Hankala - Arkadij Babtschenko

Nachts lässt der Flug der auf dicht fliegenden trassierenden
Autor: Arkadij Babtschenko
Übersetzer Paul Robertus

Hankala

Nachts lässt Dich der Flug der auf Dich fliegenden trassierenden Geschosse erstarren. Die kleinen roten Punkte steigen weit über der Erde und hängen bewegungslos in der Schwärze, nur leicht zitternd. Wenn man es zum ersten Mal sieht, kann man nicht wegschauen, so schön ist es. Alles passiert in absoluter Stille. Alle stehen und schauen zu. Es ist alles weit und macht gar keine Angst.
Und wenn diese Leuchten plötzlich zu metergroßen Linien werden und blitzschnell mit dem Resttempo von dreihundert Meter in der Sekunde vom Himmel in die Erde hineinbohren, fliegst Du verblufft in den Dreck -- was? wie? woher? Die Energie überwältigt. Alles zittert, der Metall reißt die Luft in Stücke, Hitzewellen schlagen ins Gesicht, Backsteinstücke fliegen im Himmel, der Raum erfüllt sich mit kalten plötzlichen Explosionsblitzen. In ihr Brüllen flicht sich das Gejaule neuer Geschosse ein.
Es fällt schwer anzuerkennen, dass all das durch schöne Leuchten gebracht wurde.
Die hundert Kilo schweren, nur zu zweit zu hebenden, in zwei Reihen ausgelegten Sandsäcke werden leicht, wie Glas, und beginnen plötzlich zu fließen. Du liegst von allen Seiten offen und betest nur um eins: dass der Richtschütze die Kanone nicht um ein halbes Millimeter absenkt und nicht um zwei Millimeter nach linkst verstellt. Dann vermischt er diesen Sand mit Deinen Eingeweiden.
Mit der Zeit kommt auch die Fähigkeit, die Richtung zu bestimmen. Wenn die Punkte kaum merklich links gehen -- dann gehen sie nach links. Rechts -- dann nach rechts. Runter -- Kurzschuss. Hoch -- Weitschuss. Je stärker sie sich bewegen, desto weiter auf die Seite werden sie fliegen.
Aber wenn sie ganz unbeweglich hängen, dann fliegen sie direkt auf Dich zu.

Am Morgen werden wir wieder beschossen. Aus Grosnyj knallt die Schnellschusskanone BMP. Meterlange rote Linien stechen mit Beschleunigung in unser Haus. Backsteinsplitter überschütten die Erde. Ich stehe schmiere am Hauseingang hinter den Sandsäcken. Das ist die Schattenzone.
Geschossen wird ganz schön dicht. Gut, dass die Wand keine Fenster hat, sonst hätten diese Striche im Inneren einen Brei eingerichtet, die Menschen liegen aufeinander.
Einige Geschosse knallen ins dreistöckige Haus rechts. Der nächste Feuerstoß zeichnet eine Linie inmitten des Hofs.
Verdammt. Irgendwo ist ein Spalt zwischen den Häusern.
Ein Mensch steigt die Treppe herunter. Bleibt hinter meinem Rücken stehen. Ich sehe ihn nicht -- die Dunkelheit ist vollständig. Sein Atem berührt meinen Hinterkopf.
-- Geh vorerst nirgends hin, Kleiner. Beschuss.
-- Danke, - sagt er so, als hätte ich ihn vor Regen gewarnt.

Einige Zeit lang stehen wir so zusammen und schauen die Explosionen an. Dann schreitet der Mensch in die Lichte der Tür. Es ist ein Offizier. Mir wird wegen meiner Kumpanei etwas unwohl. Er stellt den Kragen hoch, zieht den Kopf ein, als hätte er wirklich vor unter Regen zu gehen, sagt noch mal "danke" und geht auf die Straße.
Die Infanteriebrigade verzieht sich endlich, und wir besetzen die Häuser. Hankala ist eine Sommersiedlung aus einigen Häusern. Zwei oder drei Dreistockhäuser -- die waren wohl nach dem Krieg noch von gefangenen Deutschen gebaut. Ein Fünfstockhaus, etwas weiter weg ein langes Neunstockgebäude mit vielen Eingängen -- vermutlich Offizierwohnheim. Es ist stark zerstört und an vielen Stellen verbrannt. Daneben eine kleine Villa, man munkelt, es ist die ehemalige Datscha von Maßchadov. Dorthin zu gehen ist verboten, von oben bis unten ist alles vermint. Durch das Tor sieht man einen Jeep auf Felgen.
Wir bekommen die Fünfstockbude. Darin gibt es keine Böden und keine Decken mehr, kein Fenster ist ganz, und fast in jedem Zimmer liegt in riesigen Mengen Scheiße, aber für uns ist diese Bleibe ein Paradies. Heute werden wir nach einer endlosen Kette von Erdlöchern und Unterständen zum ersten Mal unter einem Dach schlafen. Im Krieg wird die Wichtigkeit einer menschlichen Bleibe sehr deutlich bewusst.
Wir wählen die am wenigsten zerstörte Wohnung im ersten Stock. Die Infanterie hat die Fenster bereits mit Spanholz beschlagen und das Ofenrohr in die Lüftungsklappe gesteckt. Ein glatter Palast! Bleibt nur Zeltbahnen auf die Eingänge zu hängen und die Bette, die ich im anderen Hauseingang gesehen hatte, hierher zu schaffen. Die Betten haben Priorität, bevor die oberschlauen Stabisten sie wegschleppen. Wir sammeln im Haus sechs Bette und stellen sie paarweise aufeinander. So entsteht eine echte Kaserne, jedem eine Koje. Auf einigen sind sogar die gestreiften Armeedecken. Und wir haben darüber hinaus eine ganze Tür gefunden und sie auf die Bänder gehängt! So gut haben wir noch nie gelebt.
Igor findet zwei Bücher und beginnt sein Bett abzuklopfen, als wäre er in der Ausbildung, wo es von der Härte her dem Asphalt gleichzukommen hat und gespannt wie ein Sprungnetz sein muss.
-- Man ist doch so scharf drauf, sie wie am Schnürchen zu legen, wahr? -- sagt er und hantiert mit der "Polarisationstheorie des Universums" und einer Gedichtsammlung von William Blake. -- Diese Kojenparade ist wohl wie ein Balsam auf Deine Wunden, Du Gefreiterseele.
-- Nun ja. Ich denke, genau das machen Sie am Abend, Genosse Fleischgardesoldat.
Ich bin Gefreiter, Igor ist Soldat, und wir haben knapp zwanzig Jahre Unterschied, aber es hat gar keine Bedeutung, wir sind beide gute Soldaten, und das hat mit dem Alter oder mit dem Rang überhaupt nichts zu tun. Na vielleicht reißt er hin und wieder Witze an meine Adresse.
-- Mhm. Vergiss nicht, die Hähne im Bad glanz zu polieren, Du alter Soldat.

