Он просто выругался. Я думаю, он решил, будто я шучу. А я не шутил.

Шумиха

В конце концов мы добрались до берега, и нас не съели. Тем временем все военно-морские силы США были брошены на наши поиски. Средства массовой информации пестрели заголовками: «Четыре «морских котика» пропали в море». Не такой славы нам хотелось.
Прошло довольно много времени, прежде чем нас заметил патрульный самолет, и к нам был направлен катер Mk-V. Командир сжалился над нами и отвез нас домой.
Это был один из тех немногих случаев, когда я был очень рад оказаться на борту корабля или катера. Обычно в море на меня нападает жуткая тоска. Беспокойство по поводу того, что меня могут определить для прохождения службы на корабль, было одним из мощнейших мотиваторов при прохождении BUD/S.
Хуже всего – подводные лодки. Даже на самой большой из них очень тесно. В последний раз, когда я был на борту субмарины, нам даже не разрешили заниматься физкультурой. Между нашими кубриками и спортзалом был расположен ядерный реактор, а у нас не было допуска на проход через эту зону.
Авианосцы дьявольски большие, но и там тоже может быть так же скучно. Но, по крайней мере, там есть зона отдыха, где можно поиграть в видеоигры, и нет никаких ограничений для сброса пара путем занятий гимнастикой.
Однажды командир попросил нас специально прийти в спортзал.
Мы были на борту авианосца Kitty Hawk. В этот период у них были серьезные проблемы. Несколько матросов, бывших, по-видимому, в прошлом членами уличных банд, постоянно провоцировали нарушения дисциплины. Командир корабля вызвал нас к себе и сообщил, в какое время бандиты занимаются в тренажерном зале.
Мы спустились в тренажерку, дверь за нами закрылась на замок, и мы решили «бандитскую» проблему.
Во время этой процедуры я заболел и пропустил очередное погружение. Было похоже, как будто кто-то выключил свет в моей голове. С этого места почти каждый раз, когда в нашем расписании занятий были погружения с аквалангом, у меня случалось какое-то нездоровье. Или обнаруживалась какая-нибудь важная поездка по снайперской специальности.
Остальные парни острили, что я умею ставить дымовую завесу похлещё, чем ниндзя. И кто я такой, чтобы спорить?
Примерно в это время я сделал себе первую татуировку. Я хотел бы отдать должное SEAL, но пока не чувствовал, что имею право носить татуировку с трезубцем (на официальной эмблеме SEAL изображен орел, восседающий на трезубце. Рукоять трезубца служит перекладиной якоря; перед ним расположен старинный пистолет. Эту эмблему часто называют «трезубцем», или, неофициально, «будвайзером», по созвучию с названием курса BUD/S… а ещё это пиво такое, все зависит от задающего вопрос.)
Так что вместо трезубца я наколол «кости лягушки», татуировку в виде лягушачьего скелета. Это традиционный символ SEAL и UDT – в честь наших погибших товарищей. Татуировка расположена на моей спине, как бы выглядывая через мое плечо – как будто это те, кто был до меня, смотрят за мной, обеспечивая некоторую защиту.

Роды

Помимо того, что я был «морским котиком», я ещё был и мужем. И после моего возвращения домой Тая и я решили попробовать обзавестись потомством.
Все складывалось очень удачно. Она забеременела чуть ли не в тот же миг, как мы поцеловались без контрацептива. И вся беременность протекала почти идеально. Но вот роды получились сложные.
По каким-то причинам у моей жены оказался низкий уровень тромбоцитов. К сожалению, проблема вскрылась слишком поздно, и это привело к тому, что врачи не могли использовать эпидуаральную или какую-либо другую форму анестезии во время родов. Тае предстояло рожать естественным путем, без какой-либо подготовки. Наш сын весил 8 фунтов (3,6 кг) – не маленький ребенок.
Когда женщина испытывает родовые схватки, вы много можете узнать о ней. Меня Тая крыла трехэтажным матом. (Она уверяет, что ничего такого не было, но мне-то лучше знать. Да и кому, в конце концов, вы поверите? «Морскому котику»? Или его жене?)
Схватки продолжались 16 часов. Ближе к финалу врачи решили, что ей можно дать для облегчения боли веселящий газ. Но, прежде чем сделать это, меня предупредили о возможных последствиях – от ближайших до отдаленных.
Особого выбора у меня не было. Тая испытывала нестерпимую боль. Ей нужно было облегчение. Я сказал им действовать, хотя в глубине сознания я был очень обеспокоен тем, что может быть с моим мальчиком.
Затем доктор сказал, что мой сын настолько велик, что не может пройти через родовой канал. Акушер предложил использовать вакуумный захват, которым можно было бы тянуть моего ребенка за голову. Тем временем Тая немного успокоилась между схватками.
«О’кей», – сказал я, не отдавая себе полностью отчета в происходящем. Врач посмотрел на меня.
«Ребенок в результате может выглядеть как яйцеголовый», – сказал он.

