![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
interest2012warДва дня спустя
Сегодня вечером вернулись в лагерь после двух суток хождения по горам, и произошло нечто, для легиона крайне редкое. Одно из любимых развлечений Дельгадо – построить нас на плацу по возвращении с марша и в течение получаса заставлять нас поочередно принимать стойку «смирно» и «вольно». Вытягиваясь по стойке «смирно», мы должны громко хлопнуть левой рукой по бедру. Если мы делаем это слаженно, раздается звук, похожий на одиночный выстрел из винтовки. Когда же мы настолько устали, что нам на все наплевать, слаженность нарушается и хлопки больше напоминают пулеметную очередь. Дельгадо заставляет повторять нас это снова и снова до посинения.
Сегодня он в очередной раз затеял это представление, но мы и без того были измучены. Мы чувствовали себя как загнанные лошади, и у нас не было никакого желания потакать затеям сержанта. К тому же и ели мы в последний раз накануне в полдень. И вот минут через 15 после того, как Дельгадо построил нас, Ноэль крикнул во весь голос: «J'ai plein les couilles!» – что можно перевести как: «Я сыт этим по горло!» В темноте сержанту было не видно, кто кричал, но он, я думаю, догадался. Мы молча ждали возмездия. И тут Дельгадо поступил очень умно. Он наверняка понимал, что мы уже на пределе, и, не побоявшись рискнуть своим авторитетом – ибо кое-кто мог подумать, что он испугался, – распустил нас.
Ноэлю тоже надо отдать должное. Не всякий решится так поступить. Он многим рисковал. И сегодня же вечером сорвался Боде, маленький француз. Во время аппель Винтер объявил ему теню кампань.
А Боде настолько устал, что потерял уже всякое соображение. Когда Винтер вышел, Боде неожиданно схватил гранату и ринулся с ней в сержантскую палатку. Сержанты пили «Кроненбург» и как раз пошли по второму кругу, когда к ним ворвался Боде, вытащил из гранаты чеку и отвел душу, высказав им все, что в нем накопилось против них за последние недели. Я отдал бы свою руку за то, чтобы оказаться в этот момент мухой в их палатке и понаблюдать за тем, как они потеют от страха.
Выпустив пар, Боде успокоился настолько, что Дельгадо смог уговорить его отдать ему гранату. Чеку вставили на место, Боде засадили за решетку. Завтра его отправят в полк, где ему предстоит наряд на тяжелые работы суток на 30. С капральскими нашивками он распростился, но я не уверен, что ему сейчас хуже, чем нам тут.
25 июля 1963 г.
Сегодня Лоридон проявил свою склонность играть с огнем. Мы тренировались в бросании гранат на полигоне. Он стоял за защитным валом из мешков с песком, мы по очереди выходили на позицию в 10 ярдах перед валом, и он кидал нам гранаты, которые мы должны были поймать и бросить. Все бы ничего, если бы он не вытаскивал из гранаты чеку, прежде чем кинуть ее нам. Когда из гранаты этого типа вытаскивают чеку, через 7 секунд она взрывается. Поймав ее, ты мгновенно бросаешь ее, не особенно прицеливаясь. Если же ты случайно выронишь гранату, то остается только ласточкой нырять за вал. Ловить гранату без чеки – упражнение похитрее, чем пытаться поймать на лету мяч в крикете.
Неделю спустя
Мы приближаемся к середине учебного периода, на носу очередная сессия. Сержанты усиливают давление. До окончания периода им надо отсеять еще 9 человек.
Три дня назад мы совершали ночной прыжок на мысе Фалькон, после чего должны были к утру добраться по азимуту до определенного пункта. Наша группа – Виньяга, Калушке, Манбар, Нальда и я – не нашла этот пункт. Мы не спали всю ночь, протопали 20 миль, но безрезультатно. Ничего не оставалось, как улечься около дороги и отдыхать, подкрепляясь кофе.
Не успели мы заварить его, как откуда ни возьмись выскочил сержант Дадон, которого прислали в Пелотон совсем недавно. Ему поручили отыскать нас, и он возмущенно спросил, какого черта мы прохлаждаемся тут на обочине дороги. Он распалялся все сильнее, стал орать на нас, заставляя подняться. Мы же в ответ упирались, как мулы. Виньяга не тронулся с места и продолжал, развалившись, пить кофе. Это окончательно вывело Дадона из себя: он подскочил к Виньяге и влепил ему затрещину. Это было уже лишнее. Виньяга тут же вскочил на ноги, схватил автомат, передернул затвор и, дрожа от ярости, направил ствол сержанту в живот. Тот застыл на месте с раскрытым ртом. Сказались недели усталости и напряжения, в которых Даниэль пребывал в течение нескольких недель, и жизнь Дадона поистине висела на волоске. Даниэль едва слышно прошипел, что если сержант еще когда-нибудь тронет его хоть пальцем, то распростится с жизнью. По его голосу было ясно, что говорит он вполне искренне.
Постепенно, очень медленно Виньяга остыл и убрал автомат, обстановка разрядилась. Мы молча собрали свои вещи. Дадон велел нам идти на берег моря, в Мадах, где находился весь пелотон, и укатил на своем джипе. Нам предстояло пройти 5 миль. Мы в мрачном настроении двинулись в путь. Все понимали, что Виньягу не ждет ничего хорошего. Взошло солнце, напоминавшее шипящий на сковородке яичный желток. День обещал быть жарким и длинным.
Через 2 часа мы были в Мадахе, куда тысячу лет назад я ездил на пикники с Жаклин и Фонфоном. Нас встретил Дельгадо, приказавший Виньяге немедленно рыть себе томбо прямо на пляже.
Мы провели на пляже весь день, отдыхали и купались, но все время бросали взгляды на могилу в песке. Яма была тесной, Виньяга лежал на спине и не мог даже повернуться. Поверх ямы, вровень с поверхностью песка, натянули брезент, который за весь день ни разу не шевельнулся, как будто под ним была пустота. Это было, наверное, все равно что лежать в печи. Солнце палило нещадно.
Наступил вечер, и всех, кроме заблудившейся утром группы, отвезли в Лендлесс на машинах. Мы же должны были добираться на своих двоих.
В лагере мы были уже за полночь. Виньягу заперли в каталажке, остальные завалились на свои койки, но сон не шел к нам. Мы были выбиты из колеи – и телесно, и духовно.
На следующий день
Виньяге дали 15 суток ареста и пелот по 4 часа каждый день. Если бы взводом по-прежнему командовал Маскаро, он наверняка выпер бы Даниэля из школы, но Лоридон умнее. Я думаю, он понимает, насколько ценный кадр Виньяга.
Началась вторая экзаменационная сессия. Даниэль тоже сдает ее в промежутках между сеансами пелот.
Инцидент с Дадоном, конечно, сыграет против него. За усердие ему поставят жирный ноль, это уж точно. Даниэль во многих отношениях на голову выше всех других, но после того, что случилось, первого места ему не видать. У остальных дух соперничества разыгрался даже сильнее, чем во время первой сессии – и не столько благодаря тому, что убрали с пути основного соперника, сколько из-за того, что нам пришлось перенести. В эти недели мы навидались столько всякого дерьма, что нашивки капрала сами по себе ничего на этом фоне не значат. Только первое место может компенсировать моральный ущерб, нанесенный нам Дельгадо и его подручными.
7 августа 1963 г.
Лидирует Питцер. Я опять занял второе место, Сото третий. Даниэлю пришлось довольствоваться седьмым. Но мы только на середине пути, так что главные сражения впереди. Четверых отослали обратно в полк.
Месяц спустя
За последние недели было много разного. После экзаменов атмосфера в школе изменилась, и мы приступили к тому, ради чего приехали сюда – приобретению навыков обучения рядовых. Занимались мы этим под руководством Лоридона. Сержанты по-прежнему гоняют нас, но постоянное целенаправленное давление на психику отошло на второй план. Один раз, правда, они снова взялись за старое и заставили нас чистить туалеты зубными щетками, проверяя результаты каждые 5 часов в течение трех дней, но в конце концов это им надоело, и больше они нас не трогали.
Много времени проводим на полевых учениях, отрабатывая нападение на вражеские форпосты. Мы по очереди должны тщательно продумать всю операцию, и, признаюсь, я делал это с большим увлечением. Наверное, это похоже на детскую игру в войну, поскольку противника на самом деле нет, но разыгрываем операции мы вполне реалистично.
Моральный дух на должной высоте. Коллектив у нас, за немногими исключениями, вполне сплоченный. Питцер по-прежнему рвется к победе во всех аспектах подготовки, что, естественно, раздражает Даниэля, Сото и меня. Не хотелось бы, чтобы на первое место вышел именно Питцер, но следует признать, что он этого достоин, и, боюсь, так и произойдет.
Мы находимся в хорошей форме и преодолеваем большие расстояния в горах с поразительной скоростью. Прежде, когда мы гонялись за партизанами, мы тоже были в форме, но тогда условия были другие. Теперь мы меньше едим и очень мало пьем.
Лоридон ввел новый курс обучения – боевое многоборье. Нас вывозят в море на вертолетах, и на скорости 35 миль в час мы должны спрыгнуть в воду с высоты 35 футов. Затем, если ты уцелел, надо во всей амуниции и ботинках доплыть до берега, где тебя ожидает твоя винтовка, сак и шлем, напялить это все на себя и пробежать 8 километров. Отсчет времени начинается с того момента, когда ты выпрыгиваешь из вертолета.
Прыжок из летящего вертолета без парашюта вызывает трепет и неплохо взбадривает. На груди и на спине у тебя привязаны резиновые подушки, которые должны продержать тебя на плаву до прибытия спасательной шлюпки, в том случае, если ты отключишься после прыжка. Когда врезаешься в воду, упав с высоты 35 футов, ощущение такое, будто приземляешься на бетон.
Завтра мы должны пробраться в лагерь регулярных войск. Последние два дня мы тайком вели наблюдение за ним, изучили расположение мин и расстановку часовых и составили детальный план лагеря, включая склады, столовые и казармы. Личный состав предупрежден о нашей акции, но когда именно она будет осуществлена, они не знают. Количество часовых удвоено, лагерь обнесен таким количеством дополнительных проволочных заграждений, что не всякий танк решится штурмовать их.
Два дня спустя
Прошлой ночью нас сбросили на парашютах в горах милях в четырех от армейского лагеря. Всего нас было десятеро, мы разделились на группы по два-три человека. Я был вдвоем с Дельгадо. Каждая группа имела свое задание, но прежде всего надо было добраться до лагеря. Мы были там около часа ночи и обнаружили столько прожекторов, что вокруг лагеря было светло, как днем, а внутри проволочных заграждений прохаживалась добрая сотня часовых. Они явно ждали нас.
У нас были с собой карточки с эмблемой нашего полка, и в нашу задачу входило незаметно проникнуть на максимальное количество объектов и оставить там эти сувениры. Лоридон поспорил с командиром армейского полка на пять ящиков шампанского, что мы проберемся в лагерь и нас не засекут. Нам с Дельгадо достались офицерская казарма и караульное помещение. Целый час мы пролезали сквозь проволочные заграждения. Затем нам предстояло проползти 200 ярдов по открытому пространству. Часовые ходили толпами, но нас не видели. Четверо прошли мимо нас, болтая, а мы лежали в тени в 2 футах от них. Мы решили, что при таком количестве болтающихся по территории людей лучшая тактика – наглость. Если мы будем идти открыто и спокойно, нас примут за своих, а крадущийся человек сразу вызовет подозрения. Тем не менее я, конечно, все время ожидал, что поднимется тревога.
Мы зашли в караульное помещение. Трое солдат отдыхали на койках, за столом сидел сержант, читавший какой-то комикс. За ним стояла незапертая пирамида с винтовками. Я абсолютно хладнокровно и бесшумно прошел у него за спиной. Дельгадо остался в дверях, готовый в любой момент прыгнуть на сержанта, если тот всполошится. Однако сержант продолжал читать, я спокойно взял одну из винтовок и вышел из помещения.
На очереди была офицерская казарма. На одной из дверей в коридоре висела табличка с именем командира полка, – очевидно, это была его спальня, и по доносившемуся из-за двери храпу было ясно, что он находится в неведении относительно вторжения «противника» в его часть, как и проигранных пяти ящиках шампанского, не говоря уже о других потерях. В коридор выходило еще несколько дверей, и под каждую из них мы просунули свои визитные карточки, на которых написали: «Le deuxieme R.E.P. vous souhaite bonne nuit». [«Второй парашютно-десантный полк желает вам доброй ночи»]
Утром офицеров ожидает большой сюрприз.
В буфете мы позаимствовали 3 бутылки виски, бутылку «Перно» и столько пива, сколько влезло в мой сак.
Количество часовых к этому времени заметно уменьшилось – было уже 4 часа утра. Мы выбрались из лагеря без помех и направились к условленному месту встречи с другими «диверсантами» в четырех милях от лагеря. Все остальные тоже справились со своей задачей. Стопроцентный успех. Все устали, но настроение было приподнятое.
Лоридон и Дельгадо поехали вперед на джипе, мы вслед за ними на грузовике. И тут разыгрался захватывающий спектакль. Мы давно не ели, потратили много сил за последние 6 часов, в наших телах не осталось никаких продовольственных запасов, и в алкоголе они совсем не нуждались. Однако на радостях мы открыли виски и выпили его из горла, как и «Перно».
Результаты не замедлили сказаться. Педро Родригес совершенно потерял голову и потряс нас всех, когда откусил горлышко бутылки, запивая большими глотками виски. Кровью залило все вокруг, Педро же был абсолютно невменяем: он вопил и рычал и продолжал поедать бутылку. В жизни не видел ничего подобного. Мне приходилось слышать, что русские казаки, прикончив пару бутылок водки, закусывают ее стаканами, но тут была целая бутылка! В общем, это был не грузовик, а сумасшедший дом на колесах. Не помню уже, как мы доехали до Лендлесса.
По прибытии все завалились в койки и проспали до полудня – все, кроме Педро. Зайдя утром в рефектуар, я увидел, что сумасшедший дом переместился сюда. Педро стоял на столе, был весь покрыт кровью, хлеставшей из большой раны на его руке, и требовал, чтобы окружающие, будучи его братьями по оружию, стали также его братьями по крови и для этого выпили ее. Окружающие вопили и кричали. Некоторые пытались утихомирить Педро, другие хохотали и приветствовали его как сногсшибательного парня. Короче, ад кромешный. А Педро между тем выкинул бутылку из окна, схватил другую и отбил горлышко о край металлического стола. Все это не предвещало ничего хорошего. Никто не решался приблизиться к Педро, потому что он не соображал ровным счетом ничего. Но тут вошел Дельгадо с тремя караульными. Одним махом винтовки Педро сшибли с ног на землю и одним ударом по шее угомонили его. Затем его раздели, сунули под душ и отнесли в санчасть.
Согласно последним известиям, Педро зашили и вогнали в него солидную порцию транквилизатора, так что он более или менее успокоился. Через пару дней он вернется в строй и начнет с восьмисуточного пребывания на гауптвахте за порчу имущества легиона.
Лоридон в восторге от наших подвигов в лагере регулярных войск, но их командир собирается представить жалобу полковнику Кайу на то, что мы умыкнули его спиртное. Кайу, я думаю, это ни капли не волнует. Лоридону уж точно наплевать. Единственное, что обидно, – их полковник из-за этого вроде бы отказывается ставить проигранное шампанское. Вот уж поистине мелочная душонка!
11 сентября 1963 г.
С утра нас возили в полк делать прививки от холеры и разрешили нам провести там весь день. В 7.30 вечера в Лендлесс шел наш транспорт, но я пропустил его, так что пришлось добираться самостоятельно. В 9.00 был аппель, и успеть к нему я мог только в том случае, если бы поймал попутку на шоссе, которое тянется по берегу от Бу-Сфера до Лес-Анделуза, находящегося на полпути до Лендлесса. Оттуда в горы отходит грунтовая дорога; по ней никто не ездит, кроме машин, направляющихся в наш лагерь, так что последние 2 мили мне надо было идти пешком.
И тут я попал в переплет. Я шел по дороге к Лес-Анделузу и услышал, что меня нагоняет какой-то автомобиль. Я поднял руку, автомобиль остановился. В нем было четыре араба, они сказали, что подвезут меня. Внутри было темно, и я не мог толком разглядеть их лица, иначе я вряд ли стал бы к ним садиться. Но я забрался на заднее сиденье, и это было ошибкой, которая едва не стоила мне жизни. На заднем сиденье, кроме меня, сидели два араба. Когда мы тронулись с места, один из них перегнулся через меня и запер дверцу на замок. Они стали разговаривать по-арабски и время от времени чему-то смеяться. Мне не понравилось, как они смеялись.
У меня в мозгу прозвучал сигнал тревоги, я понял, что положение у меня хуже некуда. Все мои инстинкты говорили о том, что арабы строят в отношении меня планы, которые меня никоим образом не устраивают. Вид у арабов был бандитский, а международные отношения, сложившиеся во время войны, еще не отошли в прошлое. Легионер, попавший к ним в лапы, не мог ожидать ничего хорошего.
Несколько минут я пребывал в панике, но затем взял себя в руки и стал думать, как мне спастись. Пытаться выпрыгнуть на ходу не имело смысла. Машина ехала со скоростью 50 миль в час, и они набросились бы на меня, пока я вожусь с замком. Я просил их подбросить меня до Лес-Анделуза, а они, если им можно было верить, ехали по основной дороге дальше и не собирались сворачивать к Лендлессу у въезда в поселок. Так что этот поворот должен был стать проверкой. Если они продолжат путь по главной дороге и остановятся в Лес-Анделузе, значит, мои инстинкты всполошились напрасно. Если же свернут на боковую дорогу, где им совершенно нечего делать, тогда я и вправду в западне.
Перед поворотом я попросил водителя остановиться, но он ответил, что не понимает меня. Я повторил просьбу, он повторил ответ. Затем он притормозил и свернул на боковую дорогу, где сразу стало темнее. Я как ни в чем не бывало снова спокойно попросил высадить меня, повторив просьбу несколько раз. Водитель стал замедлять ход, делая вид, что теперь понял меня и хочет остановиться, но что-то случилось с тормозами.
И тут страх у меня пропал, я взял себя в руки. Я понял, что надо делать, – выскочить из машины, пока она на ходу. Я стал благодарить их за то, что они подвезли меня и даже свернули с дороги, чтобы подбросить поближе, и спокойно, самым естественным образом отпер замок. Выждав 5 секунд, я ударил сидевшего передо мной водителя ребром ладони по шее и распахнул дверцу. Водитель, получив удар, сразу налег на тормоза, арабов бросило вперед, а я выскочил из машины и понесся по дороге как на крыльях. До меня донесся разъяренный крик арабов, дверца захлопнулась, мотор взревел, и они кинулись в погоню. Я немедленно бросился в канаву, они пронеслись мимо. Меня трясло. Было ясно, что пройдет всего несколько секунд и они повернут обратно. Бежать в Лес-Анделуз не было смысла. Поселок уже погрузился в сон, да и защищать меня никто из местных жителей не стал бы. Поэтому, вскочив на ноги, я кинулся прочь от дороги, где у них на автомобиле было несомненное преимущество. Тут я с испугом увидел, что автомобиль продолжает взбираться на холм по извилистой дороге по направлению к Лендлессу. Они, должно быть, поняли, что именно туда мне надо, и решили перехватить меня ближе к лагерю. Однако я знаю каждый дюйм местности вокруг Лендлесса, как и точное расположение мин, так что я пробрался в лагерь, не выходя на дорогу, и успел на аппель за несколько секунд до начала. Впервые я почувствовал себя здесь как дома.
14 сентября 1963 г.
Завтра в 6 утра выходим в двухдневный марш до Сасселя и обратно. Марш долгий, и по результатам будут начисляться зачетные очки. Нам предстоит преодолеть 90 миль, и тот, кто пройдет эту дистанцию нормально, может считать себя не мальчиком, но мужем.
Вечер следующего дня
Вышли утром из лагеря в приподнятом настроении, перебрасываясь шутками. К полудню нам было уже не до шуток. Мы успели пройти 24 мили, и наши ноги и спины уже ощущали нагрузку. Сделав привал на час, мы продолжили путь. Мне вспомнился наш долгий марш в Сюлли. Как давно это было! Постепенно я втянулся в ритм. В этом весь фокус – подчиниться ритму и не думать о ходьбе, о своих ногах и спине, шагать и шагать, как в трансе. До Сасселя мы добрались к 7 часам вечера. Уже перед самым финишем свалился Вилле – он был первым, выбывшим из строя.
16 сентября 1963 г.
Прошлой ночью я был в карауле и, когда я поднялся на свою смену, почувствовал резкую боль под правым коленом, нога двигалась с большим трудом. Я с испугом думал о том, что я буду делать утром. Однако, после того как я прохромал первые 5 миль, боль уменьшилась и я шел уже нормально. К этому моменту весь пелотон разделился на две основные группы. Шестеро самых выносливых, включая Лоридона, ушли далеко вперед, а все остальные, включая меня, образовали второй эшелон, растянувшийся на несколько миль. Самые последние едва волочили ноги и готовы были сойти с дистанции.
К четырем часам дня я оставил второй эшелон далеко позади и шел в одиночестве. Впереди тоже никого не было видно. Но когда до финиша оставалось миль 7, я увидел за поворотом дороги поникшую фигуру Сото. Бедняга выдохся вконец: ноги его были в волдырях и крови, он дергался так, словно шел по раскаленным углям. Я пошел рядом, пытаясь подбодрить его, он же уговаривал меня прибавить шагу и перегнать Питцера.
– Никто, кроме тебя, не может тягаться с ним, – говорил Сото. – Давай двигай, ты должен опередить его.
Я возразил, что насчет этого он может не беспокоиться: Питцер тащится в нескольких милях позади нас, так что мы оба будем на финише раньше его. Однако я жестоко ошибался. Проходя через деревню, мы остановились выпить воды и не успели двинуться дальше, как в 200 ярдах позади нас появился не кто иной, как Питцер.
Я мог бы прибавить шагу и оставить Сото, но боялся, что в этом случае он свалится совсем. А он при этом продолжал долдонить, чтобы я шел вперед, и это было с его стороны, конечно, очень благородно. В конце концов Питцер поравнялся с нами и молча обогнал. Видно было, что ему тоже несладко. Мне в тот момент было наплевать, кто придет первым. В том, что я остался с Сото, не было ничего героического. Я тоже еле держался на ногах, и это был лишь повод для того, чтобы не гнать из последних сил. Так что, как ни жаль было, мы плюнули на Питцера и ввалились в лагерь около 11 часов вечера, преодолев без малого сотню миль. Это и само по себе было достижением, независимо от того, кто прошел дистанцию быстрее.
18 сентября 1963 г.
Вчера я исполнял обязанности дежурного капрала и не сумел вовремя подготовить пелотон к аппель.
В наказание меня заставили провести одну ночь в томбо.
В жизни не спал лучше!
22 сентября 1963 г.
Сегодня в лесу около Мсилы мы устроили засаду и напали на подразделение регулярных войск, стреляя холостыми патронами и бросая по сторонам гранаты. Мы напугали бедняг до смерти. В конце концов мы бросились врукопашную, дико вопя и угрожая им беспощадной расправой. Они в панике кинулись наутек, но мы окружили их. Похоже, они поверили, что мы собираемся избить их до полусмерти и оторвать им уши. Мне было даже немного жаль их, хотя забава была что надо.
Две недели спустя
Мы вызубрили весь материал, который нам полагается знать по программе, так что можем без запинок ответить его с начала до конца и с конца до начала. Приближаются выпускные экзамены, и они покажут, кто в какой степени усвоил пройденное. В ближайшие 4 дня будут проверять, кто из нас лучше умеет руководить людьми, лучше командует в бою, лучше знает оружие, танки, мины и взрывчатые вещества, лучше проявляет себя в строевой подготовке и справляется с оказанием первой помощи. Кроме того, мы будем состязаться в беге, прыжках, лазании по канату, плавании, отжимании и прочих аспектах физического мастерства, пока не будет проверено все, чему нас обучали за эти 4 месяца. На этом испытания закончатся, и мы сможем вернуться к спокойному, размеренному существованию в полку.
На полпути к финишу
Пока трудно предсказать окончательный результат, поскольку мы знаем лишь собственные ошибки. Я не очень хорошо выступил в спортивных состязаниях – очевидно, старею – и допустил непростительный ляп в вопросе о взрывчатых веществах. Лоридон хлопочет с нами как взбудораженная наседка с цыплятами, следит за нашими выступлениями и ответами и делает пометки в записной книжке. В лагере царит серьезная, напряженная атмосфера. На карту поставлено многое. По вечерам в рефектуар все жалуются на совершенные промахи и с облегчением узнают, что и у других не лучше. Сото и Виньяга пристают ко мне с просьбой поднажать и обставить Питцера. Наши букмекеры ставят на Питцера чуть больше, чем на остальных. Я думаю, это объясняется тем, что его поддерживает многочисленный немецкий контингент. Меня по инициативе Сото поддерживают все испанцы. Но вполне может оказаться, что нас с Питцером обойдет кто-нибудь другой – например, Манбар или Калушке. Калушке выступил лучше меня в спортивных состязаниях, он в отличной форме и уверен в себе.
12 октября 1963 г.
Ну, вот и все. Мы чувствуем огромное облегчение и, конечно, удовлетворение. Нас тут основательно перемололи, и мы изменились. В себе особой перемены не ощущаешь, но замечаешь ее в других. Мы прошли испытания, которые либо ломают человека, либо создают новую личность. И то, что мы выдержали их, прибавляет у каждого из нас уверенности в себе. Она основывается прежде всего на том, что нам теперь не страшны никакие экзекуции, мы сознаем свою жизнеспособность. Я только сейчас понял все это, когда все испытания остались позади.
Но силы нам придает даже не столько осознание собственных способностей, сколько то, что их признают другие. Нет ни одного человека из тех, кто прошел до конца, кого я не уважал бы и не ценил бы очень высоко. Я уверен, все они станут отличными командирами. Я восхищаюсь ими и с радостью пошел бы в бой под начатом любого из них.
Мы испытали предельные физические нагрузки и стали благодаря этому сильнее. Аналогичную трансформацию претерпели и наши умственные способности. Наши чувства обострились, мы теперь более восприимчивы, сообразительны и расторопны, исчезло то отупение, в котором мы пребывали прежде, когда нам ни о чем не надо было думать. Тогда мы подчинялись командам как автоматы, теперь нам самим предстоит командовать, а значит, включать мозги.
Вечером в рефектуар состоялся большой банкет. Все, включая Лоридона и Дельгадо, надрались от души, радуясь, что все кончилось. Все обиды были забыты, все грехи прощены. Это был настоящий взрыв энергии и эмоций. Мы разнесли в пух и прах рефектуар, выбили оконные стекла в казарме, разбросали столы и стулья по всему лагерю. Бутылки и тарелки летали по воздуху, как перья из вспоротой подушки. Не было никаких драк. Просто у 30 человек произошла разрядка напряжения, которое нагнеталось в течение многих недель. Это было очень эффектное средство психологического воздействия, благодаря ему мы почувствовали себя гораздо лучше.
Завтра приедет полковник, состоится торжественная церемония объявления результатов и раздачи наград. Мне, пожалуй, уже все равно, кто займет первое место. Я испытываю главным образом облегчение оттого, что этот груз свалился с плеч. А Питцер все-таки неплохой парень, у него есть чувство юмора. Да и все остальные – отличные ребята.
На следующий день
Мы постарались, как могли, привести к приезду полковника лагерь в порядок или, по крайней мере, скрыть следы учиненного разгрома. Но это было все равно что делать вид, будто взрыва в Хиросиме никогда не было. В 3 часа мы должны были построиться на плацу в парадной форме, блистая красными эполетами, синими поясами и собственным безупречным видом. Нам все-таки удалось навести порядок – мы навострились делать это после стольких погромов, учиненных Дельгадо и другими сержантами с нашими вещами.
В половине третьего мы собрались, и нам зачитали очередность, в которой мы должны были промаршировать перед полковником. Она зависела от того, какое место ты занял по итогам всего курса обучения.
Первым оказался я. Ну, что тут сказать? Я был потрясен, страшно рад и беззастенчиво возгордился. Это был праздник всех англичан. Знай наших. Второе место занял Питцер, отставший от меня всего на пол-очка. Он воспринял свое поражение с достоинством и пожал мне руку; в этот момент я понял, что приобрел еще одного друга. Сото был четвертым, Виньяга седьмым, Калушке пятым, Манбар восьмым, а Нальда предпоследним.
Мы прошли парадным маршем перед полковником Кайу и по очереди подходили к нему, чтобы получить галон (нашивки) капрала. Присутствовало все командование роты и половина офицеров и сержантов полка, и после торжественной церемонии состоялся еще один банкет с участием полковника и остального начальства, закончившийся на этот раз вполне благопристойно. Среди приезжих был и Лафон, вне себя от радости. Он приписывал все заслуги своей воспитательной работе. Я был тоже очень рад видеть его. Это было немного похоже на то, как если бы на вручении наград в школьном актовом зале присутствовал твой отец. Поздравления сыпались на меня со всех сторон, как конфетти, но наиболее ценными из них были поздравления тех, кто окончил Пелотон вместе со мной. Я думаю, они все желали мне победы. Они подталкивали меня к ней.
ЧАСТЬ 11
ПЛОДЫ ПРОСВЕЩЕНИЯ
20 ноября 1963 г.
За каких-то 4 месяца, пока я отсутствовал, в полку произошли заметные изменения. Очень много новичков. Меня направили в 4-й взвод той же роты, где я служил раньше. Большинство моих старых друзей по 3-му взводу покинули полк, так что повсюду я натыкался на новые лица. Жаль, что я не простился с друзьями. Не было старины Тео и Декалёва, и даже мерзкий Грубер исчез. Они были последними из «стариков», служивших в полку в то давнее время, когда я впервые присоединился к нему в Руфи.
Все сержанты незнакомы мне, за исключением Кароса и Хиршфельда, бессмертного ветерана. Хиршфельд растолстел и уже совсем не тот, каким был когда-то. Он никак не может приспособиться к новым порядкам в невоюющей армии и слишком много пьет. Грустно видеть, как человек опускается.
Офицеры все без исключения новые. Особенно жалко, что ушел Жэ. Он был бы рад тому, что один из его парней занял первое место в пелотоне.
О Бенуа я не жалею, хотя хотел бы встретиться с ним еще разок – не для того, чтобы позлорадствовать и похвастаться, а чтобы проверить, нет ли в нем чего-то стоящего, что я в статусе рядового не смог разглядеть. Я думаю, мы оба плохо понимали друг друга, и это жаль.
Бросается в глаза отсутствие Грэндиса. Уж кто был последним из могикан, так это он, и его уход знаменует конец целой эпохи.
Современные казармы и бетонированные дороги – еще один штрих, завершающий картину происшедшей метаморфозы. Новые лица делают ее еще более заметной, и я все больше чувствую себя ветераном, пережитком прошлого, идущим не в ногу с остальными. Я теперь не «Джонни», а «капрал»; между мной и рядовыми легионерами возведен невидимый, но ощутимый барьер. Я больше не принадлежу к их числу.
Гуль и Сот Гарсиа по-прежнему командуют и теперь, когда я стал капралом, держатся со мной покровительственно. Меня от этого тошнит. Но они напоминают мне, почему я решил пойти в пелотон, и я рад, что они не могут больше шпынять меня, как прежде, а в случае, если они зарвутся в своих претензиях на лидерство, я могу поставить их на место.
Жизнь в полку бьет ключом. Каждый специализируется в какой-нибудь области военной науки. Создано подразделение водолазов-подрывников, и действуют они, судя по результатам, вполне профессионально; существует отдельная спортивная команда. Члены ее тренируются по 24 часа в сутки и собираются участвовать в чемпионате по военному пятиборью, который состоится во Франции в будущем году. Они твердо намерены победить. За последние месяцы они уже опередили несколько североафриканских полков в различных маршах и забегах по пересеченной местности.
40 легионеров посланы во Францию для совершенствования в лыжном спорте; по возвращении они станут отдельным горнолыжным подразделением. Другие занимаются на курсах альпинизма и выживания. И наконец, образована школа обучения ведению партизанской войны, которая провозглашена лучшей во французской армии. Все это впечатляет.
Есть также особые курсы по ведению военных действий в ночное время. Мы будем в течение 3 месяцев учиться делать в полной темноте все то, что обычно делаем при свете дня. Спим мы днем, поднимаемся в 8 вечера и завтракаем. Предполагается, что после прохождения курсов мы сможем оперировать с завязанными глазами со всеми известными нам видами вооружения, от ручных гранат до ракетных установок. Мы спускаемся ночью на парашютах в лес с такой же легкостью, как на крикетную площадку в ясный летний день. Короче, мы учимся жить и действовать без помощи зрения.