Mit Brennholz werden wir hier kein Problem haben, in vielen Wohnungen sind Rahmen und Zargen noch geblieben, die Parkette ist auch nicht überall herausgerissen. Wir stellen schnell einen Kanonenofen auf. Pincha ist mit der Heizung beauftragt, und eine halbe Stunde später haben wir Taschkent. Wir ziehen uns aus bis auf die Unterhose und hauen aufs Ohr. Nur kurz die Wachen für die Nacht verteilen.
Ich kriege die Zeit nach Mitternacht, zwischen ein und vier Uhr. Nicht die beste Zeit, ich muss die Nacht auf zwei Teile brechen.
Eine Stunde später kommen Boten aus dem Stab und beanspruchen die Kojen. Sie sind weder bestechlich noch lassen sie sich überreden -- der Stableiter braucht Betten, und sie wollen alle holen. Wir sind zu einem Kompromiss gezwungen und geben ihnen drei Kojen ab -- weniger akzeptieren sie nicht, und wir sind nicht bereit, ihnen mehr zu geben.
Gut. Kein Beinbruch. Drei werden eh abwesend sein -- einer schmiere stehen, einer im BTR [Gepanzerter Transporter] am Funkgerät und einer am Ofen.
Am morgen buddelte Igor irgendwo ein hängendes Waschbecken mit Tülle, befestigte ihn auf dem Balkon, schmolz eine Kiste Schnee, und jetzt schnauft er und spritzt mit dem heißen Wasser um sich herum. Eine Dampfwolke umhüllt seine knochige Figur.
Kein einziger Schuss, Ruhe.
Unweit von hier sind blaue Berge. Über ihnen die weißen Wolken. Die strahlende Sonne kämpft sich durch. Die Luft ist frostig und frisch. Unter dem Balkon ist ein Garten mit Apfelbäumen. Die zerstörte Stadt ist hinter den Zweigen verborgen. Die durch Explosionen aufgewühlte Erde ist vom reinen Schnee bedeckt. Die Splitten und der zermalmte Backstein sind auch verschwunden.
Die Tülle rasselt ganz wie zuhause. Ein Klang nicht aus dieser Welt.
Ich stehe in den Stiefeln aus Grobleder mit einem Maschinengewähr auf der Schulter und schaue hinunter auf den Menschen, der sich in der abgebrannten Zarge der Balkontür einer zerstörten Wohnung wäscht. Das Zeitgefühl verschwindet. Das Klirren der Tülle berührt plötzlich in mir Saiten, von derer Existenz ich nicht mal ahnte. Oder die ich schon längst vergessen hatte. Dieser Klang überrascht, wie irgendwann der erste Schuss in Deine Richtung und das Bewusstsein dessen überraschte, dass man Dich töten will. Er zerstört die aufgebaute Weltanschauung, und sie fliegt zum Geier.
Nein, er erinnert nicht an das Leben im Frieden. Das gibt es nicht. Das hat hier keinen Platz. Und ich bin mir nicht sicher, ob es das überhaupt irgendwann gegeben hat. Ich bin im Krieg geboren, lebte hier immer und kenne nichts außer Krieg. Manchmal träume ich von meinem Haus, aber das sind nur Träume. Ich kann jetzt nur mit dem Löffel essen, in der Erde schlafen, auf der Panzerung fahren und schießen. Ich weiß, was wie anzuvisieren ist, um einen Menschen zu töten -- es ist nicht so einfach zu machen, der Mensch ist ein sehr lebensfähiges Wesen -- und kann mir nicht vorstellen, dass außer dem noch irgendwas existiert.
Ich, der Pinocchio, der Trübe, der Chariton -- wir stehen alle mit offenem Mund und sehen zu, wie sich der Igor wäscht. Als hätten wir statt eines Scheißhauses mit unseren Hartlederstiefeln ein Theater mit Vorführung eines Märchens betreten. Und in der Loge uns selbst erblickt. Mit Smokings und Fliegen. Und Damen in ihren luftigen Kleidern.
Das Alter spielt doch noch eine Rolle. Der Igor verträgt den Krieg leichter, weil er bereits eine Basis im Leben hat, etwas, woran er festhalten kann. Er hat einen Platz für die Rückkehr. Er ist imstande, diesen Abgrund psychologisch hinter sich zu lassen. Der Krieg ist für ihn nur eine Auszeit zwischen zwei Leben. Wir dagegen haben keine Zuflucht -- wir hatten nichts vor dem Krieg, und wir haben keine Ahnung, was danach kommt. Für uns ist er grenzenlos, und hinter seinen Grenzen gibt es nichts, wie es für den mittelalterlichen Menschen hinter dem Erdrand nichts gegeben hatte. Er hat auch keine Grenzen. Wir können sie nicht mal gedanklich überwinden. Logische Verknüpfungen platzen.
Diese Tülle verstrahlt eine neue Gefahr, aber ich kann sie nicht näher definieren, kann nicht begreifen, wie unter den neuen Umständen zu existieren ist, und dadurch schwindet die Selbstsicherheit, als wäre ich wieder ein unbeschossener Grünschnabel, und auf ihre Stelle tritt die kalte Erkenntnis der Unumkehrbarkeit des Geschehens.
-- Was steht Ihr wie Götzen rum? -- dreht sich Igor zu uns. -- Her mit dem Wasser. Wer ist der nächste?

Der Pinocchio macht einige Schritte an Igor und schlägt die Tülle mit ganzer Kraft heraus. Die fliegt aus den Schienen und klirrt jammernd irgendwo in den Gärten.
-- Nein, das doch nicht... nicht doch, - Pinocchio fehlen die Worte, - wir waschen uns auch so... mit Schüsseln. Trüber! Her mit den Schüsseln!

Zum ersten Mal im Leben befehlt Pincha, aber der Trübe gehorcht und geht nach den Beulern.
Eine Minenbatterie gibt eine Salve aus den Gärten ab. In einigen Sekunden kommt der Knall der Explosionen an. Irgendwo arbeitet kurz das Maschinengewehr. Einige Kugeln pfeifen in den Bäumen.
Ich wache auf. Alles ist zurück. Es ist nur eine Tülle.
Aber plötzlich spreche ich einen unerklärlichen Satz aus:
-- Die Forderungen von Kreditoren werden beglichen entsprechend der Reihenfolge der Begleichung der Kreditorenforderungen.

Was diese Worte zu bedeuten haben, weiß ich nicht. Wahrscheinlich las ich es irgendwann in einem Jurabuch. Als ich an einer Hochschule studierte. Im Traum.
Es ist eine Eckwohnung, zwei Wände sind ausgeschossen, aber der Balkon hält sich noch robust, und es entsteht so etwas wie eine Veranda. Wir spannen unsere Joppen auf, setzen uns im Kreis und beginnen die Läusejagd. Die Sonne brennt auf unsere gestochenen Körper. Wir sind fast glücklich.
Heute gibt es keinen Krieg. Wir wissen es ganz genau. Aber frag jeden "warum?" -- keiner wird antworten. Es ist ein Instinkt. Das zehnte, zwölfte, das zwanzigste Gefühl. Wir fühlen die Gefahr genau so, wie die Katzen fühlen ein Erdbeben. Manchmal weißt Du, dass aufstehen und einige Meter rennen nichts ausmacht, selbst wenn das Feuer noch so dicht ist. Und manchmal ist es umgekehrt, man muss liegen bleiben, selbst wenn fast nicht geschossen wird. Du kannst die Stelle der Explosion bestimmen noch bevor dort die Mine einschlägt, selbst noch bevor sie zu hören ist. Das Gehör und das Sehvermögen nutzen hier nichts. Die Splitte braucht weniger Zeit, als der Nervenimpuls von Augen zum Gehirn und davon ein Befehl an die Beine und Arme.
Manchmal wachst Du auf -- es ist ein heller sonniger Tag, die Vögel zwitschern, aber alle laufen bedrückt und gereizt durch die Gegend und wissen, dass heute ein Mist passiert. Und der Mist passiert unbedingt. Und manchmal hängst Du die Tülle auf der Nase von ganz Tschetschenien auf und darfst völlig straffrei planschen.
Zwischen den Apfelbäumen sieht man die "Samoware" der Minenbatterie. Die Minenschützen sind auch oben ohne und knacken die Läuse. Die beschmierte Infanterie kocht irgendwas auf dem Hof auf offenem Feuer. Die Küche qualmt friedlich. Der Versorgungsbeauftragte flucht mit voller Stimme, stellt eine Badestube auf und verspricht, dass sich kein Affe darin waschen wird, bevor die Kompanien das Personal für die Pumpe freistellen.
Irgendwann gibt es in jedem Krieg einen Zeitpunkt, wo die Lust zum Schießen vergeht. Man hat kein Bock auf Krieg mehr, man will nur eins -- Ruhe. In der Regel wacht dieser Wunsch gleichzeitig bei beiden Seiten auf.
Die Läuse sind so viele, dass sie zu knacken keinen Sinn macht. Wir arbeiten mit beiden Händen und schmeißen die Insekten einfach über Bord. Die Sache geht flott voran.
Es sind zwei Arten von Läusen. Die einen sind groß und weiß, und wenn sie sich voll gesaugt haben, dann leuchtet ihr Bäuchlein rot. Ich erkläre allen, dass wir diese Läuseart mit aus dem Regiment gebracht haben, sie waren wohl in der feuchten Wäsche, die uns nach dem einzigen Waschgang nach der Versendung überreicht wurde. Die anderen sind klein, braun, sie tragen ein weißes Kreuzchen auf dem Rücken. Sehr hart. Wahrscheinlich lokal.
Igor zieht die Hosen ab und bleibt ganz nackt. Sein abgemagerter Hintern ist stark mit Läusestichen gezeichnet, die Genitalien, Unterschultern, Bauch -- alles ist mit roten Punkten bedeckt. Er wälzt die Hose um und schüttelt sie mehrmals kräftig durch. Zwei oder drei Läuse fallen auf meine Brust und klammern mit den Füßchen an Haaren fest. Ich schicke sie mit einem Schnipsel zurück.
-- Was machst Du denn, - empört sich Igor, - das sind doch unsere Landsleute, aus Moskau!
-- Ja dann hol sie Dir, wenn sie Dir so wertvoll sind, - pariere ich.
-- Ne. Sie sollen Groznyj stürmen gehen, - lacht er. -- Genossen Läuse! -- beginnt er mit Ansprache an die Hose, ganz nach der Art unseres Obersts. -- Ab-gleich! Vom ganzen Herzen gratuliere ich Ihnen zu Ihrer Ankunft im Arsch! Rechts-ab! Zum Stürmen der Heldenstadt Groznyj ab-marsch! Allen seien Medalien und eine Einmalzahlung für die Trauerfeier, und soll die Erde Euch weich sein! Orchester, Tusch!