Отлично, подумал я. Моего ребенка не только отравят газом, он ещё и будет с головой, похожей на конус…
«Проклятье, просто достаньте его оттуда!» – сказал я ему. – «Вы же убьете мою жену. Делайте то, что нужно!».

Мой мальчик родился в полном порядке. Но все было во власти случая. Я был самым беспомощным человеком в мире: я видел, какие нестерпимые страдания испытывает моя жена, и ничем не мог ей помочь.
И я гораздо сильнее нервничал в тот момент, чем тогда, когда я впервые попал в настоящий бой.

Тая:
Это время было насыщено эмоциями, невероятно положительными и отрицательными. Обе наши семьи были в городе, когда я рожала. Мы были очень счастливы, но в то же самое время мы знали, что Крис скоро должен будет отбыть в Ирак. И это нас угнетало.
Крис поначалу очень плохо переносил детский плач, и это был большой стресс для меня – как же так, мужчина в состоянии справиться с войной и не может несколько дней потерпеть кричащего ребенка?
Большинство людей не очень хорошо справляются с этой ситуацией. И Крис, безусловно, не был исключением.
Я понимала, что в следующие несколько месяцев, пока он будет в командировке, заботы о нашем ребенке целиком лягут на меня. Что более важно, я понимала, что все волшебство этого времени, вся новизна этого состояния тоже будут только моими. Я нервничала по поводу того, как я с этим справлюсь, и расстраивалась, что все воспоминания о раннем детстве нашего сына будут тоже исключительно моими, и мы никогда не сможем обмениваться ими в будущем.
В то же время я злилась на то, что Крис уезжает, и переживала, вернется ли он обратно. И ещё я до безумия его любила.

Навигационная школа

Помимо школы снайперов, я был назначен «добровольцем» в навигационную школу. Так мой шеф захотел. Я против воли согласился.
Ориентирование – важнейший навык в бою. Без штурмана вы не найдете дорогу к месту проведения операции, не говоря уже о том, чтобы покинуть его, когда все закончится. В операциях прямого действия навигатор определяет наилучший путь к цели, прорабатывает альтернативные маршруты, и направляет заградительный огонь, когда приходит время отступать.
Проблема заключается в том, что навигаторы SEAL часто не имеют возможность принять непосредственное участие в том бою, для которого они разработали маршрут. У нас обычно оставляют штурмана в машине в то время, как остальная команда штурмует дом или что-то подобное. Это делается на случай, если понадобится быстро сменить позицию.
Сидеть в пассажирском кресле, вводя цифры в компьютер – это не совсем то, чем мне хотелось бы заниматься. Но моему шефу нужен был надежный человек, которому он мог бы доверить разработку маршрутов, а если шеф о чем-то просит, ты делаешь это.
Всю первую неделю в навигационной школе я провел за экраном ноутбука Toughbook, изучая функции компьютера: как подключиться к GPS, как работать со спутниковыми изображениями и картами. Я также узнал, как вставлять изображения в презентации PowerPoint для брифингов и т. п.
Да, даже SEAL использует PowerPoint.
Вторая неделя была немного поинтереснее. Мы ездили вокруг города – а мы были в Сан-Диего – разрабатывая разные маршруты и пытаясь им следовать. Не сказал бы, что это было жутко увлекательно – важно, да, но не слишком впечатляюще.
Впрочем, должен отметить, что именно моим навыкам навигатора я в первую очередь обязан тем, что оказался в Ираке.