В море, помимо водолазов-подрывников, тренируется множество других специалистов. Очень популярны такие мазохистские развлечения, как ночные прыжки в воду возле мыса Фалькон и морские операции с участием подводных лодок и надувных шлюпок.
В противотанковом подразделении вырабатывают привычку держаться как ни в чем не бывало, когда на тебя наезжает знаменитый танк-громила «чифтен». Процедура следующая. Ты стоишь лицом к танку, медленно надвигающемуся на тебя, позволяешь ему опрокинуть тебя на спину и спокойно лежишь между лязгающими мимо тебя огромными гусеницами. Особой опасности это не представляет, если местность ровная, но нервы при этом нужны крепкие. На этих курсах обучают также действовать против танкового дивизиона, атакующего тебя цепью. Тут надо знать заранее, когда именно танки будут тебя атаковать и где именно проедут. В том месте, где должен проехать танк, роется так называемый бутылочный окоп глубиной примерно четыре фута. Окоп имеет форму бутылки с узким горлышком впереди и расширением сзади. Человек втискивается в горлышко и сидит там, поджидая танк. Водителю танка не видно, что делается в непосредственной близости перед машиной, так что он вряд ли заметит человека в окопе и как ни в чем не бывало наедет на него. Поскольку горлышко окопа узкое, предполагается, что земля под тяжестью танка не обвалится. А как только танк проехал, человек выскакивает из окопа, быстренько прилепляет к танку мину приличных размеров со взрывателем, срабатывающим через десять секунд, и ныряет обратно. Танк взлетает на воздух. Так, по крайней мере, все это происходит в теории.
У меня наступает период ожидания дембеля. Я не буду больше чистить картошку, махать киркомотыгой, таскать камни и рыть ямы для туалетов, если, конечно, не попаду на гауптвахту, что в легионе всегда возможно. Получить срок на «губе» здесь так же легко, как тарелку овсянки в британской армии. Это заурядное дело.
Несмотря на все это, особой радости я не испытываю. Мне не хватает чего-то, что было раньше и чего я не замечал, пока оно не исчезло. Изменилась сама атмосфера в полку. Нет больше прежнего чувства товарищества, а может быть, у других оно и есть, просто у меня товарищей не осталось. Наверное, на меня действует и новизна всей обстановки, и обилие новых лиц. Правда, есть одно старое лицо, вид которого не доставляет мне никакого удовольствия. Это бывший сержант, а ныне главный сержант Пельцер, наводивший ужас на узников лагеря в Маскаре. На мой взгляд, это редкостное дерьмо, и при виде его мне сразу вспомнились рассказы о его «подвигах». Слава богу, зеленые нашивки спасают меня теперь от фокусов этого подонка.
Новый командир роты, капитан Легран, имеет пристрастие к бутылке. Это, как всегда, чревато тем, что у сержантов, и прежде всего у Пельцера, будут развязаны руки. Нашим взводом командует молодой лейтенант по фамилии Мерсье. Пока ясно одно: он будет либо исключительно хорошим командиром, либо исключительно плохим. Он наделен хорошо развитым чувством юмора и пользуется популярностью у подчиненных, потому что ничем не досаждает им. Его взгляды на армейскую дисциплину в корне отличаются от тех, что традиционно культивировались в легионе, и боюсь, это ни к чему хорошему в дальнейшем не приведет. Половина роты убеждена, что он «голубой», но я так не думаю, хотя в его манерах действительно много женственного. Мне он нравится, и я его поддерживаю. Его нестандартные взгляды вносят в атмосферу легиона свежую струю. У него есть пунктик: он мечтает вырастить в своем взводе «лучшего капрала полка». Меня он считает совершенно нетипичным легионером, и это показывает, что в людях он, по крайней мере, разбирается.
24 ноября 1963 г.
Пришло письмо от Николь. Она спрашивает, когда я буду во Франции, и умоляет навестить ее в Вансе. Наверное, я смогу получить отпуск летом. К тому времени у меня за плечами будет 4 с половиной года службы, и к просьбам капралов об отпуске обычно относятся со вниманием.
26 ноября 1963 г.
День получки. Впервые мне выдали жалованье капрала, 30 фунтов. Может показаться, что это не много, но по сравнению с 15 фунтами, которые получают рядовые – это целое состояние. Еще лучше эта сумма выглядит, если сравнить ее с десятью фунтами, полагающимися легионерам в обычных, не парашютно-десантных подразделениях. А уж если вспомнить 3 фунта, выданные мне за первый месяц службы, то можно сказать, что это большой прогресс и я веду поистине шикарную жизнь.
6 декабря 1963 г.
Мы становимся крупными специалистами по ночной высадке на берег с надувных резиновых лодок в любых погодных условиях. Это довольно большие плавсредства, вмещающие до 16 человек, и управлять ими совсем не просто. Мы потратили много часов, чтобы научиться этому, и не раз гигантские волны бесцеремонно опрокидывали нас. Особенно трудно высаживаться ночью, и, когда это пытаются сделать экипажи тридцати лодок одновременно, зачастую создается полнейший хаос. Звучит это довольно забавно, на деле же это чистое смертоубийство. Когда ты вместе со всем своим снаряжением окунаешься в ледяную воду, а видимость нулевая, то испытываешь весьма неприятные ощущения.
Через несколько дней я с пятью другими легионерами буду обучаться выживанию на практике. Ввиду приближающегося Рождества это умение очень нам пригодится.
Неделю спустя
Завтра отправляемся в экспедицию. Возглавляет ее Мерсье. Помимо нас двоих, в команду входят Шнайдер, Шик, венгр Галфи и Бухольц. По моему мнению, это лучшие легионеры во взводе, и я без труда уговорил Мерсье взять именно их. Мы выйдем в море на подводной лодке из Мерс-эль-Кебира, она высадит нас в двух милях от необитаемого острова вдали от побережья. Сведений об этом острове мало – неизвестно, в частности, есть ли там пресная вода. Точно установлено лишь одно: остров есть на карте. По крайней мере, он существовал, когда составляли карту.
Есть теория, согласно которой морскую воду пить можно, – если делать это медленно и регулярно небольшими порциями, то она удовлетворит потребность в пресной. Слишком большие порции выведут из строя почки: в них накопится слишком много соли. Я не очень-то доверяю этой теории, но нам изложили ее в ответ на наш вопрос, что нам делать, если на острове нет воды.
Мы должны оставаться на острове столько, сколько выдержим, и питаться рыбой и птицами, если сумеем их поймать. На шестерых нам выдадут одну пачку сигарет, один коробок спичек, радиостанцию, компас, 3 пистолета, 3 ножа и 3 рыболовных крючка на нейлоновых лесках. Кроме того, у нас будет шестивесельная надувная лодка и по спальному мешку на каждого. Воды с собой не берем.
2 дня спустя
Вчера нас обыскали, чтобы убедиться, что мы не прихватили с собой банок копченого лосося или еще что-нибудь из неприкосновенного запаса, и посадили на подводную лодку «Амазонка». Лодка была маленькая и тесная, из тех, в которых потеешь и испытываешь клаустрофобию. Зато команда подобралась великолепная. Они кормили нас жареным мясом, пока наши организмы не отказались его принимать, и поили красным вином, пока оно не полилось у нас из ушей. Мы почувствовали, что сможем теперь обойтись без еды и какой-либо жидкости по крайней мере год.
В полночь мы всплыли на поверхность. По ней гуляли огромные волны, было холодно, и создавалось впечатление, что мы одни на всем земном шаре. Никогда еще море не казалось мне таким большим и грозным, и к тому же нас окружала непроницаемая чернота. Мы надули нашу лодку, размеры которой были вдвое меньше обычных, спустили ее на воду и по очереди перебрались в нее. Нам сообщили азимут и сказали, что, строго следуя ему и пройдя на веслах 2 мили, мы уткнемся в нужный нам остров. Подводники шепотом пожелали нам счастливого пути (в темноте невольно начинаешь говорить шепотом), и наши мытарства начались. Черная масса субмарины растаяла в ночи, мы остались одни посреди безбрежного океана. Волны то поднимали нас на самый гребень, то бросали в провал. Управлять движением лодки не было никакой возможности, море вертело ею как хотело. Мы были словно в маленьком спичечном коробке, который болтается туда и сюда посреди огромной черной пустоты. Первые полчаса мы в панике гребли изо всех сил, стараясь держаться курса на остров, но затем начали чувствовать в движении воды определенный ритм и несколько успокоились.
Три часа спустя мы все еще продолжали грести и уж решили было, что сбились с пути, но тут остров внезапно возник из темноты, словно нависший над нами гигантский монстр. Только тут мы полностью осознали, насколько велики были волны: мы взметались к самым вершинам скал, а в следующий момент ухали в бездонную пропасть. Чем ближе мы подходили к суше, тем труднее было управлять лодкой, нас кидало из стороны в сторону. Остров вырастал из воды сплошной каменной стеной; мы неистово гребли, пытаясь обнаружить в ней какой-нибудь просвет, но просвета не было.
Постепенно нас подтянуло вплотную к скалам; волны швыряли нас на эту стену и, казалось, вот-вот расплющат. Но затем огромная волна подхватила нашу лодку и выбросила прямо на скалы. Шнайдер выскочил из лодки первым; к его запястью был привязан носовой фалинь, и, когда отступающая волна потянула лодку за собой в море, он попытался удержать ее, вцепившись другой рукой в выступ скалы. При этом он искромсал всю руку об острые коралловые ребра, но тут ему на помощь пришел выскочивший вслед за ним Бухольц. Я сидел на корме, у руля, и, стараясь перекричать вой ветра и рев волн, дал команду Шику прыгать следующим. У Шика была радиостанция, и хотелось бы, чтобы он поскорее выбрался на сухую землю. Мерсье сидел, словно окаменев, в середине лодки. И тут следующая гигантская волна приподняла лодку, наполнила ее водой и шмякнула о скалу, порядком изодрав. Шнайдер и Бухольц, слава богу, удержали лодку, и нас не смыло в море, а буквально выбросило на скалу. Ощущение было такое, будто упал на осколки стекла. Но в тот момент было не до ощущений, надо было срочно выбираться на достаточно высокое место, где волны не могли достать нас. Мы в полной темноте полезли вверх, спотыкаясь и падая, и волочили за собой остатки лодки.
Оказавшись наконец вне пределов досягаемости волн, мы имели возможность отдышаться и оценить ситуацию. Не считая того, что половина весел была утеряна, да и сама лодка больше ни на что не годилась, все было не так уж плохо. Перед нами возвышалась шестидесятифутовая каменная стена, которая отсюда выглядела в темноте еще неприступнее, чем с моря. Тем не менее через полчаса мы были на самой вершине. Мы промокли насквозь, от ветра некуда было спрятаться, так что мы просто повалились на землю, укрылись спальными мешками и стали ждать утра.
Как только начало светать, мы прочесали остров в поисках плавника и вскоре уже смогли развести приличный костер. Когда тепло разогнало кровь по жилам и наши организмы опять стали функционировать нормально, мы исследовали остров более основательно. Он был около 400 ярдов длиной и около 200 шириной. Кое-где на нем росла сухая трава и одиночные кусты, но больше тут не было ничего, кроме скал. Ни капли пресной воды мы не обнаружили. На самой вершине находился маленький маяк в бетонном корпусе, работавший, по всей вероятности, на газе. У меня возник вопрос, какого черта он не работал ночью, – его свет избавил бы нас от лишних треволнений. На стороне острова, противоположной той, куда нас выбросило, мы нашли небольшую пристань, и стало ясно, что остров время от времени посещают. Это немного приободрило нас, хотя и не помогло решить насущную проблему добывания пищи.
К полудню наши попытки поймать рыбу ничего не принесли, но нам удалось найти несколько крошечных крабов и моллюсков. В поджаренном виде это был просто деликатес. В полдень мы вышли по радио на связь с нашим центром и доложили, что у нас все в порядке. Мерсье очнулся от ступора, в котором пребывал ночью, к нему вернулась его обычная жизнерадостность.
Я весь день подкрадывался к чайкам с пистолетом, но это оказалось совершенно безнадежным делом, бессмысленным даже с точки зрения спортивного интереса. Подобраться к ним на достаточно близкое расстояние невозможно, а после выстрела приходится ждать полтора часа, пока птицы опять не сядут на скалы. В течение дня мы регулярно пили маленькими порциями морскую воду.
Сейчас вечер. Мы нашли сухую маленькую пещеру, в которой растет трава, так что сегодня нам ничто не должно помешать выспаться. Около пещеры мы разложили кое-что из одежды и разостлали брезентовую плащ-палатку в надежде, что утром на всем этом скопится роса. Нам повезло, что Шик положил в свой сак эту плащ-палатку – она служила прокладкой между его спиной и радиостанцией. Трещит костер, Шнайдер играет на губной гармонике, которую не забыл прихватить с собой, мы пируем, наварив крабов. Снаружи воет ветер, и есть признаки, что пойдет дождь. Дождь нам нужен. Теория насчет питья морской воды оказалась несостоятельной. Всем смертельно хочется пить, и даже чувствуется, как из-за нехватки воды уменьшаются силы.
Вечером два дня спустя
На следующий день мы продолжали искать средства поддержания жизни. Росы не было. Миниатюрными крабами можно было накормить разве что котенка, да и то очень маленького. Рыбу не соблазняли голые рыболовные крючки, а чайки отказывались сидеть спокойно, пока я в них прицеливаюсь. Но главной проблемой было, конечно, отсутствие воды. Мы мучились от жажды, и по мере того, как солнце катилось к горизонту, нервы у нас все больше расшатывались. В 6 часов мы должны были выйти на радиосвязь, и Шик со Шнайдером считали, что мы должны попросить помощи. Мерсье, ко всеобщему удивлению, настаивал на том, чтобы попробовать продержаться еще один день, и я его поддержал, хотя и с трудом представлял себе, как нам это удастся без воды. Вид у всех был изнуренный и более безнадежный, чем накануне вечером. Концерта на губной гармонике не состоялось, мы слушали лишь завывание ветра и плеск волн, бившихся о скалы.
Утром, когда мы проснулись с первыми лучами солнца, было ясно, что это наш последний день на острове. Мы все были в жалком состоянии. И дело не в том, что мы почти ничего не ели с тех пор, как прибыли на остров. К вечеру второго дня голод стал мучить нас гораздо меньше. Проблема была в отсутствии воды, и не просто в жажде. Нам приходилось подолгу испытывать жажду и раньше. Это была потребность в воде, такая же насущная, как в кислороде. Если мы не достанем воды в ближайшее время, у нас не будет сил, чтобы двигаться. Все согласились, что во время сеанса радиосвязи в середине дня мы, махнув рукой на свои амбиции, признаем поражение.
Но тут произошло событие, изменившее ситуацию коренным образом. Бухольц неожиданно крикнул, что к нам приближается лодка. И правда, ярдах в 200 от нас к острову пробивалось сквозь волны какое-то суденышко. Оказалось, что местное управление морского судоходства, заметив, что маяк погас, послало сюда людей, чтобы пополнить запас газа. В лодке были арабы, и, когда они увидели нас, на их лицах выразилась паника, сменившаяся удивлением, а затем иронией. Мы объяснили им, чем тут занимаемся, помогли поднять баллоны с газом к маяку и спросили, не найдется ли у них по глотку воды для нас. Арабы были необыкновенно щедры, хотя явно считали, что у нас не все дома. Они отдали нам всю воду, какая у них была, – две бутылки – и в придачу две буханки хлеба, банку сардин и вяленую рыбу. Можно было жить дальше.
Когда арабы уплыли, Мерсье, не участвовавший в переговорах с ними, повел себя до того странно, что я просто поразился. Он сказал, что получение помощи со стороны – это нарушение условий проведения экспедиции, и запретил нам прикасаться к воде и пище. Он добавил, что по-прежнему намеревается попросить помощи во время радиосвязи. Это был полный бред, и я, как младший командир, стал яростно спорить с ним. Остальные были, конечно, на моей стороне. Я полагал, что с целью выживания можно использовать все доступные средства, и если судьба послала тебе пару бутылок воды и несколько сардин, то почему бы не употребить их? Мерсье в конце концов спустился с облаков на землю и сдался. Мы набросились на воду и еду. Ощущение голода после еды немедленно вернулось, но благодаря воде мы воспрянули не только физически, но и духовно.
Когда мы вышли на связь с центром, там страшно удивились тому, что мы еще держимся, хотя накануне жаловались на отсутствие воды. Они увидят в этом подтверждение теории выживания на морской воде.
19 декабря 1963 г.
В полдень мы выкинули белый флаг, через 2 часа прилетел вертолет и снял нас с острова. Заправляясь в лагере нормальной горячей пищей, мы испытывали непередаваемые ощущения. Сразу же после этого у всех начались колики в желудке. А вечером я получил рождественскую корзину от Фрэнсиса Видрингтона, в которую он запихал половину съестных припасов «Фортнума и Мейсона». И надо же, чтобы она пришла именно сегодня!
20 декабря 1963 г.
В лагере идут лихорадочные приготовления к Рождеству, все стараются перещеголять других в украшении казарм, сооружении вертепов и столов. Мерсье купил в Оране старенькое пианино. Я единственный, кто имеет зачаточные навыки игры на нем, хотя не прикасался к инструменту уже несколько лет. Гюидон притащил откуда-то набор ударных, а Питцалису удалось достать гитару, на которой не хватает двух струн. Из духовых инструментов у нас имеется губная гармоника Шнайдера, а кусок проволоки со шваброй и фанерным ящиком из-под чая издает звуки, наводящие на мысли о контрабасе. Чем не ансамбль?
Канун Рождества
Сам не понимаю почему, но в последние дни я с головой ушел в рождественские хлопоты. Я вообще не собирался в этом участвовать, но затем меня вдруг охватила предпраздничная лихорадка. Очевидно, Мерсье заразил меня. Он с увлечением хватается за любое дело, и это его свойство мне очень нравится. Не всякий способен на такой стойкий энтузиазм. Наша казарма приобрела фантастический вид. Она стала похожа на винный погребок, а лучше места для празднества и быть не может.
Оркестр репетирует уже 3 дня и 3 ночи без перерыва и разучил «Тихую ночь», «Семь одиноких дней» и еще пару номеров. Гюидон со своими барабанами заткнет за пояс Бадди Рича, а Шнайдер извлекает из губной гармоники звуки, которые согрели бы сердце Ларри Адлера.
Мерсье раздобыл где-то две гитарные струны, и теперь Питцалис играет на гитаре просто превосходно. Я вставляю отдельные фортепианные аккорды, придавая музыке некую законченность.
Первый день Рождества
Это было, наверное, лучшее Рождество из всех. Мы, собственно, даже не задумывались о том, что это за праздник, а просто отлично провели время. Народ толпился в нашей казарме до шести утра, и мы развлекали их своей кошмарной музыкой, пока руки у нас не отнялись. Все были в восторге. Мерсье попросил нас сыграть на предстоящем офицерском балу. Я не могу понять, в чем дело – то ли все начисто лишены музыкального слуха, то ли не знаю что.
По случаю Рождества меня произвели в старшие капралы, Кайу вручил мне золотые нашивки и черное кепи. Вечером ко мне зашли с бутылкой шампанского Виньяга и Сото, и мы отпраздновали это событие. Не знаю, что бы я без них делал. Да и от других я слышу поздравления и похвалы в свой адрес, что, конечно, приятно. Кажется, скоро здешняя жизнь начнет мне нравиться.
26 декабря 1963 г.
Сегодня был устроен вечер для детей офицеров и сержантов. Разыгрывались сценки, выступали клоуны, и, разумеется, играл наш оркестр. Наша популярность растет.
31 декабря 1963 г.
Уходит 1963 год. Для меня он кончился хорошо. Я чувствую, что служба теперь дает мне гораздо больше и что я сам тоже могу принести пользу легиону. Думаю, я смогу сделать что-нибудь в будущем году. Я пользуюсь определенным авторитетом и в какой-то степени участвую в решениях, которые здесь принимаются. Я могу сделать так, чтобы парни меньше страдали от типов вроде Сота Гарсиа и чтобы Шнайдер и Зиги Вайс увидели в здешней жизни что-то хорошее и не рассматривали бы ее как тюремное заключение. Я могу сделать нашу жизнь чуть веселее. Я знаю, как поддерживать дисциплину ради того, чтобы был порядок, а не делать из нее фетиш. Мне хотелось бы пробудить в людях нашей роты интерес к службе и поднять их воинский дух. Надеюсь, 1964 годом я останусь доволен.
6 января 1964 г.
Пишу число «1964» с большим удовольствием. Сегодня у меня первый день в качестве сержан де семен (дежурного сержанта недели). Старшие капралы принимают участие в дежурствах наряду с сержантами, и всю неделю я буду отвечать за работу различных служб в роте, за проведение аппель и за прочие мероприятия. Утром я впервые выводил роту на построение. Командиры взводов докладывали мне о построении их подразделений, я давал команду «смирно» и докладывал о построении ротному старшине. Когда вся рота выстраивается перед тобой и вытягивается в струнку по твоей команде, у тебя начинает развиваться мания величия. Мне очень хотелось сыграть роль Дельгадо, то есть скомандовать им «смирно» несколько раз, пока они не сделают это синхронно, как мы в пелотоне.
Но в конце концов я отказался от этого намерения и удовлетворился одним разом, тем более что звук, с которым они хлопнули себя по бедру, был похож на пистолетный выстрел.
А вечером я впервые проводил аппель.
Прохаживаясь по казарме и глядя на легионеров, вытянувшихся возле своих тумбочек, я думал о том, сколько неприятностей пережил в свое время на их месте. Я вспомнил, как разбрасывали наши вещи по всей казарме в Маскаре, какие номера выкидывал сержант Винтер в пелотоне – и внутренне улыбнулся. Теперь я находился по другую сторону барьера, и это было приятное ощущение.
8 января 1964 г.
Сегодня капитан Легран вызвал меня в свое бюро и спросил, не хочу ли я стать офицером. Если я соглашусь, то должен буду проучиться два года в военной академии в Страсбурге. Такое предложение мне, разумеется, очень польстило, но я попросил время на обдумывание.
Легран добавил, что готов отправить меня в сержантскую школу в любой момент, но занятия там начнутся только в середине года, и после окончания учебы я буду обязан прослужить как минимум 6 месяцев. Я опять сказал, что мне надо подумать.
У меня нет никакого желания становиться сержантом, но вот другое предложение действительно стоит обдумать. Хорошо было бы посоветоваться на этот счет с Лоридоном.
12 января 1964 г.
Сегодня вечером Мерсье заглянул в нашу казарму в сопровождении двух офицеров регулярных войск в штатском. Хиршфельд и сержант Мейер, оба пьяные, стали выражать недовольство и говорить, что военнослужащие регулярных частей не имеют права заходить к нам. Возникла очень неловкая ситуация. Мерсье постоянно общается по-дружески с рядовыми и теперь пожинает плоды. Сержанты не уважают Мерсье и Леграна и открыто критикуют их. Хуже всего то, что они делают это за спиной у офицеров и в присутствии рядовых. Прежде такого не могло быть ни при каких условиях. Насколько я могу судить, воду баламутит Пельцер. Он презирает офицеров и не скрывает этого.
Если раньше в легион могли попасть только 6 лучших выпускников военной академии, то теперь мы берем всех подряд, даже офицеров регулярной армии. В результате класс наших офицеров заметно снизился. И тем не менее нелояльность сержантов только ухудшает дело и расшатывает дисциплину.
На днях в бюро де семен (дежурном помещении) я слышал, как Пельцер в разговоре с Сотом Гарсиа высказал мнение, что Мерсье тапет (гомосексуалист) и что за все время службы в легионе он ни разу не сталкивался с подобным. Я решил заступиться за Мерсье и сказал, что до тех пор, пока нет никаких доказательств, нельзя обвинять человека в гомосексуализме только потому, что у него чуть женственные манеры. Не хочу передавать буквально, что ответил мне на это Пельцер, но суть сводилась к тому, что раз я так к этому отношусь, то, значит, и сам такой. На подобные выпады лучше не отвечать, да и в любом случае мне плевать с высокой колокольни, что думает обо мне Пельцер – как и ему наплевать на мое отношение к нему.
17 января 1964 г.
Дезертировал Калушке. Желаю ему удачи. Его не поймают – Лоридон достаточно хорошо натаскал нас, чтобы он мог позаботиться о себе.
Наш полк направил первый отряд на Корсику, где устроена новая база легиона. Оттуда пришло сообщение, что из 37 человек дезертировали 20. Это уже исход, иначе не назовешь.
20 января 1964 г.
Сота Гарсиа перевели из 3-го взвода в мой. Настал час возмездия. Стоит ему совершить малейшую оплошность, и я смогу сделать из него котлету. Он, естественно, понимает это и мучается. Кому понравится висеть на волоске.
2 февраля 1964 г.
Мерсье сказал, что я могу взять тридцатидневный отпуск в июне. Я сразу сообщил эту радостную весть Николь. Жаклин как-то отступила на задний план. Она не писала мне целую вечность. Очевидно, ее чувства успели остыть, да и мои, пожалуй, тоже. Интересно, почувствую ли я что-нибудь к Дженнифер, если поеду летом в Англию и встречусь с ней?
Жизнь в полку течет своим чередом. Учения, ночные прыжки, марш-броски, дежурства в карауле – я больше не стою на часах, а выполняю обязанности шеф де пост (разводящего), – а также парады в честь инспектирующих генералов и прочее. Обычная скучная рутина. Много времени провожу с Даниэлем Виньягой и Эдуардо де Сото. Мы с Виньягой подумываем организовать в полку команду по регби. Почти никто здесь не имеет представления, как в него играют, и научить их этому было бы интересно.
Впервые получил жалованье старшего капрала, целых 80 фунтов. Решил копить деньги на отпуск. Пока что не накопил ничего.
14 февраля 1964 г.
Погиб какой-то легионер из противотанкового подразделения. Очевидно, там, где он лег под танк, грунт был неровный – ему размозжило голову. Его шлем был так вдавлен в черепную коробку, что его смогли снять только с помощью паяльной лампы. Все это произошло на глазах у наблюдавшего за учениями генерала, что, вероятно, испортит карьеру офицера, командующего подразделением.
1 апреля 1964 г.
Прошло 6 недель. Каждый день одно и то же. Но у меня в голове только июнь, а настоящее не имеет значения.
Неделю назад я должен был приступить к освоению специальности подводника, но при этом требуется, чтобы зубы у человека были безупречные, и я пошел подлечить их. Дантист принялся гадать у меня на зубах, как на ромашке, вырывая их через один, и в результате меня забраковали. Он оказался большим оригиналом. При моем первом посещении он признался, потянувшись за шприцем, что пока только изучает стоматологию и попросился в легион, чтобы попрактиковаться. Из меня сразу вытекло не меньше литра пота, а когда он завел бормашину, оправдались мои худшие опасения. Зуб никак не хотел замораживаться, и пришлось делать три укола, дрель выглядела так, словно ее уже использовали на дорожных работах. Все оборудование и материалы у зубного врача казались бывшими в употреблении, кроме него самого. Он был совсем новеньким.
Вместо подводных операций я изучил противотанковые приемы, и это было единственным развлечением за последнее время, не считая дантиста. Николь продолжает бомбардировать меня письмами, но что мы будем чувствовать, когда встретимся, – неизвестно. Прошло столько времени…
4 мая 1964 г.
День Камерона прошел без происшествий. Обычное застолье. Все напились и на этом успокоились. Но вчера вечером произошло событие, взорвавшее спокойную, размеренную рутину нашего существования.
Мерсье прослужил в полку два года, и через два дня его должны были перевести на другое место с повышением. Мы устроили в нашем взводе отвальную, во время которой пиво и виски лились рекой, и поднесли ему бронзовую скульптуру, символизирующую победу Наполеона при Аустерлице. Когда наступил час отбоя, Мерсье ушел вместе со мной и другими сержантами. Казалось, что на этом вечер закончился. Но тут-то бомба и взорвалась.
Мерсье вернулся во взводную палатку, где продолжал пить, все больше и больше пьянея, а затем внезапно прыгнул в постель Шеффера и в буквальном смысле пытался его изнасиловать.
Я узнал об этом от сержанта Грау, который ворвался ко мне, изложил всю историю, исказив факты, и обвинил меня в том, что я разрешил Мерсье вернуться во взвод. Пельцер к этому моменту был уже во всеоружии: носился по казарме и вопил так, словно весь лагерь был охвачен пожаром. Он тоже обвинил меня, сказав, что я отвечаю за все, происходящее во взводе, и должен был предотвратить этот инцидент, а что касается Мерсье, то он, Пельцер, еще несколько недель назад говорил мне, что тот гомик.
Но меня в этот момент не волновал вопрос, кого следует винить в случившемся. Сначала я просто не мог этому поверить, но, когда Шеффер и другие подтвердили, что все так и было, меня охватила неконтролируемая ярость. Я не мог вынести мысли, что командир моего взвода, который мне так нравился и которого я столько раз защищал от всевозможных обвинений, внезапно доказал, что слухи были не напрасны, и выбрал для этого день своих проводов. Больше всего меня бесил не сам факт, что он опозорил себя, а то, что он подвел и меня, и всех остальных, не оправдал нашего доверия.
Наверное, я потерял голову, потому что кинулся в офицерскую казарму, где укрылся Мерсье, и, ни о чем не думая, распахнул дверь его комнаты, ворвался в нее и щелкнул выключателем. Мерсье был в постели. Яркий свет лампочки без абажура заставил его поднять голову с подушки. Выражение его лица было виноватым и испуганным. Он выбрался из постели, схватил трясущимися руками пачку сигарет и предложил закурить мне. При этом он снова и снова повторял: «Ты что, Джонни? Что случилось? Что происходит?»
Я выбил пачку из его рук, так что сигареты веером разлетелись по всей комнате, и затем изо всей силы ударил его по губам тыльной стороной ладони. Он отлетел к стене, схватившись руками за рот и глядя на меня в полном изумлении. По подбородку у него текла кровь. Затем он впал в истерику и стал кричать, чтобы я убирался вон, что он сошлет меня в штрафной батальон и что меня расстреляют за то, что я ударил офицера.
И тут я ударил его по-настоящему. Я никого еще не бил так. Я отвел назад руку и, сжав ее в железный кулак, вложил в удар всю силу и весь свой вес. Удар пришелся по челюсти сбоку. Поскольку раньше я никогда не наносил таких ударов, то не мог предвидеть и результата. Все его лицо исказилось и свернулось на сторону, он взлетел в воздух и приземлился на кровать.
Я развернулся, выключил свет и вышел. В коридоре стали открываться двери; внезапно вырванные из сна офицеры сердито спрашивали друг друга, что происходит. На меня никто не обратил внимания, я вернулся в свою комнату и лег спать. Мне было тошно.
А утром, к моему крайнему удивлению, Мерсье появился на построении. Его заштопали в санчасти, но видок у него был еще тот. С одной стороны лицо у него распухло так, как бывает при жесточайшем флюсе, а голова от подбородка до макушки была обвязана бинтом. Мне он ничего не сказал и даже не посмотрел в мою сторону, встав на свое обычное место на правом фланге взвода.
После того как все разошлись по своим делам, Пельцер пригласил меня в Бюро и спросил без обиняков, не моих ли рук это дело.
Я к этому времени уже смирился с мыслью, что штрафного батальона мне не миновать. В легионе еще не было случая, чтобы кто-нибудь поднял руку на офицера и остался безнаказанным, тем более если офицер после этого чуть жив. Такого не может быть по определению. Утром на трезвую голову, когда эмоции остыли, мой вчерашний поступок казался мне невероятным. Я пытался уговорить себя, что этого просто не было, не могло случиться. Но это случилось, и, глядя на Пельцера, я понимал, что на его поддержку мне рассчитывать не приходится. Он терпеть меня не мог. Я был конченый человек.
Но я ошибался. Когда я изложил Пельцеру все как было, он бросил, что я, должно быть, сошел с ума, но он постарается мне помочь. Он добавил, что первым делом надо пойти к старшине роты Холмейру (который был также одним из старших унтер-офицеров в полку) и рассказать ему все, ничего не утаивая.
Я так и поступил и поведал Холмейру в присутствии Пельцера всю историю от начала до конца. Холмейр сказал, что разберется и доложит об этом капитану Леграну.
Я нервничал весь день, а вечером Пельцер сообщил мне, что Холмейр изложил ситуацию командиру роты, выставив меня в благоприятном свете, и было решено дело на этом закрыть.
Два дня спустя
Сегодня состоялся прощальный парад в честь Мерсье. Церемония была организована очень торжественно, и, хотя всем было неловко, все делали вид, что ничего не произошло. Мне было жаль Мерсье и хотелось бы, чтобы все это было лишь сном. Но он сам навлек это на себя и теперь будет вынужден жить с этим до самой смерти. Пожав руки сержантам, он неожиданно сделал шаг ко мне, произнес: «Au revoir, Jonny» [«До свидания, Джонни»] – и протянул мне руку. Я пожал его руку и попрощался с ним. Мой гнев улегся, я испытывал смешанные чувства. Он, в конце концов, обладал многими превосходными качествами, и у нас обоих было немало добрых общих воспоминаний. Прощание получилось чрезвычайно патетическим и очень грустным. Через несколько часов он уехал.