Wir jaulen. Der Igor kriegt das mit dem Oberst nicht schlecht gebacken. Und überhaupt sieht er so nackt komisch aus, der Läusekommandeur.
-- Das sind vielleicht Pferde, - der Arkascha erwischte eine besonders fette Laus und zerdrückt sie mit saftigem Knacken mit seinen Nägeln. -- Woher kommen die bloß? Eine recht schon, in zwei Tagen hast Du gleich ein Hundert von denen. Und kein Waschschuppen hilft.
-- Waschschuppen hat damit nichts zu tun, - widerspricht ihm der Trübe mit oberschlauer Mine. -- Das sind Wäscheläuse. Die kann man nur los werden, wenn man die Unterwäsche ständig im Läusekiller durchbrät. Unsere Wäsche dagegen durchbrät keiner, die Läuse darin sind lebendig und hungrig.
-- Und doch ist es besser, einen Krieg zu führen, wenn es warm ist. Warum nur konnte der Krieg nicht im Frühling beginnen?
-- Ja, irgendwas haben die da oben übersehen. Wirklich, wenn die ein halbes Jährchen abgewartet hätten, sich vorbereitet, und, wenn die Wärme kam, dann los. Was meinst Du? -- fragt er mich.
-- Ich weiß nicht, - antworte ich. -- Vielleicht konnte man nicht abwarten, die Tschechen [Tschetschenen (abschätzig)] hätten Befestigungen errichtet, und dann müssten wir sie aus den Bunkern rausprügeln...
-- Wir prügeln sie ohnehin heraus. Sie befestigten die Gegend vier Jahre lang, und keiner störte sie dabei. Und nun plötzlich gingen die im Herbst mit Infanterie über die Berge los.
-- Die Politik ist an allem Schuld, - sagt Arkascha. -- Kein Krieg beginnt ohne die Politik. Bald sind die Wahlen, das ist es.
-- Wie beeinflusst denn ein Krieg die Wahlen? -- fragt der Pincha.
-- Was weiß ich. Irgendwie aber schon. Hier wirst Du mal abgeknallt, und dort wird daraufhin Putin zum Präsidenten.
-- Im Fernsehen sagen sie, dass Jelzin wohl seinen Nachfolger auserwählt hat.
-- Ach, kann ein Präsident seinen Nachfolger bestimmen? -- blinzelt der Pincha listig. -- Wozu dann die Wahlen?
-- Und wozu hat die Kuh die Titten zwischen den Beinen?
-- Ich las in der Zeitung, dass die Häuser in Moskau von Putin hochgejagt wurden. Mit Absicht, um den Krieg herbeizuführen. Nach dem Motto, wir schmeißen hier einen schönen Sieg und wählen ihn zum Präsidenten. Ist es wahr? -- sagt der Trübe.
-- Schnauze, Trüber, - entlädt sich Arkascha. -- Was juckt es Dich, wer sie hochgejagt hat, Du bist sowieso hier, und von diesem Krieg gehst Du nirgends mehr hin.
-- Ist ja gut, - sagt ich. -- Außerdem ist es nicht so kalt, nur sehr viel Wasser. Wenn es etwas frostiger wäre.
-- Oh ja, - sagt Oleg, - und die Sonne wäre auch nicht schlecht. Ich habe irgendwo gelesen, dass im menschlichen Körper durch das Sonnenlicht die Glückshormone entstehen. Theoretisch müssen wir jetzt alle glücklich sein. Pinocchio, bist Du glücklich?
-- Ja, - sagt der Pincha. Ich glaube, er lügt nicht. Pinocchio ist immer glücklich.

Der Pincha ist der einzige von uns, der sich nicht in der Sonne ausgezogen hat. Er umarmt sich im Sitzen und zieht den Hut bis auf die Augen hinunter. Die Hände in den Taschen, der Kopf in die Schulter hineingezogen, wie bei einem hundertjährigen Opa. Vielleicht will er alle Läuse auf einen Schlag zerdrücken.
-- Pincha, Du Drecksack, wenn ich wieder was von Dir abbekomme, kriegst Du eine auf die Schnauze, - warnt ihn Igor. Der Pincha grinst nur zurück.
-- Was wieherst Du, Du Buratino, - schreit ihn der Trübe an, - wem wurde gesagt, zieh die Klamotten aus!
Wir überwältigen Pinocchio. Der Trübe zieht seinen Kittel ab, dann nimmt er die Unterwäsche in Angriff. Wenn er das Weiße in der Faust zusammendrückt, beginnt eine graue Kette, auf seine Hand zu klettern. Der Trübe zuckt seine Hand wie verbrannt zurück und springt fluchend einige Meter zurück.
-- Schmeißt diesen Mist weg! -- schreit er uns zu, - er ist ansteckend!

Wir lassen den Pincha los und zwingen ihn mit Fußtritten, sich auszuziehen.
Als er sein Hemd auszieht, sagen wir nur "Ach!". Auf dem Pinochet ist eine ganze graue sich bewegende Masse, die Läuse haben einen Pfad aus den Unterschultern auf den Bauch gelegt und bewegen sich in Rudeln. Wie die Langusten. Ich habe es im Fernsehen gesehen -- sie gehen über dem Meeresboden in so Ketten, hintereinander.
Die Läuse sitzen selbst auf dem Pincha"s Todesmedaillon, sie sitzen darauf wie die Bienen auf den Waben.
-- Pincha, Du Hurensohn, die werden Dich doch bald zu den Tschechen schaffen!
Wir reißen das trockene Graß bündelweise und schütteln damit wie mit einem Besen die Insekten von ihm herunter. Der Boden unter ihm wird lebendig. Ich bilde mir ein, dass das Hemd gleich selbst über dem Boden kriecht und zurück auf den warmen Pincha springt. Die Hose, die Unterhose, das Halsband und selbst die Schnur vom Todesmedaillon werfen wir weg, das braucht keiner mehr. Das Kittel und die Hose zieht er direkt auf den bloßen Körper an. Die Läuse leben nur in der Wäsche, die am Körper anliegt, aber in den Haaren vom Pincha sind noch die Nissen geblieben, und wenn er in den nächsten ein bis zwei Tagen beim Leiter Logistik nicht einen frischen Wäschesatz bekommt, dann werden die Läuse auch das Kittel mit der Hose besetzen. Dann wird man sie nie los.
Wir sagen es ihm. Er nickt zustimmend. Aber alle wissen, dass er nicht zum Leiter Logistik geht.
Der Trübe schoss ein Dutzend Tauben ab. Die Keulen sind klein, kaum größer, als die eines Frosches. Wir setzen je drei Stück auf die Stäbe und grillen sie auf dem Feuer. Das Fleisch schmeckt lecker, nach etwas festem Hähnchen. Wir essen es gleich mit Gräten. Verdünnen es mit dem Sause aus dem Trockenpack, schmatzen und loben den Trüben. Er ist zufrieden. Fühlt sich wie der Futterbringer. So ist es auch im Grunde, denn keiner von uns kann den Kopf der Tauben treffen, und ihr Körper wird durch eine Kugel zerfetzt.
Am nächsten Tag beschließen wir das Taubenfleisch kommerziell zu vertreiben. Die Vögel leben im Schweinstahl in der Nachbarschaft, hunderte von ihnen. Wir lassen den Trüben hinein und versperren hinter ihm das Tor. Wir haben nicht vor ihn rauszulassen, bevor auch das letzte Vogel tot ist. Die haben keinen Ausweg, können nur von einem Balken auf den anderen überfliegen. Den ganzen hellen Tag knallt der Trübe sie in die Köpfe ab. Zeitweise schlägt er ins Tor und bedeckt uns mit komplexen Fluchten. Wir vertreiben ihn mit Fußtritten.
Arkascha bringt ein Blech, stellt es auf vier Backsteine und brät die Tauben wie auf einem Backblech. Das Fett speichert sich in der Delle in der Mitte, und die Tauben darin schmecken besonders gut, sie haben eine knusprige rötliche Kruste. Die Frage des Salzes übernimmt Igor. Er nimmt ein Dutzend der schönsten Keulen, geht in die Küche und kommt zurück mit einem Sack.
Bald haben wir einen ganzen Haufen von Keulen am Feuer. Der Trübe knallt die Tauben eine nach der anderen ab, er schoss bereits drei Magazine leer, das sind neunzig Geschosse, und fast jedes schickte er ins Ziel. Wir zupfen ab, Arkascha brät, Igor organisiert den Vertrieb. Wir haben eine echte Genossenschaft.
Ich schlage Igor vor, das Abzupfen sein zu lassen und die Tauben wie sie sind zu verkaufen.
-- Du bist jung und dumm, - sagt er. -- Und hast keine großen ... Späten gesehen. Wer kauft bei Dir diese erbärmlichen Federn mit Flöhen und Zecken? Dagegen schau Dir dieses Wunder der Kochkunst in abgezupfter Gestalt an! Ein Augenschmaus! Eine Gans! Ach was -- ein Fasan! Besonders wenn der Pincha so lecker schmaust.