Глава 6. Игры со смертью

Назад, на войну

Ближе к концу нашей программы подготовки мы узнали, что в Багдаде появилось новое подразделение, занимающееся акциями прямого действия в отношении подозреваемых в терроризме и лидеров сопротивления. Это был ГРОМ, польский спецназ. Поляки взяли на себя основную тяжелую работу, но им необходима была поддержка – в частности, снайперы и навигаторы. Именно поэтому в сентябре 2004 года я был выделен из состава нашего взвода для отправки в Ирак в качестве прикомандированного к ГРОМу специалиста. Предполагалось, что остальные ребята отправятся следом за мной в течение месяца; встретиться мы должны были уже в Ираке.
Меня расстраивала предстоящая разлука с Таей. Она все ещё была не совсем здорова после тяжелых родов. Но в то же время я чувствовал, что мой долг в качестве бойца спецназа ВМС важнее. Я хотел снова участвовать в деле. Я хотел на войну.
В тот момент я ещё не чувствовал связи со своим новорожденным сыном, хотя я и любил его. Я не из тех отцов, которые умиляются, если во время беременности ребенок бьет изнутри ножкой. Мне нужно хорошо кого-то узнать, в прямом смысле породниться, чтобы я начал ощущать человека частью себя.
Со временем ситуация изменилась, но в тот момент я ещё не почувствовал в полной мере, что значит быть отцом.
Когда «морские котики» отправляются в зону ведения боевых действий или возвращаются обратно, это обычно происходит без лишнего шума – такова природа специальных операций. Присутствуют лишь несколько человек, помимо ближайших членов семей; случается, что нет и их. В данном случае, поскольку я был отправлен один, впереди всех, получилось так, что на моем пути была группа людей, протестовавших против войны. В руках они держали плакаты с надписями об убийцах детей, головорезах и подобном, обращенные к войскам, отправляемым в зону боевых действий.
Они выбрали неудачную аудиторию для своего протеста. Мы не голосуем в конгрессе; не мы принимали решение об отправке на войну.
Я подписал контракт, по которому обязался защищать свою страну. Не я выбираю войны, в которых мне приходится участвовать. Да, так уж случилось, что мне нравится драться. Но не я выбираю, в каких именно сражениях. Это вы все отправляете меня туда.
Удивительно, почему эти люди не выражают свой протест у офисов конгрессменов или в Вашингтоне. Высказывать претензии людям, получившим приказ защищать их – на мой вкус, это дурно пахнет.
Я понимаю, что не все думают так, как эти пикетчики. Я видел плакаты в поддержку отбывающих войск, «Мы вас любим» и т. п. А сколько было трогательных и благодарственных слов расставания и приветствий, некоторые даже по телевидению. Но спустя годы я вновь и вновь вспоминаю именно этих демонстрантов, протестовавших против войны.
К слову, меня нисколько не задевает отсутствие пышных проводов и приветствий в адрес «морских котиков». Мы – молчаливые профессионалы; мы занимаемся тайными операциями, и приглашение журналистов в аэропорт не входит в программу.
Тем не менее, когда нас благодарят за работу, это каждый раз приятно.