11 мая 1964 г.
Главный сержант Пельцер уволился сегодня из легиона, прослужив в нем 15 лет. Это произошло уже после ухода Мерсье, и думаю, это доставляло Пельцеру глубокое удовлетворение. Прощаясь с ним, я также испытывал противоречивые чувства. Он был груб, жесток и задирист; его мировосприятие было абсолютно чуждо мне, и вместе с тем в нем было что-то стоящее. Во всяком случае, я обязан ему тем, что он прикрыл меня в случае с Мерсье, хотя, по всей вероятности, он сделал это не из любви ко мне, а из ненависти к лейтенанту, которая была сильнее. С его отъездом вся рота вздохнула с облегчением, буквально у всех словно гора с плеч свалилась.
13 мая 1964 г.
Я съездил в Мерс-эль-Кебир за билетом на самолет во Францию. Просто не могу поверить в такое счастье. Голова идет кругом. Получил билет на двадцать восьмое и рассматриваю его снова и снова. В Мерс-эль-Кебире навестил Сото, который лежит в госпитале кажется, с аппендицитом. Он, однако, в хорошей форме и выглядит замечательно.
Сото познакомил меня с отличным парнем из регулярных войск. Его зовут Патрик Бауманн, он призван в армию, но работает здесь зубным техником, как и маньяк-зубодер из нашего полка. Разница между ними лишь в том, что Патрик не занимался стоматологией раньше и не собирается заниматься в будущем. Его привлекли к этому делу только потому, что больше никто не подвернулся под руку. Он говорит, что крики пациентов, у которых он выдергивает зубы, так на него действуют, что он боится впасть в маниакальную депрессию, если это продлится долго. Интересно, как это действует на его пациентов? Патрик с его развитым чувством юмора мне страшно понравился. Через месяц он будет либерабль (увольняющимся). Он пригласил меня навестить его в Париже. Обязательно навещу. Париж! С ума сойти.
28 мая 1964 г.
Все, что происходило в части за последние две недели, прошло мимо меня.
Сегодня в полдень я взмыл в воздух в Мерс-эль-Кебире и через 2 часа был в Париже. Европа – после четырех с половиной лет в глуши! Это было все равно что вернуться из космического путешествия. В аэропорту меня встречали мама, отчим Лео и моя сестра по матери Каролина. Поначалу мы никак не могли найти общего языка. Когда я увидел маму, меня охватила печаль: она явно вышла из среднего возраста и постарела лет на 15. Каролине уже исполнилось 10, а когда я видел ее в последний раз, она была четырехлетним карапузом. Только Лео не изменился. Мы целый вечер делились всем тем, что случилось с нами за эти годы. Оказаться снова в своей семье – это прямо фантастика!
На следующий день
Прежде всего я должен был достать паспорт, так как мой находился в легионе, а я собирался съездить в Англию. Официально я был отпущен в отпуск во Францию, и, чтобы покинуть страну, нужно было специальное разрешение, но в нем мне автоматически отказали бы, так что и просить не было смысла. Я решил подойти с другой стороны, через британское консульство. Я ответил на массу вопросов и заполнил массу анкет. В консульстве поняли, что я британец с головы до пят, и, продержав довольно долго в ожидании, меня провели бесконечными коридорами в глубину здания и оставили один на один с неким полковником Филдсом, – по крайней мере, он так представился. Было ясно, из какого он управления; мы с ним очень мило побеседовали. Он был не против предоставить мне временный паспорт, дающий возможность путешествовать, в обмен на всю информацию об Иностранном легионе, какой я владею, – от количества разных полков и их дислокации до типов имеющегося в легионе оружия и прочих деталей. Я порадовал его, рассказав все, что знаю, и получил паспорт.
Неделю спустя
Это была божественная неделя. 7 дней свободы после нескольких лет в смирительной рубашке. Деревья, автомобили, рестораны, девушки, прохожие, магазины с невероятным ассортиментом роскошных товаров, даже краски – всё в Париже великолепно. Жизнь здесь – сплошной праздник с шампанским. Мои родители, проведя со мной несколько дней, уехали в свою Голландию, договорившись, что я заеду к ним по возвращении из Англии.
Я встретился с Патриком. Он был счастлив показать иностранцу свой обожаемый Париж, затащил в кабаре «Бешеная лошадь», заставил облазить весь Сакре-Кёр и дважды обойти Нотр-Дам. Я ходил всюду в своей форме, и, судя по взглядам, которые на меня бросали, во Франции легионеры такая же редкость, как и в Англии. На Елисейских Полях нас не раз останавливали бывшие офицеры легиона. Они угощали нас пивом и желали знать все, что произошло в легионе после их отставки. Некоторые из них были парашютистами, некоторые были вовлечены в путч. Те, кто служил во французских парашютно-десантных войсках, чувствуют друг в друге родственную душу и готовы ночь напролет вспоминать свои приключения в Индокитае и Алжире, но только между собой. Посторонние к этим беседам не допускаются.
8 июня 1964 г.
Пора было покидать Париж. Николь ждала меня на юге, и с некоторым сожалением я вылетел в Ниццу. Там я остановился в отеле недалеко от вокзала и позвонил в Ванс. К телефону, слава богу, подошла Николь. Если бы это была ее матушка, я бросил бы трубку, как горячую картофелину. Николь говорила несколько стесненно, мне тоже иногда приходилось подыскивать слова, чтобы разговор не угас. Она сказала, что приедет ко мне в отель на следующий день.
Неделю спустя
Она приехала, как и обещала. В какой-то момент у меня возникло чувство, что у нас все получится, но затем оно пропало. Мы бродили по городу в тот вечер, но ей надо было вернуться домой к определенному часу. Назавтра мы снова встретились, и опять это ни к чему не привело. Я не видел Николь 3 года. Она превратилась в цветущую молодую красавицу. Мне показалось, что она во мне разочарована. Наверное, за эти годы у нее сложился некий романтический образ ее легионера, и боюсь, как ни горько в этом признаваться, я не соответствовал выдуманному ею идеалу.
В этот вечер она не могла остаться на ужин, и мы договорились встретиться на следующий день. Она не пришла.
Сегодня я отправляюсь поездом в Париж, а завтра буду уже в Англии. Я так долго ждал этого, и теперь даже не верится, что это происходит в действительности. Легион стал смутным воспоминанием из далекого прошлого.
10 дней спустя
На следующее утро я выехал в Англию. Эти дни я не забуду никогда. Я повидал всех своих старых друзей, и теперь, когда все встречи позади, я могу еще раз сказать, что друзья у меня просто фантастические.
В первый же вечер я поехал к Ански. Я добрался до ее дома уже за полночь и стал бросать камешки в ее окно, пока она не выглянула. Когда я назвал свое имя, она буквально вывалилась ко мне из окна. Я ведь не сообщил им, когда приеду. Люблю сюрпризы.
Пару дней я провел с моим братом Энтони и его потрясающей женой Кэролайн. А у Маккалемов в честь меня был устроен грандиозный ужин. «Охотники на оленей» собрались в полном составе. Всех распирало от любопытства, и я рассказал несколько баек, от которых у них зашевелились волосы. Удивительно, как изменились ребята. Я помнил, какими бездельниками они были в школе, а теперь они стали добропорядочными гражданами, юристами, докторами. У всех был вид респектабельных членов общества, и можно было только порадоваться за них.
В один из вечеров я был на шикарном обеде у Питера Клапама; съездил в Шропшир к Алистеру Холлу и его симпатичной жене Джулии. У них растет сын Марк. Фрэнсис Видрингтон вместе с его старым другом Эндрю Грэхемом пригласили меня как-то на ленч в отель «Браун», хотя и опасались, что я умыкну столовое серебро. Я встретился с Седриком Ганнери и Кристи, а также с моими старыми друзьями Корнуолл-Легсами. Они держатся молодцом. А еще я встретился с Дженнифер.
Ее не было в городе, когда я приехал, и я позвонил ей за день до отъезда. Она сказала, что на следующий день уезжает в Испанию, а в этот вечер идет на ужин к бабушке с дедушкой. Она предложила мне пойти с ней, и я пошел. С ней я держался так отчужденно и индифферентно, как только мог. Оживленно разговаривал со всеми, кроме нее, а к ней обращался с холодной любезностью. Короче, разыграл спектакль. Ее бабушка и дедушка живут в Уимблдоне, и после ужина Дженнифер подкинула меня до дому на машине. Мы уже собирались распрощаться, но тут я сказал: «Может, зайдем в ночной клуб, вспомним старое?» Сначала она колебалась и бубнила что-то насчет Испании, но в конце концов позволила себя уговорить, и мы окунулись в лондонскую ночную жизнь.
Не знаю, как это случилось, но только, когда мы танцевали, я вдруг сказал ей, что по прошествии стольких лет я все еще люблю ее. Думаю, в тот момент она чувствовала то же самое. После этого мы проговорили всю ночь, а на следующее утро я уехал в Голландию. На прощание мы пообещали ждать друг друга.
В последний вечер отпуска я выехал поездом в Марсель, где сейчас и нахожусь. Вспоминаю, как проделал этот путь в прошлый раз. Завтра пароход «Сиди-бель-Аббес» повезет меня в Оран. История повторяется, только на этот раз у меня будет отдельная каюта.
Мне осталось служить 7 месяцев, и, значит, 7 месяцев я буду думать о Дженнифер. Боюсь, время будет тянуться очень медленно.
ЧАСТЬ 12
ПРОЩАНИЕ С ЛЕГИОНОМ
Снова в Африке
Не успел я появиться в полку, как меня отправили в пелотон, теперь уже как инструктора. Легран сообщил мне, что Лоридон (ныне капитан) направил командиру полка запрос с просьбой прислать именно меня. Это приятная новость, которая к тому же означает, что скучать эти 7 месяцев мне не придется.
15 июля 1964 г.
Сегодня вечером долго беседовал с Лоридоном. Он уговаривал меня поступить в академию в Страсбурге, – отучившись там год, мне, может быть, удастся попасть в Сен-Сир. Это выглядит в некоторых отношениях заманчиво, но, как иностранец, я никогда не смогу подняться выше звания капитана, а менять гражданство я не собираюсь. Если сейчас я временно служу Франции, это не значит, что ради нее я готов навсегда отказаться от мой родины, Англии. Так что вряд ли я поддамся на уговоры Лоридона – я не хочу прослужить всю жизнь капитаном в Иностранном легионе. Тем более что поездка в Англию только усилила мое желание поскорее вернуться домой. Жизнь за пределами легиона нравится мне куда больше.
Мы говорили с ним о многом: о философии, о жизни и людях, о разных местах и о легионе, о французах, англичанах и немцах, о будущем, прошлом и настоящем. У Лоридона это третий пелотон.
Он сказал, что наш выпуск был гораздо лучше предыдущего и что он никогда не видел столько замечательных парней в одном месте и в одно и то же время. К тому же нам было тяжелее, чем другим – отчасти из-за того, что попались такие сержанты, а отчасти потому, что на нас решили поставить эксперимент: посмотреть, как далеко можно зайти в испытании нашей выдержки, не сломав всю систему. Существенная разница между нашим пелотоном и другими заключалась также в том, что мы участвовали в военных действиях, в то время как в нынешнем наборе такие легионеры попадаются как исключение. Люди в этом пелотоне слишком изнеженны, решили мы с Лоридоном, и надо их как следует погонять. Я пообещал, что постараюсь.
10 дней спустя
Первый помощник Лоридона – сержант Вестхоф. Это поистине железный экземпляр; со всеми легионерами он держится с одинаковой безличностью. Прет напролом, не сворачивая ни на миллиметр с намеченного пути и не давая никому ни малейших поблажек. Но, как ни странно, он мне нравится.
Мы стараемся, как можем, устроить нашим питомцам веселую жизнь – хотя все равно она не такая веселая, какая была у нас, потому что мы, в целом, даем им выспаться. Разумеется, мы гоняем их вовсю: разбрасываем их вещи во время аппель, организуем муштру в 2 часа ночи. Пару раз, когда им было лень петь как следует, я заставлял их в полночь маршировать два часа с согнутыми коленями по пересеченной местности, а также посылал несколько раз среди ночи за морской водой, но на вкус ее не пробовал.
Наши педагогические принципы с нынешним набором отличаются также тем, что мы даем им возможность расслабиться, посмеяться. И я думаю, они чувствуют это и понимают, что можно соблюдать дисциплину, не вынуждая нас устраивать здесь концентрационный лагерь. Они уже заметно изменились по сравнению с тем, какими пришли в пелотон, и их коллективный моральный дух достаточно высок, несмотря на то что все мы – Вестхоф, Лоридон, Киллиарис и я – очень старались испортить им жизнь. Они сознают, ради чего все это делается, и между нами существует взаимопонимание, так что они вполне могут стать хорошим выпуском.
1 августа 1964 г.
Лоридон провел сегодня проверку в казарме и объявил 11 курсантам, не содержавшим свое имущество в безупречном порядке, по 8 суток ареста – просто для того, чтобы они понимали, что к чему. После этого я провел с ними сеанс игры в пелот.
Впервые я участвовал в этом развлечении, стоя со свистком, а не бегая по кругу. Не думаю, чтобы это было слишком мучительно для них – во-первых, мы не нагружали их традиционными мешками с камнями, а во-вторых, все зависит от сержанта со свистком. Наверное, я слишком мягок для того, чтобы успешно осуществлять это жестокое наказание, и, скорее, готов подвергнуться ему сам.
2 недели спустя
Наши курсанты на грани срыва. Трое дезертировали. И не потому, что мы их слишком часто наказываем, а потому, что создаем слишком суровые условия. У Лоридона пунктик – ночные учения, и в результате они, как и мы в свое время, толком не высыпаются. По ночам они проходят без отдыха большие расстояния по холмам с компасом, после чего днем изучают оружие, занимаются строевой подготовкой и прочими предметами программы. Вид у них измученный и загнанный, и Лоридон решил провести завтра поголовный медицинский осмотр, чтобы проверить, не перестарались ли мы.
2 дня спустя
Результаты осмотра вызвали громкий протест со стороны главного врача полка. Люди уже плохо соображают от усталости, они обессилели и, того и гляди, начнут выбывать из строя. Интересно, почему в наше время не проводились медицинские осмотры? Нам бы это тоже не помешало.
Лоридон совершенно справедливо рассудил, что надо чуть ослабить нажим, однако подчеркнул, что делать это надо постепенно, чтобы парни не вбили себе в голову, будто с помощью медиков могут диктовать нам условия. Чтобы продемонстрировать, что он имеет в виду, в ночь после медицинского осмотра Лоридон организовал прыжок с парашютом на мысе Фалькон с последующим блужданием не по карте, а по аэрофотоснимкам; затем, дав людям час поспать, он отправил их форсированным маршем в Лендлесс, где, выпив чашку кофе, они в течение 3 часов занимались строевой подготовкой.
3 недели спустя
Эти ребята получают просто фантастический тренинг. Теперь, глядя на это с другой стороны, я осознаю, насколько разумно составлена программа подготовки, и, хотя она требует предельного напряжения от людей, результаты ее впечатляют. Они научились управлять своим состоянием и стали особями совершенно иной породы. Они могут придумать и осуществить такой эффектный диверсионный акт, что «Уорнер бразерс» просто позеленели бы от зависти. Они бегают вверх и вниз по отвесной стене высотой в сотню футов и больше и в мгновение ока налаживают систему блоков, с помощью которых перелетают через пропасти. Они стреляют из пулемета от бедра, демонстрируя удивительные результаты, и без каких-либо затруднений ориентируются ночью в горах. Они дисциплинированны и отвечают всем предъявляемым к ним требованиям в неменьшей степени, чем мы когда-то. Наибольших успехов достигли Фишер, Форштедт, Валье, Шакт, Паллике и Типманн, и будет очень трудно выбрать самого достойного из них. Но пока еще рано об этом думать, у них впереди еще полно времени, чтобы сорваться, подобно Виньяге.
8 сентября 1964 г.
Получил фантастическое письмо от Дженнифер. Она влюблена не на шутку.
Мы завтра начинаем курс противотанковой обороны, что нарушит рутину и развлечет парней. Я думаю, все они в той или иной степени справятся с этим.
Две недели спустя
Курс противотанковой обороны проходит очень успешно. Все знают теперь, что такое «коктейль Молотова» и другие виды самодельных зажигательных средств, обычные мины и мины-ловушки, ракеты и противотанковые гранаты, а также еще 150 способов навредить танку. Насмотревшись, как все это работает, я уже ни за что не пошел бы в танкисты. Танк – это быстроходный гроб.
26 сентября 1964 г.
Неутомимый мозг Лоридона изобрел еще одно упражнение по боевой подготовке. Теперь вместо прыжка с вертолета курсанты должны будут сначала спуститься на веревке со стены форта в порту Мерс-эль-Кебира высотой 50 футов, затем забраться на самый верх эллинга, возвышающегося над водой на 60 футов, спрыгнуть с него, проплыть полмили до берега и пробежать 8 километров с полной выкладкой.
Прыжок с высоты 60 футов едва не привел сегодня к моей безвременной кончине.
Одно дело прыгать с летящего самолета или вертолета, не контактирующего с землей, и совсем другое – сверзиться с сооружения, возведенного на суше. Определенно, ничто и никогда еще не вызывало у меня такой нервной дрожи.
Когда я подошел к краю эллинга и посмотрел вниз, кровь отхлынула у меня от лица и переместилась вместе с сердцем в пятки. Я испытывал смертельный страх. Я вообще боюсь высоты. Наверное, то же самое чувствовал в Блиде парень, отказавшийся прыгать с самолета. Но я обязан был прыгнуть: за мной это должны были повторить мои подчиненные. На этот раз у меня не было ни парашюта, ни выбора. Я прыгнул. Ощущение было такое, будто ты приземлился на бетон, а все мои внутренности взлетели в воздух футов на 20.
Это было так страшно, что я решил повторить прыжок, чтобы доказать себе, что я могу сделать это. Но это было неправильное решение. Надо было удовлетвориться первой попыткой. Меня снова охватила паника, и я с трудом удержался от того, чтобы не обмочиться. Я кинулся вниз. Я не математик и не могу сказать, с какой именно скоростью я спускался, но точно с большой. При столкновении с водой раздался щелчок, напоминающий винтовочный выстрел. Прыгая, я развел руки в стороны, чтобы удержать равновесие, и, по-видимому, меня немного развернуло боком, потому что при столкновении с водой мою левую руку напрочь вывернуло из сустава. На секунду я, по-видимому, потерял сознание, а потом меня захлестнула боль. Боль невероятная, невообразимая, неописуемая. Было такое впечатление, что рука оторвалась полностью. Хотелось погружаться и погружаться в воду, исчезнуть совсем. Но меня выбросило на поверхность, и окружающие сразу поняли, что у меня что-то не в порядке. Все попрыгали в воду, но я крикнул, чтобы ко мне не приближались. При малейшем прикосновении к руке меня пронзала такая боль, что сердце, казалось, не выдержит. Я кое-как доплыл до берега и выбрался из воды. Вывих был полным, верхняя часть плечевой кости свернулась на сторону, и все это выглядело очень необычно.
Минут через 45 врачу удалось вправить кость на место. Больше на шестидесятифутовую вышку меня не заманишь ничем. Я на собственной шкуре понял, что такое плотность воды. А один из курсантов нырнул с эллинга по всем правилам. Нет ничего такого, чем не владел бы в совершенстве по крайней мере один человек в легионе – теперь есть и уникальный ныряльщик.
1 октября 1964 г.
Лоридон собирается в отпуск, замещать его будет молодой лейтенант по фамилии Репеллен. Если можно верить первому впечатлению – а часто оказывается, что нельзя – то с Репелленом мы получаем все, что нам нужно меньше всего. Лейтенант он только что испеченный и, похоже, прибыл сюда с убеждением, что легион существует исключительно за счет поддержания дисциплины. В результате он ведет себя, как маленький Гитлер. Не думаю, что такова его натура, просто он, очевидно, полагает, что это именно то, что от него требуется. Лоридон должен был объяснить ему, что к чему, я же не могу этого делать. Но у Лоридона, по-видимому, в голове один отпуск, и он ничего не замечает.
Сержантский состав пополнился еще одним членом по фамилии Грау. Он испанец и в целом, по-моему, неплохой сержант, но в нем чувствуется что-то ненадежное. В ту ночь, когда Мерсье сошел с катушек, Грау прореагировал на это слишком бурно. Правда, я тоже, но независимо от этого я ощущаю в нем какой-то изъян. Вполне может быть, конечно, что я ошибаюсь. Мы с ним терпим друг друга, не более того.
2 недели спустя
Из-за Репеллена весь процесс обучения на грани катастрофы. За 2 недели он так загонял парней, что нормальному человеку выдержать это невозможно. Каждый день как из рога изобилия сыпятся наказания, бесконечные марш-броски и ночные тренировки, проверки оружия, казарм и туалетов в 3 часа ночи, томбо, теню кампань и весь остальной набор любимых сержантских развлечений.
Репеллен запустил эту карусель, и она набирает обороты. Грау с энтузиазмом подхватил эту инициативу. Казалось бы, Вестхоф, как старший из сержантов, должен был бы вмешаться и приостановить это сумасшествие, но он поддерживает его. В этом нет никакого смысла, потому что парни в последние недели держались молодцом, и та стадия, когда надо было гонять их только для того, чтобы они к этому привыкли, давно миновала. Их учеба близка к завершению, им надо готовиться к выпускным экзаменам. В их рядах растет недовольство. По словам Киллиариса, они поговаривают о дезертирстве.
На следующий день
Я весь день был в городе, а когда вернулся вечером в лагерь, меня огорошили новостью, что весь наш славный пелотон сбежал. Вестхоф и Грау утратили свою обычную невозмутимость, а Репеллен просто бушевал. Когда я прибыл, уже стемнело, и лейтенант принял потрясающее решение – обстреливать окрестности лагеря из миномета. По всей вероятности, курсанты покинули лагерь в знак протеста против режима, установленного Репелленом, и находились в двух-трех сотнях ярдов от лагеря. Репеллен считал, что минометный обстрел заставит их сдаться. Но когда вокруг взрываются минометные снаряды, то возникает естественное побуждение отойти на расстояние, превышающее дальность действия орудия. Это они и сделали.
Уже полночь, но по-прежнему никаких вестей о пелотоне.
Репеллен отложил миномет на ночь, и я тоже собираюсь прилечь. Утро вечера мудренее.
16 октября 1964 г.
На рассвете пелотон вернулся. Своим демонстративным уходом они немногого добились. Очень жаль, что с нами не было Лоридона – он разрешил бы ситуацию, а Репеллену это было явно не по зубам; да и старшим офицерам полка следовало бы вмешаться прежде, чем этот молодой неопытный лейтенант успеет наломать дров.
Репеллен хотел выявить зачинщиков бунта, что было разумно. Если бы ему это удалось, он восстановил бы свой авторитет; зачинщиков посадили бы на гауптвахту, остальных наказали бы, но разрешили бы им продолжать обучение. Но его попытки оказались неудачными. Прежде всего он построил взвод на строевом плацу. Люди, естественно, устали и были измучены. На кон было поставлено очень многое. Они практически закончили курс обучения, оставалось только сдать экзамены – а теперь все это могло накрыться. Я сам недавно учился здесь и хорошо представлял себе, что они должны были чувствовать. Если бы мы выявили зачинщика, его можно было бы принести в жертву, и это спасло бы от лишних мучений всех остальных, в том числе и полковое командование, которое никоим образом не хотело терять весь пелотон.
Репеллен пытался объяснить это курсантам и уговаривал зачинщиков сознаться, но без успеха. Он побуждал их обдумать свое положение и предупредил, что в случае, если зачинщики не найдутся, придется сажать за решетку всех. Это не подействовало.
На плацу и без того было холодно в это утро, а из-за создавшейся обстановки было еще неуютнее. Я успел полюбить этих парней за последние месяцы. В конце концов, мы вместе занимались одним делом, во многих отношениях уникальным. Их побег, тем более в самом конце обучения, мог сильно им навредить. Это было неумно, и мы хотели выяснить, кто это задумал, чтобы заставить его расплачиваться ради спасения остальных. В противном случае вся наша общая многомесячная работа могла пойти прахом. Но они держались сплоченной массой и не желали выдавать зачинщиков, что делало им честь.
Это продолжалось несколько часов. Они стояли по стойке «смирно», Репеллен расхаживал перед строем взад и вперед, неистовствуя и уговаривая их. Никто даже не пошевелился. Они стояли словно каменные изваяния. Это напомнило мне случай с Гарбу, происшедший во время моего обучения. Такое же противостояние на том же самом плацу. Тогда в этом был замешан один легионер, а сейчас все, но я воспринимал их как одного человека.
И тут Репеллен погубил себя окончательно – по крайней мере, в моих глазах. Подойдя к стоявшему в строю Кобленцу, он спросил его, кому принадлежала идея побега. Кобленц молча глядел прямо перед собой. Лейтенант повторил вопрос, но с тем же результатом. Это было все равно что обращаться к стоящему перед тобой дереву. Репеллен потерял всякий контроль над собой и стал бить курсанта по лицу. Кобленц – мощный парень ростом под два метра, и он мог бы уложить Репеллена на месте, даже если бы одна рука у него была связана за спиной, но он стоял недвижно. Репеллен представлял собой жалкое зрелище, и я демонстративно повернулся к нему спиной, надеясь, что он заметит мой жест и одумается. Если бы он избивал Кобленца, лежащего на земле, и то это выглядело бы не так позорно, сейчас же он был похож на ребенка, нападающего на взрослого человека. Это было очко не в пользу командира.
Наконец прибыл командир полка и с ним несколько старших офицеров. Первым делом он распустил строй и приказал всем не покидать казармы. Офицеры уединились, чтобы обсудить ситуацию. Я же решил обсудить ее с людьми и пошел к ним. Как я понял, все началось с того, что накануне сержант Грау заставил их пробежать 15 миль в наказание за недостаточно безупречную чистоту в казарме, после чего приказал всем без исключения выполнять пелот.
Они отказались.
Они жаловались мне на несправедливость сержанта, и трудно было не посочувствовать им. Они прошли через столько испытаний и не меньше офицеров хотели, чтобы все это не пропало впустую. Я думаю, если бы Лоридон был здесь, мы с ним разрулили бы ситуацию. Самое досадное, что она возникла на пустом месте, для нее не было никаких оснований.
Поговорив полчаса с людьми, я понял, что главным зачинщиком был Амброзетти, француз, не умеющий держать язык за зубами. Немцы склонны скорее следовать за лидером, нежели вести других, и на них речи Амброзетти действовали гипнотически. Амброзетти – хороший солдат, товарищи его любят. Он не задирист и относится к лидерам, которые возникают естественным путем, постепенно завоевывая авторитет у окружающих.
Амброзетти полагал, что курсанты могут выдвинуть командованию свое условие: они беспрекословно подчинятся всем требованиям, если сержанта Грау уберут. Я объяснил ему, что он заблуждается и что эта тактика ведет в тупик, потому что командование никогда не пойдет на это. Это создало бы прецедент, с их точки зрения совершенно недопустимый. Немыслимо, чтобы легионеры могли избавиться от неугодного им сержанта, это противоречило сложившимся в легионе понятиям о дисциплине и просто-напросто нокаутировало всю традиционную систему.
Они по-прежнему отказывались выполнять пелот, но я понимал, что согласиться на это и на все прочие наказания, которые могут последовать в результате их бунта – это единственная возможность спасти ситуацию. Это практически гарантировало бы, что они возвращаются в строй. И может быть, им удалось бы даже получить в виде компенсации некоторое внутреннее удовлетворение, выторговав условие, что проводить пелот будет не Грау, хотя вряд ли командование приняло бы это условие. Я помнил, к чему привело битье посуды в нашем взводе, и полагал, что самое лучшее для этих людей – вернуться в строй как можно быстрее без всяких оговорок. Я сказал им, что если они сейчас пойдут командованию навстречу, то это, конечно, будет сдачей позиций, но зато, возможно, не придется приносить в жертву зачинщика. В данный момент офицеры стремятся во что бы то ни стало выявить его, чтобы тем самым решить проблему и избежать роспуска всего пелотона.
Одно гнилое яблоко в бочке не делает неприемлемыми все другие. Альтернативой этому может быть только их полная капитуляция и наказание, но на этом инцидент будет исчерпан и не повлияет на их дальнейшую судьбу.
В конце концов они выбрали второй вариант.
4 дня спустя
Для них наступило трудное время – даже по меркам легиона. За эти четверо суток они спали не больше 7 часов; в промежутках между тридцатикилометровыми марш-бросками им устраивали физическую подготовку по ночам или пелот.
Они непрерывно таскали на спине мешки с песком, не снимая их даже во время еды. Их лишили месячного жалованья, что, по мнению командования, было эквивалентно потерям, которые они понесли бы в случае пятнадцатисуточного ареста. Через 2 дня у них начинаются выпускные экзамены.
Типманна исключили за то, что он увильнул от участия в одном из ночных маршей и улегся спать в кустах. Одним хорошим капралом в легионе будет меньше.
Как и следовало ожидать, моральное состояние курсантов предельно низкое, и поскольку это происходит в конце учебы, то может существенно повлиять на их будущую деятельность в качестве капралов. Если они выйдут отсюда озлобленными, это может в дальнейшем иметь отрицательные последствия для полка. Единственная надежда на Лоридона, который возвращается на следующей неделе – может быть, он что-нибудь придумает.
22 октября 1964 г.
У Сото завтра дембель, и сегодня мы устроили ему отвальную в Бу-Сфере – участвовали Виньяга, Киллиарис и я. Жаль расставаться с ним – мы стали хорошими друзьями и перенесли вместе немало трудностей. Трудные времена – благоприятная почва для созревания дружбы. Мы подарили ему золотые запонки, напомнили, что с приходом 1966 года встречаемся у «Писающего мальчика», и отпустили на все четыре стороны. В легион он не вернется, это точно.
24 октября 1964 г.
Было решено, что данный пелотон пройдет дополнительный курс обучения методам ведения партизанской войны и уже только после этого будут подсчитываться общие результаты. Мне кажется, это разумно: во-первых, если обучение пройдет хорошо, это поднимет моральный дух выпускников, а во-вторых, даст им передышку перед возвращением в полк. Мне и самому не терпится принять участие в занятиях. Ведет курс капитан Майдек, который изучил партизанские методы во время Второй мировой войны, когда он был прикомандирован к Специальному военно-воздушному полку британской армии. Он знает практически все, что можно знать о взрывчатых веществах и о том, как их использовать в диверсионной практике. Он крепок и неколебим, как дуб, и полагает, что и все остальные должны на него равняться. Майдек немного со сдвигом, а его школа методов партизанской войны – лучшая во всем свете.
6 недель спустя
6 недель проскочили незаметно. Они были очень насыщенными. Все, что мне говорили о Майдеке, оказалось правдой. Он блестящий специалист.
Сначала мы взялись за теорию – очень основательно – и изучили все взрывчатые вещества, с какими можно столкнуться на практике: их химический состав и физические свойства, а главное, как они действуют. Теперь мы знаем, как использовать их с максимальным эффектом и какое количество их требуется в том или ином случае. Мы можем рассчитать по формулам массу заряда, необходимого для того, чтобы взорвать бетонные опоры моста, стальной трубопровод или опору высоковольтной линии. Говорят, что люди добиваются успеха в том деле, которое им нравится, и это истинная правда. Для меня таким делом оказалось искусство подрывника. Я ушел в него с головой – не помню, чтобы я когда-либо занимался чем-нибудь с таким энтузиазмом. А потому и материал запоминался очень легко.
Прежде всего Майдек привил нам умение работать внимательно, основанное на доскональном знании взрывчатых веществ и их действии, а также уверенность, приобретенную длительной практикой их применения, особенно по ночам. Эти две составляющие – внимательность и уверенность – являются первым и главным условием успеха в подрывной деятельности.
На первом же занятии мы улеглись ничком в 5 футах от заряда с двумя килограммами тротила, и Майдек подорвал его. Это напоминало взрыв бомбы, но для нас не представляло опасности, потому что осколки разлетались вверх клиновидным пучком и мы находились вне сектора их разлета. Начало было впечатляющее, а затем мы всерьез приступили к занятиям. Каждый вечер мы проводили по нескольку часов в затемненном помещении, связывая узлы из шнура, соединяющего несколько зарядов, которые используются для одновременного подрыва нескольких объектов, и обучаясь на ощупь оперировать различными подрывными устройствами. А днем мы запоминали внешний вид взрывчатых веществ, запалов и детонаторов немецкого, французского, английского и американского производства.