Der Pinochet haut wirklich nur so rein, dass es einem tropft. Wenn man ihn sieht, kann man nicht widerstehen. Er ist unser Handelsmotor.
Der Igor tauscht gegen die Tauben das Rauchzeug, Konserven und Brot, und schon bald sitzt das gesamte Bataillon an Feuerstellen und brät diese Froschkeulen. Wir haben keinen fixen Preis und nehmen das, was man uns gibt, ohne zu feilschen. Freunde und Landsleute werden beschenkt, klar. Dennoch haben wir in einem Tag zwei volle Säcke Tabak und noch zwei mit Essbarem. Das ist unser strategischer Vorrat.
Die Trosstypen versuchen uns den Handel kaputtzumachen. Sie gehen zum Schweinestahl als seien sie gelangweilt, aber wir fangen sie auf halbem Wege ab. Sie tun so, als seien sie einfach so vorbeigelaufen.
-- Ach so, - sagt der Arkascha, - mit leeren Säcken. Haut ab hier, bevor ihr was aufs Maus abkriegt.
Im Grunde sollten die Verhältnisse zu den Trosstypen aufrechterhalten werden, aber wenn es um den Fraß geht, dann weg mit den Zeremonien.
Am Abend wird der Trübe etwas taub. Den ganzen Tag ballerte er in einem geschlossenen Raum herum, und seine Trommelfelle halten nicht mehr stand.
-- Scheiß drauf, - schreit ihm Igor ins Ohr, - morgen ist es vorbei!

Am Morgen ist wirklich alles vorbei.
Wir leben nicht lange in diesem paradiesischen Viertel. Bald schickt man uns an die Front. Eigentlich ist der Begriff "Front" in diesem Krieg nur bedingt verwendbar. Hier gibt es keine klare Frontlinie, kein Hinterland, der Feind kann überall sein -- vorn und hinten, unten und oben -- und das hält ständig unter Strom.
Aber jetzt hat sich eine Art Frontlinie gebildet -- die Tschechen stehen in der Stadt, wir bereiten die Erstürmung vor, und die Frontlinie liegt die Bahnschienen und die Straße entlang.
Wir besetzen die Datschas. Vor uns liegt die Straße, dahinter andere Datschas, aber dort sind schon die Tschechen. Zwischen uns sind so um die hundertfünfzig Meter. Das ist alles, was wir wissen.
In diesen Datschen verlieren wir einen Menschen -- der Panzerwagen fuhr auf eine Mine auf, und dem Leutnant auf der Panzerung riss es eine Hand ab. MON ist so eine fiese Mine in Form einer halbrunden Platte. Ihr Gehäuse ist aus Kunststoff, aber im Inneren enthält sie kleine Stahlzylinderchen, und zwar bis zu zweitausend davon. Außerdem gibt die MON eine gerichtete Explosion. Wenn sie hochgeht, wird selbst der Rasen gemäht.
Der verletzte Leutnant ist ein unwahrscheinlicher Glückspelz. Der hat nur eine zertrümmerte Hand verloren. Er bekommt seinen Verband und wird ins Hinterland geschickt.
Noch drei Zylinderchen traten in Form eines Halbkreises in die offene Lücke direkt über dem Kopf des Fahrers. Eines über dem Nacken und zwei über den Ohren.
In den Datschen wurden unsere Soldaten offensichtlich gefoltert. Das entdeckte der Arkascha in einem der Häuser. Im Keller fand er einen mit Backsteinen verschüttelten schwarzen Müllsack, darin zwei ausgetrocknete Beine in der Camouflagehose und Hartlederstiefeln.
Wir gehen zu fünft -- Arkascha, Igor, Oleg, Alex und ich. Wir nehmen möglichst viele Magazine, stopfen unsere Taschen mit Granaten voll. Die Datschas ziehen sich über anderthalb Kilometer, und wenn etwas passiert, schafft uns keiner zur Hilfe. Arkascha und Igor gehen als erstes Paar, Oleg und ich als zweites, Alex ist der Hintere. Wir kommen problemlos zuhause an.
Der Soldat ist ausgetrocknet wie eine Mumie und wiegt so gut wie nichts. In der Hose sind nur die Knochen in der ledernen braunen Haut. Auf den Beinen sind noch Haare geblieben. Der Löcha springt in den Keller und wühlt vorsichtig im Müll mit der Hand. Ein Lichtstrahl fällt schräg über das Fenster, darin leuchtet der Staub. Schließlich findet der Löcha noch zwei Rippen und einen Schädelknochen. Sonst ist nichts da. Wir packen das ganze in eine Tüte und gehen zum nächsten Haus. Arkascha trägt die Tüte über der Schulter, der kleine, ausgetrocknete, wie ein Blatt Papier geknickte Soldat pendelt leicht durch seine Schritte. Vom Soldat ist nicht mehr als ein Meter übrig, aber er passt trotzdem nicht in die Tüte, die Beine ragen ins Freie, und es scheint, dass sie an den schweren Stiefeln gleich brechen.
Wir kämmen noch ein Dutzend Häuser durch, sie sind alle leer. Am Ende finden wir gleich zwei. Sie wurden nicht mal begraben, nur mit einem Eisenblech abgedeckt. Die Rümpfe sind fast ganz, aber die Köpfe sind weg. Einer hat Laufschuhe an, er war wohl einer mit Vertrag, der andere ist barfüssig. Als wir sie aus dem Keller holen, fällt aus der Joppe des Barfüssigen, ein Todesmedaillon mit einer grünen Schnur. Dieser Knabe wird zuhause bestattet, die anderen werden vermutlich als im Kampf vermisst laufen. Eine Zeit lang werden die Körper im Rostover Labor liegen, dann in einem namenlosen Massengrab begraben.
Wir legen sie die Wand entlang, hocken, rauchen im Schweigen. Zwei ausgetrocknete Körper ohne Kopf und Beine in den Hartlederstiefeln.
-- In diesem Sommer getötet, - sagt Arkascha. -- Es war heiß. Die Körper sind in trockener Erde gelegen.
-- Woher weißt Du das, - widerspricht ihm Igor. -- Vielleicht sind sie hier seit sechsundneunzig.
-- Vielleicht, - zuckt Arkascha mit den Schultern.

Vor dem Krieg arbeitete er als Inspektor der Kriminalpolizei.
Aus der Stadt sind Schüsse zu hören. Unsere zweie Bataillon stürmt bereits seit drei Tagen das kreuzförmige Krankenhaus und kann es immer noch nicht einnehmen. Sie haben zwölf Gefallene. Die Kugelleuchtspuren prallen in den tiefen Himmel ab und verschwinden in den Wolken. In den Gärten fallen hin und wieder Minen. Es sind unsere, die schießen, sie tun es einfach so, um etwas Schreck einzujagen.
Für einen Moment kommt die Sonne aus den Wolken und beleuchtet die nassen Läufe der krummen Apfelbäume. In der Ferne leuchten die Berge blau. Es ist schön hier.
-- Im Sommer zu sterben ist schlecht, - sagt der Löcha.

Der Tod ist nicht immer gleich schrecklich. Jetzt ist Winter, und das Töten der Menschen erscheint natürlicher. Im Winter ist der Krieg irgendwie... nachvollziehbarer. Der Krieg ist dann grau, der Tod ist grau, wie er auch zu sein hat.
Diese Gärten muss man ständig säubern, hier muss jedes Haus, jeder Hauseingang durchgekämmt werden. Aber keiner sucht.
-- Also, wie tragen wir sie?