Ирак

С тех пор как я покинул Ирак весной 2003 года, здесь многое изменилось. После падения Багдада 9 апреля страна была освобождена от Саддама Хусейна и его армии. Но множество различных террористических сил либо начали, либо продолжали войну и после смещёния Саддама. Они воевали как с иракским правительством, так и с американскими войсками, усилия которых были направлены на поддержание в стране стабильности. Некоторые из инсургентов были в прошлом военнослужащими армии Саддама, другие ранее являлись членами партии Баас, которую возглавлял низложенный диктатор. Против нас воевали члены полувоенной организации «Фидаины Саддама». Были также слабые, плохо организованные группы иракских партизан, также называвших себя фидаинами, хотя никакого отношения к милиции диктатора они не имели. И хотя почти все они были мусульманами, национальный фактор в их мотивации играл намного более значимую роль, чем религия.
Были также группы, сколоченные вокруг различных религиозных течений. Они называли себя «моджахединами», то есть «людьми джихада», иначе говоря, убийцами во имя Аллаха. Они были преисполнены решимости убивать американцев и мусульман, принадлежащих к другим ветвям ислама.
В Ираке также была Al Qaeda, увидевшая шанс поубивать американцев. Это радикальные исламисты суннитского толка во главе с Усамой беи Ладеном, террористическим лидером, которого не нужно особо представлять и которого бойцы SEAL загнали в угол и уничтожили в 2011 году.
Ещё были иранцы и их Республиканская гвардия. Они (иногда напрямую, иногда – через посредников) боролись за то, чтобы укрепить свои позиции в Ираке и заодно убить как можно больше американцев.
Я уверен, что было ещё много всяких сил, которые в массмедиа называют просто «инсургентами». Все это были враги.
Я никогда особо не задумывался над тем, кто именно целится в меня или устанавливает самодельную мину. Мне достаточно было знать, что они хотят меня убить.
Саддам был схвачен в декабре 2003 года.
В 2004 году США формально вернули власть в стране национальному правительству. Ираком снова стали управлять иракцы, по крайней мере теоретически. Но в том же году сопротивление приняло угрожающие размеры. Число и ожесточенность боев достигли той же величины, что и в начале войны.
В Багдаде шиитский духовный лидер Муктада Ас-Садр организовал армию фанатичных своих последователей и призвал их атаковать американцев. Позиции Садра были особенно сильны в той части Багдада, которая получила название «Садр-Сити» – в трущобах, названных по имени его отца, Мохаммада Мохаммада Садеха ас-Садра, великого аятоллы и оппонента режима Саддама на протяжении 1990-х годов. Это исключительно бедный даже по иракским стандартам район, где проживают радикальные шииты. По площади равный примерно половине Манхеттена, Садр-Сити был расположен северо-восточнее багдадской «Зеленой зоны», на дальнем берегу канала Армии и улицы Имама Али.
Вообще для американцев жилища иракцев (даже считающихся средним классом) выглядят как лачуги. Десятилетия правления Саддама превратили эту страну, которая вполне могла бы считаться богатой из-за своих огромных запасов нефти, в одну из беднейших. Даже в зажиточных районах большинство улиц никогда не мостят, а дома в буквальном смысле слова осыпаются.
Садр-Сити – это трущобы из трущоб даже по здешним меркам. Изначально он представлял собой район для бедных, а ко времени войны стал лагерем беженцев-шиитов, которых притесняло при Саддаме правящее суннитское меньшинство. После начала войны число шиитов здесь лишь увеличилось. Я видел донесение, в котором указывалось, что в Садр-Сити на площади менее восьми квадратных миль проживают более двух миллионов человек.
В плане эта часть города представляет собой «решетку» улиц, каждая из которых от 500 до 1000 ярдов длиной, пересекающихся под прямым углом. Застройка – в основном двух– и трехэтажная. Отделка домов самая ужасная, даже на самых «приличных» зданиях все вкривь и вкось. Многие улицы представляют собой настоящую клоаку, где повсюду нечистоты.
Муктада ас-Садр развернул наступление против американцев весной 2004 года. Его силам удалось убить достаточно много американцев и во много раз большее число иракцев, прежде чем фанатичный клерикал объявил в июне прекращение огня. Говоря военным языком, наступление инсургентов провалилось, но они продолжали занимать крепкие позиции в Садр-Сити.
Тем временем партизаны (в основном сунниты) практически взяли под свой контроль провинцию ан-Анбар, большой сектор к западу от Багдада. Особенно сильны они были в некоторых городах, в частности в Фаллудже и Рамади.
Этой весной USA была шокирована кадрами, на которых были запечатлены тела 4 гражданских американцев, работавших по контракту в частной охранной фирме «Блэкуотер» [Blackwater, позднее – Хе Services, потом – Academi – американская частная военная компания], повешенные восставшими на мосту в центре Фаллуджи. Это было очень дурное предзнаменование. В город были введены части морской пехоты, которые натолкнулись на серьезное сопротивление и вынуждены были отойти. Мы продолжали контролировать примерно четверть этого населенного пункта.
Вместо американцев в Фаллуджу вошли подразделения новой иракской армии. Предполагалось, что они установят свой контроль над городом и выдавят из него инсургентов. В действительности все оказалось совершенно иначе, и к осени практически все население Фаллуджи поддерживало партизан. Для американцев здесь стало даже опаснее, чем весной.
Когда я отправлялся в Ирак в сентябре 2004 года, мое подразделение начало подготовку к новой операции в Фаллудже, которая должна была обезопасить ее раз и навсегда. Но я вместо этого отбыл в Багдад к полякам.