Мы изучили тротиловые и тетриловые заряды, динамит и пластиковые бомбы и научились составлять взрывчатые смеси из нитрата аммония в сочетании с небольшим количеством дизельного масла, а также из квасцовой муки и бертолетовой соли. Мы можем приготовить так называемый снежок, химическую бомбу или «коктейль Молотова» с такой же легкостью, с какой моя мама готовит коктейли с мартини. Мы научились изготавливать дисковые зарядные устройства, начиненные гайками и болтами, которые пробивают броню танка с расстояния 400 ярдов. Мы убедились, что мины-ловушки и пластиковые бомбы в умелых руках могут производить непревзойденный разрушающий эффект; научились монтировать заряд в шариковой ручке – с тем чтобы у человека оторвало руку, когда он начнет писать ею – или в таких невинных предметах повседневного обихода, как дверные ручки, ящики стола, книги, автомобили. Можно также зарядить болтами и гайками обыкновенный проигрыватель, так что при его включении они разлетятся во все стороны со скоростью 3000 футов в секунду и угробят несколько сотен человек на собрании враждебной вам политической партии.
Мы умеем вносить изменения в конструкцию ручных гранат, благодаря которым они взрываются немедленно после вытаскивания чеки, и переделывать патронные гильзы таким образом, что при выстреле из винтовки происходит взрыв и стрелку сносит голову. Мы можем мастерить ракеты и зажигательные бомбы из материалов, продающихся в любом сельском магазине, и видоизменять взрывчатые вещества для выполнения нестандартных операций, основанных на использовании специфических свойств этих веществ.
Весь этот материал излагался нам очень подробно и в высшей степени профессионально, однако для изучения всех деталей разнообразных устройств, применяемых в пиротехнике, потребовалось бы прослушать полный университетский курс по современной физике.
Изучив теорию, мы наконец приступили к практическим занятиям. По ночам, разделившись на команды, мы взрывали железнодорожные насыпи на вышедших из эксплуатации ветках, брошенные хозяевами фермы, старые столбы и мосты. Перед каждой операцией мы долго и тщательно планировали ее. Мы строили макет объекта, рассчитывали величину необходимого заряда и определяли, в каком месте его следует поместить для максимального эффекта. Каждый участник команды знал, что он должен делать. Были предусмотрены любые случайности, которые могли произойти. Нет ничего опаснее небрежности, когда работаешь ночью со взрывчаткой. Тут не до шуток. После того как заряды установлены и команда покидает объект, достаточно одному человеку наступить на детонатор – и все дружно взлетят к небесам.
Работаем мы спокойно, и все у нас спорится, потому что мы хорошо подготовлены и уверены в себе. Основы подрывного дела достаточно полно изучены и изложены в учебниках и пособиях, так что надо просто потратить время на то, чтобы запомнить их. Однако бывает и такое, что не найдешь ни в каких учебниках, и в этом случае выручить может только опыт. Тут Майдек в своей стихии. Нет ничего, что он не знал бы, и своими советами, подсказками и нестандартными приемами работы он дает нам такую подготовку по своей специальности, какую мы не получили бы в обычных армейских школах. Майдек – хитрая лиса и очень независим; при мысли о том, что он мог бы употребить свое убийственное мастерство на пользу нашему противнику, меня прошибает холодный пот.
А в последние две недели мы обучались искусству ведения тайной диверсионной войны: как и где следует создавать базовый лагерь и отдельные ячейки партизанской сети, как наладить систему связи и какими пользоваться шифрами, как допрашивать пленных и, самое главное, как планировать операции и как проводить их.
Лоридон вернулся и будет командовать эту последнюю неделю. Репеллен убыл, Грау и Вестхоф вернулись в полк, у Киллиариса истек пятилетний срок, и он отправился в большой мир осуществлять свои грандиозные планы по сколачиванию миллиона. Таким образом, из командного состава в учебке остались только Лоридон и я. У нас с ним полное взаимопонимание. Как-то вечером мы обсудили перспективу моего обучения в академии, и я сказал, что мне все-таки не хочется поступать туда, особенно после того, как я побывал в отпуске – слишком много интересных дел на гражданке. Мне кажется, он понял меня.
7 декабря 1964 г.
Сегодня совершил свой последний прыжок, 73.
8 декабря 1964 г.
Пелотон завершился. Из 38 человек, прибывших для обучения, до выпуска дошел 21. Я с удовольствием наблюдал за тем, как они маршируют на плацу и получают свои нашивки, и гордился ими. Первым был Форштедт, за ним шли Фишер и Шакт. Все они достойно прошли нелегкий путь, который и я недавно проделал, и не вызывают у меня ничего, кроме уважения. В своем ответном слове они выразили благодарность мне и Лоридону и подарили нам по серебряному ножу для разрезания бумаги. Буду хранить его вечно. Затем они погрузились на машины, с радостными воплями выехали за ворота Лендлесса и еще долго махали нам руками. Я знаю, что они чувствовали в этот момент.
Вечером мы с Лоридоном устроили ужин с коньяком и от души наговорились о пелотоне – и о нынешнем выпуске, и о моем, предыдущем. Когда я возвращался через строевой плац в казарму, у меня перед глазами возникали тени всех моих товарищей. Казалось, ночной ветер доносит эхо их голосов, и впервые мне стало грустно, что скоро все кончится: мой срок истекает, я возвращаюсь домой.
31 декабря 1964 г.
Наступает новый год, а для меня вместе с ним – новая жизнь. Рождество не оставило у меня никаких воспоминаний. Рота стала мне чужой. Я провел в ней так мало времени за последние два года, с тех пор как начались мои стрелковые похождения со стариной Лафоном, что у меня не осталось здесь друзей. Старые разъехались, а молодежь смотрит на меня как на чужака, каковым я, собственно, и являюсь. Но в их взглядах я вижу и уважение – легионеры всегда относятся с уважением к «старикам», а я честно отслужил свой срок. Они же пока в самом начале пути и скоро поймут, насколько он длинен.
Я вылетаю во Францию 4 января. Теперь, когда день отъезда известен, я испытываю некоторый страх перед будущим. Период, связанный с легионом, практически завершился, начинается новый, куда более длинный, а я не чувствую себя готовым к нему. С другой стороны, к легиону я тоже не был подготовлен, и это не помешало мне справиться со всеми трудностями и дойти до конца. Так что опыт, накопленный здесь, возможно, поможет мне справиться с тем, что меня ожидает, хотя этот опыт и не зафиксирован в каких-либо конкретных удостоверениях. 1965 год – это шаг в неизвестное и уже поэтому не может не вызывать интерес.
4 января 1965 г.
Утром я покинул Алжир на военном самолете. Еще недавно я добавил бы: «чтобы никогда сюда не возвращаться», но теперь я надеюсь, что когда-нибудь побываю здесь. В данный момент обстановка тут довольно безрадостная, новоприобретенная свобода пока еще не принесла людям счастья. В политике страна круто повернула влево, власть применяет авторитарные меры, пытаясь подчинить население строгому порядку. Но горы и вся дикая природа Алжира сохраняют свою красоту, природа развивается свободно на бескрайних пространствах, где царит тишина. Ради нее мне и хотелось бы вернуться сюда, пройти каким-нибудь из исхоженных путей, но уже совсем по-иному.
Вчера вечером мои старые друзья устроили мне отвальную. Я попрощался с Даниэлем Виньягой, и на этот раз он мне напомнил о встрече у «Писающего мальчика». Были старина Зиги Вайс, Кенни и Боб Уилсон – все в отличной форме. Я был очень рад встретиться с ними – в последние месяцы мы виделись нечасто. Они подарили мне на память замечательные наручные часы. Был и Педро Родригес, которого недавно выгнали из сержантской школы за то, что он слишком часто демонстрировал свой неукротимый нрав и в конце концов огрел кого-то по голове горячим утюгом. Его разжаловали в рядовые, но его это, похоже, не очень огорчает. Я, наверное, никогда не забуду, как Педро запустил винтовкой в Шмидта и как он съел бутылку из-под «Джонни Уокера». Заглянули к нам также Шнайдер и несколько парней из моего второго пелотона.
Я провозгласил тост за Лоридона. Надеюсь, что встречусь с ним когда-нибудь. А сегодня утром я зашел попрощаться с полковником. Не могу, конечно, сказать, что мы с ним закадычные друзья, но я его уважаю. Он подарил мне альбом фотографий, в котором сделал следующую надпись:
Au Caporal-chef Murray, pour lui dire ma joie de I'avoir connu, ma gratitude pour ce qu'il a fait au regiment et la place qu'il a tenue, mes voeux pour son avenir et mon espoir de lui rencontrer a nouveau plus tard.
Cailloud
[Старшему капралу Мюррею. Я был рад познакомиться с ним, выражаю ему благодарность за службу и за все, что он сделал для полка; желаю ему всего наилучшего в жизни и надеюсь когда-нибудь встретиться с ним снова.
Кайу]
Пожалуй, это было чуть ли не самое лучшее из всего, что мне когда-либо говорили.
Два часа спустя я был уже в воздухе, и Алжир стал для меня прошлым. Я четко осознал это, когда африканский берег скрылся за горизонтом, и почувствовал странную печаль.
24 января 1965 г.
Умер Черчилль. Рушатся последние устои империи. Я весь день слушал радио. Трудно было проводить его с большим почетом, чем это сделали французы.
Я нахожусь в базовом лагере в Обане, неподалеку от Марселя. Обань стал новым Сиди-бель-Аббесом легиона. В конце огромного строевого плаца высится величественный памятник погибшим. Здесь встречаются все: старики спят в могилах, новобранцы начинают свой путь, а отслужившие вроде меня заканчивают его. Встретился с Киллиарисом. Он подписался на новый срок в легионе и отбывает в Джибути. При встрече он был несколько смущен – очевидно, сокрушался о миллионах, которые он собирался нажить. А вчера появился Штробендер. Он провел на гражданке 4 месяца, и этого ему хватило, чтобы понять, что там ему не нравится.
Здесь есть легионер, который начинает служить по новой после восемнадцатилетнего перерыва. Восемнадцать лет назад, прослужив в легионе полгода, он дезертировал, а на следующий день его задержала полиция за вождение автомобиля в нетрезвом виде, и тут выяснилось, что он в розыске. Трудно ему придется с таким послужным списком.
Я был очень рад встретить старину Кролля и вдвойне рад тому, что ему вернули звание старшего капрала. Я всегда считал, что с ним слишком сурово обошлись в инциденте с битьем тарелок.
Видел также Д'Эглиза и многих других знакомых. Половина тех, кто проходил вместе со мной инструксьон в Маскаре, ждут здесь увольнения, как и я. Они меня тоже вроде бы помнят, только некоторые имена я забыл. Я испытываю здесь удивительное ощущение – словно принимаешь участие в параде всех действующих лиц пьесы, после того как занавес опустился.
Делать ровным счетом нечего, кроме как шататься по Марселю и ждать. Позвонил сегодня Дженнифер и сообщил ей, что День «D» назначен на 12 февраля. Она приедет в Париж встречать меня.
3 февраля 1965 г.
Вчера вечером случайно встретил Вольмара. Это было самое замечательное, что могло со мной произойти. Я был просто вне себя от радости. Лучшего завершения пути и не придумаешь. Он теперь начальник отделения личного состава и постоянно прикомандирован к базовому лагерю. Я наконец попал на обед, который пропустил в Маскаре давным-давно; в моей жизни было мало столь же счастливых событий. Ради одного этого стоило прослужить в легионе пять лет. Мы проговорили всю ночь, а его потрясающая жена поддерживала в нас силы черным кофе. Я подробно рассказал ему о своем пятилетием пути, который закончился так же, как и начался, – встречей с ним.
12 февраля 1965 г. – «Ла Кий»
И вот наступил этот великий день. В 7 утра увольняющиеся прошли парадом перед командиром части Вадо. Он выдал каждому из нас красочное свидетельство о безупречной службе, подтверждающее, что мы прослужили в легионе 5 лет с «honneur et fidelite» (с «честью и преданностью»). Затем мы получили дембельские костюмы. Мой был значительно ниже качеством, чем тот, в котором я когда-то приехал. Кроме меня, увольнялись еще 7 человек, и среди них не было ни одного, с кем я встретился в мой первый день в легионе 5 лет назад. Мне вспомнился тот испанец, с которым я подрался в поезде. Интересно, где он теперь?
После этого мы направились в форт Сен-Николя, во Второй отдел. Это также пробудило немало воспоминаний. Я получил небольшой конверт из коричневой бумаги и чуть не расплакался, увидев свой старый паспорт и записную книжку, отобранные у меня при зачислении в легион.
Выходя из ворот навстречу солнечному морозному утру, я отдал честь часовому, прощаясь с фортом и со всем Иностранным легионом.
Затем я поспешил на вокзал и купил билет на скорый поезд до Парижа.
ЭПИЛОГ
Все это было 40 лет назад. Сейчас уже другое тысячелетие, мне исполнилось 60. Возможно, все описанное мною целиком относится к прошлому веку и имеет мало общего с современным миром, погруженным в интернет и киберпространство. Теперь даже представить трудно, что в возрасте с 19 до 24 лет я ни разу не сидел в кресле и не разговаривал ни с кем по телефону – ни разу! – в то время как теперь у каждого из моих детей штук по 5 телефонов. Да, это совсем другой мир.
После легиона я года два подвизался в Министерстве иностранных дел, выполняя различные поручения в Скандинавии, а затем решил, что хватит мне болтаться по миру и женился на Дженнифер, которая ждала меня уже достаточно долго, так что могла и не дождаться. Мы женаты 34 года, у нас трое замечательных взрослых детей и два внука.
В 1966 году я поступил на работу в знаменитую торговую фирму «Жарден Матесон» и уехал в Азию, где мы с тех пор и живем. Проработав в фирме 14 лет, я основал собственную финансовую компанию как совместное предприятие с банкирским домом Ротшильдов. Затем я продал компанию Ли Ка-Шину, самому богатому человеку в Азии, и стал генеральным директором его ведущей компании «Хатчинсон Вампоа». Там я провел 10 замечательных лет, во время которых, в частности, мы создали английскую компанию «Ориндж», являющуюся оператором сотовой связи, и в конце концов продали ее за 35 миллиардов долларов (как тут не вспомнить годы, проведенные без телефона!). Затем я в течение нескольких лет работал директором азиатского филиала «Дойче банка» и снова организовал собственную инвестиционную компанию совместно с «Дойче банком» и несколькими старыми друзьями. Мы получаем большое удовольствие, занимаясь этим делом.
Вы спросите, как же встреча у «Писающего мальчика»? Она состоялась. После легиона мы не контактировали ни с Виньягой, ни с Сото. Сото демобилизовался почти на год раньше меня, Виньяга на год позже, и, как это обычно бывает, каждый после дембеля пошел своим путем. Мы не обменивались ни письмами, ни открытками. Когда наступило время ехать в Брюссель, я несколько часов уговаривал себя, что нет смысла тащиться в такую даль в канун Нового года. К тому же мы с Дженнифер только что обручились и ее отец созвал огромную толпу, чтобы отпраздновать это событие в Новый год. Когда я сказал ему, что не смогу присутствовать и объяснил причину, он проникся убеждением, что его дочь женится на умалишенном. Но я должен был поехать. Гадать всю оставшуюся жизнь, приехали на встречу мои друзья или нет, было бы невыносимо. Я себе не простил бы этого. Поэтому мы пригласили гостей на другой день и вместе с Дженнифер отправились на моем маленьком автомобиле в Бельгию. Из Дувра мы перебрались на пароме в Остенде, а оттуда поехали в Брюссель. Всю дорогу нас нещадно поливало дождем. Наконец мы добрались до «Писающего мальчика». Он стоит на маленькой, вымощенной булыжником улочке недалеко от рыночной площади. Дождь лил как из ведра, улицы были пусты, и я упрекал себя за то, что зря все это затеял.
Напротив фонтана было небольшое непрезентабельное бистро – как ни странно, открытое и совершенно пустое. Мы сели за столик и заказали бутылку вина. В полночь брюссельские колокола провозгласили наступление Нового года. Мы поздравили друг друга и отсутствующих Сото и Виньягу. Дождь по-прежнему не прекращался.
В час ночи я смирился с неизбежным, взял бумажную салфетку и написал на ней: «Je suis venu – Simon!» [«Я приезжал – Саймон!»]
Выскочив под дождь, я хотел прикрепить салфетку к ограждению фонтана, но ее, естественно, тут же смыло. Я кинулся было обратно, и в этот момент неизвестно откуда прозвучал голос: «Джонни!»
На полутемной улице под потоками дождя появилась фигура Сото. Это был незабываемый момент. Еще одна историческая встреча. Каждый должен хоть раз в жизни пережить подобное. А Виньяга так и не появился, хотя мы прождали его еще час. Но так или иначе, Брюссель благодаря нам прославился.
Мы расстались с Сото на следующий день, но в дальнейшем не теряли связи. Мы виделись ежегодно в Париже. Позже я узнал, что перед встречей у «Писающего мальчика» он потерял работу и целых 3 дня добирался из Барселоны на попутках. После этого он организовал в Париже фирму по мытью окон, набрал рабочих-алжирцев, и предприятие стало процветать. Каждый год мы устраивали где-нибудь в окрестностях Парижа пикник: разводили костер, жарили мясо и, запивая его красным вином, вспоминали легион и пели наши старые песни. Эти встречи обладали для нас ни с чем не сравнимой ценностью. А затем в 1970 году Сото бесследно исчез, и вновь встретил я его только 20 лет спустя.
В 1990 году моя жена решила устроить празднование моего пятидесятилетия на широкую ногу. Она созвала 350 человек со всего света на грандиозный роскошный обед. Некоторых гостей я не видел много лет. Собрались почти все те, с кем я когда-либо дружил. Когда все расселись за столом, Дженнифер поднялась и рассказала о нашей встрече с Сото у «Писающего мальчика» и о том, что Виньяга не приехал, так что я так и не видел его после увольнения из легиона.
И тут вдруг раздалась бессмертная песня «Я ни о чем не жалею», распахнулась дверь и вошел лейтенант Лоридон, наш славный командир из Лендлесса, но теперь уже при всех генеральских регалиях и в сопровождении трех легионеров в белых кепи, а за ним в строгих вечерних костюмах Виньяга и Сото. Ну что тут сказать? Невозможно выразить, что я чувствовал. Это был один из величайших моментов в моей жизни. Все присутствующие были тронуты до слез. Мы пировали до глубокой ночи, а на следующий день начали по новой. Где-то по ходу празднества мы с Виньягой и Сото уединились в моей библиотеке, и Виньяга объяснил, что он, разумеется, не забыл о нашей встрече в Брюсселе, однако не смог туда добраться. Но это отдельная история.
А однажды в Бангкоке я совершенно неожиданно столкнулся в аэропорту с капитаном Л'Оспиталье, бывшим командиром моей роты, разжалованным после путча.
Я только что прилетел из Лаоса и ждал, когда вместе с прочим багажом выедет мой чемодан, и вдруг увидел его в 10 шагах перед собой. Целую минуту я сомневался, он ли это, затем подошел к нему и спросил:
– Capitaine L'Hospitallier?
– Oui, c'est moi, [Да, это я] – ответил он, и мы в изумлении уставились друг на друга.
Он меня не сразу узнал и был удивлен тем, что кто-то знает его имя.
– Я был в вашей роте во Втором парашютно-десантном полку в шестидесятом году, – объяснил я по-французски.
– Вы тот самый англичанин?! – воскликнул он.
После путча он уехал в добровольную ссылку в Камбоджу и с тех пор работал в камбоджийской армии инструктором по прыжкам с парашютом. На следующее утро он отплывал в Париж на пароходе «Вьетнам». Мы вдвоем поужинали в ресторане парохода, и это был еще один вечер, который я мысленно зарегистрировал как одно из выдающихся событий моей жизни.
Мы вспомнили старые времена и особенно путч. Он изложил мне его историю со своей, офицерской, точки зрения, я – со своей. Для обоих это было очень познавательно. При той жесткой дисциплине, какая поддерживалась в легионе, и, притом что офицеров и рядовых разделяла целая пропасть (как во флоте Нельсона), мы сидели и разговаривали как старые друзья, не видевшие друг друга много лет. Это нам обоим казалось невероятным. Л'Оспиталье прислал мне поздравительную телеграмму к свадьбе, но в дальнейшем мы не поддерживали отношений. Он, несомненно, относится к людям, которыми Франция может гордиться.
Когда я жил в 60-е годы в Таиланде, то регулярно ездил по делам в Лаос. Однажды во время моего визита британское посольство во Вьентьяне давало прием в саду по поводу дня рождения ее величества королевы. Меня пригласили, как и всех, игравших более или менее видную роль во Вьентьяне – французов, вьетнамцев, китайцев, русских, американцев. В те дни Вьентьян был котлом, где варились шпионы самых разных стран, свободно общаясь друг с другом.
На приеме был француз, с которым я часто встречался по делам. Подойдя ко мне, он сказал, что хочет познакомить меня с французским генералом, тоже вроде бы служившим в легионе. На открытой террасе посольства сидел в кресле великолепный генерал в ослепительно-белой форме. Он был так густо увешан медалями, что под их тяжестью, боюсь, не мог бы даже встать. Мой знакомый подвел меня к генералу и сказал:
– Mon General, je presente Monsieur Simon Murray, Ancien Legionnaire. [Мой генерал, разрешите представить вам месье Саймона Мюррея, бывшего легионера]
Генерал вскочил-таки на ноги, принялся трясти мою руку, едва не оторвав ее, и закидал меня вопросами:
– В каком полку вы служили? Кто был ваш командир?
– Полковник Кайу, – ответил я.
– Ну как же, как же! – оживился генерал. – А до него кто был?
– Полковник Ченнел.
– Подумать только! Старина Ченнел! А до него?
– До Ченнела? Дайте вспомнить… Кажется, Дамюзе. А перед ним был великий Лефор.
– C'est moi! [это я ] – прогремел он, стуча кулаком себе в грудь. – C'est moi – Lefort!
И правда, это был он, в нем можно было узнать того офицера, который поднял полк по тревоге после объявления независимости Алжира. Я вспомнил, какой разброд и неразбериха царили тогда в легионе. Лефор потащил меня в сад, где лаосский военный оркестр вовсю старался, чтобы прием проходил на высшем уровне. К этому моменту взгляды всех собравшихся были прикованы к нам с генералом, и мне хотелось провалиться под землю.
Оркестр явно прошел французскую выучку и выглядел очень импозантно в белой форме с красными беретами. Лефор поставил оркестрантов по стойке «смирно» и велел играть «Ле буден» – «гимн» легиона. Оркестр во всю мощь грянул марш, и я с ужасом увидел, что Лефор тоже вытянулся по стойке «смирно» и салютует мне. Ничего не оставалось, как последовать его примеру. Тут уж все гости столпились вокруг нас, чтобы не пропустить это зрелище.
Наконец оркестр прекратил играть, и генерал, обняв меня за плечи, поплелся обратно на террасу. Он явно чуть-чуть перебрал. Он еще раз потряс мою руку, пригласил заходить к нему домой всякий раз, когда я буду во Вьентьяне, и на этом мы расстались. Он был знаменитым генералом в свое время и теперь, в отставке, представлял собой фигуру, на которую было приятно посмотреть, хотя и немного грустно: старые солдаты не умирают, они угасают…
Была у меня еще одна необычная случайная встреча. Через 26 лет после увольнения из легиона в одно хмурое, дождливое утро я приехал на поезде из Бордо в Париж. Я взял такси, и мне попался водитель с совершенно несносным характером. Из-за дождя он отказался вылезать из машины, чтобы открыть мне багажник, и предложил положить вещи на заднее сиденье. Но там было слишком мало места, и мы долго препирались по этому поводу. Наконец он в бешенстве открыл багажник, затем захлопнул его, едва не сплющив мой чемодан, и опять сел на свое место. Когда я сказал ему название отеля, он проворчал, что такой ему не известен, так как он не гид, а всего лишь шофер, и если я не знаю, куда мне надо ехать, это мои проблемы. Тогда я спросил: «Connaissez vous L'Etoile par hazard?» [«Не знаете ли вы, чисто случайно, площадь Звезды?»]
Он буркнул, что знает, и я велел ему ехать на площадь, откуда я уже мог показать ему дорогу до отеля. Мы тронулись в путь, оба кипя от злости. Я время от времени поглядывал на водителя в его зеркало заднего вида. У него было худощавое жесткое лицо и короткая стрижка. Во мне постепенно росло ощущение, что я его где-то уже видел. Сначала я подумал, что, может быть, ездил в его такси, когда был в Париже в прошлый раз, но что-то подсказывало мне, что это было гораздо раньше. И тут я вспомнил. В прошлый раз я встречался с ним у караульного помещения в лагере Пео в Филипвиле. Это был сержант Шаффер, которого я видел всего один раз в жизни, но запомнил навсегда. Я тогда уснул в пьяном виде на посту, а он был начальником караула и приставил мне к виску пистолет, а затем упрятал меня на 15 суток на «губу». Я положил руку ему на плечо и сказал:
– Arretez la voiture. [Остановите машину]
Вы были в Иностранном легионе в шестьдесят первом году, в Филипвиле, лагерь Пео.
Водитель так резко нажал на тормоза, что я чуть не вылетел через лобовое стекло. Он повернулся ко мне, открыв рот в полном недоумении. Очевидно, он решил, что я сотрудник тайной полиции, и начал без передышки бормотать:
– В чем дело? Кто вы такой? Я не совершил ничего противозаконного! Кто? Что? Почему? Nom de Dieu!
Я успокаивающе поднял ладонь и сказал:
– Вы дали мне 15 суток за пьянку в карауле. Я служил в парашютно-десантном.
Он долго и пристально смотрел на меня. Затем по его лицу медленно расплылась улыбка. Он погрозил мне пальцем и чуть ли не нараспев произнес:
– Vous avait meritez! [Ты это заслужил!]
Я согласился с ним.
Мы подъехали к отелю. Он отказался брать плату и потащил мои чемоданы в вестибюль. Рядом с портье находилась стойка бара, за которой мальчишка протирал стаканы. Мой новый друг потребовал бутылку «Рикара» и два стакана со льдом, добавив: «Depechez-vous». [«Поторопись»]
Все-таки легион – самый элитарный клуб в мире!
В 2000 году мне неожиданно предложили стать членом правления французского футбольного клуба «Амикаль». Оказалось, что эта организация объединяет бывших легионеров, разбросанных по всему свету. Я встретил здесь много знакомых, в том числе Л'Оспиталье. Получаю от этой работы большое удовольствие.
В легионе было, конечно, тяжко, и он отнял у меня несколько лет в переломный момент жизни. Но сейчас, оглядываясь назад, я ни капельки об этом не жалею. Это был великолепный, ни с чем не сравнимый период. Такого чувства товарищества не бывает больше нигде; в мире тогда дышалось свободнее, чем сейчас; у нас было больше времени, больше возможностей. Девятнадцатилетний парень мог отложить все дела и сбежать на край света – например, в горы. Сегодня, мне кажется, мир каждого отдельного человека сужается и прагматические цели, которые человек перед собой ставит, требуют, чтобы он непрерывно двигался по избранному пути с того момента, когда он сдает свой первый экзамен.
Но все же время есть. И тому, кто колеблется и еще не погряз в рутине, я советую, пока он молод, подниматься на горы, попадающиеся на жизненном пути, и тогда в 60 лет он будет чувствовать себя счастливым.
ПРИЛОЖЕНИЕ II
Битва при Камероне
Когда новый император Мексики – ставленник французов Максимилиан – высадился в мае 1864 года на берегу Мексиканского залива, французские войска в количестве 40 000 человек занимали столицу страны Мехико, приморский город Веракрус и узкий коридор между ними. Мексиканский лидер Хуарес, располагавший 20 000 солдат, не давал французам покоя, постоянно нападая на их транспорты, курсировавшие между побережьем и столицей. В начале апреля 1863 года к французам прибыло подкрепление в виде двух батальонов Иностранного легиона.
В конце того же месяца потребовалась вооруженная охрана, чтобы сопровождать транспорт, перевозивший золото для войск, размещенных в глубине страны. Задача была поручена 3-й роте 1-го батальона, из личного состава которой в строю находились только 62 легионера, а остальных, в том числе и командование роты, свалила желтая лихорадка. Три офицера вызвались идти с отрядом: капитан Данжу, наемный офицер лейтенант Вилен и второй лейтенант Моде. Данжу был опытным офицером и побывал с французской армией в Италии, Алжире и Крыму, где потерял левую руку и носил протез.
Известие о предстоящей перевозке золота просочилось во вражеский стан, и командовавший мексиканскими войсками полковник Милан решил перехватить транспорт и собрал войско в 2000 человек, в том числе 800 кавалеристов, вооруженных винтовками «ремингтон» и «винчестер».
Рано утром 30 апреля 3-я рота двинулась по контролируемому французами коридору впереди транспорта, чтобы убедиться, что путь свободен. В арьергарде был оставлен лишь небольшой отряд. Разведка у французов работала плохо, и они даже не догадывались, что противник следит за каждым их шагом. Два взвода двигались растянутой колонной; Данжу вместе с двумя мулами, перевозившими продовольствие, находился в середине. Около семи часов утра рота прошла заброшенную деревушку Камерон, расположенную на речке, знаменитой своими раками. Вся деревня состояла из фермы с хозяйственными постройками и еще несколькими полуразвалившимися лачугами и была обнесена стеной. Примерно в миле за Камероном Данжу объявил привал, чтобы устроить кассекрут.
Развели костры и сварили кофе, но выпить его не успели, так как в этот момент их атаковала конница Милана. Легионеры построились в каре и приготовились отражать атаку. Хотя их захватили врасплох, их преимущество заключалось в том, что кавалерии было трудно маневрировать среди зарослей тропической растительности и высокой травы. Легионеры вели непрерывную ружейную стрельбу, не подпуская к себе конницу. Не имея возможности атаковать в лоб, Милан стал окружать роту, постепенно подбираясь к ней все ближе. Данжу, понимая слабость своей позиции, решил отступать с боем под защиту стен Камерона. К несчастью, мулы при первых же выстрелах умчались прочь, унеся с собой не только продовольствие, но и запас боеприпасов, что, понятно, усугубляло трудное положение французов.
Каре легионеров медленно продвигалось к Камерону, непрерывно подвергаясь нападениям мексиканцев. До фермы добрались лишь 42 человека, и многие из них были ранены. На ферме они заняли оборонительную позицию, забаррикадировав все входы и выходы и укрепив ограждение.
До сих пор в распоряжении Милана была только кавалерия, но в девять утра, через 2 часа после начала военных действий, к ним прибыло подкрепление – три пехотных батальона, примерно одна 1200 человек. Легионеры успешно отбили несколько атак, но стало сказываться отсутствие пищи и воды. К 11 часам поднявшееся к зениту солнце принялось жечь немилосердно и, наряду с непрерывным мушкетным огнем, наносило оборонявшимся ощутимый урон.
Полковник Милан предложил Данжу сдаться, но тот отказался и заставил своих солдат поклясться, что они будут биться до конца. Вскоре после этого мексиканцам удалось прорваться на второй этаж здания. Данжу был убит мушкетной пулей, попавшей ему в голову, и командовать обороной стал Вилен.
Ряды легионеров постепенно редели, атаки противника были все более эффективными и смертоносными. Жара становилась невыносимой, люди мучились от жажды. В два часа дня, после тяжелейшего длительного сражения, был убит Вилен, его место занял второй лейтенант Моде. Хотя легионеры отражали атаку за атакой, исход битвы был предрешен. Тем не менее они продолжали сражаться.
Милан еще раз предложил им сдаться, но в ответ услышал только брань. Весь двор фермы был усеян телами погибших и умирающих легионеров и мексиканцев; запах пороха забивал ноздри, а тысячи мух с наслаждением вгрызались в трупы. К пяти часам этого жаркого изматывающего дня у Моде осталось 12 человек. Мексиканцы подожгли фермерский дом, и оборонявшиеся перебежали в небольшое надворное строение. Милан в третий раз повторил все то же предложение, и в третий раз ему ответили отказом.
Сделав небольшую паузу, мексиканская пехота сплошной массой стала надвигаться на Моде и пятерых оставшихся в живых легионеров. Видя, что враги вот-вот ворвутся, Моде приказал дать последний залп, а затем велел своим людям примкнуть штыки, и, разобрав баррикаду, все шестеро кинулись в самую гущу мексиканских пехотинцев. Милану каким-то чудом удалось остановить начавшееся истребление легионеров, и трое из них уцелели. Их мужество произвело большое впечатление на полковника: он не только сохранил им жизнь, но отдал им их оружие и позволил похоронить товарищей.
Деревянный протез Данжу хранится теперь в Зале чести легиона в Обане. Он символизирует вечную славу легиона, который никогда не сдается.
Таков был исход битвы при Камероне. Наполеон III велел сделать золотую надпись «Камерон» на стене парижского Дома инвалидов. Из всех бесчисленных сражений, в которых участвовал легион, эту битву чтят больше всего и ежегодно отмечают ее со всей возможной пышностью. День Камерона, 30 апреля, без сомнения, главная дата в календаре легиона.