Alle zusammen in eine Tüte zu packen geht nicht, die Körper werden zerfallen. Arkascha nimmt die Tüte mit den Beinen, der Löcha und der Oleg -- die Rümpfe. Sie tragen sie wie Mannequins, sie halten sie vorsichtig am Gurt und versuchen, nicht zu wackeln, um die Körper in der Mitte nicht zu brechen. Ich schleppe die Gewehre mit.
In der Kompanie wartet schon die Knochenarbeit. Die Mediziner verpacken die Körper in die silbernen Säcke, legen sie auf Tragen und hängen auf kleinen Gürteln im Wagen. Die Beine liegen separat, sie sind kurz, und deshalb erscheint karikiert, dass sie wie ein richtiger Mensch auf einer Trage getragen werden.
Es hat noch eine Woche lang geregnet, dann kam die Sonne, und der Scharfschütze tötete Muchtarov. Im Gegensatz zu uns leichtsinnigen trug der Mucha immer eine kugelsichere Weste, er glaubte, dass sie ihn rettet, wenn was passiert. Er schlief sogar in der Weste. Aber der Scharfschütze traf ihn von der Seite, die Kugel flog durch ihn hindurch. Der Slavka meinte, dass die Beule auf der linken Seite der Joppe und die Delle auf der rechten, zu sehen waren. Der Mucha fiel, ohne aufzuschreien.
Er lebte noch etwa vierzig Minuten, aber während die Rauchkörper gesucht wurden, und bis er von der offenen Stelle weggetragen werden konnte -- vielleicht so um die zehn Meter -- bis er verbunden wurde, starb Mucha.
Im Krieg ist es immer so, der Abstand spielt keine Rolle, der Mensch kann neben Dir stehen, er kann sich an Deine Schulter drücken, aber er stirbt, und Du kannst ihm nicht helfen.
-- So ein kleines Loch links, - erzählte der Slavka später, - und rechts fing ich an zu verbinden, aber da ist nichts, meine Hand ist sogar hindurchgefallen...

Die Artillerie bearbeitet das Wohnviertel mit Privathäusern seit bereits drei Tagen. Die Geschosse gehen in einhundert Meter Entfernung hoch, das Haus zittert bei jeder Explosion, es springt zusammen mit dem Boden auf. Es ist das Gefühl, als würde ein riesiges Kind mit unserem Häuschen spielt und versucht, es auf Teile zu brechen. Der Keller rüttelt sich, Zement fällt herunter und knirscht an den Zähnen.
- Schwuchteln, - sagt Arkascha. Das feuchte Holz will und will nicht zünden, und er stellte auch einen Teller mit einem in Diesel getränkten Lappen in den Ofen. Das gibt starke Hitze, qualmt aber gewaltig, der Ruß setzt sich in den Lungen, und wir spucken ihn ständig heraus.
Wir liegen schweigend auf den Kojen und schauen, wie auf seinem Gesicht der rote Abglanz tanzt. Keller, Lappen auf Bretten, Zeltbahn am Eingang, gekrümmte oder in Erstarrung ausgestreckte Körper, die Finsternis, geleuchtet nur den Widerschein des Diesels, der Ruß, schwarze, ermüdete Gesichter, die sich eher an erboste kleine Tiere ähneln, das Warten und der Wahn der Nervenanspannung in den Augen. Das sind meine Kameraden.
Manchmal passiert den Schützen ein Kurzschuss, und das Geschoß explodiert auf der Straße. Dann rüttelt es das Haus besonders stark. Wir fliegen gleichzeitig auf den Boden. Der Zement fällt herunter. Irgendwas wird irgendwo zerstört. Eine Asphaltplatte durchbricht die Ziegel und fällt ins Zimmer im ersten Stock. Aber das Haus hält stand. Wir kriechen schweigend zurück in die Kojen.
Wir wissen nicht, wie viel Zeit vergangen ist, die Tage werden nicht mehr gezählt, unsere Leben werden nur vom qualmenden Diesel beleuchtet, wir hören auf uns zu waschen und Zähne zu putzen -- wir haben dazu einfach keine Möglichkeit -- wir spülen unsere Töpfe nicht nach der Verwendung und erleichtern uns auf der Treppe, ohne aufzusteigen. Der Gestank des Kots, die Finsternis, die Kälte und der Dreck, die Hände sind mit einer Kruste bedeckt, eitrige Wunden auf den Beinen, allgegenwärtige Wut und Lärm, Lärm, Lärm da draußen. Dieser Lärm zieht einem die Sehnen heraus, mit jeder Explosion kriecht in den Körper spürbar der Wahnsinn hinein. Wir verwandeln uns in Tiere. Wir sprechen nicht. Unsere Augen haben sich an die Dunkelheit gewöhnt, und wenn wir uns in der Wache ablösen, tut das Licht schneidend weh. Unser Gehör sucht ständig nach dem Pfeifen des nächsten Geschosses. Einhundert Meter ist für die SAU[Samochodnaja Avtomatitscheskaja Ustanovka, ein russischer Panzerwagen] kein Abstand, eine falsche Bewegung des Richtschützen -- und an Stelle unseres Kellers gibt es einen riesigen Trichter, so dass nicht mal was zum Zusammenkratzen übrig bleibt. Das Erwarten des Fehlschusses ist viel zu groß, wir fangen ans uns gegenseitig zu hassen, noch etwas -- und Messer werden gezuckt. Die Menschen sind keine Menschen mehr, sondern abgehetzte Stückchen des Lebens, die sich für nichts, aber auch gar nichts, interessieren, außer für sich selbst.
Hin und wieder legt sich der Beschuss, dann kehren die Tschechen in die Privathäuser zurück und fangen an, uns zu beschießen. Die Minen fliegen mit grellem Pfeifen irgendwoher aus dem Ruin und explodieren auf der Straße, im Hof, in den Gärten. Wir sehen immer noch nicht, woher geschossen wird, in der Stadt gibt es nach wie vor keine Bewegung.
Wie Ratten leben wir im Dunklen und rennen über offenen Platz dreimal verkrümmt. Gesehen werden bedeutet getötet werden. Die Sonne will und will den Himmel nicht verlassen, kein Regen in Sicht.
Wir hassen die Sonne.
Als die Tschechen uns endgültig auf den Keks gehen, ruft der Kommandeur wieder Artillerie per Funk. Wieder beginnt dieses verdammte Durcheinander. Die Geschosse fallen in einhundert Meter Entfernung. Die Erde heult und zittert, das Brummen drückt auf die Ohren und presst die Köpfe in die Schulter hinein. Wir warten darauf getroffen zu werden. In diesen drei Tagen haben wir uns kaum ein Dutzend Worte gesagt.
-- Schwuchteln. Alles Schwuchteln. -- sagt Arkascha.
-- Alle sind Schwuchteln, - wiederholt er.

Noch zwei haben sie getötet. Im Wachegraben sind die eingeschlafen, in der Sonne schläfrig geworden. Wie sie saßen, so schalteten sie sich ab -- die Gewehre zwischen den Knien, Köpfe auf der Brust. Aus den Ruinen kamen zwei heraus, kreuzten die Straße, schossen den beiden in den Nacken, holten die Maschinengewehre und gingen. Alles war einfach.
In die Kompanie kommt wieder der Knochenwagen. Die Körper werden eingepackt und wieder auf den Tragen im Inneren aufgehängt.
Blut liegt wie eine Sülze auf dem Grabenboden. Das Blut ist gar nicht so wie im Kino. Es sind Klumpen, das lebt. Es war im Inneren. Es hat sein Geruch. Er erregt Brechreiz, wie auch sein Aussehen. Das Blut sollte gesammelt und nach Hause geschickt werden, denn dieses Blut sind auch sie.
Wir werden ins Bahndepot versetzt. Die schlaue Infanterie nimmt sofort die Schilder "Grosnyj -- Moskau" herunter und befestigt sie an eigenen BTR. Als sie vorbeifahren bitten wir, uns zum Kurskij[Ein Bahnhof in Moskau] zu bringen. Sie grinsen.
Der Kompaniechef setzt noch ein polizeiliches Blaulicht auf den Panzerturm. Klemmt sie am Bordnetz an. Sein Schild ist auch nicht so ohne, er kommt vom Luxuszug "Terek". Dieser Spitzname klebt sofort an ihm fest, und in dem Bataillon wird er nicht mehr anders genannt. Der "Terek" mit den Blaulichten rast durch das Depot wie verrückt.
Hier ist es schlechter als im Privatsektor, gar kein Platz zum leben, nur zerstörte Waggons.
-- Das hat seinen Grund, - sagt Igor. -- Wir werden hier nicht lange bleiben, das werdet ihr schon sehen.

Wir bauen ein Provisorium. Ein großes Einsenblech legen wir mit einem Ende auf den Zaun, das andere wird durch zwei Bretter gestützt. So etwas wie eine offene Garage entsteht. In der Mitte ist eine Feuerstelle. Für etwas Ernsteres haben wir weder Lust noch Kraft. Der Platz reicht gerade mal für unseren Zug aus. Alle sind schwarz, mit eitrigen Wunden, unterkühlt. Wir schlafen stückchenweise direkt auf dem Boden.
Das Bataillon ist wie ein Front-KZ -- über dem ganzen Feld brennen die Feuer, und dreihundert Menschen in der Militäruniform schlendern von einem Feuer zum anderen und versuchen, einen warmen Platz zu ergattern. Die Soldaten schlafen gleich auf der Erde im flüssigen Lehm, unter den von Bändern heruntergenommenen Türen, um Schutz vor Wind zu finden, der Wind bläst die Wärme aus dieser Hürde weg, und die Leute verkriechen sich einer nach dem anderen im Rauch, der über die Fläche schwebt, sie erwärmen sich dort einige Minuten lang, bis die Augen tränen und der Atem vor Husten unterbrochen wird, dann kriechen sie unter den Haufen der beweglichen Körper unter den zu einem Keil zusammengestellten Türen.
Sagte mir bloß einer früher, dass ich so leben werde... Mittelalter.
Die Motoren von BTR laufen, und wir ziehen auf die Abgasrohre Handschuhe und Hüte auf, um die Wärme dort zu tanken. Der Abgas ist feucht, die Handschuhe sind schnell nass, aber wir ziehen sie trotzdem auf die Rohre auf, um die Hände einpaar Minuten lang im stickigen Benzinabgas zu erwärmen.
Auf dem Bahndamm liegen hinter den Schienen Beobachter. Manchmal stoßen die Kugeln in die Schienen, dann kommt ein melodischer Klang, als würde ein Verrückter in all diesem Wahnsinn in die Glocken schlagen.
Über die Köpfe schlägt die Artillerie auf die weißen Häuser in Groznyj.
Nichts zum Beißen. Wir knallen unsere leeren Mägen mit dem Papirossenrauch voll, das lässt den Hunger nicht so stark erscheinen. Pinocchio zerbricht eine Geschützkiste mit dem Fuß und wirt die Bretter ins Feuer. Das ist die letzte. Kein Holz mehr.
-- Gib mir mal ne Kippe, - bittet er heiser. Ich ziehe aus der Brusttasche die feuchte Schachtel, versuche daraus eine Papirosse auszuschlagen. Lange gelingt mir das nicht. Die Haut auf den Händen hat sich bis zum Knochen gespalten, und es sickerte die Lymphe. Die Handschuhe aus Wolle sind durch und durch verkrustet, ich zog sie seit mehreren Wochen nicht mehr ab, und sie wuchsen im Grunde ins Fleisch hinein. Jetzt kann man sie nur mit Blut abreißen. Also lasse ich sie an. Nur das Schweinespeck darüber schmieren, ich bekam ein Stück vom Sanitätszug, aber es hilft schlecht. Jedes Mal denke ich, dass das Speck vernünftigerweise aufgegessen werden sollte, aber da ist nichts zu essen, so um die dreißig Gramm, alles schwarz, mit Erde. Alle verfaulen, jeder hat so etwas Ähnliches.
Endlich kriege ich eine Papirosse aus der Schachtel. Pinochet greift nach ihr mit dreckigen Händen, zündet an und bekommt einen Hustenanfall. Er zittert stark.
-- Pincha, die Gelehrten sagen, dass es durchs Rauchen nur kälter wird. Das Teer verstopft die Gefäße oder so ähnlich.
-- Blödsinn, - röchelt der Pinochet. -- Sollen diese Gelehrten einen halben Tag auf der Panzerung unter nassem Schnee durchgerüttelt werden. Mir wird durchs Rauchen wärmer. Besonders wenn es nichts zum beißen gibt.
Letzte Bretter verbrennen. Keine Wärme mehr.
-- Heute ist der sechste. Weihnachten, - sagt der Alte nach langem Schweigen. -- Es schneit. Gleich wie in einem Song von Schevtschuk[Ein Rock-Sänger, eine moralische Instanz in Russland]. In diesem Kriege fing es auch erst an Weihnachten an zu schneien.
-- Na und? -- frage ich.
-- Ja nichts, - sagt der Alte. -- Es schneit, und wir betreten wieder Grosnyj.

Er steht auf, wendet sich vom Feuer weg und uriniert unter die Beine des Trüben.
Wir strecken schmutzige aufgesprungene Finger.
Der Scharfschütze, der Hurensohn, trifft dennoch. Einem Kerle reißt es das Bein ab -- die Kugel traf von der Seite zwischen dem Gelenk und der Kniescheibe und riss sie aus dem Bein.
Er ist irgendwo in der Nähe, hinter der Brüstung, aber keiner kann ihn erwischen. Der Kux versuchte das Loch mit dem BTR abzudecken, aber der musste bald abgezogen werden -- der Schafschütze schießt auf die Räder. Eine Kugel durchdringt die Gummierung und steckt im Protektor fest. Der Kux versucht sie mit einer Flachzange herauszuziehen, aber die rutschen von der Spitze ab. So fährt er mit der Kugel im Rad durch die Gegend, bei hohem Tempo bildet sie einen leuchtenden gelben Kreis, als würde man mit einer angezündeten Zigarette in Dunkelheit.
Nach der nächsten Salve fällt mit einem fürchterlichen Lärm fällt der Arsch vom Geschoss aufs Dach des Provisoriums. Das Provisorium wankt und fällt auf die Seite, ein Stab bricht, der Splitter rollt vom Dach auf den gefrorenen Lehm hinunter. Er ist riesig. Der Arsch wurde dem Geschoß komplett abgerissen wie ein Glas, und er wiegt mindestens anderthalb Kilo. Wenn einer den Kopf trifft, selbst wenn es ein Matter ist, tötet er sofort.
-- Wir sollten gehen, - sagt Arkascha und schaut auf den Splitter.

Wir rennen einzeln in die Direktion. Das Loch im Zaun überqueren wir in der Menge, aber der Scharfschütze schießt nicht.
Jeden Tag Verluste. Jeden Tag wird jemand verletzt oder getötet. Der Pincha kam von der Kombüse und erzählte, dass in der siebten Kompanie gleich sechs mit einem Feuerstoß aus AGS[Automatischer Granatenwerfer]. Die Granate ging inmitten der Menschen hoch. Alle wurden stark von den Splittern geschnitten. Der Korobok, der Kompaniechef, läuft düster wie das Pech herum.
Die Haubitzen hauen rund um die Uhr auf die Stadt. Aus der Stadt wird geantwortet. Wir bearbeiten die Häuser stichprobenartig aus allem, was wir haben. Ich zerschieße um ein Dutzend Granaten aus RPG[Tragbarer Granatenwerfer]. Mit der Dunkelheit kommt der Kux auf seinem BTR, der Trübe schreit "Allah ist ne Schwuchtel, Jesus Christus ist geiler" lässt das gesamte Magazin raus. Plötzlich erwidert dieselbe herumfahrende BMP. Die Sache geht in einen Schusswechsel über. Uns stört der Zaun. Aber er verdeckt uns auch.
Die Spannung steigt. Beide Seiten sind aktiv geworden. In den Stab des Bataillons kam General Bulgakov an. Der Papa. Ein Befehl wird verlesen. Alle örtlichen Bewohner über zwölf und unter sechzig, unabhängig vom Geschlecht, sind Banditen. Ein dreizehnjähriges Mädchen und ein neunundfünfziger alter Mann auch. Eine Frau, ein Kind, ein Alter, ja selbst ein Elefantchen. Der Offizier, der das verlas, sagte wörtlich "sei es ein Alter, sei es ein Elefantchen". Niemand wird diesem idiotischen Befehl folgen.
Arkascha erschoss jemanden aus dem Scharfschützengewehr in der Stadt. Mehrere Menschen gingen in einer Kette, er schoss auf den ersten, aber der erste bog ab, und die Kugel traf den zweiten unter den Hals. Friedlich, nicht friedlich, der Teufel weiß das -- die waren wohl ohne Waffen. Arkascha macht sich deshalb keine Gedanken. Im Prinzip wer kann da schon sein außer den Tschechen. Aber ich kann mit ihm nicht mehr reden.
Im durch die Raupen verflüssigten Lehm liegen Leichen eines Arabers und eines Negers, die die Aufklärung aus der Stadt mitgebracht hat. Die Hemden sind hoch gekrempelt, die Hosen auf den Knien. Der Neger ist ein Rieseneber. Der Araber hat einen gelockten Bart. Im Bauch ein Loch. Die Leichen dürfen nicht begraben werden. Diese Art Umgang mit dem Tod heißt keiner von uns gut. Nachts fressen Hunde die Leichen. Wir schießen auf sie aus den Maschinengewehren. Aber sie sind gute Soldaten. Bei einer Verletzung quicken sie nicht einmal, sie laufen lautlos weg. Jede Nacht kehren sie zurück. Diese Hunde sind verrückt wie Menschen -- sie müssen die Leichen ihrer Götter fressen, und die Psyche hält nicht stand. Sie anzusehen macht Angst. Nach einigen Tagen bleibt von der Leiche nur ein schwarzer Brustkorb zurück. Man schubst ihn mit Fußtritten in den Graben und schüttelt dennoch etwas Erde darüber. Die Verrohung und der gegenseitige Hass steuern die Menschen auf beiden Seiten der Straße.
Und dennoch will diesen Krieg niemand Krieg nennen. Die antiterroristische Operation. Punkt.