Сегодня вечером вернулись в лагерь после двух суток хождения по горам, и произошло нечто, для легиона крайне редкое. Одно из любимых развлечений Дельгадо – построить нас на плацу по возвращении с марша и в течение получаса заставлять нас поочередно принимать стойку «смирно» и «вольно». Вытягиваясь по стойке «смирно», мы должны громко хлопнуть левой рукой по бедру. Если мы делаем это слаженно, раздается звук, похожий на одиночный выстрел из винтовки. Когда же мы настолько устали, что нам на все наплевать, слаженность нарушается и хлопки больше напоминают пулеметную очередь. Дельгадо заставляет повторять нас это снова и снова до посинения.
Сегодня он в очередной раз затеял это представление, но мы и без того были измучены. Мы чувствовали себя как загнанные лошади, и у нас не было никакого желания потакать затеям сержанта. К тому же и ели мы в последний раз накануне в полдень. И вот минут через 15 после того, как Дельгадо построил нас, Ноэль крикнул во весь голос: «J'ai plein les couilles!» – что можно перевести как: «Я сыт этим по горло!» В темноте сержанту было не видно, кто кричал, но он, я думаю, догадался. Мы молча ждали возмездия. И тут Дельгадо поступил очень умно. Он наверняка понимал, что мы уже на пределе, и, не побоявшись рискнуть своим авторитетом – ибо кое-кто мог подумать, что он испугался, – распустил нас.
Ноэлю тоже надо отдать должное. Не всякий решится так поступить. Он многим рисковал. И сегодня же вечером сорвался Боде, маленький француз. Во время аппель Винтер объявил ему теню кампань.
А Боде настолько устал, что потерял уже всякое соображение. Когда Винтер вышел, Боде неожиданно схватил гранату и ринулся с ней в сержантскую палатку. Сержанты пили «Кроненбург» и как раз пошли по второму кругу, когда к ним ворвался Боде, вытащил из гранаты чеку и отвел душу, высказав им все, что в нем накопилось против них за последние недели. Я отдал бы свою руку за то, чтобы оказаться в этот момент мухой в их палатке и понаблюдать за тем, как они потеют от страха.
Выпустив пар, Боде успокоился настолько, что Дельгадо смог уговорить его отдать ему гранату. Чеку вставили на место, Боде засадили за решетку. Завтра его отправят в полк, где ему предстоит наряд на тяжелые работы суток на 30. С капральскими нашивками он распростился, но я не уверен, что ему сейчас хуже, чем нам тут.
25 июля 1963 г.
Сегодня Лоридон проявил свою склонность играть с огнем. Мы тренировались в бросании гранат на полигоне. Он стоял за защитным валом из мешков с песком, мы по очереди выходили на позицию в 10 ярдах перед валом, и он кидал нам гранаты, которые мы должны были поймать и бросить. Все бы ничего, если бы он не вытаскивал из гранаты чеку, прежде чем кинуть ее нам. Когда из гранаты этого типа вытаскивают чеку, через 7 секунд она взрывается. Поймав ее, ты мгновенно бросаешь ее, не особенно прицеливаясь. Если же ты случайно выронишь гранату, то остается только ласточкой нырять за вал. Ловить гранату без чеки – упражнение похитрее, чем пытаться поймать на лету мяч в крикете.
Неделю спустя
Мы приближаемся к середине учебного периода, на носу очередная сессия. Сержанты усиливают давление. До окончания периода им надо отсеять еще 9 человек.
Три дня назад мы совершали ночной прыжок на мысе Фалькон, после чего должны были к утру добраться по азимуту до определенного пункта. Наша группа – Виньяга, Калушке, Манбар, Нальда и я – не нашла этот пункт. Мы не спали всю ночь, протопали 20 миль, но безрезультатно. Ничего не оставалось, как улечься около дороги и отдыхать, подкрепляясь кофе.
Не успели мы заварить его, как откуда ни возьмись выскочил сержант Дадон, которого прислали в Пелотон совсем недавно. Ему поручили отыскать нас, и он возмущенно спросил, какого черта мы прохлаждаемся тут на обочине дороги. Он распалялся все сильнее, стал орать на нас, заставляя подняться. Мы же в ответ упирались, как мулы. Виньяга не тронулся с места и продолжал, развалившись, пить кофе. Это окончательно вывело Дадона из себя: он подскочил к Виньяге и влепил ему затрещину. Это было уже лишнее. Виньяга тут же вскочил на ноги, схватил автомат, передернул затвор и, дрожа от ярости, направил ствол сержанту в живот. Тот застыл на месте с раскрытым ртом. Сказались недели усталости и напряжения, в которых Даниэль пребывал в течение нескольких недель, и жизнь Дадона поистине висела на волоске. Даниэль едва слышно прошипел, что если сержант еще когда-нибудь тронет его хоть пальцем, то распростится с жизнью. По его голосу было ясно, что говорит он вполне искренне.
Постепенно, очень медленно Виньяга остыл и убрал автомат, обстановка разрядилась. Мы молча собрали свои вещи. Дадон велел нам идти на берег моря, в Мадах, где находился весь пелотон, и укатил на своем джипе. Нам предстояло пройти 5 миль. Мы в мрачном настроении двинулись в путь. Все понимали, что Виньягу не ждет ничего хорошего. Взошло солнце, напоминавшее шипящий на сковородке яичный желток. День обещал быть жарким и длинным.
Через 2 часа мы были в Мадахе, куда тысячу лет назад я ездил на пикники с Жаклин и Фонфоном. Нас встретил Дельгадо, приказавший Виньяге немедленно рыть себе томбо прямо на пляже.
Мы провели на пляже весь день, отдыхали и купались, но все время бросали взгляды на могилу в песке. Яма была тесной, Виньяга лежал на спине и не мог даже повернуться. Поверх ямы, вровень с поверхностью песка, натянули брезент, который за весь день ни разу не шевельнулся, как будто под ним была пустота. Это было, наверное, все равно что лежать в печи. Солнце палило нещадно.
Наступил вечер, и всех, кроме заблудившейся утром группы, отвезли в Лендлесс на машинах. Мы же должны были добираться на своих двоих.
В лагере мы были уже за полночь. Виньягу заперли в каталажке, остальные завалились на свои койки, но сон не шел к нам. Мы были выбиты из колеи – и телесно, и духовно.
На следующий день
Виньяге дали 15 суток ареста и пелот по 4 часа каждый день. Если бы взводом по-прежнему командовал Маскаро, он наверняка выпер бы Даниэля из школы, но Лоридон умнее. Я думаю, он понимает, насколько ценный кадр Виньяга.
Началась вторая экзаменационная сессия. Даниэль тоже сдает ее в промежутках между сеансами пелот.
Инцидент с Дадоном, конечно, сыграет против него. За усердие ему поставят жирный ноль, это уж точно. Даниэль во многих отношениях на голову выше всех других, но после того, что случилось, первого места ему не видать. У остальных дух соперничества разыгрался даже сильнее, чем во время первой сессии – и не столько благодаря тому, что убрали с пути основного соперника, сколько из-за того, что нам пришлось перенести. В эти недели мы навидались столько всякого дерьма, что нашивки капрала сами по себе ничего на этом фоне не значат. Только первое место может компенсировать моральный ущерб, нанесенный нам Дельгадо и его подручными.
7 августа 1963 г.
Лидирует Питцер. Я опять занял второе место, Сото третий. Даниэлю пришлось довольствоваться седьмым. Но мы только на середине пути, так что главные сражения впереди. Четверых отослали обратно в полк.
Месяц спустя
За последние недели было много разного. После экзаменов атмосфера в школе изменилась, и мы приступили к тому, ради чего приехали сюда – приобретению навыков обучения рядовых. Занимались мы этим под руководством Лоридона. Сержанты по-прежнему гоняют нас, но постоянное целенаправленное давление на психику отошло на второй план. Один раз, правда, они снова взялись за старое и заставили нас чистить туалеты зубными щетками, проверяя результаты каждые 5 часов в течение трех дней, но в конце концов это им надоело, и больше они нас не трогали.
Много времени проводим на полевых учениях, отрабатывая нападение на вражеские форпосты. Мы по очереди должны тщательно продумать всю операцию, и, признаюсь, я делал это с большим увлечением. Наверное, это похоже на детскую игру в войну, поскольку противника на самом деле нет, но разыгрываем операции мы вполне реалистично.
Моральный дух на должной высоте. Коллектив у нас, за немногими исключениями, вполне сплоченный. Питцер по-прежнему рвется к победе во всех аспектах подготовки, что, естественно, раздражает Даниэля, Сото и меня. Не хотелось бы, чтобы на первое место вышел именно Питцер, но следует признать, что он этого достоин, и, боюсь, так и произойдет.
Мы находимся в хорошей форме и преодолеваем большие расстояния в горах с поразительной скоростью. Прежде, когда мы гонялись за партизанами, мы тоже были в форме, но тогда условия были другие. Теперь мы меньше едим и очень мало пьем.
Лоридон ввел новый курс обучения – боевое многоборье. Нас вывозят в море на вертолетах, и на скорости 35 миль в час мы должны спрыгнуть в воду с высоты 35 футов. Затем, если ты уцелел, надо во всей амуниции и ботинках доплыть до берега, где тебя ожидает твоя винтовка, сак и шлем, напялить это все на себя и пробежать 8 километров. Отсчет времени начинается с того момента, когда ты выпрыгиваешь из вертолета.
Прыжок из летящего вертолета без парашюта вызывает трепет и неплохо взбадривает. На груди и на спине у тебя привязаны резиновые подушки, которые должны продержать тебя на плаву до прибытия спасательной шлюпки, в том случае, если ты отключишься после прыжка. Когда врезаешься в воду, упав с высоты 35 футов, ощущение такое, будто приземляешься на бетон.
Завтра мы должны пробраться в лагерь регулярных войск. Последние два дня мы тайком вели наблюдение за ним, изучили расположение мин и расстановку часовых и составили детальный план лагеря, включая склады, столовые и казармы. Личный состав предупрежден о нашей акции, но когда именно она будет осуществлена, они не знают. Количество часовых удвоено, лагерь обнесен таким количеством дополнительных проволочных заграждений, что не всякий танк решится штурмовать их.
Два дня спустя
Прошлой ночью нас сбросили на парашютах в горах милях в четырех от армейского лагеря. Всего нас было десятеро, мы разделились на группы по два-три человека. Я был вдвоем с Дельгадо. Каждая группа имела свое задание, но прежде всего надо было добраться до лагеря. Мы были там около часа ночи и обнаружили столько прожекторов, что вокруг лагеря было светло, как днем, а внутри проволочных заграждений прохаживалась добрая сотня часовых. Они явно ждали нас.
У нас были с собой карточки с эмблемой нашего полка, и в нашу задачу входило незаметно проникнуть на максимальное количество объектов и оставить там эти сувениры. Лоридон поспорил с командиром армейского полка на пять ящиков шампанского, что мы проберемся в лагерь и нас не засекут. Нам с Дельгадо достались офицерская казарма и караульное помещение. Целый час мы пролезали сквозь проволочные заграждения. Затем нам предстояло проползти 200 ярдов по открытому пространству. Часовые ходили толпами, но нас не видели. Четверо прошли мимо нас, болтая, а мы лежали в тени в 2 футах от них. Мы решили, что при таком количестве болтающихся по территории людей лучшая тактика – наглость. Если мы будем идти открыто и спокойно, нас примут за своих, а крадущийся человек сразу вызовет подозрения. Тем не менее я, конечно, все время ожидал, что поднимется тревога.
Мы зашли в караульное помещение. Трое солдат отдыхали на койках, за столом сидел сержант, читавший какой-то комикс. За ним стояла незапертая пирамида с винтовками. Я абсолютно хладнокровно и бесшумно прошел у него за спиной. Дельгадо остался в дверях, готовый в любой момент прыгнуть на сержанта, если тот всполошится. Однако сержант продолжал читать, я спокойно взял одну из винтовок и вышел из помещения.
На очереди была офицерская казарма. На одной из дверей в коридоре висела табличка с именем командира полка, – очевидно, это была его спальня, и по доносившемуся из-за двери храпу было ясно, что он находится в неведении относительно вторжения «противника» в его часть, как и проигранных пяти ящиках шампанского, не говоря уже о других потерях. В коридор выходило еще несколько дверей, и под каждую из них мы просунули свои визитные карточки, на которых написали: «Le deuxieme R.E.P. vous souhaite bonne nuit». [«Второй парашютно-десантный полк желает вам доброй ночи»]
Утром офицеров ожидает большой сюрприз.
В буфете мы позаимствовали 3 бутылки виски, бутылку «Перно» и столько пива, сколько влезло в мой сак.
Количество часовых к этому времени заметно уменьшилось – было уже 4 часа утра. Мы выбрались из лагеря без помех и направились к условленному месту встречи с другими «диверсантами» в четырех милях от лагеря. Все остальные тоже справились со своей задачей. Стопроцентный успех. Все устали, но настроение было приподнятое.
Лоридон и Дельгадо поехали вперед на джипе, мы вслед за ними на грузовике. И тут разыгрался захватывающий спектакль. Мы давно не ели, потратили много сил за последние 6 часов, в наших телах не осталось никаких продовольственных запасов, и в алкоголе они совсем не нуждались. Однако на радостях мы открыли виски и выпили его из горла, как и «Перно».
Результаты не замедлили сказаться. Педро Родригес совершенно потерял голову и потряс нас всех, когда откусил горлышко бутылки, запивая большими глотками виски. Кровью залило все вокруг, Педро же был абсолютно невменяем: он вопил и рычал и продолжал поедать бутылку. В жизни не видел ничего подобного. Мне приходилось слышать, что русские казаки, прикончив пару бутылок водки, закусывают ее стаканами, но тут была целая бутылка! В общем, это был не грузовик, а сумасшедший дом на колесах. Не помню уже, как мы доехали до Лендлесса.
По прибытии все завалились в койки и проспали до полудня – все, кроме Педро. Зайдя утром в рефектуар, я увидел, что сумасшедший дом переместился сюда. Педро стоял на столе, был весь покрыт кровью, хлеставшей из большой раны на его руке, и требовал, чтобы окружающие, будучи его братьями по оружию, стали также его братьями по крови и для этого выпили ее. Окружающие вопили и кричали. Некоторые пытались утихомирить Педро, другие хохотали и приветствовали его как сногсшибательного парня. Короче, ад кромешный. А Педро между тем выкинул бутылку из окна, схватил другую и отбил горлышко о край металлического стола. Все это не предвещало ничего хорошего. Никто не решался приблизиться к Педро, потому что он не соображал ровным счетом ничего. Но тут вошел Дельгадо с тремя караульными. Одним махом винтовки Педро сшибли с ног на землю и одним ударом по шее угомонили его. Затем его раздели, сунули под душ и отнесли в санчасть.
Согласно последним известиям, Педро зашили и вогнали в него солидную порцию транквилизатора, так что он более или менее успокоился. Через пару дней он вернется в строй и начнет с восьмисуточного пребывания на гауптвахте за порчу имущества легиона.
Лоридон в восторге от наших подвигов в лагере регулярных войск, но их командир собирается представить жалобу полковнику Кайу на то, что мы умыкнули его спиртное. Кайу, я думаю, это ни капли не волнует. Лоридону уж точно наплевать. Единственное, что обидно, – их полковник из-за этого вроде бы отказывается ставить проигранное шампанское. Вот уж поистине мелочная душонка!
11 сентября 1963 г.
С утра нас возили в полк делать прививки от холеры и разрешили нам провести там весь день. В 7.30 вечера в Лендлесс шел наш транспорт, но я пропустил его, так что пришлось добираться самостоятельно. В 9.00 был аппель, и успеть к нему я мог только в том случае, если бы поймал попутку на шоссе, которое тянется по берегу от Бу-Сфера до Лес-Анделуза, находящегося на полпути до Лендлесса. Оттуда в горы отходит грунтовая дорога; по ней никто не ездит, кроме машин, направляющихся в наш лагерь, так что последние 2 мили мне надо было идти пешком.
И тут я попал в переплет. Я шел по дороге к Лес-Анделузу и услышал, что меня нагоняет какой-то автомобиль. Я поднял руку, автомобиль остановился. В нем было четыре араба, они сказали, что подвезут меня. Внутри было темно, и я не мог толком разглядеть их лица, иначе я вряд ли стал бы к ним садиться. Но я забрался на заднее сиденье, и это было ошибкой, которая едва не стоила мне жизни. На заднем сиденье, кроме меня, сидели два араба. Когда мы тронулись с места, один из них перегнулся через меня и запер дверцу на замок. Они стали разговаривать по-арабски и время от времени чему-то смеяться. Мне не понравилось, как они смеялись.
У меня в мозгу прозвучал сигнал тревоги, я понял, что положение у меня хуже некуда. Все мои инстинкты говорили о том, что арабы строят в отношении меня планы, которые меня никоим образом не устраивают. Вид у арабов был бандитский, а международные отношения, сложившиеся во время войны, еще не отошли в прошлое. Легионер, попавший к ним в лапы, не мог ожидать ничего хорошего.
Несколько минут я пребывал в панике, но затем взял себя в руки и стал думать, как мне спастись. Пытаться выпрыгнуть на ходу не имело смысла. Машина ехала со скоростью 50 миль в час, и они набросились бы на меня, пока я вожусь с замком. Я просил их подбросить меня до Лес-Анделуза, а они, если им можно было верить, ехали по основной дороге дальше и не собирались сворачивать к Лендлессу у въезда в поселок. Так что этот поворот должен был стать проверкой. Если они продолжат путь по главной дороге и остановятся в Лес-Анделузе, значит, мои инстинкты всполошились напрасно. Если же свернут на боковую дорогу, где им совершенно нечего делать, тогда я и вправду в западне.
Перед поворотом я попросил водителя остановиться, но он ответил, что не понимает меня. Я повторил просьбу, он повторил ответ. Затем он притормозил и свернул на боковую дорогу, где сразу стало темнее. Я как ни в чем не бывало снова спокойно попросил высадить меня, повторив просьбу несколько раз. Водитель стал замедлять ход, делая вид, что теперь понял меня и хочет остановиться, но что-то случилось с тормозами.
И тут страх у меня пропал, я взял себя в руки. Я понял, что надо делать, – выскочить из машины, пока она на ходу. Я стал благодарить их за то, что они подвезли меня и даже свернули с дороги, чтобы подбросить поближе, и спокойно, самым естественным образом отпер замок. Выждав 5 секунд, я ударил сидевшего передо мной водителя ребром ладони по шее и распахнул дверцу. Водитель, получив удар, сразу налег на тормоза, арабов бросило вперед, а я выскочил из машины и понесся по дороге как на крыльях. До меня донесся разъяренный крик арабов, дверца захлопнулась, мотор взревел, и они кинулись в погоню. Я немедленно бросился в канаву, они пронеслись мимо. Меня трясло. Было ясно, что пройдет всего несколько секунд и они повернут обратно. Бежать в Лес-Анделуз не было смысла. Поселок уже погрузился в сон, да и защищать меня никто из местных жителей не стал бы. Поэтому, вскочив на ноги, я кинулся прочь от дороги, где у них на автомобиле было несомненное преимущество. Тут я с испугом увидел, что автомобиль продолжает взбираться на холм по извилистой дороге по направлению к Лендлессу. Они, должно быть, поняли, что именно туда мне надо, и решили перехватить меня ближе к лагерю. Однако я знаю каждый дюйм местности вокруг Лендлесса, как и точное расположение мин, так что я пробрался в лагерь, не выходя на дорогу, и успел на аппель за несколько секунд до начала. Впервые я почувствовал себя здесь как дома.
14 сентября 1963 г.
Завтра в 6 утра выходим в двухдневный марш до Сасселя и обратно. Марш долгий, и по результатам будут начисляться зачетные очки. Нам предстоит преодолеть 90 миль, и тот, кто пройдет эту дистанцию нормально, может считать себя не мальчиком, но мужем.
Вечер следующего дня
Вышли утром из лагеря в приподнятом настроении, перебрасываясь шутками. К полудню нам было уже не до шуток. Мы успели пройти 24 мили, и наши ноги и спины уже ощущали нагрузку. Сделав привал на час, мы продолжили путь. Мне вспомнился наш долгий марш в Сюлли. Как давно это было! Постепенно я втянулся в ритм. В этом весь фокус – подчиниться ритму и не думать о ходьбе, о своих ногах и спине, шагать и шагать, как в трансе. До Сасселя мы добрались к 7 часам вечера. Уже перед самым финишем свалился Вилле – он был первым, выбывшим из строя.
16 сентября 1963 г.
Прошлой ночью я был в карауле и, когда я поднялся на свою смену, почувствовал резкую боль под правым коленом, нога двигалась с большим трудом. Я с испугом думал о том, что я буду делать утром. Однако, после того как я прохромал первые 5 миль, боль уменьшилась и я шел уже нормально. К этому моменту весь пелотон разделился на две основные группы. Шестеро самых выносливых, включая Лоридона, ушли далеко вперед, а все остальные, включая меня, образовали второй эшелон, растянувшийся на несколько миль. Самые последние едва волочили ноги и готовы были сойти с дистанции.
К четырем часам дня я оставил второй эшелон далеко позади и шел в одиночестве. Впереди тоже никого не было видно. Но когда до финиша оставалось миль 7, я увидел за поворотом дороги поникшую фигуру Сото. Бедняга выдохся вконец: ноги его были в волдырях и крови, он дергался так, словно шел по раскаленным углям. Я пошел рядом, пытаясь подбодрить его, он же уговаривал меня прибавить шагу и перегнать Питцера.
– Никто, кроме тебя, не может тягаться с ним, – говорил Сото. – Давай двигай, ты должен опередить его.
Я возразил, что насчет этого он может не беспокоиться: Питцер тащится в нескольких милях позади нас, так что мы оба будем на финише раньше его. Однако я жестоко ошибался. Проходя через деревню, мы остановились выпить воды и не успели двинуться дальше, как в 200 ярдах позади нас появился не кто иной, как Питцер.
Я мог бы прибавить шагу и оставить Сото, но боялся, что в этом случае он свалится совсем. А он при этом продолжал долдонить, чтобы я шел вперед, и это было с его стороны, конечно, очень благородно. В конце концов Питцер поравнялся с нами и молча обогнал. Видно было, что ему тоже несладко. Мне в тот момент было наплевать, кто придет первым. В том, что я остался с Сото, не было ничего героического. Я тоже еле держался на ногах, и это был лишь повод для того, чтобы не гнать из последних сил. Так что, как ни жаль было, мы плюнули на Питцера и ввалились в лагерь около 11 часов вечера, преодолев без малого сотню миль. Это и само по себе было достижением, независимо от того, кто прошел дистанцию быстрее.
18 сентября 1963 г.
Вчера я исполнял обязанности дежурного капрала и не сумел вовремя подготовить пелотон к аппель.
В наказание меня заставили провести одну ночь в томбо.
В жизни не спал лучше!
22 сентября 1963 г.
Сегодня в лесу около Мсилы мы устроили засаду и напали на подразделение регулярных войск, стреляя холостыми патронами и бросая по сторонам гранаты. Мы напугали бедняг до смерти. В конце концов мы бросились врукопашную, дико вопя и угрожая им беспощадной расправой. Они в панике кинулись наутек, но мы окружили их. Похоже, они поверили, что мы собираемся избить их до полусмерти и оторвать им уши. Мне было даже немного жаль их, хотя забава была что надо.
Две недели спустя
Мы вызубрили весь материал, который нам полагается знать по программе, так что можем без запинок ответить его с начала до конца и с конца до начала. Приближаются выпускные экзамены, и они покажут, кто в какой степени усвоил пройденное. В ближайшие 4 дня будут проверять, кто из нас лучше умеет руководить людьми, лучше командует в бою, лучше знает оружие, танки, мины и взрывчатые вещества, лучше проявляет себя в строевой подготовке и справляется с оказанием первой помощи. Кроме того, мы будем состязаться в беге, прыжках, лазании по канату, плавании, отжимании и прочих аспектах физического мастерства, пока не будет проверено все, чему нас обучали за эти 4 месяца. На этом испытания закончатся, и мы сможем вернуться к спокойному, размеренному существованию в полку.
На полпути к финишу
Пока трудно предсказать окончательный результат, поскольку мы знаем лишь собственные ошибки. Я не очень хорошо выступил в спортивных состязаниях – очевидно, старею – и допустил непростительный ляп в вопросе о взрывчатых веществах. Лоридон хлопочет с нами как взбудораженная наседка с цыплятами, следит за нашими выступлениями и ответами и делает пометки в записной книжке. В лагере царит серьезная, напряженная атмосфера. На карту поставлено многое. По вечерам в рефектуар все жалуются на совершенные промахи и с облегчением узнают, что и у других не лучше. Сото и Виньяга пристают ко мне с просьбой поднажать и обставить Питцера. Наши букмекеры ставят на Питцера чуть больше, чем на остальных. Я думаю, это объясняется тем, что его поддерживает многочисленный немецкий контингент. Меня по инициативе Сото поддерживают все испанцы. Но вполне может оказаться, что нас с Питцером обойдет кто-нибудь другой – например, Манбар или Калушке. Калушке выступил лучше меня в спортивных состязаниях, он в отличной форме и уверен в себе.
12 октября 1963 г.
Ну, вот и все. Мы чувствуем огромное облегчение и, конечно, удовлетворение. Нас тут основательно перемололи, и мы изменились. В себе особой перемены не ощущаешь, но замечаешь ее в других. Мы прошли испытания, которые либо ломают человека, либо создают новую личность. И то, что мы выдержали их, прибавляет у каждого из нас уверенности в себе. Она основывается прежде всего на том, что нам теперь не страшны никакие экзекуции, мы сознаем свою жизнеспособность. Я только сейчас понял все это, когда все испытания остались позади.
Но силы нам придает даже не столько осознание собственных способностей, сколько то, что их признают другие. Нет ни одного человека из тех, кто прошел до конца, кого я не уважал бы и не ценил бы очень высоко. Я уверен, все они станут отличными командирами. Я восхищаюсь ими и с радостью пошел бы в бой под начатом любого из них.
Мы испытали предельные физические нагрузки и стали благодаря этому сильнее. Аналогичную трансформацию претерпели и наши умственные способности. Наши чувства обострились, мы теперь более восприимчивы, сообразительны и расторопны, исчезло то отупение, в котором мы пребывали прежде, когда нам ни о чем не надо было думать. Тогда мы подчинялись командам как автоматы, теперь нам самим предстоит командовать, а значит, включать мозги.
Вечером в рефектуар состоялся большой банкет. Все, включая Лоридона и Дельгадо, надрались от души, радуясь, что все кончилось. Все обиды были забыты, все грехи прощены. Это был настоящий взрыв энергии и эмоций. Мы разнесли в пух и прах рефектуар, выбили оконные стекла в казарме, разбросали столы и стулья по всему лагерю. Бутылки и тарелки летали по воздуху, как перья из вспоротой подушки. Не было никаких драк. Просто у 30 человек произошла разрядка напряжения, которое нагнеталось в течение многих недель. Это было очень эффектное средство психологического воздействия, благодаря ему мы почувствовали себя гораздо лучше.
Завтра приедет полковник, состоится торжественная церемония объявления результатов и раздачи наград. Мне, пожалуй, уже все равно, кто займет первое место. Я испытываю главным образом облегчение оттого, что этот груз свалился с плеч. А Питцер все-таки неплохой парень, у него есть чувство юмора. Да и все остальные – отличные ребята.
На следующий день
Мы постарались, как могли, привести к приезду полковника лагерь в порядок или, по крайней мере, скрыть следы учиненного разгрома. Но это было все равно что делать вид, будто взрыва в Хиросиме никогда не было. В 3 часа мы должны были построиться на плацу в парадной форме, блистая красными эполетами, синими поясами и собственным безупречным видом. Нам все-таки удалось навести порядок – мы навострились делать это после стольких погромов, учиненных Дельгадо и другими сержантами с нашими вещами.
В половине третьего мы собрались, и нам зачитали очередность, в которой мы должны были промаршировать перед полковником. Она зависела от того, какое место ты занял по итогам всего курса обучения.
Первым оказался я. Ну, что тут сказать? Я был потрясен, страшно рад и беззастенчиво возгордился. Это был праздник всех англичан. Знай наших. Второе место занял Питцер, отставший от меня всего на пол-очка. Он воспринял свое поражение с достоинством и пожал мне руку; в этот момент я понял, что приобрел еще одного друга. Сото был четвертым, Виньяга седьмым, Калушке пятым, Манбар восьмым, а Нальда предпоследним.
Мы прошли парадным маршем перед полковником Кайу и по очереди подходили к нему, чтобы получить галон (нашивки) капрала. Присутствовало все командование роты и половина офицеров и сержантов полка, и после торжественной церемонии состоялся еще один банкет с участием полковника и остального начальства, закончившийся на этот раз вполне благопристойно. Среди приезжих был и Лафон, вне себя от радости. Он приписывал все заслуги своей воспитательной работе. Я был тоже очень рад видеть его. Это было немного похоже на то, как если бы на вручении наград в школьном актовом зале присутствовал твой отец. Поздравления сыпались на меня со всех сторон, как конфетти, но наиболее ценными из них были поздравления тех, кто окончил Пелотон вместе со мной. Я думаю, они все желали мне победы. Они подталкивали меня к ней.
ЧАСТЬ 11
ПЛОДЫ ПРОСВЕЩЕНИЯ
20 ноября 1963 г.
За каких-то 4 месяца, пока я отсутствовал, в полку произошли заметные изменения. Очень много новичков. Меня направили в 4-й взвод той же роты, где я служил раньше. Большинство моих старых друзей по 3-му взводу покинули полк, так что повсюду я натыкался на новые лица. Жаль, что я не простился с друзьями. Не было старины Тео и Декалёва, и даже мерзкий Грубер исчез. Они были последними из «стариков», служивших в полку в то давнее время, когда я впервые присоединился к нему в Руфи.
Все сержанты незнакомы мне, за исключением Кароса и Хиршфельда, бессмертного ветерана. Хиршфельд растолстел и уже совсем не тот, каким был когда-то. Он никак не может приспособиться к новым порядкам в невоюющей армии и слишком много пьет. Грустно видеть, как человек опускается.
Офицеры все без исключения новые. Особенно жалко, что ушел Жэ. Он был бы рад тому, что один из его парней занял первое место в пелотоне.
О Бенуа я не жалею, хотя хотел бы встретиться с ним еще разок – не для того, чтобы позлорадствовать и похвастаться, а чтобы проверить, нет ли в нем чего-то стоящего, что я в статусе рядового не смог разглядеть. Я думаю, мы оба плохо понимали друг друга, и это жаль.
Бросается в глаза отсутствие Грэндиса. Уж кто был последним из могикан, так это он, и его уход знаменует конец целой эпохи.
Современные казармы и бетонированные дороги – еще один штрих, завершающий картину происшедшей метаморфозы. Новые лица делают ее еще более заметной, и я все больше чувствую себя ветераном, пережитком прошлого, идущим не в ногу с остальными. Я теперь не «Джонни», а «капрал»; между мной и рядовыми легионерами возведен невидимый, но ощутимый барьер. Я больше не принадлежу к их числу.
Гуль и Сот Гарсиа по-прежнему командуют и теперь, когда я стал капралом, держатся со мной покровительственно. Меня от этого тошнит. Но они напоминают мне, почему я решил пойти в пелотон, и я рад, что они не могут больше шпынять меня, как прежде, а в случае, если они зарвутся в своих претензиях на лидерство, я могу поставить их на место.
Жизнь в полку бьет ключом. Каждый специализируется в какой-нибудь области военной науки. Создано подразделение водолазов-подрывников, и действуют они, судя по результатам, вполне профессионально; существует отдельная спортивная команда. Члены ее тренируются по 24 часа в сутки и собираются участвовать в чемпионате по военному пятиборью, который состоится во Франции в будущем году. Они твердо намерены победить. За последние месяцы они уже опередили несколько североафриканских полков в различных маршах и забегах по пересеченной местности.
40 легионеров посланы во Францию для совершенствования в лыжном спорте; по возвращении они станут отдельным горнолыжным подразделением. Другие занимаются на курсах альпинизма и выживания. И наконец, образована школа обучения ведению партизанской войны, которая провозглашена лучшей во французской армии. Все это впечатляет.
Есть также особые курсы по ведению военных действий в ночное время. Мы будем в течение 3 месяцев учиться делать в полной темноте все то, что обычно делаем при свете дня. Спим мы днем, поднимаемся в 8 вечера и завтракаем. Предполагается, что после прохождения курсов мы сможем оперировать с завязанными глазами со всеми известными нам видами вооружения, от ручных гранат до ракетных установок. Мы спускаемся ночью на парашютах в лес с такой же легкостью, как на крикетную площадку в ясный летний день. Короче, мы учимся жить и действовать без помощи зрения.
В море, помимо водолазов-подрывников, тренируется множество других специалистов. Очень популярны такие мазохистские развлечения, как ночные прыжки в воду возле мыса Фалькон и морские операции с участием подводных лодок и надувных шлюпок.
В противотанковом подразделении вырабатывают привычку держаться как ни в чем не бывало, когда на тебя наезжает знаменитый танк-громила «чифтен». Процедура следующая. Ты стоишь лицом к танку, медленно надвигающемуся на тебя, позволяешь ему опрокинуть тебя на спину и спокойно лежишь между лязгающими мимо тебя огромными гусеницами. Особой опасности это не представляет, если местность ровная, но нервы при этом нужны крепкие. На этих курсах обучают также действовать против танкового дивизиона, атакующего тебя цепью. Тут надо знать заранее, когда именно танки будут тебя атаковать и где именно проедут. В том месте, где должен проехать танк, роется так называемый бутылочный окоп глубиной примерно четыре фута. Окоп имеет форму бутылки с узким горлышком впереди и расширением сзади. Человек втискивается в горлышко и сидит там, поджидая танк. Водителю танка не видно, что делается в непосредственной близости перед машиной, так что он вряд ли заметит человека в окопе и как ни в чем не бывало наедет на него. Поскольку горлышко окопа узкое, предполагается, что земля под тяжестью танка не обвалится. А как только танк проехал, человек выскакивает из окопа, быстренько прилепляет к танку мину приличных размеров со взрывателем, срабатывающим через десять секунд, и ныряет обратно. Танк взлетает на воздух. Так, по крайней мере, все это происходит в теории.
У меня наступает период ожидания дембеля. Я не буду больше чистить картошку, махать киркомотыгой, таскать камни и рыть ямы для туалетов, если, конечно, не попаду на гауптвахту, что в легионе всегда возможно. Получить срок на «губе» здесь так же легко, как тарелку овсянки в британской армии. Это заурядное дело.
Несмотря на все это, особой радости я не испытываю. Мне не хватает чего-то, что было раньше и чего я не замечал, пока оно не исчезло. Изменилась сама атмосфера в полку. Нет больше прежнего чувства товарищества, а может быть, у других оно и есть, просто у меня товарищей не осталось. Наверное, на меня действует и новизна всей обстановки, и обилие новых лиц. Правда, есть одно старое лицо, вид которого не доставляет мне никакого удовольствия. Это бывший сержант, а ныне главный сержант Пельцер, наводивший ужас на узников лагеря в Маскаре. На мой взгляд, это редкостное дерьмо, и при виде его мне сразу вспомнились рассказы о его «подвигах». Слава богу, зеленые нашивки спасают меня теперь от фокусов этого подонка.
Новый командир роты, капитан Легран, имеет пристрастие к бутылке. Это, как всегда, чревато тем, что у сержантов, и прежде всего у Пельцера, будут развязаны руки. Нашим взводом командует молодой лейтенант по фамилии Мерсье. Пока ясно одно: он будет либо исключительно хорошим командиром, либо исключительно плохим. Он наделен хорошо развитым чувством юмора и пользуется популярностью у подчиненных, потому что ничем не досаждает им. Его взгляды на армейскую дисциплину в корне отличаются от тех, что традиционно культивировались в легионе, и боюсь, это ни к чему хорошему в дальнейшем не приведет. Половина роты убеждена, что он «голубой», но я так не думаю, хотя в его манерах действительно много женственного. Мне он нравится, и я его поддерживаю. Его нестандартные взгляды вносят в атмосферу легиона свежую струю. У него есть пунктик: он мечтает вырастить в своем взводе «лучшего капрала полка». Меня он считает совершенно нетипичным легионером, и это показывает, что в людях он, по крайней мере, разбирается.
24 ноября 1963 г.
Пришло письмо от Николь. Она спрашивает, когда я буду во Франции, и умоляет навестить ее в Вансе. Наверное, я смогу получить отпуск летом. К тому времени у меня за плечами будет 4 с половиной года службы, и к просьбам капралов об отпуске обычно относятся со вниманием.
26 ноября 1963 г.
День получки. Впервые мне выдали жалованье капрала, 30 фунтов. Может показаться, что это не много, но по сравнению с 15 фунтами, которые получают рядовые – это целое состояние. Еще лучше эта сумма выглядит, если сравнить ее с десятью фунтами, полагающимися легионерам в обычных, не парашютно-десантных подразделениях. А уж если вспомнить 3 фунта, выданные мне за первый месяц службы, то можно сказать, что это большой прогресс и я веду поистине шикарную жизнь.
6 декабря 1963 г.
Мы становимся крупными специалистами по ночной высадке на берег с надувных резиновых лодок в любых погодных условиях. Это довольно большие плавсредства, вмещающие до 16 человек, и управлять ими совсем не просто. Мы потратили много часов, чтобы научиться этому, и не раз гигантские волны бесцеремонно опрокидывали нас. Особенно трудно высаживаться ночью, и, когда это пытаются сделать экипажи тридцати лодок одновременно, зачастую создается полнейший хаос. Звучит это довольно забавно, на деле же это чистое смертоубийство. Когда ты вместе со всем своим снаряжением окунаешься в ледяную воду, а видимость нулевая, то испытываешь весьма неприятные ощущения.
Через несколько дней я с пятью другими легионерами буду обучаться выживанию на практике. Ввиду приближающегося Рождества это умение очень нам пригодится.
Неделю спустя
Завтра отправляемся в экспедицию. Возглавляет ее Мерсье. Помимо нас двоих, в команду входят Шнайдер, Шик, венгр Галфи и Бухольц. По моему мнению, это лучшие легионеры во взводе, и я без труда уговорил Мерсье взять именно их. Мы выйдем в море на подводной лодке из Мерс-эль-Кебира, она высадит нас в двух милях от необитаемого острова вдали от побережья. Сведений об этом острове мало – неизвестно, в частности, есть ли там пресная вода. Точно установлено лишь одно: остров есть на карте. По крайней мере, он существовал, когда составляли карту.
Есть теория, согласно которой морскую воду пить можно, – если делать это медленно и регулярно небольшими порциями, то она удовлетворит потребность в пресной. Слишком большие порции выведут из строя почки: в них накопится слишком много соли. Я не очень-то доверяю этой теории, но нам изложили ее в ответ на наш вопрос, что нам делать, если на острове нет воды.
Мы должны оставаться на острове столько, сколько выдержим, и питаться рыбой и птицами, если сумеем их поймать. На шестерых нам выдадут одну пачку сигарет, один коробок спичек, радиостанцию, компас, 3 пистолета, 3 ножа и 3 рыболовных крючка на нейлоновых лесках. Кроме того, у нас будет шестивесельная надувная лодка и по спальному мешку на каждого. Воды с собой не берем.
2 дня спустя
Вчера нас обыскали, чтобы убедиться, что мы не прихватили с собой банок копченого лосося или еще что-нибудь из неприкосновенного запаса, и посадили на подводную лодку «Амазонка». Лодка была маленькая и тесная, из тех, в которых потеешь и испытываешь клаустрофобию. Зато команда подобралась великолепная. Они кормили нас жареным мясом, пока наши организмы не отказались его принимать, и поили красным вином, пока оно не полилось у нас из ушей. Мы почувствовали, что сможем теперь обойтись без еды и какой-либо жидкости по крайней мере год.
В полночь мы всплыли на поверхность. По ней гуляли огромные волны, было холодно, и создавалось впечатление, что мы одни на всем земном шаре. Никогда еще море не казалось мне таким большим и грозным, и к тому же нас окружала непроницаемая чернота. Мы надули нашу лодку, размеры которой были вдвое меньше обычных, спустили ее на воду и по очереди перебрались в нее. Нам сообщили азимут и сказали, что, строго следуя ему и пройдя на веслах 2 мили, мы уткнемся в нужный нам остров. Подводники шепотом пожелали нам счастливого пути (в темноте невольно начинаешь говорить шепотом), и наши мытарства начались. Черная масса субмарины растаяла в ночи, мы остались одни посреди безбрежного океана. Волны то поднимали нас на самый гребень, то бросали в провал. Управлять движением лодки не было никакой возможности, море вертело ею как хотело. Мы были словно в маленьком спичечном коробке, который болтается туда и сюда посреди огромной черной пустоты. Первые полчаса мы в панике гребли изо всех сил, стараясь держаться курса на остров, но затем начали чувствовать в движении воды определенный ритм и несколько успокоились.
Три часа спустя мы все еще продолжали грести и уж решили было, что сбились с пути, но тут остров внезапно возник из темноты, словно нависший над нами гигантский монстр. Только тут мы полностью осознали, насколько велики были волны: мы взметались к самым вершинам скал, а в следующий момент ухали в бездонную пропасть. Чем ближе мы подходили к суше, тем труднее было управлять лодкой, нас кидало из стороны в сторону. Остров вырастал из воды сплошной каменной стеной; мы неистово гребли, пытаясь обнаружить в ней какой-нибудь просвет, но просвета не было.
Постепенно нас подтянуло вплотную к скалам; волны швыряли нас на эту стену и, казалось, вот-вот расплющат. Но затем огромная волна подхватила нашу лодку и выбросила прямо на скалы. Шнайдер выскочил из лодки первым; к его запястью был привязан носовой фалинь, и, когда отступающая волна потянула лодку за собой в море, он попытался удержать ее, вцепившись другой рукой в выступ скалы. При этом он искромсал всю руку об острые коралловые ребра, но тут ему на помощь пришел выскочивший вслед за ним Бухольц. Я сидел на корме, у руля, и, стараясь перекричать вой ветра и рев волн, дал команду Шику прыгать следующим. У Шика была радиостанция, и хотелось бы, чтобы он поскорее выбрался на сухую землю. Мерсье сидел, словно окаменев, в середине лодки. И тут следующая гигантская волна приподняла лодку, наполнила ее водой и шмякнула о скалу, порядком изодрав. Шнайдер и Бухольц, слава богу, удержали лодку, и нас не смыло в море, а буквально выбросило на скалу. Ощущение было такое, будто упал на осколки стекла. Но в тот момент было не до ощущений, надо было срочно выбираться на достаточно высокое место, где волны не могли достать нас. Мы в полной темноте полезли вверх, спотыкаясь и падая, и волочили за собой остатки лодки.
Оказавшись наконец вне пределов досягаемости волн, мы имели возможность отдышаться и оценить ситуацию. Не считая того, что половина весел была утеряна, да и сама лодка больше ни на что не годилась, все было не так уж плохо. Перед нами возвышалась шестидесятифутовая каменная стена, которая отсюда выглядела в темноте еще неприступнее, чем с моря. Тем не менее через полчаса мы были на самой вершине. Мы промокли насквозь, от ветра некуда было спрятаться, так что мы просто повалились на землю, укрылись спальными мешками и стали ждать утра.
Как только начало светать, мы прочесали остров в поисках плавника и вскоре уже смогли развести приличный костер. Когда тепло разогнало кровь по жилам и наши организмы опять стали функционировать нормально, мы исследовали остров более основательно. Он был около 400 ярдов длиной и около 200 шириной. Кое-где на нем росла сухая трава и одиночные кусты, но больше тут не было ничего, кроме скал. Ни капли пресной воды мы не обнаружили. На самой вершине находился маленький маяк в бетонном корпусе, работавший, по всей вероятности, на газе. У меня возник вопрос, какого черта он не работал ночью, – его свет избавил бы нас от лишних треволнений. На стороне острова, противоположной той, куда нас выбросило, мы нашли небольшую пристань, и стало ясно, что остров время от времени посещают. Это немного приободрило нас, хотя и не помогло решить насущную проблему добывания пищи.
К полудню наши попытки поймать рыбу ничего не принесли, но нам удалось найти несколько крошечных крабов и моллюсков. В поджаренном виде это был просто деликатес. В полдень мы вышли по радио на связь с нашим центром и доложили, что у нас все в порядке. Мерсье очнулся от ступора, в котором пребывал ночью, к нему вернулась его обычная жизнерадостность.
Я весь день подкрадывался к чайкам с пистолетом, но это оказалось совершенно безнадежным делом, бессмысленным даже с точки зрения спортивного интереса. Подобраться к ним на достаточно близкое расстояние невозможно, а после выстрела приходится ждать полтора часа, пока птицы опять не сядут на скалы. В течение дня мы регулярно пили маленькими порциями морскую воду.
Сейчас вечер. Мы нашли сухую маленькую пещеру, в которой растет трава, так что сегодня нам ничто не должно помешать выспаться. Около пещеры мы разложили кое-что из одежды и разостлали брезентовую плащ-палатку в надежде, что утром на всем этом скопится роса. Нам повезло, что Шик положил в свой сак эту плащ-палатку – она служила прокладкой между его спиной и радиостанцией. Трещит костер, Шнайдер играет на губной гармонике, которую не забыл прихватить с собой, мы пируем, наварив крабов. Снаружи воет ветер, и есть признаки, что пойдет дождь. Дождь нам нужен. Теория насчет питья морской воды оказалась несостоятельной. Всем смертельно хочется пить, и даже чувствуется, как из-за нехватки воды уменьшаются силы.
Вечером два дня спустя
На следующий день мы продолжали искать средства поддержания жизни. Росы не было. Миниатюрными крабами можно было накормить разве что котенка, да и то очень маленького. Рыбу не соблазняли голые рыболовные крючки, а чайки отказывались сидеть спокойно, пока я в них прицеливаюсь. Но главной проблемой было, конечно, отсутствие воды. Мы мучились от жажды, и по мере того, как солнце катилось к горизонту, нервы у нас все больше расшатывались. В 6 часов мы должны были выйти на радиосвязь, и Шик со Шнайдером считали, что мы должны попросить помощи. Мерсье, ко всеобщему удивлению, настаивал на том, чтобы попробовать продержаться еще один день, и я его поддержал, хотя и с трудом представлял себе, как нам это удастся без воды. Вид у всех был изнуренный и более безнадежный, чем накануне вечером. Концерта на губной гармонике не состоялось, мы слушали лишь завывание ветра и плеск волн, бившихся о скалы.
Утром, когда мы проснулись с первыми лучами солнца, было ясно, что это наш последний день на острове. Мы все были в жалком состоянии. И дело не в том, что мы почти ничего не ели с тех пор, как прибыли на остров. К вечеру второго дня голод стал мучить нас гораздо меньше. Проблема была в отсутствии воды, и не просто в жажде. Нам приходилось подолгу испытывать жажду и раньше. Это была потребность в воде, такая же насущная, как в кислороде. Если мы не достанем воды в ближайшее время, у нас не будет сил, чтобы двигаться. Все согласились, что во время сеанса радиосвязи в середине дня мы, махнув рукой на свои амбиции, признаем поражение.
Но тут произошло событие, изменившее ситуацию коренным образом. Бухольц неожиданно крикнул, что к нам приближается лодка. И правда, ярдах в 200 от нас к острову пробивалось сквозь волны какое-то суденышко. Оказалось, что местное управление морского судоходства, заметив, что маяк погас, послало сюда людей, чтобы пополнить запас газа. В лодке были арабы, и, когда они увидели нас, на их лицах выразилась паника, сменившаяся удивлением, а затем иронией. Мы объяснили им, чем тут занимаемся, помогли поднять баллоны с газом к маяку и спросили, не найдется ли у них по глотку воды для нас. Арабы были необыкновенно щедры, хотя явно считали, что у нас не все дома. Они отдали нам всю воду, какая у них была, – две бутылки – и в придачу две буханки хлеба, банку сардин и вяленую рыбу. Можно было жить дальше.
Когда арабы уплыли, Мерсье, не участвовавший в переговорах с ними, повел себя до того странно, что я просто поразился. Он сказал, что получение помощи со стороны – это нарушение условий проведения экспедиции, и запретил нам прикасаться к воде и пище. Он добавил, что по-прежнему намеревается попросить помощи во время радиосвязи. Это был полный бред, и я, как младший командир, стал яростно спорить с ним. Остальные были, конечно, на моей стороне. Я полагал, что с целью выживания можно использовать все доступные средства, и если судьба послала тебе пару бутылок воды и несколько сардин, то почему бы не употребить их? Мерсье в конце концов спустился с облаков на землю и сдался. Мы набросились на воду и еду. Ощущение голода после еды немедленно вернулось, но благодаря воде мы воспрянули не только физически, но и духовно.
Когда мы вышли на связь с центром, там страшно удивились тому, что мы еще держимся, хотя накануне жаловались на отсутствие воды. Они увидят в этом подтверждение теории выживания на морской воде.
19 декабря 1963 г.
В полдень мы выкинули белый флаг, через 2 часа прилетел вертолет и снял нас с острова. Заправляясь в лагере нормальной горячей пищей, мы испытывали непередаваемые ощущения. Сразу же после этого у всех начались колики в желудке. А вечером я получил рождественскую корзину от Фрэнсиса Видрингтона, в которую он запихал половину съестных припасов «Фортнума и Мейсона». И надо же, чтобы она пришла именно сегодня!
20 декабря 1963 г.
В лагере идут лихорадочные приготовления к Рождеству, все стараются перещеголять других в украшении казарм, сооружении вертепов и столов. Мерсье купил в Оране старенькое пианино. Я единственный, кто имеет зачаточные навыки игры на нем, хотя не прикасался к инструменту уже несколько лет. Гюидон притащил откуда-то набор ударных, а Питцалису удалось достать гитару, на которой не хватает двух струн. Из духовых инструментов у нас имеется губная гармоника Шнайдера, а кусок проволоки со шваброй и фанерным ящиком из-под чая издает звуки, наводящие на мысли о контрабасе. Чем не ансамбль?
Канун Рождества
Сам не понимаю почему, но в последние дни я с головой ушел в рождественские хлопоты. Я вообще не собирался в этом участвовать, но затем меня вдруг охватила предпраздничная лихорадка. Очевидно, Мерсье заразил меня. Он с увлечением хватается за любое дело, и это его свойство мне очень нравится. Не всякий способен на такой стойкий энтузиазм. Наша казарма приобрела фантастический вид. Она стала похожа на винный погребок, а лучше места для празднества и быть не может.
Оркестр репетирует уже 3 дня и 3 ночи без перерыва и разучил «Тихую ночь», «Семь одиноких дней» и еще пару номеров. Гюидон со своими барабанами заткнет за пояс Бадди Рича, а Шнайдер извлекает из губной гармоники звуки, которые согрели бы сердце Ларри Адлера.
Мерсье раздобыл где-то две гитарные струны, и теперь Питцалис играет на гитаре просто превосходно. Я вставляю отдельные фортепианные аккорды, придавая музыке некую законченность.
Первый день Рождества
Это было, наверное, лучшее Рождество из всех. Мы, собственно, даже не задумывались о том, что это за праздник, а просто отлично провели время. Народ толпился в нашей казарме до шести утра, и мы развлекали их своей кошмарной музыкой, пока руки у нас не отнялись. Все были в восторге. Мерсье попросил нас сыграть на предстоящем офицерском балу. Я не могу понять, в чем дело – то ли все начисто лишены музыкального слуха, то ли не знаю что.
По случаю Рождества меня произвели в старшие капралы, Кайу вручил мне золотые нашивки и черное кепи. Вечером ко мне зашли с бутылкой шампанского Виньяга и Сото, и мы отпраздновали это событие. Не знаю, что бы я без них делал. Да и от других я слышу поздравления и похвалы в свой адрес, что, конечно, приятно. Кажется, скоро здешняя жизнь начнет мне нравиться.
26 декабря 1963 г.
Сегодня был устроен вечер для детей офицеров и сержантов. Разыгрывались сценки, выступали клоуны, и, разумеется, играл наш оркестр. Наша популярность растет.
31 декабря 1963 г.
Уходит 1963 год. Для меня он кончился хорошо. Я чувствую, что служба теперь дает мне гораздо больше и что я сам тоже могу принести пользу легиону. Думаю, я смогу сделать что-нибудь в будущем году. Я пользуюсь определенным авторитетом и в какой-то степени участвую в решениях, которые здесь принимаются. Я могу сделать так, чтобы парни меньше страдали от типов вроде Сота Гарсиа и чтобы Шнайдер и Зиги Вайс увидели в здешней жизни что-то хорошее и не рассматривали бы ее как тюремное заключение. Я могу сделать нашу жизнь чуть веселее. Я знаю, как поддерживать дисциплину ради того, чтобы был порядок, а не делать из нее фетиш. Мне хотелось бы пробудить в людях нашей роты интерес к службе и поднять их воинский дух. Надеюсь, 1964 годом я останусь доволен.
6 января 1964 г.
Пишу число «1964» с большим удовольствием. Сегодня у меня первый день в качестве сержан де семен (дежурного сержанта недели). Старшие капралы принимают участие в дежурствах наряду с сержантами, и всю неделю я буду отвечать за работу различных служб в роте, за проведение аппель и за прочие мероприятия. Утром я впервые выводил роту на построение. Командиры взводов докладывали мне о построении их подразделений, я давал команду «смирно» и докладывал о построении ротному старшине. Когда вся рота выстраивается перед тобой и вытягивается в струнку по твоей команде, у тебя начинает развиваться мания величия. Мне очень хотелось сыграть роль Дельгадо, то есть скомандовать им «смирно» несколько раз, пока они не сделают это синхронно, как мы в пелотоне.
Но в конце концов я отказался от этого намерения и удовлетворился одним разом, тем более что звук, с которым они хлопнули себя по бедру, был похож на пистолетный выстрел.
А вечером я впервые проводил аппель.
Прохаживаясь по казарме и глядя на легионеров, вытянувшихся возле своих тумбочек, я думал о том, сколько неприятностей пережил в свое время на их месте. Я вспомнил, как разбрасывали наши вещи по всей казарме в Маскаре, какие номера выкидывал сержант Винтер в пелотоне – и внутренне улыбнулся. Теперь я находился по другую сторону барьера, и это было приятное ощущение.
8 января 1964 г.
Сегодня капитан Легран вызвал меня в свое бюро и спросил, не хочу ли я стать офицером. Если я соглашусь, то должен буду проучиться два года в военной академии в Страсбурге. Такое предложение мне, разумеется, очень польстило, но я попросил время на обдумывание.
Легран добавил, что готов отправить меня в сержантскую школу в любой момент, но занятия там начнутся только в середине года, и после окончания учебы я буду обязан прослужить как минимум 6 месяцев. Я опять сказал, что мне надо подумать.
У меня нет никакого желания становиться сержантом, но вот другое предложение действительно стоит обдумать. Хорошо было бы посоветоваться на этот счет с Лоридоном.
12 января 1964 г.
Сегодня вечером Мерсье заглянул в нашу казарму в сопровождении двух офицеров регулярных войск в штатском. Хиршфельд и сержант Мейер, оба пьяные, стали выражать недовольство и говорить, что военнослужащие регулярных частей не имеют права заходить к нам. Возникла очень неловкая ситуация. Мерсье постоянно общается по-дружески с рядовыми и теперь пожинает плоды. Сержанты не уважают Мерсье и Леграна и открыто критикуют их. Хуже всего то, что они делают это за спиной у офицеров и в присутствии рядовых. Прежде такого не могло быть ни при каких условиях. Насколько я могу судить, воду баламутит Пельцер. Он презирает офицеров и не скрывает этого.
Если раньше в легион могли попасть только 6 лучших выпускников военной академии, то теперь мы берем всех подряд, даже офицеров регулярной армии. В результате класс наших офицеров заметно снизился. И тем не менее нелояльность сержантов только ухудшает дело и расшатывает дисциплину.
На днях в бюро де семен (дежурном помещении) я слышал, как Пельцер в разговоре с Сотом Гарсиа высказал мнение, что Мерсье тапет (гомосексуалист) и что за все время службы в легионе он ни разу не сталкивался с подобным. Я решил заступиться за Мерсье и сказал, что до тех пор, пока нет никаких доказательств, нельзя обвинять человека в гомосексуализме только потому, что у него чуть женственные манеры. Не хочу передавать буквально, что ответил мне на это Пельцер, но суть сводилась к тому, что раз я так к этому отношусь, то, значит, и сам такой. На подобные выпады лучше не отвечать, да и в любом случае мне плевать с высокой колокольни, что думает обо мне Пельцер – как и ему наплевать на мое отношение к нему.
17 января 1964 г.
Дезертировал Калушке. Желаю ему удачи. Его не поймают – Лоридон достаточно хорошо натаскал нас, чтобы он мог позаботиться о себе.
Наш полк направил первый отряд на Корсику, где устроена новая база легиона. Оттуда пришло сообщение, что из 37 человек дезертировали 20. Это уже исход, иначе не назовешь.
20 января 1964 г.
Сота Гарсиа перевели из 3-го взвода в мой. Настал час возмездия. Стоит ему совершить малейшую оплошность, и я смогу сделать из него котлету. Он, естественно, понимает это и мучается. Кому понравится висеть на волоске.
2 февраля 1964 г.
Мерсье сказал, что я могу взять тридцатидневный отпуск в июне. Я сразу сообщил эту радостную весть Николь. Жаклин как-то отступила на задний план. Она не писала мне целую вечность. Очевидно, ее чувства успели остыть, да и мои, пожалуй, тоже. Интересно, почувствую ли я что-нибудь к Дженнифер, если поеду летом в Англию и встречусь с ней?
Жизнь в полку течет своим чередом. Учения, ночные прыжки, марш-броски, дежурства в карауле – я больше не стою на часах, а выполняю обязанности шеф де пост (разводящего), – а также парады в честь инспектирующих генералов и прочее. Обычная скучная рутина. Много времени провожу с Даниэлем Виньягой и Эдуардо де Сото. Мы с Виньягой подумываем организовать в полку команду по регби. Почти никто здесь не имеет представления, как в него играют, и научить их этому было бы интересно.
Впервые получил жалованье старшего капрала, целых 80 фунтов. Решил копить деньги на отпуск. Пока что не накопил ничего.
14 февраля 1964 г.
Погиб какой-то легионер из противотанкового подразделения. Очевидно, там, где он лег под танк, грунт был неровный – ему размозжило голову. Его шлем был так вдавлен в черепную коробку, что его смогли снять только с помощью паяльной лампы. Все это произошло на глазах у наблюдавшего за учениями генерала, что, вероятно, испортит карьеру офицера, командующего подразделением.
1 апреля 1964 г.
Прошло 6 недель. Каждый день одно и то же. Но у меня в голове только июнь, а настоящее не имеет значения.
Неделю назад я должен был приступить к освоению специальности подводника, но при этом требуется, чтобы зубы у человека были безупречные, и я пошел подлечить их. Дантист принялся гадать у меня на зубах, как на ромашке, вырывая их через один, и в результате меня забраковали. Он оказался большим оригиналом. При моем первом посещении он признался, потянувшись за шприцем, что пока только изучает стоматологию и попросился в легион, чтобы попрактиковаться. Из меня сразу вытекло не меньше литра пота, а когда он завел бормашину, оправдались мои худшие опасения. Зуб никак не хотел замораживаться, и пришлось делать три укола, дрель выглядела так, словно ее уже использовали на дорожных работах. Все оборудование и материалы у зубного врача казались бывшими в употреблении, кроме него самого. Он был совсем новеньким.
Вместо подводных операций я изучил противотанковые приемы, и это было единственным развлечением за последнее время, не считая дантиста. Николь продолжает бомбардировать меня письмами, но что мы будем чувствовать, когда встретимся, – неизвестно. Прошло столько времени…
4 мая 1964 г.
День Камерона прошел без происшествий. Обычное застолье. Все напились и на этом успокоились. Но вчера вечером произошло событие, взорвавшее спокойную, размеренную рутину нашего существования.
Мерсье прослужил в полку два года, и через два дня его должны были перевести на другое место с повышением. Мы устроили в нашем взводе отвальную, во время которой пиво и виски лились рекой, и поднесли ему бронзовую скульптуру, символизирующую победу Наполеона при Аустерлице. Когда наступил час отбоя, Мерсье ушел вместе со мной и другими сержантами. Казалось, что на этом вечер закончился. Но тут-то бомба и взорвалась.
Мерсье вернулся во взводную палатку, где продолжал пить, все больше и больше пьянея, а затем внезапно прыгнул в постель Шеффера и в буквальном смысле пытался его изнасиловать.
Я узнал об этом от сержанта Грау, который ворвался ко мне, изложил всю историю, исказив факты, и обвинил меня в том, что я разрешил Мерсье вернуться во взвод. Пельцер к этому моменту был уже во всеоружии: носился по казарме и вопил так, словно весь лагерь был охвачен пожаром. Он тоже обвинил меня, сказав, что я отвечаю за все, происходящее во взводе, и должен был предотвратить этот инцидент, а что касается Мерсье, то он, Пельцер, еще несколько недель назад говорил мне, что тот гомик.
Но меня в этот момент не волновал вопрос, кого следует винить в случившемся. Сначала я просто не мог этому поверить, но, когда Шеффер и другие подтвердили, что все так и было, меня охватила неконтролируемая ярость. Я не мог вынести мысли, что командир моего взвода, который мне так нравился и которого я столько раз защищал от всевозможных обвинений, внезапно доказал, что слухи были не напрасны, и выбрал для этого день своих проводов. Больше всего меня бесил не сам факт, что он опозорил себя, а то, что он подвел и меня, и всех остальных, не оправдал нашего доверия.
Наверное, я потерял голову, потому что кинулся в офицерскую казарму, где укрылся Мерсье, и, ни о чем не думая, распахнул дверь его комнаты, ворвался в нее и щелкнул выключателем. Мерсье был в постели. Яркий свет лампочки без абажура заставил его поднять голову с подушки. Выражение его лица было виноватым и испуганным. Он выбрался из постели, схватил трясущимися руками пачку сигарет и предложил закурить мне. При этом он снова и снова повторял: «Ты что, Джонни? Что случилось? Что происходит?»
Я выбил пачку из его рук, так что сигареты веером разлетелись по всей комнате, и затем изо всей силы ударил его по губам тыльной стороной ладони. Он отлетел к стене, схватившись руками за рот и глядя на меня в полном изумлении. По подбородку у него текла кровь. Затем он впал в истерику и стал кричать, чтобы я убирался вон, что он сошлет меня в штрафной батальон и что меня расстреляют за то, что я ударил офицера.
И тут я ударил его по-настоящему. Я никого еще не бил так. Я отвел назад руку и, сжав ее в железный кулак, вложил в удар всю силу и весь свой вес. Удар пришелся по челюсти сбоку. Поскольку раньше я никогда не наносил таких ударов, то не мог предвидеть и результата. Все его лицо исказилось и свернулось на сторону, он взлетел в воздух и приземлился на кровать.
Я развернулся, выключил свет и вышел. В коридоре стали открываться двери; внезапно вырванные из сна офицеры сердито спрашивали друг друга, что происходит. На меня никто не обратил внимания, я вернулся в свою комнату и лег спать. Мне было тошно.
А утром, к моему крайнему удивлению, Мерсье появился на построении. Его заштопали в санчасти, но видок у него был еще тот. С одной стороны лицо у него распухло так, как бывает при жесточайшем флюсе, а голова от подбородка до макушки была обвязана бинтом. Мне он ничего не сказал и даже не посмотрел в мою сторону, встав на свое обычное место на правом фланге взвода.
После того как все разошлись по своим делам, Пельцер пригласил меня в Бюро и спросил без обиняков, не моих ли рук это дело.
Я к этому времени уже смирился с мыслью, что штрафного батальона мне не миновать. В легионе еще не было случая, чтобы кто-нибудь поднял руку на офицера и остался безнаказанным, тем более если офицер после этого чуть жив. Такого не может быть по определению. Утром на трезвую голову, когда эмоции остыли, мой вчерашний поступок казался мне невероятным. Я пытался уговорить себя, что этого просто не было, не могло случиться. Но это случилось, и, глядя на Пельцера, я понимал, что на его поддержку мне рассчитывать не приходится. Он терпеть меня не мог. Я был конченый человек.
Но я ошибался. Когда я изложил Пельцеру все как было, он бросил, что я, должно быть, сошел с ума, но он постарается мне помочь. Он добавил, что первым делом надо пойти к старшине роты Холмейру (который был также одним из старших унтер-офицеров в полку) и рассказать ему все, ничего не утаивая.
Я так и поступил и поведал Холмейру в присутствии Пельцера всю историю от начала до конца. Холмейр сказал, что разберется и доложит об этом капитану Леграну.
Я нервничал весь день, а вечером Пельцер сообщил мне, что Холмейр изложил ситуацию командиру роты, выставив меня в благоприятном свете, и было решено дело на этом закрыть.
Два дня спустя
Сегодня состоялся прощальный парад в честь Мерсье. Церемония была организована очень торжественно, и, хотя всем было неловко, все делали вид, что ничего не произошло. Мне было жаль Мерсье и хотелось бы, чтобы все это было лишь сном. Но он сам навлек это на себя и теперь будет вынужден жить с этим до самой смерти. Пожав руки сержантам, он неожиданно сделал шаг ко мне, произнес: «Au revoir, Jonny» [«До свидания, Джонни»] – и протянул мне руку. Я пожал его руку и попрощался с ним. Мой гнев улегся, я испытывал смешанные чувства. Он, в конце концов, обладал многими превосходными качествами, и у нас обоих было немало добрых общих воспоминаний. Прощание получилось чрезвычайно патетическим и очень грустным. Через несколько часов он уехал.