Nous avanзons - Arkadi BABTCHENKO

Nous avanзons - Arkadi BABTCHENKO

Nous avanзons. Зa fait quatre heures que notre rйgiment, qui s'йtire sur un kilomиtre, se traоne sur les routes de Tchйtchйnie. C'est la fin d'une trкve de deux semaines. Il semblerait qu'on nous balance а Grozny.
Aujourd'hui enfin la pluie s'est arrкtйe, et la neige s'est mise а tomber, on dirait du coton moelleux et blanc. La colonne a disparu, on ne distingue plus que les contours de deux voitures devant et derriиre nous. Les capots de leurs moteurs sont relevйs, leurs dynamos surchauffйes fonctionnent en silence sous la neige qui tombe. Sur les blindйs, des silhouettes se pelotonnent dans leurs uniformes d"infanterie.
Ils ne disent rien, ne font rien, ne pensent а rien, mais ils sursautent а l'unisson quand le chauffeur change de vitesse. La neige faзonne des petites pyramides blanches sur leurs chapkas. Sur les revers de leurs poches de poitrine, elle forme des petits rectangles bien rйguliers, comme elle le fait sur les rebord de fenкtres. La neige recouvre les йpaules, les visages, les vies... Rien n'existe, si ce n'est cette neige mouillйe, ce froid et cette guerre. Le temps s'est arrкtй. Depuis combien de temps avanзons-nous? Un an, deux ans? Non, quatre heures seulement. L'univers a disparu. Il n'y a rien d'autre au monde que moi et ces vingt soldats sur deux blindйs, un devant, un derriиre nous.
Des gouttes glacйes s"йcoulent tout doucement de ma chapka et roulent de mes omoplates jusqu'au creux de mes reins. J'essaie de ne pas les sentir. J'essaie de me soustraire au froid. Ce n'est pas si difficile que зa. Il faut seulement se laisser geler entiиrement, jusqu'aux os, pour que l'organisme soit complиtement refroidi : la tempйrature des reins, du foie, de la vessie doit descendre au niveau de celle de l'air. Alors le froid, ne rencontrant aucune rйsistance ni aucun obstacle va entrer dans ton corps, mais aussi en sortir de la mкme faзon. Ce sont les sauterelles qui sont capables de faire cela, se transformant sans difficultй l'hiver en un morceau de glace qui au printemps fondra pour se remettre а vivre. Je veux devenir une sauterelle.
La seule chose, c'est qu'il ne faut pas trembler. Le tremblement fait tout louper.
A cфtй de moi, Pinocchio dort. Il s'est recroquevillй, comme s'il avait йtй blessй au ventre, et il ne bouge pas. La neige l'a presque entiиrement recouvert, comme une carapace de tortue. Il dort dans une trиs position trиs inconfortable, son menton appuyй sur le chargeur de son arme, les fesses suspendues en dehors du blindage. N'importe quel autre que lui serait dйjа passй par-dessus bord, aurait culbutй sous les roues, mais Pintcha ne tombe pas, et il ne tombera pas. Parce qu"il ne lui arrive jamais rien, il peut bien s'endormir au fond d'un tank, la tкte sur les chenilles, entre les rouleaux compresseurs, il ne sera pas йcrasй. Un jour mкme, pendant une fusillade, il est sorti de la tranchйe, s"est levй de toute sa hauteur et s"est dirigй vers la cuisine pour manger un morceau, bien droit sur ses jambes : il n'a pas йtй touchй, aucune balle ne l'a atteint. Dieu protиge les enfants et les idiots.
Sur la tourelle Kharitone trфne, les jambes йcartйes. Il a les йpaules dйployйes, le pouce а la ceinture, le regard guerrier. Un vrai Rambo. Pour qui se pavane-t-il, mystиre, la neige empкche toute visibilitй. Mais il faut dire que Kharitone se dйplace toujours dans cette posture. Apparemment, il veut personnifier l'invincibilitй de la machine militaire moderne. Ce sont des choses qui arrivent. Quand on t'amarre de seize kilos de ferraille, qu'on te met dans les mains une arme qui peut tirer jusqu'а 700 fois а la minute, qu'on fourre tes poches de dizaines de grenades, chacune pouvant exploser en deux mille йclats, un certain sentiment de toute-puissance t'envahit. Mais зa se soigne. Et en rиgle gйnйrale dиs que tu essuies ta premiиre fusillade. Il suffit de se retrouver йtalй un bon moment par terre, le visage dans la merde de vache, et ce sentiment de toute-puissance disparaоt aussi vite qu'il йtait apparu. Mais manifestement, chez Kharitone c'est une occurrence chronique. Un jour mкme, notre blindй avait dйrapй sur du verglas prиs de Goragorsk, il йtait restй suspendu aux Ў au-dessus du vide, Kharitone n'avait pas changй de pose, il avait blкmi, s'йtait mis а transpirer, mais il n'avait pas sautй. Et lа, aujourd'hui, ses lиvres ont bleui, il grelotte comme une feuille de tremble, mais ne vient pas se rйchauffer prиs de nous sur le blindage. Il n'a mкme pas йchangй son bandeau contre une chapka.
Prиs de Kharitone, Romanytch s'est installй. Parfois, il me semble que Romanytch est dйjа mort : il reste assis du matin au soir dans la mкme attitude, les jambes croisйes et la tкte tombant sur la poitrine. Je lui secoue parfois la jambe, il soulиve alors les paupiиres, garde les yeux ouverts quelques secondes et se dйconnecte а nouveau, loin de toute perception de ce monde. Il y a une semaine, la guerre l'a brisй : avant cela, Romanytch йtait un soldat vif et plutфt compйtent, mais en а peine deux jours il s"est transformй en une poupйe de chiffon. A prйsent, c"est un ersatz pitoyable d"humain, la tкte penchйe sur le cфtй, avec de la morve qui lui pend au nez en permanence, les yeux troubles, recouverts d"un voile comme ceux d"une vache et ses mouvements sont indolents et confus. Il dort presque tout le temps. On pourrait le brыler, lui arracher la peau avec une pince, il ne bougerait pas et ne rйsisterait pas, il gйmirait seulement. Il sera bientфt tuй.
La place du commandant est occupйe par le lieutenant Kolessine, le chef de notre peloton de grenadiers. Il est assis et laisse ses jambes pendre par la trappe. Kolessine, Kolesso , Ou Z"yeux-Bleus. On lui a donnй ce surnom а la gare de Briansk oщ ce bon vivant a йtй tabassй par des flics avant de rejoindre le rйgiment avec deux йnormes hйmatomes violets а la place des yeux.
Le commandant est le mieux installй de tous, il a les jambes au chaud, un coussin calй sous les fesses, il ne se gиle pas la carcasse sur le blindage, le casque de liaison radio qu"il a sur la tкte est impermйable bien que diablement inconfortable, et le battant de la trappe lui protиge la poitrine du vent. Mais а vrai dire, le lieutenant se fout du confort : il est ivre mort. Il l"est en permanence d"ailleurs, notre aviateur alcoolique. Mais pour sa dйfense il faut dire qu"il ne voulait pas prendre la direction de notre peloton, il voulait кtre une simple " contrebasse ", mais dans la structure militaire, il a le grade de " lieutenant ", et il n"a pas pu se dйfiler, il a dы accepter de nous prendre sous ses ordres.
Notre commandant est aussi incroyablement fort. Un jour il s"est glissй sous l"avant d"un blindй et l"a remontй sur ses ressorts. Quatorze tonnes. Et il est immense, il fait plus de deux mиtres et il doit chausser du 49. Quand nous sommes arrivйs au rйgiment, il est restй deux semaines sans bottes, il se baladait en uniforme avec des espиces de galoches en caoutchouc aux pieds, comme un vagabond, jusqu"а ce qu"un capitaine arrive en beuglant а la caserne : " J"en ai ! J"ai trouvй ! Taille 49 ! Deux bottes d"un mиtre ! ".