11 мая 1964 г.
Главный сержант Пельцер уволился сегодня из легиона, прослужив в нем 15 лет. Это произошло уже после ухода Мерсье, и думаю, это доставляло Пельцеру глубокое удовлетворение. Прощаясь с ним, я также испытывал противоречивые чувства. Он был груб, жесток и задирист; его мировосприятие было абсолютно чуждо мне, и вместе с тем в нем было что-то стоящее. Во всяком случае, я обязан ему тем, что он прикрыл меня в случае с Мерсье, хотя, по всей вероятности, он сделал это не из любви ко мне, а из ненависти к лейтенанту, которая была сильнее. С его отъездом вся рота вздохнула с облегчением, буквально у всех словно гора с плеч свалилась.
13 мая 1964 г.
Я съездил в Мерс-эль-Кебир за билетом на самолет во Францию. Просто не могу поверить в такое счастье. Голова идет кругом. Получил билет на двадцать восьмое и рассматриваю его снова и снова. В Мерс-эль-Кебире навестил Сото, который лежит в госпитале кажется, с аппендицитом. Он, однако, в хорошей форме и выглядит замечательно.
Сото познакомил меня с отличным парнем из регулярных войск. Его зовут Патрик Бауманн, он призван в армию, но работает здесь зубным техником, как и маньяк-зубодер из нашего полка. Разница между ними лишь в том, что Патрик не занимался стоматологией раньше и не собирается заниматься в будущем. Его привлекли к этому делу только потому, что больше никто не подвернулся под руку. Он говорит, что крики пациентов, у которых он выдергивает зубы, так на него действуют, что он боится впасть в маниакальную депрессию, если это продлится долго. Интересно, как это действует на его пациентов? Патрик с его развитым чувством юмора мне страшно понравился. Через месяц он будет либерабль (увольняющимся). Он пригласил меня навестить его в Париже. Обязательно навещу. Париж! С ума сойти.
28 мая 1964 г.
Все, что происходило в части за последние две недели, прошло мимо меня.
Сегодня в полдень я взмыл в воздух в Мерс-эль-Кебире и через 2 часа был в Париже. Европа – после четырех с половиной лет в глуши! Это было все равно что вернуться из космического путешествия. В аэропорту меня встречали мама, отчим Лео и моя сестра по матери Каролина. Поначалу мы никак не могли найти общего языка. Когда я увидел маму, меня охватила печаль: она явно вышла из среднего возраста и постарела лет на 15. Каролине уже исполнилось 10, а когда я видел ее в последний раз, она была четырехлетним карапузом. Только Лео не изменился. Мы целый вечер делились всем тем, что случилось с нами за эти годы. Оказаться снова в своей семье – это прямо фантастика!
На следующий день
Прежде всего я должен был достать паспорт, так как мой находился в легионе, а я собирался съездить в Англию. Официально я был отпущен в отпуск во Францию, и, чтобы покинуть страну, нужно было специальное разрешение, но в нем мне автоматически отказали бы, так что и просить не было смысла. Я решил подойти с другой стороны, через британское консульство. Я ответил на массу вопросов и заполнил массу анкет. В консульстве поняли, что я британец с головы до пят, и, продержав довольно долго в ожидании, меня провели бесконечными коридорами в глубину здания и оставили один на один с неким полковником Филдсом, – по крайней мере, он так представился. Было ясно, из какого он управления; мы с ним очень мило побеседовали. Он был не против предоставить мне временный паспорт, дающий возможность путешествовать, в обмен на всю информацию об Иностранном легионе, какой я владею, – от количества разных полков и их дислокации до типов имеющегося в легионе оружия и прочих деталей. Я порадовал его, рассказав все, что знаю, и получил паспорт.
Неделю спустя
Это была божественная неделя. 7 дней свободы после нескольких лет в смирительной рубашке. Деревья, автомобили, рестораны, девушки, прохожие, магазины с невероятным ассортиментом роскошных товаров, даже краски – всё в Париже великолепно. Жизнь здесь – сплошной праздник с шампанским. Мои родители, проведя со мной несколько дней, уехали в свою Голландию, договорившись, что я заеду к ним по возвращении из Англии.
Я встретился с Патриком. Он был счастлив показать иностранцу свой обожаемый Париж, затащил в кабаре «Бешеная лошадь», заставил облазить весь Сакре-Кёр и дважды обойти Нотр-Дам. Я ходил всюду в своей форме, и, судя по взглядам, которые на меня бросали, во Франции легионеры такая же редкость, как и в Англии. На Елисейских Полях нас не раз останавливали бывшие офицеры легиона. Они угощали нас пивом и желали знать все, что произошло в легионе после их отставки. Некоторые из них были парашютистами, некоторые были вовлечены в путч. Те, кто служил во французских парашютно-десантных войсках, чувствуют друг в друге родственную душу и готовы ночь напролет вспоминать свои приключения в Индокитае и Алжире, но только между собой. Посторонние к этим беседам не допускаются.
8 июня 1964 г.
Пора было покидать Париж. Николь ждала меня на юге, и с некоторым сожалением я вылетел в Ниццу. Там я остановился в отеле недалеко от вокзала и позвонил в Ванс. К телефону, слава богу, подошла Николь. Если бы это была ее матушка, я бросил бы трубку, как горячую картофелину. Николь говорила несколько стесненно, мне тоже иногда приходилось подыскивать слова, чтобы разговор не угас. Она сказала, что приедет ко мне в отель на следующий день.
Неделю спустя
Она приехала, как и обещала. В какой-то момент у меня возникло чувство, что у нас все получится, но затем оно пропало. Мы бродили по городу в тот вечер, но ей надо было вернуться домой к определенному часу. Назавтра мы снова встретились, и опять это ни к чему не привело. Я не видел Николь 3 года. Она превратилась в цветущую молодую красавицу. Мне показалось, что она во мне разочарована. Наверное, за эти годы у нее сложился некий романтический образ ее легионера, и боюсь, как ни горько в этом признаваться, я не соответствовал выдуманному ею идеалу.
В этот вечер она не могла остаться на ужин, и мы договорились встретиться на следующий день. Она не пришла.
Сегодня я отправляюсь поездом в Париж, а завтра буду уже в Англии. Я так долго ждал этого, и теперь даже не верится, что это происходит в действительности. Легион стал смутным воспоминанием из далекого прошлого.
10 дней спустя
На следующее утро я выехал в Англию. Эти дни я не забуду никогда. Я повидал всех своих старых друзей, и теперь, когда все встречи позади, я могу еще раз сказать, что друзья у меня просто фантастические.
В первый же вечер я поехал к Ански. Я добрался до ее дома уже за полночь и стал бросать камешки в ее окно, пока она не выглянула. Когда я назвал свое имя, она буквально вывалилась ко мне из окна. Я ведь не сообщил им, когда приеду. Люблю сюрпризы.
Пару дней я провел с моим братом Энтони и его потрясающей женой Кэролайн. А у Маккалемов в честь меня был устроен грандиозный ужин. «Охотники на оленей» собрались в полном составе. Всех распирало от любопытства, и я рассказал несколько баек, от которых у них зашевелились волосы. Удивительно, как изменились ребята. Я помнил, какими бездельниками они были в школе, а теперь они стали добропорядочными гражданами, юристами, докторами. У всех был вид респектабельных членов общества, и можно было только порадоваться за них.
В один из вечеров я был на шикарном обеде у Питера Клапама; съездил в Шропшир к Алистеру Холлу и его симпатичной жене Джулии. У них растет сын Марк. Фрэнсис Видрингтон вместе с его старым другом Эндрю Грэхемом пригласили меня как-то на ленч в отель «Браун», хотя и опасались, что я умыкну столовое серебро. Я встретился с Седриком Ганнери и Кристи, а также с моими старыми друзьями Корнуолл-Легсами. Они держатся молодцом. А еще я встретился с Дженнифер.
Ее не было в городе, когда я приехал, и я позвонил ей за день до отъезда. Она сказала, что на следующий день уезжает в Испанию, а в этот вечер идет на ужин к бабушке с дедушкой. Она предложила мне пойти с ней, и я пошел. С ней я держался так отчужденно и индифферентно, как только мог. Оживленно разговаривал со всеми, кроме нее, а к ней обращался с холодной любезностью. Короче, разыграл спектакль. Ее бабушка и дедушка живут в Уимблдоне, и после ужина Дженнифер подкинула меня до дому на машине. Мы уже собирались распрощаться, но тут я сказал: «Может, зайдем в ночной клуб, вспомним старое?» Сначала она колебалась и бубнила что-то насчет Испании, но в конце концов позволила себя уговорить, и мы окунулись в лондонскую ночную жизнь.
Не знаю, как это случилось, но только, когда мы танцевали, я вдруг сказал ей, что по прошествии стольких лет я все еще люблю ее. Думаю, в тот момент она чувствовала то же самое. После этого мы проговорили всю ночь, а на следующее утро я уехал в Голландию. На прощание мы пообещали ждать друг друга.
В последний вечер отпуска я выехал поездом в Марсель, где сейчас и нахожусь. Вспоминаю, как проделал этот путь в прошлый раз. Завтра пароход «Сиди-бель-Аббес» повезет меня в Оран. История повторяется, только на этот раз у меня будет отдельная каюта.
Мне осталось служить 7 месяцев, и, значит, 7 месяцев я буду думать о Дженнифер. Боюсь, время будет тянуться очень медленно.
ЧАСТЬ 12
ПРОЩАНИЕ С ЛЕГИОНОМ
Снова в Африке
Не успел я появиться в полку, как меня отправили в пелотон, теперь уже как инструктора. Легран сообщил мне, что Лоридон (ныне капитан) направил командиру полка запрос с просьбой прислать именно меня. Это приятная новость, которая к тому же означает, что скучать эти 7 месяцев мне не придется.
15 июля 1964 г.
Сегодня вечером долго беседовал с Лоридоном. Он уговаривал меня поступить в академию в Страсбурге, – отучившись там год, мне, может быть, удастся попасть в Сен-Сир. Это выглядит в некоторых отношениях заманчиво, но, как иностранец, я никогда не смогу подняться выше звания капитана, а менять гражданство я не собираюсь. Если сейчас я временно служу Франции, это не значит, что ради нее я готов навсегда отказаться от мой родины, Англии. Так что вряд ли я поддамся на уговоры Лоридона – я не хочу прослужить всю жизнь капитаном в Иностранном легионе. Тем более что поездка в Англию только усилила мое желание поскорее вернуться домой. Жизнь за пределами легиона нравится мне куда больше.
Мы говорили с ним о многом: о философии, о жизни и людях, о разных местах и о легионе, о французах, англичанах и немцах, о будущем, прошлом и настоящем. У Лоридона это третий пелотон.
Он сказал, что наш выпуск был гораздо лучше предыдущего и что он никогда не видел столько замечательных парней в одном месте и в одно и то же время. К тому же нам было тяжелее, чем другим – отчасти из-за того, что попались такие сержанты, а отчасти потому, что на нас решили поставить эксперимент: посмотреть, как далеко можно зайти в испытании нашей выдержки, не сломав всю систему. Существенная разница между нашим пелотоном и другими заключалась также в том, что мы участвовали в военных действиях, в то время как в нынешнем наборе такие легионеры попадаются как исключение. Люди в этом пелотоне слишком изнеженны, решили мы с Лоридоном, и надо их как следует погонять. Я пообещал, что постараюсь.
10 дней спустя
Первый помощник Лоридона – сержант Вестхоф. Это поистине железный экземпляр; со всеми легионерами он держится с одинаковой безличностью. Прет напролом, не сворачивая ни на миллиметр с намеченного пути и не давая никому ни малейших поблажек. Но, как ни странно, он мне нравится.
Мы стараемся, как можем, устроить нашим питомцам веселую жизнь – хотя все равно она не такая веселая, какая была у нас, потому что мы, в целом, даем им выспаться. Разумеется, мы гоняем их вовсю: разбрасываем их вещи во время аппель, организуем муштру в 2 часа ночи. Пару раз, когда им было лень петь как следует, я заставлял их в полночь маршировать два часа с согнутыми коленями по пересеченной местности, а также посылал несколько раз среди ночи за морской водой, но на вкус ее не пробовал.
Наши педагогические принципы с нынешним набором отличаются также тем, что мы даем им возможность расслабиться, посмеяться. И я думаю, они чувствуют это и понимают, что можно соблюдать дисциплину, не вынуждая нас устраивать здесь концентрационный лагерь. Они уже заметно изменились по сравнению с тем, какими пришли в пелотон, и их коллективный моральный дух достаточно высок, несмотря на то что все мы – Вестхоф, Лоридон, Киллиарис и я – очень старались испортить им жизнь. Они сознают, ради чего все это делается, и между нами существует взаимопонимание, так что они вполне могут стать хорошим выпуском.
1 августа 1964 г.
Лоридон провел сегодня проверку в казарме и объявил 11 курсантам, не содержавшим свое имущество в безупречном порядке, по 8 суток ареста – просто для того, чтобы они понимали, что к чему. После этого я провел с ними сеанс игры в пелот.
Впервые я участвовал в этом развлечении, стоя со свистком, а не бегая по кругу. Не думаю, чтобы это было слишком мучительно для них – во-первых, мы не нагружали их традиционными мешками с камнями, а во-вторых, все зависит от сержанта со свистком. Наверное, я слишком мягок для того, чтобы успешно осуществлять это жестокое наказание, и, скорее, готов подвергнуться ему сам.
2 недели спустя
Наши курсанты на грани срыва. Трое дезертировали. И не потому, что мы их слишком часто наказываем, а потому, что создаем слишком суровые условия. У Лоридона пунктик – ночные учения, и в результате они, как и мы в свое время, толком не высыпаются. По ночам они проходят без отдыха большие расстояния по холмам с компасом, после чего днем изучают оружие, занимаются строевой подготовкой и прочими предметами программы. Вид у них измученный и загнанный, и Лоридон решил провести завтра поголовный медицинский осмотр, чтобы проверить, не перестарались ли мы.
2 дня спустя
Результаты осмотра вызвали громкий протест со стороны главного врача полка. Люди уже плохо соображают от усталости, они обессилели и, того и гляди, начнут выбывать из строя. Интересно, почему в наше время не проводились медицинские осмотры? Нам бы это тоже не помешало.
Лоридон совершенно справедливо рассудил, что надо чуть ослабить нажим, однако подчеркнул, что делать это надо постепенно, чтобы парни не вбили себе в голову, будто с помощью медиков могут диктовать нам условия. Чтобы продемонстрировать, что он имеет в виду, в ночь после медицинского осмотра Лоридон организовал прыжок с парашютом на мысе Фалькон с последующим блужданием не по карте, а по аэрофотоснимкам; затем, дав людям час поспать, он отправил их форсированным маршем в Лендлесс, где, выпив чашку кофе, они в течение 3 часов занимались строевой подготовкой.
3 недели спустя
Эти ребята получают просто фантастический тренинг. Теперь, глядя на это с другой стороны, я осознаю, насколько разумно составлена программа подготовки, и, хотя она требует предельного напряжения от людей, результаты ее впечатляют. Они научились управлять своим состоянием и стали особями совершенно иной породы. Они могут придумать и осуществить такой эффектный диверсионный акт, что «Уорнер бразерс» просто позеленели бы от зависти. Они бегают вверх и вниз по отвесной стене высотой в сотню футов и больше и в мгновение ока налаживают систему блоков, с помощью которых перелетают через пропасти. Они стреляют из пулемета от бедра, демонстрируя удивительные результаты, и без каких-либо затруднений ориентируются ночью в горах. Они дисциплинированны и отвечают всем предъявляемым к ним требованиям в неменьшей степени, чем мы когда-то. Наибольших успехов достигли Фишер, Форштедт, Валье, Шакт, Паллике и Типманн, и будет очень трудно выбрать самого достойного из них. Но пока еще рано об этом думать, у них впереди еще полно времени, чтобы сорваться, подобно Виньяге.
8 сентября 1964 г.
Получил фантастическое письмо от Дженнифер. Она влюблена не на шутку.
Мы завтра начинаем курс противотанковой обороны, что нарушит рутину и развлечет парней. Я думаю, все они в той или иной степени справятся с этим.
Две недели спустя
Курс противотанковой обороны проходит очень успешно. Все знают теперь, что такое «коктейль Молотова» и другие виды самодельных зажигательных средств, обычные мины и мины-ловушки, ракеты и противотанковые гранаты, а также еще 150 способов навредить танку. Насмотревшись, как все это работает, я уже ни за что не пошел бы в танкисты. Танк – это быстроходный гроб.
26 сентября 1964 г.
Неутомимый мозг Лоридона изобрел еще одно упражнение по боевой подготовке. Теперь вместо прыжка с вертолета курсанты должны будут сначала спуститься на веревке со стены форта в порту Мерс-эль-Кебира высотой 50 футов, затем забраться на самый верх эллинга, возвышающегося над водой на 60 футов, спрыгнуть с него, проплыть полмили до берега и пробежать 8 километров с полной выкладкой.
Прыжок с высоты 60 футов едва не привел сегодня к моей безвременной кончине.
Одно дело прыгать с летящего самолета или вертолета, не контактирующего с землей, и совсем другое – сверзиться с сооружения, возведенного на суше. Определенно, ничто и никогда еще не вызывало у меня такой нервной дрожи.
Когда я подошел к краю эллинга и посмотрел вниз, кровь отхлынула у меня от лица и переместилась вместе с сердцем в пятки. Я испытывал смертельный страх. Я вообще боюсь высоты. Наверное, то же самое чувствовал в Блиде парень, отказавшийся прыгать с самолета. Но я обязан был прыгнуть: за мной это должны были повторить мои подчиненные. На этот раз у меня не было ни парашюта, ни выбора. Я прыгнул. Ощущение было такое, будто ты приземлился на бетон, а все мои внутренности взлетели в воздух футов на 20.
Это было так страшно, что я решил повторить прыжок, чтобы доказать себе, что я могу сделать это. Но это было неправильное решение. Надо было удовлетвориться первой попыткой. Меня снова охватила паника, и я с трудом удержался от того, чтобы не обмочиться. Я кинулся вниз. Я не математик и не могу сказать, с какой именно скоростью я спускался, но точно с большой. При столкновении с водой раздался щелчок, напоминающий винтовочный выстрел. Прыгая, я развел руки в стороны, чтобы удержать равновесие, и, по-видимому, меня немного развернуло боком, потому что при столкновении с водой мою левую руку напрочь вывернуло из сустава. На секунду я, по-видимому, потерял сознание, а потом меня захлестнула боль. Боль невероятная, невообразимая, неописуемая. Было такое впечатление, что рука оторвалась полностью. Хотелось погружаться и погружаться в воду, исчезнуть совсем. Но меня выбросило на поверхность, и окружающие сразу поняли, что у меня что-то не в порядке. Все попрыгали в воду, но я крикнул, чтобы ко мне не приближались. При малейшем прикосновении к руке меня пронзала такая боль, что сердце, казалось, не выдержит. Я кое-как доплыл до берега и выбрался из воды. Вывих был полным, верхняя часть плечевой кости свернулась на сторону, и все это выглядело очень необычно.
Минут через 45 врачу удалось вправить кость на место. Больше на шестидесятифутовую вышку меня не заманишь ничем. Я на собственной шкуре понял, что такое плотность воды. А один из курсантов нырнул с эллинга по всем правилам. Нет ничего такого, чем не владел бы в совершенстве по крайней мере один человек в легионе – теперь есть и уникальный ныряльщик.
1 октября 1964 г.
Лоридон собирается в отпуск, замещать его будет молодой лейтенант по фамилии Репеллен. Если можно верить первому впечатлению – а часто оказывается, что нельзя – то с Репелленом мы получаем все, что нам нужно меньше всего. Лейтенант он только что испеченный и, похоже, прибыл сюда с убеждением, что легион существует исключительно за счет поддержания дисциплины. В результате он ведет себя, как маленький Гитлер. Не думаю, что такова его натура, просто он, очевидно, полагает, что это именно то, что от него требуется. Лоридон должен был объяснить ему, что к чему, я же не могу этого делать. Но у Лоридона, по-видимому, в голове один отпуск, и он ничего не замечает.
Сержантский состав пополнился еще одним членом по фамилии Грау. Он испанец и в целом, по-моему, неплохой сержант, но в нем чувствуется что-то ненадежное. В ту ночь, когда Мерсье сошел с катушек, Грау прореагировал на это слишком бурно. Правда, я тоже, но независимо от этого я ощущаю в нем какой-то изъян. Вполне может быть, конечно, что я ошибаюсь. Мы с ним терпим друг друга, не более того.
2 недели спустя
Из-за Репеллена весь процесс обучения на грани катастрофы. За 2 недели он так загонял парней, что нормальному человеку выдержать это невозможно. Каждый день как из рога изобилия сыпятся наказания, бесконечные марш-броски и ночные тренировки, проверки оружия, казарм и туалетов в 3 часа ночи, томбо, теню кампань и весь остальной набор любимых сержантских развлечений.
Репеллен запустил эту карусель, и она набирает обороты. Грау с энтузиазмом подхватил эту инициативу. Казалось бы, Вестхоф, как старший из сержантов, должен был бы вмешаться и приостановить это сумасшествие, но он поддерживает его. В этом нет никакого смысла, потому что парни в последние недели держались молодцом, и та стадия, когда надо было гонять их только для того, чтобы они к этому привыкли, давно миновала. Их учеба близка к завершению, им надо готовиться к выпускным экзаменам. В их рядах растет недовольство. По словам Киллиариса, они поговаривают о дезертирстве.
На следующий день
Я весь день был в городе, а когда вернулся вечером в лагерь, меня огорошили новостью, что весь наш славный пелотон сбежал. Вестхоф и Грау утратили свою обычную невозмутимость, а Репеллен просто бушевал. Когда я прибыл, уже стемнело, и лейтенант принял потрясающее решение – обстреливать окрестности лагеря из миномета. По всей вероятности, курсанты покинули лагерь в знак протеста против режима, установленного Репелленом, и находились в двух-трех сотнях ярдов от лагеря. Репеллен считал, что минометный обстрел заставит их сдаться. Но когда вокруг взрываются минометные снаряды, то возникает естественное побуждение отойти на расстояние, превышающее дальность действия орудия. Это они и сделали.
Уже полночь, но по-прежнему никаких вестей о пелотоне.
Репеллен отложил миномет на ночь, и я тоже собираюсь прилечь. Утро вечера мудренее.
16 октября 1964 г.
На рассвете пелотон вернулся. Своим демонстративным уходом они немногого добились. Очень жаль, что с нами не было Лоридона – он разрешил бы ситуацию, а Репеллену это было явно не по зубам; да и старшим офицерам полка следовало бы вмешаться прежде, чем этот молодой неопытный лейтенант успеет наломать дров.
Репеллен хотел выявить зачинщиков бунта, что было разумно. Если бы ему это удалось, он восстановил бы свой авторитет; зачинщиков посадили бы на гауптвахту, остальных наказали бы, но разрешили бы им продолжать обучение. Но его попытки оказались неудачными. Прежде всего он построил взвод на строевом плацу. Люди, естественно, устали и были измучены. На кон было поставлено очень многое. Они практически закончили курс обучения, оставалось только сдать экзамены – а теперь все это могло накрыться. Я сам недавно учился здесь и хорошо представлял себе, что они должны были чувствовать. Если бы мы выявили зачинщика, его можно было бы принести в жертву, и это спасло бы от лишних мучений всех остальных, в том числе и полковое командование, которое никоим образом не хотело терять весь пелотон.
Репеллен пытался объяснить это курсантам и уговаривал зачинщиков сознаться, но без успеха. Он побуждал их обдумать свое положение и предупредил, что в случае, если зачинщики не найдутся, придется сажать за решетку всех. Это не подействовало.
На плацу и без того было холодно в это утро, а из-за создавшейся обстановки было еще неуютнее. Я успел полюбить этих парней за последние месяцы. В конце концов, мы вместе занимались одним делом, во многих отношениях уникальным. Их побег, тем более в самом конце обучения, мог сильно им навредить. Это было неумно, и мы хотели выяснить, кто это задумал, чтобы заставить его расплачиваться ради спасения остальных. В противном случае вся наша общая многомесячная работа могла пойти прахом. Но они держались сплоченной массой и не желали выдавать зачинщиков, что делало им честь.
Это продолжалось несколько часов. Они стояли по стойке «смирно», Репеллен расхаживал перед строем взад и вперед, неистовствуя и уговаривая их. Никто даже не пошевелился. Они стояли словно каменные изваяния. Это напомнило мне случай с Гарбу, происшедший во время моего обучения. Такое же противостояние на том же самом плацу. Тогда в этом был замешан один легионер, а сейчас все, но я воспринимал их как одного человека.
И тут Репеллен погубил себя окончательно – по крайней мере, в моих глазах. Подойдя к стоявшему в строю Кобленцу, он спросил его, кому принадлежала идея побега. Кобленц молча глядел прямо перед собой. Лейтенант повторил вопрос, но с тем же результатом. Это было все равно что обращаться к стоящему перед тобой дереву. Репеллен потерял всякий контроль над собой и стал бить курсанта по лицу. Кобленц – мощный парень ростом под два метра, и он мог бы уложить Репеллена на месте, даже если бы одна рука у него была связана за спиной, но он стоял недвижно. Репеллен представлял собой жалкое зрелище, и я демонстративно повернулся к нему спиной, надеясь, что он заметит мой жест и одумается. Если бы он избивал Кобленца, лежащего на земле, и то это выглядело бы не так позорно, сейчас же он был похож на ребенка, нападающего на взрослого человека. Это было очко не в пользу командира.
Наконец прибыл командир полка и с ним несколько старших офицеров. Первым делом он распустил строй и приказал всем не покидать казармы. Офицеры уединились, чтобы обсудить ситуацию. Я же решил обсудить ее с людьми и пошел к ним. Как я понял, все началось с того, что накануне сержант Грау заставил их пробежать 15 миль в наказание за недостаточно безупречную чистоту в казарме, после чего приказал всем без исключения выполнять пелот.
Они отказались.
Они жаловались мне на несправедливость сержанта, и трудно было не посочувствовать им. Они прошли через столько испытаний и не меньше офицеров хотели, чтобы все это не пропало впустую. Я думаю, если бы Лоридон был здесь, мы с ним разрулили бы ситуацию. Самое досадное, что она возникла на пустом месте, для нее не было никаких оснований.
Поговорив полчаса с людьми, я понял, что главным зачинщиком был Амброзетти, француз, не умеющий держать язык за зубами. Немцы склонны скорее следовать за лидером, нежели вести других, и на них речи Амброзетти действовали гипнотически. Амброзетти – хороший солдат, товарищи его любят. Он не задирист и относится к лидерам, которые возникают естественным путем, постепенно завоевывая авторитет у окружающих.
Амброзетти полагал, что курсанты могут выдвинуть командованию свое условие: они беспрекословно подчинятся всем требованиям, если сержанта Грау уберут. Я объяснил ему, что он заблуждается и что эта тактика ведет в тупик, потому что командование никогда не пойдет на это. Это создало бы прецедент, с их точки зрения совершенно недопустимый. Немыслимо, чтобы легионеры могли избавиться от неугодного им сержанта, это противоречило сложившимся в легионе понятиям о дисциплине и просто-напросто нокаутировало всю традиционную систему.
Они по-прежнему отказывались выполнять пелот, но я понимал, что согласиться на это и на все прочие наказания, которые могут последовать в результате их бунта – это единственная возможность спасти ситуацию. Это практически гарантировало бы, что они возвращаются в строй. И может быть, им удалось бы даже получить в виде компенсации некоторое внутреннее удовлетворение, выторговав условие, что проводить пелот будет не Грау, хотя вряд ли командование приняло бы это условие. Я помнил, к чему привело битье посуды в нашем взводе, и полагал, что самое лучшее для этих людей – вернуться в строй как можно быстрее без всяких оговорок. Я сказал им, что если они сейчас пойдут командованию навстречу, то это, конечно, будет сдачей позиций, но зато, возможно, не придется приносить в жертву зачинщика. В данный момент офицеры стремятся во что бы то ни стало выявить его, чтобы тем самым решить проблему и избежать роспуска всего пелотона.
Одно гнилое яблоко в бочке не делает неприемлемыми все другие. Альтернативой этому может быть только их полная капитуляция и наказание, но на этом инцидент будет исчерпан и не повлияет на их дальнейшую судьбу.
В конце концов они выбрали второй вариант.
4 дня спустя
Для них наступило трудное время – даже по меркам легиона. За эти четверо суток они спали не больше 7 часов; в промежутках между тридцатикилометровыми марш-бросками им устраивали физическую подготовку по ночам или пелот.
Они непрерывно таскали на спине мешки с песком, не снимая их даже во время еды. Их лишили месячного жалованья, что, по мнению командования, было эквивалентно потерям, которые они понесли бы в случае пятнадцатисуточного ареста. Через 2 дня у них начинаются выпускные экзамены.
Типманна исключили за то, что он увильнул от участия в одном из ночных маршей и улегся спать в кустах. Одним хорошим капралом в легионе будет меньше.
Как и следовало ожидать, моральное состояние курсантов предельно низкое, и поскольку это происходит в конце учебы, то может существенно повлиять на их будущую деятельность в качестве капралов. Если они выйдут отсюда озлобленными, это может в дальнейшем иметь отрицательные последствия для полка. Единственная надежда на Лоридона, который возвращается на следующей неделе – может быть, он что-нибудь придумает.
22 октября 1964 г.
У Сото завтра дембель, и сегодня мы устроили ему отвальную в Бу-Сфере – участвовали Виньяга, Киллиарис и я. Жаль расставаться с ним – мы стали хорошими друзьями и перенесли вместе немало трудностей. Трудные времена – благоприятная почва для созревания дружбы. Мы подарили ему золотые запонки, напомнили, что с приходом 1966 года встречаемся у «Писающего мальчика», и отпустили на все четыре стороны. В легион он не вернется, это точно.
24 октября 1964 г.
Было решено, что данный пелотон пройдет дополнительный курс обучения методам ведения партизанской войны и уже только после этого будут подсчитываться общие результаты. Мне кажется, это разумно: во-первых, если обучение пройдет хорошо, это поднимет моральный дух выпускников, а во-вторых, даст им передышку перед возвращением в полк. Мне и самому не терпится принять участие в занятиях. Ведет курс капитан Майдек, который изучил партизанские методы во время Второй мировой войны, когда он был прикомандирован к Специальному военно-воздушному полку британской армии. Он знает практически все, что можно знать о взрывчатых веществах и о том, как их использовать в диверсионной практике. Он крепок и неколебим, как дуб, и полагает, что и все остальные должны на него равняться. Майдек немного со сдвигом, а его школа методов партизанской войны – лучшая во всем свете.
6 недель спустя
6 недель проскочили незаметно. Они были очень насыщенными. Все, что мне говорили о Майдеке, оказалось правдой. Он блестящий специалист.
Сначала мы взялись за теорию – очень основательно – и изучили все взрывчатые вещества, с какими можно столкнуться на практике: их химический состав и физические свойства, а главное, как они действуют. Теперь мы знаем, как использовать их с максимальным эффектом и какое количество их требуется в том или ином случае. Мы можем рассчитать по формулам массу заряда, необходимого для того, чтобы взорвать бетонные опоры моста, стальной трубопровод или опору высоковольтной линии. Говорят, что люди добиваются успеха в том деле, которое им нравится, и это истинная правда. Для меня таким делом оказалось искусство подрывника. Я ушел в него с головой – не помню, чтобы я когда-либо занимался чем-нибудь с таким энтузиазмом. А потому и материал запоминался очень легко.
Прежде всего Майдек привил нам умение работать внимательно, основанное на доскональном знании взрывчатых веществ и их действии, а также уверенность, приобретенную длительной практикой их применения, особенно по ночам. Эти две составляющие – внимательность и уверенность – являются первым и главным условием успеха в подрывной деятельности.
На первом же занятии мы улеглись ничком в 5 футах от заряда с двумя килограммами тротила, и Майдек подорвал его. Это напоминало взрыв бомбы, но для нас не представляло опасности, потому что осколки разлетались вверх клиновидным пучком и мы находились вне сектора их разлета. Начало было впечатляющее, а затем мы всерьез приступили к занятиям. Каждый вечер мы проводили по нескольку часов в затемненном помещении, связывая узлы из шнура, соединяющего несколько зарядов, которые используются для одновременного подрыва нескольких объектов, и обучаясь на ощупь оперировать различными подрывными устройствами. А днем мы запоминали внешний вид взрывчатых веществ, запалов и детонаторов немецкого, французского, английского и американского производства.
Мы изучили тротиловые и тетриловые заряды, динамит и пластиковые бомбы и научились составлять взрывчатые смеси из нитрата аммония в сочетании с небольшим количеством дизельного масла, а также из квасцовой муки и бертолетовой соли. Мы можем приготовить так называемый снежок, химическую бомбу или «коктейль Молотова» с такой же легкостью, с какой моя мама готовит коктейли с мартини. Мы научились изготавливать дисковые зарядные устройства, начиненные гайками и болтами, которые пробивают броню танка с расстояния 400 ярдов. Мы убедились, что мины-ловушки и пластиковые бомбы в умелых руках могут производить непревзойденный разрушающий эффект; научились монтировать заряд в шариковой ручке – с тем чтобы у человека оторвало руку, когда он начнет писать ею – или в таких невинных предметах повседневного обихода, как дверные ручки, ящики стола, книги, автомобили. Можно также зарядить болтами и гайками обыкновенный проигрыватель, так что при его включении они разлетятся во все стороны со скоростью 3000 футов в секунду и угробят несколько сотен человек на собрании враждебной вам политической партии.
Мы умеем вносить изменения в конструкцию ручных гранат, благодаря которым они взрываются немедленно после вытаскивания чеки, и переделывать патронные гильзы таким образом, что при выстреле из винтовки происходит взрыв и стрелку сносит голову. Мы можем мастерить ракеты и зажигательные бомбы из материалов, продающихся в любом сельском магазине, и видоизменять взрывчатые вещества для выполнения нестандартных операций, основанных на использовании специфических свойств этих веществ.
Весь этот материал излагался нам очень подробно и в высшей степени профессионально, однако для изучения всех деталей разнообразных устройств, применяемых в пиротехнике, потребовалось бы прослушать полный университетский курс по современной физике.
Изучив теорию, мы наконец приступили к практическим занятиям. По ночам, разделившись на команды, мы взрывали железнодорожные насыпи на вышедших из эксплуатации ветках, брошенные хозяевами фермы, старые столбы и мосты. Перед каждой операцией мы долго и тщательно планировали ее. Мы строили макет объекта, рассчитывали величину необходимого заряда и определяли, в каком месте его следует поместить для максимального эффекта. Каждый участник команды знал, что он должен делать. Были предусмотрены любые случайности, которые могли произойти. Нет ничего опаснее небрежности, когда работаешь ночью со взрывчаткой. Тут не до шуток. После того как заряды установлены и команда покидает объект, достаточно одному человеку наступить на детонатор – и все дружно взлетят к небесам.
Работаем мы спокойно, и все у нас спорится, потому что мы хорошо подготовлены и уверены в себе. Основы подрывного дела достаточно полно изучены и изложены в учебниках и пособиях, так что надо просто потратить время на то, чтобы запомнить их. Однако бывает и такое, что не найдешь ни в каких учебниках, и в этом случае выручить может только опыт. Тут Майдек в своей стихии. Нет ничего, что он не знал бы, и своими советами, подсказками и нестандартными приемами работы он дает нам такую подготовку по своей специальности, какую мы не получили бы в обычных армейских школах. Майдек – хитрая лиса и очень независим; при мысли о том, что он мог бы употребить свое убийственное мастерство на пользу нашему противнику, меня прошибает холодный пот.
А в последние две недели мы обучались искусству ведения тайной диверсионной войны: как и где следует создавать базовый лагерь и отдельные ячейки партизанской сети, как наладить систему связи и какими пользоваться шифрами, как допрашивать пленных и, самое главное, как планировать операции и как проводить их.
Лоридон вернулся и будет командовать эту последнюю неделю. Репеллен убыл, Грау и Вестхоф вернулись в полк, у Киллиариса истек пятилетний срок, и он отправился в большой мир осуществлять свои грандиозные планы по сколачиванию миллиона. Таким образом, из командного состава в учебке остались только Лоридон и я. У нас с ним полное взаимопонимание. Как-то вечером мы обсудили перспективу моего обучения в академии, и я сказал, что мне все-таки не хочется поступать туда, особенно после того, как я побывал в отпуске – слишком много интересных дел на гражданке. Мне кажется, он понял меня.
7 декабря 1964 г.
Сегодня совершил свой последний прыжок, 73.
8 декабря 1964 г.
Пелотон завершился. Из 38 человек, прибывших для обучения, до выпуска дошел 21. Я с удовольствием наблюдал за тем, как они маршируют на плацу и получают свои нашивки, и гордился ими. Первым был Форштедт, за ним шли Фишер и Шакт. Все они достойно прошли нелегкий путь, который и я недавно проделал, и не вызывают у меня ничего, кроме уважения. В своем ответном слове они выразили благодарность мне и Лоридону и подарили нам по серебряному ножу для разрезания бумаги. Буду хранить его вечно. Затем они погрузились на машины, с радостными воплями выехали за ворота Лендлесса и еще долго махали нам руками. Я знаю, что они чувствовали в этот момент.
Вечером мы с Лоридоном устроили ужин с коньяком и от души наговорились о пелотоне – и о нынешнем выпуске, и о моем, предыдущем. Когда я возвращался через строевой плац в казарму, у меня перед глазами возникали тени всех моих товарищей. Казалось, ночной ветер доносит эхо их голосов, и впервые мне стало грустно, что скоро все кончится: мой срок истекает, я возвращаюсь домой.
31 декабря 1964 г.
Наступает новый год, а для меня вместе с ним – новая жизнь. Рождество не оставило у меня никаких воспоминаний. Рота стала мне чужой. Я провел в ней так мало времени за последние два года, с тех пор как начались мои стрелковые похождения со стариной Лафоном, что у меня не осталось здесь друзей. Старые разъехались, а молодежь смотрит на меня как на чужака, каковым я, собственно, и являюсь. Но в их взглядах я вижу и уважение – легионеры всегда относятся с уважением к «старикам», а я честно отслужил свой срок. Они же пока в самом начале пути и скоро поймут, насколько он длинен.
Я вылетаю во Францию 4 января. Теперь, когда день отъезда известен, я испытываю некоторый страх перед будущим. Период, связанный с легионом, практически завершился, начинается новый, куда более длинный, а я не чувствую себя готовым к нему. С другой стороны, к легиону я тоже не был подготовлен, и это не помешало мне справиться со всеми трудностями и дойти до конца. Так что опыт, накопленный здесь, возможно, поможет мне справиться с тем, что меня ожидает, хотя этот опыт и не зафиксирован в каких-либо конкретных удостоверениях. 1965 год – это шаг в неизвестное и уже поэтому не может не вызывать интерес.
4 января 1965 г.
Утром я покинул Алжир на военном самолете. Еще недавно я добавил бы: «чтобы никогда сюда не возвращаться», но теперь я надеюсь, что когда-нибудь побываю здесь. В данный момент обстановка тут довольно безрадостная, новоприобретенная свобода пока еще не принесла людям счастья. В политике страна круто повернула влево, власть применяет авторитарные меры, пытаясь подчинить население строгому порядку. Но горы и вся дикая природа Алжира сохраняют свою красоту, природа развивается свободно на бескрайних пространствах, где царит тишина. Ради нее мне и хотелось бы вернуться сюда, пройти каким-нибудь из исхоженных путей, но уже совсем по-иному.
Вчера вечером мои старые друзья устроили мне отвальную. Я попрощался с Даниэлем Виньягой, и на этот раз он мне напомнил о встрече у «Писающего мальчика». Были старина Зиги Вайс, Кенни и Боб Уилсон – все в отличной форме. Я был очень рад встретиться с ними – в последние месяцы мы виделись нечасто. Они подарили мне на память замечательные наручные часы. Был и Педро Родригес, которого недавно выгнали из сержантской школы за то, что он слишком часто демонстрировал свой неукротимый нрав и в конце концов огрел кого-то по голове горячим утюгом. Его разжаловали в рядовые, но его это, похоже, не очень огорчает. Я, наверное, никогда не забуду, как Педро запустил винтовкой в Шмидта и как он съел бутылку из-под «Джонни Уокера». Заглянули к нам также Шнайдер и несколько парней из моего второго пелотона.
Я провозгласил тост за Лоридона. Надеюсь, что встречусь с ним когда-нибудь. А сегодня утром я зашел попрощаться с полковником. Не могу, конечно, сказать, что мы с ним закадычные друзья, но я его уважаю. Он подарил мне альбом фотографий, в котором сделал следующую надпись:
Au Caporal-chef Murray, pour lui dire ma joie de I'avoir connu, ma gratitude pour ce qu'il a fait au regiment et la place qu'il a tenue, mes voeux pour son avenir et mon espoir de lui rencontrer a nouveau plus tard.
Cailloud
[Старшему капралу Мюррею. Я был рад познакомиться с ним, выражаю ему благодарность за службу и за все, что он сделал для полка; желаю ему всего наилучшего в жизни и надеюсь когда-нибудь встретиться с ним снова.
Кайу]
Пожалуй, это было чуть ли не самое лучшее из всего, что мне когда-либо говорили.
Два часа спустя я был уже в воздухе, и Алжир стал для меня прошлым. Я четко осознал это, когда африканский берег скрылся за горизонтом, и почувствовал странную печаль.
24 января 1965 г.
Умер Черчилль. Рушатся последние устои империи. Я весь день слушал радио. Трудно было проводить его с большим почетом, чем это сделали французы.
Я нахожусь в базовом лагере в Обане, неподалеку от Марселя. Обань стал новым Сиди-бель-Аббесом легиона. В конце огромного строевого плаца высится величественный памятник погибшим. Здесь встречаются все: старики спят в могилах, новобранцы начинают свой путь, а отслужившие вроде меня заканчивают его. Встретился с Киллиарисом. Он подписался на новый срок в легионе и отбывает в Джибути. При встрече он был несколько смущен – очевидно, сокрушался о миллионах, которые он собирался нажить. А вчера появился Штробендер. Он провел на гражданке 4 месяца, и этого ему хватило, чтобы понять, что там ему не нравится.
Здесь есть легионер, который начинает служить по новой после восемнадцатилетнего перерыва. Восемнадцать лет назад, прослужив в легионе полгода, он дезертировал, а на следующий день его задержала полиция за вождение автомобиля в нетрезвом виде, и тут выяснилось, что он в розыске. Трудно ему придется с таким послужным списком.
Я был очень рад встретить старину Кролля и вдвойне рад тому, что ему вернули звание старшего капрала. Я всегда считал, что с ним слишком сурово обошлись в инциденте с битьем тарелок.
Видел также Д'Эглиза и многих других знакомых. Половина тех, кто проходил вместе со мной инструксьон в Маскаре, ждут здесь увольнения, как и я. Они меня тоже вроде бы помнят, только некоторые имена я забыл. Я испытываю здесь удивительное ощущение – словно принимаешь участие в параде всех действующих лиц пьесы, после того как занавес опустился.
Делать ровным счетом нечего, кроме как шататься по Марселю и ждать. Позвонил сегодня Дженнифер и сообщил ей, что День «D» назначен на 12 февраля. Она приедет в Париж встречать меня.
3 февраля 1965 г.
Вчера вечером случайно встретил Вольмара. Это было самое замечательное, что могло со мной произойти. Я был просто вне себя от радости. Лучшего завершения пути и не придумаешь. Он теперь начальник отделения личного состава и постоянно прикомандирован к базовому лагерю. Я наконец попал на обед, который пропустил в Маскаре давным-давно; в моей жизни было мало столь же счастливых событий. Ради одного этого стоило прослужить в легионе пять лет. Мы проговорили всю ночь, а его потрясающая жена поддерживала в нас силы черным кофе. Я подробно рассказал ему о своем пятилетием пути, который закончился так же, как и начался, – встречей с ним.
12 февраля 1965 г. – «Ла Кий»
И вот наступил этот великий день. В 7 утра увольняющиеся прошли парадом перед командиром части Вадо. Он выдал каждому из нас красочное свидетельство о безупречной службе, подтверждающее, что мы прослужили в легионе 5 лет с «honneur et fidelite» (с «честью и преданностью»). Затем мы получили дембельские костюмы. Мой был значительно ниже качеством, чем тот, в котором я когда-то приехал. Кроме меня, увольнялись еще 7 человек, и среди них не было ни одного, с кем я встретился в мой первый день в легионе 5 лет назад. Мне вспомнился тот испанец, с которым я подрался в поезде. Интересно, где он теперь?
После этого мы направились в форт Сен-Николя, во Второй отдел. Это также пробудило немало воспоминаний. Я получил небольшой конверт из коричневой бумаги и чуть не расплакался, увидев свой старый паспорт и записную книжку, отобранные у меня при зачислении в легион.
Выходя из ворот навстречу солнечному морозному утру, я отдал честь часовому, прощаясь с фортом и со всем Иностранным легионом.
Затем я поспешил на вокзал и купил билет на скорый поезд до Парижа.
ЭПИЛОГ
Все это было 40 лет назад. Сейчас уже другое тысячелетие, мне исполнилось 60. Возможно, все описанное мною целиком относится к прошлому веку и имеет мало общего с современным миром, погруженным в интернет и киберпространство. Теперь даже представить трудно, что в возрасте с 19 до 24 лет я ни разу не сидел в кресле и не разговаривал ни с кем по телефону – ни разу! – в то время как теперь у каждого из моих детей штук по 5 телефонов. Да, это совсем другой мир.
После легиона я года два подвизался в Министерстве иностранных дел, выполняя различные поручения в Скандинавии, а затем решил, что хватит мне болтаться по миру и женился на Дженнифер, которая ждала меня уже достаточно долго, так что могла и не дождаться. Мы женаты 34 года, у нас трое замечательных взрослых детей и два внука.
В 1966 году я поступил на работу в знаменитую торговую фирму «Жарден Матесон» и уехал в Азию, где мы с тех пор и живем. Проработав в фирме 14 лет, я основал собственную финансовую компанию как совместное предприятие с банкирским домом Ротшильдов. Затем я продал компанию Ли Ка-Шину, самому богатому человеку в Азии, и стал генеральным директором его ведущей компании «Хатчинсон Вампоа». Там я провел 10 замечательных лет, во время которых, в частности, мы создали английскую компанию «Ориндж», являющуюся оператором сотовой связи, и в конце концов продали ее за 35 миллиардов долларов (как тут не вспомнить годы, проведенные без телефона!). Затем я в течение нескольких лет работал директором азиатского филиала «Дойче банка» и снова организовал собственную инвестиционную компанию совместно с «Дойче банком» и несколькими старыми друзьями. Мы получаем большое удовольствие, занимаясь этим делом.
Вы спросите, как же встреча у «Писающего мальчика»? Она состоялась. После легиона мы не контактировали ни с Виньягой, ни с Сото. Сото демобилизовался почти на год раньше меня, Виньяга на год позже, и, как это обычно бывает, каждый после дембеля пошел своим путем. Мы не обменивались ни письмами, ни открытками. Когда наступило время ехать в Брюссель, я несколько часов уговаривал себя, что нет смысла тащиться в такую даль в канун Нового года. К тому же мы с Дженнифер только что обручились и ее отец созвал огромную толпу, чтобы отпраздновать это событие в Новый год. Когда я сказал ему, что не смогу присутствовать и объяснил причину, он проникся убеждением, что его дочь женится на умалишенном. Но я должен был поехать. Гадать всю оставшуюся жизнь, приехали на встречу мои друзья или нет, было бы невыносимо. Я себе не простил бы этого. Поэтому мы пригласили гостей на другой день и вместе с Дженнифер отправились на моем маленьком автомобиле в Бельгию. Из Дувра мы перебрались на пароме в Остенде, а оттуда поехали в Брюссель. Всю дорогу нас нещадно поливало дождем. Наконец мы добрались до «Писающего мальчика». Он стоит на маленькой, вымощенной булыжником улочке недалеко от рыночной площади. Дождь лил как из ведра, улицы были пусты, и я упрекал себя за то, что зря все это затеял.
Напротив фонтана было небольшое непрезентабельное бистро – как ни странно, открытое и совершенно пустое. Мы сели за столик и заказали бутылку вина. В полночь брюссельские колокола провозгласили наступление Нового года. Мы поздравили друг друга и отсутствующих Сото и Виньягу. Дождь по-прежнему не прекращался.
В час ночи я смирился с неизбежным, взял бумажную салфетку и написал на ней: «Je suis venu – Simon!» [«Я приезжал – Саймон!»]
Выскочив под дождь, я хотел прикрепить салфетку к ограждению фонтана, но ее, естественно, тут же смыло. Я кинулся было обратно, и в этот момент неизвестно откуда прозвучал голос: «Джонни!»
На полутемной улице под потоками дождя появилась фигура Сото. Это был незабываемый момент. Еще одна историческая встреча. Каждый должен хоть раз в жизни пережить подобное. А Виньяга так и не появился, хотя мы прождали его еще час. Но так или иначе, Брюссель благодаря нам прославился.
Мы расстались с Сото на следующий день, но в дальнейшем не теряли связи. Мы виделись ежегодно в Париже. Позже я узнал, что перед встречей у «Писающего мальчика» он потерял работу и целых 3 дня добирался из Барселоны на попутках. После этого он организовал в Париже фирму по мытью окон, набрал рабочих-алжирцев, и предприятие стало процветать. Каждый год мы устраивали где-нибудь в окрестностях Парижа пикник: разводили костер, жарили мясо и, запивая его красным вином, вспоминали легион и пели наши старые песни. Эти встречи обладали для нас ни с чем не сравнимой ценностью. А затем в 1970 году Сото бесследно исчез, и вновь встретил я его только 20 лет спустя.
В 1990 году моя жена решила устроить празднование моего пятидесятилетия на широкую ногу. Она созвала 350 человек со всего света на грандиозный роскошный обед. Некоторых гостей я не видел много лет. Собрались почти все те, с кем я когда-либо дружил. Когда все расселись за столом, Дженнифер поднялась и рассказала о нашей встрече с Сото у «Писающего мальчика» и о том, что Виньяга не приехал, так что я так и не видел его после увольнения из легиона.
И тут вдруг раздалась бессмертная песня «Я ни о чем не жалею», распахнулась дверь и вошел лейтенант Лоридон, наш славный командир из Лендлесса, но теперь уже при всех генеральских регалиях и в сопровождении трех легионеров в белых кепи, а за ним в строгих вечерних костюмах Виньяга и Сото. Ну что тут сказать? Невозможно выразить, что я чувствовал. Это был один из величайших моментов в моей жизни. Все присутствующие были тронуты до слез. Мы пировали до глубокой ночи, а на следующий день начали по новой. Где-то по ходу празднества мы с Виньягой и Сото уединились в моей библиотеке, и Виньяга объяснил, что он, разумеется, не забыл о нашей встрече в Брюсселе, однако не смог туда добраться. Но это отдельная история.
А однажды в Бангкоке я совершенно неожиданно столкнулся в аэропорту с капитаном Л'Оспиталье, бывшим командиром моей роты, разжалованным после путча.
Я только что прилетел из Лаоса и ждал, когда вместе с прочим багажом выедет мой чемодан, и вдруг увидел его в 10 шагах перед собой. Целую минуту я сомневался, он ли это, затем подошел к нему и спросил:
– Capitaine L'Hospitallier?
– Oui, c'est moi, [Да, это я] – ответил он, и мы в изумлении уставились друг на друга.
Он меня не сразу узнал и был удивлен тем, что кто-то знает его имя.
– Я был в вашей роте во Втором парашютно-десантном полку в шестидесятом году, – объяснил я по-французски.
– Вы тот самый англичанин?! – воскликнул он.
После путча он уехал в добровольную ссылку в Камбоджу и с тех пор работал в камбоджийской армии инструктором по прыжкам с парашютом. На следующее утро он отплывал в Париж на пароходе «Вьетнам». Мы вдвоем поужинали в ресторане парохода, и это был еще один вечер, который я мысленно зарегистрировал как одно из выдающихся событий моей жизни.
Мы вспомнили старые времена и особенно путч. Он изложил мне его историю со своей, офицерской, точки зрения, я – со своей. Для обоих это было очень познавательно. При той жесткой дисциплине, какая поддерживалась в легионе, и, притом что офицеров и рядовых разделяла целая пропасть (как во флоте Нельсона), мы сидели и разговаривали как старые друзья, не видевшие друг друга много лет. Это нам обоим казалось невероятным. Л'Оспиталье прислал мне поздравительную телеграмму к свадьбе, но в дальнейшем мы не поддерживали отношений. Он, несомненно, относится к людям, которыми Франция может гордиться.
Когда я жил в 60-е годы в Таиланде, то регулярно ездил по делам в Лаос. Однажды во время моего визита британское посольство во Вьентьяне давало прием в саду по поводу дня рождения ее величества королевы. Меня пригласили, как и всех, игравших более или менее видную роль во Вьентьяне – французов, вьетнамцев, китайцев, русских, американцев. В те дни Вьентьян был котлом, где варились шпионы самых разных стран, свободно общаясь друг с другом.
На приеме был француз, с которым я часто встречался по делам. Подойдя ко мне, он сказал, что хочет познакомить меня с французским генералом, тоже вроде бы служившим в легионе. На открытой террасе посольства сидел в кресле великолепный генерал в ослепительно-белой форме. Он был так густо увешан медалями, что под их тяжестью, боюсь, не мог бы даже встать. Мой знакомый подвел меня к генералу и сказал:
– Mon General, je presente Monsieur Simon Murray, Ancien Legionnaire. [Мой генерал, разрешите представить вам месье Саймона Мюррея, бывшего легионера]
Генерал вскочил-таки на ноги, принялся трясти мою руку, едва не оторвав ее, и закидал меня вопросами:
– В каком полку вы служили? Кто был ваш командир?
– Полковник Кайу, – ответил я.
– Ну как же, как же! – оживился генерал. – А до него кто был?
– Полковник Ченнел.
– Подумать только! Старина Ченнел! А до него?
– До Ченнела? Дайте вспомнить… Кажется, Дамюзе. А перед ним был великий Лефор.
– C'est moi! [это я ] – прогремел он, стуча кулаком себе в грудь. – C'est moi – Lefort!
И правда, это был он, в нем можно было узнать того офицера, который поднял полк по тревоге после объявления независимости Алжира. Я вспомнил, какой разброд и неразбериха царили тогда в легионе. Лефор потащил меня в сад, где лаосский военный оркестр вовсю старался, чтобы прием проходил на высшем уровне. К этому моменту взгляды всех собравшихся были прикованы к нам с генералом, и мне хотелось провалиться под землю.
Оркестр явно прошел французскую выучку и выглядел очень импозантно в белой форме с красными беретами. Лефор поставил оркестрантов по стойке «смирно» и велел играть «Ле буден» – «гимн» легиона. Оркестр во всю мощь грянул марш, и я с ужасом увидел, что Лефор тоже вытянулся по стойке «смирно» и салютует мне. Ничего не оставалось, как последовать его примеру. Тут уж все гости столпились вокруг нас, чтобы не пропустить это зрелище.
Наконец оркестр прекратил играть, и генерал, обняв меня за плечи, поплелся обратно на террасу. Он явно чуть-чуть перебрал. Он еще раз потряс мою руку, пригласил заходить к нему домой всякий раз, когда я буду во Вьентьяне, и на этом мы расстались. Он был знаменитым генералом в свое время и теперь, в отставке, представлял собой фигуру, на которую было приятно посмотреть, хотя и немного грустно: старые солдаты не умирают, они угасают…
Была у меня еще одна необычная случайная встреча. Через 26 лет после увольнения из легиона в одно хмурое, дождливое утро я приехал на поезде из Бордо в Париж. Я взял такси, и мне попался водитель с совершенно несносным характером. Из-за дождя он отказался вылезать из машины, чтобы открыть мне багажник, и предложил положить вещи на заднее сиденье. Но там было слишком мало места, и мы долго препирались по этому поводу. Наконец он в бешенстве открыл багажник, затем захлопнул его, едва не сплющив мой чемодан, и опять сел на свое место. Когда я сказал ему название отеля, он проворчал, что такой ему не известен, так как он не гид, а всего лишь шофер, и если я не знаю, куда мне надо ехать, это мои проблемы. Тогда я спросил: «Connaissez vous L'Etoile par hazard?» [«Не знаете ли вы, чисто случайно, площадь Звезды?»]
Он буркнул, что знает, и я велел ему ехать на площадь, откуда я уже мог показать ему дорогу до отеля. Мы тронулись в путь, оба кипя от злости. Я время от времени поглядывал на водителя в его зеркало заднего вида. У него было худощавое жесткое лицо и короткая стрижка. Во мне постепенно росло ощущение, что я его где-то уже видел. Сначала я подумал, что, может быть, ездил в его такси, когда был в Париже в прошлый раз, но что-то подсказывало мне, что это было гораздо раньше. И тут я вспомнил. В прошлый раз я встречался с ним у караульного помещения в лагере Пео в Филипвиле. Это был сержант Шаффер, которого я видел всего один раз в жизни, но запомнил навсегда. Я тогда уснул в пьяном виде на посту, а он был начальником караула и приставил мне к виску пистолет, а затем упрятал меня на 15 суток на «губу». Я положил руку ему на плечо и сказал:
– Arretez la voiture. [Остановите машину]
Вы были в Иностранном легионе в шестьдесят первом году, в Филипвиле, лагерь Пео.
Водитель так резко нажал на тормоза, что я чуть не вылетел через лобовое стекло. Он повернулся ко мне, открыв рот в полном недоумении. Очевидно, он решил, что я сотрудник тайной полиции, и начал без передышки бормотать:
– В чем дело? Кто вы такой? Я не совершил ничего противозаконного! Кто? Что? Почему? Nom de Dieu!
Я успокаивающе поднял ладонь и сказал:
– Вы дали мне 15 суток за пьянку в карауле. Я служил в парашютно-десантном.
Он долго и пристально смотрел на меня. Затем по его лицу медленно расплылась улыбка. Он погрозил мне пальцем и чуть ли не нараспев произнес:
– Vous avait meritez! [Ты это заслужил!]
Я согласился с ним.
Мы подъехали к отелю. Он отказался брать плату и потащил мои чемоданы в вестибюль. Рядом с портье находилась стойка бара, за которой мальчишка протирал стаканы. Мой новый друг потребовал бутылку «Рикара» и два стакана со льдом, добавив: «Depechez-vous». [«Поторопись»]
Все-таки легион – самый элитарный клуб в мире!
В 2000 году мне неожиданно предложили стать членом правления французского футбольного клуба «Амикаль». Оказалось, что эта организация объединяет бывших легионеров, разбросанных по всему свету. Я встретил здесь много знакомых, в том числе Л'Оспиталье. Получаю от этой работы большое удовольствие.
В легионе было, конечно, тяжко, и он отнял у меня несколько лет в переломный момент жизни. Но сейчас, оглядываясь назад, я ни капельки об этом не жалею. Это был великолепный, ни с чем не сравнимый период. Такого чувства товарищества не бывает больше нигде; в мире тогда дышалось свободнее, чем сейчас; у нас было больше времени, больше возможностей. Девятнадцатилетний парень мог отложить все дела и сбежать на край света – например, в горы. Сегодня, мне кажется, мир каждого отдельного человека сужается и прагматические цели, которые человек перед собой ставит, требуют, чтобы он непрерывно двигался по избранному пути с того момента, когда он сдает свой первый экзамен.
Но все же время есть. И тому, кто колеблется и еще не погряз в рутине, я советую, пока он молод, подниматься на горы, попадающиеся на жизненном пути, и тогда в 60 лет он будет чувствовать себя счастливым.
ПРИЛОЖЕНИЕ II
Битва при Камероне
Когда новый император Мексики – ставленник французов Максимилиан – высадился в мае 1864 года на берегу Мексиканского залива, французские войска в количестве 40 000 человек занимали столицу страны Мехико, приморский город Веракрус и узкий коридор между ними. Мексиканский лидер Хуарес, располагавший 20 000 солдат, не давал французам покоя, постоянно нападая на их транспорты, курсировавшие между побережьем и столицей. В начале апреля 1863 года к французам прибыло подкрепление в виде двух батальонов Иностранного легиона.
В конце того же месяца потребовалась вооруженная охрана, чтобы сопровождать транспорт, перевозивший золото для войск, размещенных в глубине страны. Задача была поручена 3-й роте 1-го батальона, из личного состава которой в строю находились только 62 легионера, а остальных, в том числе и командование роты, свалила желтая лихорадка. Три офицера вызвались идти с отрядом: капитан Данжу, наемный офицер лейтенант Вилен и второй лейтенант Моде. Данжу был опытным офицером и побывал с французской армией в Италии, Алжире и Крыму, где потерял левую руку и носил протез.
Известие о предстоящей перевозке золота просочилось во вражеский стан, и командовавший мексиканскими войсками полковник Милан решил перехватить транспорт и собрал войско в 2000 человек, в том числе 800 кавалеристов, вооруженных винтовками «ремингтон» и «винчестер».
Рано утром 30 апреля 3-я рота двинулась по контролируемому французами коридору впереди транспорта, чтобы убедиться, что путь свободен. В арьергарде был оставлен лишь небольшой отряд. Разведка у французов работала плохо, и они даже не догадывались, что противник следит за каждым их шагом. Два взвода двигались растянутой колонной; Данжу вместе с двумя мулами, перевозившими продовольствие, находился в середине. Около семи часов утра рота прошла заброшенную деревушку Камерон, расположенную на речке, знаменитой своими раками. Вся деревня состояла из фермы с хозяйственными постройками и еще несколькими полуразвалившимися лачугами и была обнесена стеной. Примерно в миле за Камероном Данжу объявил привал, чтобы устроить кассекрут.
Развели костры и сварили кофе, но выпить его не успели, так как в этот момент их атаковала конница Милана. Легионеры построились в каре и приготовились отражать атаку. Хотя их захватили врасплох, их преимущество заключалось в том, что кавалерии было трудно маневрировать среди зарослей тропической растительности и высокой травы. Легионеры вели непрерывную ружейную стрельбу, не подпуская к себе конницу. Не имея возможности атаковать в лоб, Милан стал окружать роту, постепенно подбираясь к ней все ближе. Данжу, понимая слабость своей позиции, решил отступать с боем под защиту стен Камерона. К несчастью, мулы при первых же выстрелах умчались прочь, унеся с собой не только продовольствие, но и запас боеприпасов, что, понятно, усугубляло трудное положение французов.
Каре легионеров медленно продвигалось к Камерону, непрерывно подвергаясь нападениям мексиканцев. До фермы добрались лишь 42 человека, и многие из них были ранены. На ферме они заняли оборонительную позицию, забаррикадировав все входы и выходы и укрепив ограждение.
До сих пор в распоряжении Милана была только кавалерия, но в девять утра, через 2 часа после начала военных действий, к ним прибыло подкрепление – три пехотных батальона, примерно одна 1200 человек. Легионеры успешно отбили несколько атак, но стало сказываться отсутствие пищи и воды. К 11 часам поднявшееся к зениту солнце принялось жечь немилосердно и, наряду с непрерывным мушкетным огнем, наносило оборонявшимся ощутимый урон.
Полковник Милан предложил Данжу сдаться, но тот отказался и заставил своих солдат поклясться, что они будут биться до конца. Вскоре после этого мексиканцам удалось прорваться на второй этаж здания. Данжу был убит мушкетной пулей, попавшей ему в голову, и командовать обороной стал Вилен.
Ряды легионеров постепенно редели, атаки противника были все более эффективными и смертоносными. Жара становилась невыносимой, люди мучились от жажды. В два часа дня, после тяжелейшего длительного сражения, был убит Вилен, его место занял второй лейтенант Моде. Хотя легионеры отражали атаку за атакой, исход битвы был предрешен. Тем не менее они продолжали сражаться.
Милан еще раз предложил им сдаться, но в ответ услышал только брань. Весь двор фермы был усеян телами погибших и умирающих легионеров и мексиканцев; запах пороха забивал ноздри, а тысячи мух с наслаждением вгрызались в трупы. К пяти часам этого жаркого изматывающего дня у Моде осталось 12 человек. Мексиканцы подожгли фермерский дом, и оборонявшиеся перебежали в небольшое надворное строение. Милан в третий раз повторил все то же предложение, и в третий раз ему ответили отказом.
Сделав небольшую паузу, мексиканская пехота сплошной массой стала надвигаться на Моде и пятерых оставшихся в живых легионеров. Видя, что враги вот-вот ворвутся, Моде приказал дать последний залп, а затем велел своим людям примкнуть штыки, и, разобрав баррикаду, все шестеро кинулись в самую гущу мексиканских пехотинцев. Милану каким-то чудом удалось остановить начавшееся истребление легионеров, и трое из них уцелели. Их мужество произвело большое впечатление на полковника: он не только сохранил им жизнь, но отдал им их оружие и позволил похоронить товарищей.
Деревянный протез Данжу хранится теперь в Зале чести легиона в Обане. Он символизирует вечную славу легиона, который никогда не сдается.
Таков был исход битвы при Камероне. Наполеон III велел сделать золотую надпись «Камерон» на стене парижского Дома инвалидов. Из всех бесчисленных сражений, в которых участвовал легион, эту битву чтят больше всего и ежегодно отмечают ее со всей возможной пышностью. День Камерона, 30 апреля, без сомнения, главная дата в календаре легиона.