Le commandant tire aussi comme un Dieu. Je l"ai vu abattre un corbeau en plein vol а 250 mиtres suite а un pari.
De plus, Kolessine est lettrй. Зa arrive que la nuit, lui et moi nous parlions de littйrature, de Remarque et de Tolstoп. Je crois que ce sont les moments les plus dйlirants de toute ma guerre.
Pour le moment il ronfle, accrochй а la mitrailleuse, la neige voletant dans sa bouche entrouverte.
C"est Kouks qui conduit. Kouks est un excellent chauffeur, mais c"est un abruti. Quand il en a assez d"avancer comme une tortue, il met les gaz et se met а doubler toute la colonne. Kolesso, sans se rйveiller, se met alors а lui donner des coups de talons dans la tкte et Kouks se replace dans la file.
Deux autres voitures complиtent encore notre peloton, elles traоnent quelque part derriиre. Elles se suivent et ne s"йcartent pas de la route : ici personne ne s"йcarte jamais des orniиres qui ont йtй tracйes par les premiers. Dans ces vйhicules, il y a Igor, Liokha, Oleg, Jиka, Odegov, Motoukh, Tioupaп, Garik, Valegjanine et Moutnyп.
C"est notre peloton.
Nous avanзons.
***
Le cerveau se dйconnecte et tu ne sais pas depuis combien de temps tu es montй sur ce blindй. Une heure peut-кtre, ou bien deux, ou peut-кtre 24 heures. Tout se mйlange : hier, aujourd"hui, demain, les jours se ressemblent comme des gouttes d"eau et la seule faзon de les distinguer les uns des autres, c"est par les noms des morts : hier tel gars de la septiиme compagnie a йtй tuй, et avant-hier c"йtait Yakovlev ; mais а part зa aucune autre diffйrence : la boue, le froid, la fatigue et la guerre, la guerre, la guerre...
Notre vie, c"est la nuit, la lumiиre violente des phares, le froid et l"odeur de l"essence. Nous ne sommes encore jamais restйs au mкme endroit plus de 24 heures. Зa n"a donc aucun sens de monter les tentes ni de creuser des tranchйes. Notre peloton se dйplace en permanence. Nous n"allons pas d"un endroit donnй а un autre, prйcis, nous nous dйplaзons constamment, c"est notre quotidien, et notre domicile est un vйhicule blindй.
Bon, il faut dire que ce n"est pas si mal ici, pour qui sait se faire sa place, s"organiser. Et c"est quelque chose que je sais faire. Je suis assis dans le blindй jusqu"а la ceinture, j"ai fourrй mes pieds, protйgйs par des chaussettes de laine, dans le moteur : c"est tout chaud, mais il faut faire attention а ce que les fils de laine des chaussettes ne se prennent pas dans la courroie du gйnйrateur, зa m"arracherait les doigts de pieds. Mes bottes sont sur le moteur а piston, mes moufles aussi, ainsi que mon paquet de clopes. Tout cela est bien sec.
Mon pantalon lui aussi est sec, aux genoux il est mкme tellement rйchauffй qu"il me brыlerait presque les jambes, mais je ne m"йcarte pas, cette chaleur est agrйable, et je l"accumule en moi, pour plus tard. Et j"essaie d"envoyer un peu de cette chaleur vers le haut, vers mes йpaules et mon dos trempйs qui, bon sang, malgrй le groupe йlectrogиne surchauffй sont gelйs comme des cretons.
Nos yeux sont ouverts, pourtant nous ne veillons pas, mais nous ne dormons pas non plus. C"est une sorte d"йtat particulier : le regard vide ne s"arrкte sur rien, tu ne penses а rien et tu ne rйagis plus а rien. Les panneaux avec les noms des villages criblйs de balles, des bicoques dйtruites, des arbres trempйs, la ouate neigeuse, tout ce monde qui t"entoure te traverse de la mкme faзon que le froid, sans rencontrer aucune rйsistance, et c"est seulement l"inconscient qui, agissant comme un fin tamis, tente de filtrer le danger. Mais toi-mкme tu ne participes pas а ce processus. Ta raison et le monde forment un tout. Tu es le monde. Tu le ressens et tu le comprends dans son entier, comme cela arrive seulement dans les rкves. Ou aprиs avoir bien fumй.
Mais parallиlement tous tes sentiments sont exacerbйs, et tu es prкt а chaque instant а te jeter de tout ton long dans la neige et а te mettre а tirer.
Quelque part dans les montagnes on entend des missiles exploser, une kalash tire au loin, un couple d"hйlicoptиres passe lentement au-dessus de nous, des soldats crasseux retapent leurs carrosses, tous ces bruits ne sont pas dangereux.
Mais il suffit а peine qu"un projectile perdu explose tout prиs et tu te raidis entiиrement, tes mains attrapent ton arme, ton corps se colle au blindage du vйhicule, tes mouvements deviennent prйcis et vifs comme ceux d"un lйzard, tout devient clair dans ton cerveau.
Mais il ne se passe rien.
Je me dйconnecte de nouveau. Il me semble que je m"endors mкme quelques secondes. J"entends quelque part une fusillade, des cris, des projectiles tirйs dans notre direction, des tirs de mortier.
Kouks change de vitesse, Pintcha et moi sommes secouйs d"avant en arriиre, comme un seul homme, un sniper nous tire dessus, une balle m"atteint а la gorge juste au-dessus du rebord du blindй, et je me rйveille.
Il n"y a rien. La neige tombe.
***
Les vйhicules sont arrкtйs. Il s"est passй quelque chose а l"avant, soit un chauffeur s"est endormi au volant et son blindй s"est renversй, soit tout simplement quelqu'un a sautй sur quelque chose, Ou bien on ne sait quoi, d"oщ nous sommes il est impossible de voir quoi que ce soit, il y a plusieurs centaines de mиtres jusqu"а la tкte de la colonne. Mais nous ne sommes pas attaquйs, et rien n"a l"air d"кtre endommagй, car nous sommes arrкtйs depuis dйjа 20 minutes et rien ne se passe, alors que tout autour de nous s"йtendent des jardins, et sur la colline а notre gauche se dressent plusieurs maisons en ruines : ce serait l"endroit idйal pour nous tomber dessus et nous йtriller.
Kouks me tend sa gourde remplie d"eau glacйe. Si je n"en bois ne serait-ce qu"une gorgйe, je vais me transformer dйfinitivement en glaзon. Mais je bois quand mкme. Pour rйsister au froid, l"organisme se dйbarrasse de l"humiditй superflue, nous pissons toutes les vingt minutes et il faut renouveler nos rйserves en eau. Je ne me permets que deux petites gorgйes pour m"humecter la gorge puis je rends la gourde а Kouks et me blottis de nouveau dans mon caban.
Le fossй qui longe la route est rempli de cadavres de vaches. Elles sont toutes dans la mкme posture, le flanc contre le remblai, leurs tкtes relevйes reposent entre leurs omoplates. Leurs gorges sont tranchйes, et le poitrail de chacune d"entre elles est recouvert de sang noir. Il y en a beaucoup, cette rangйe funиbre se dйploie sur une telle йtendue qu"on n"en voit pas la fin. Il y a sыrement plusieurs centaines d"animaux.
- A quoi bon tout зa ? Demande Pintcha
- Je ne sais pas. Lui rйponds-je.
- Ils les ont йgorgйes quand ils sont partis - crache le commandant. Il s"est rйveillй. - Aucune n"a d"autre blessure. Juste pour les achever, pour qu"on ne les ait pas, nous. Ils n"allaient pas les traоner avec eux dans les camps de rйfugiйs... Comme quand les nфtres ont brыlй les villages pendant la guerre...

Oui, c"est comme зa que зa se passe. C"est vrai que nous ressemblons а des occupants. On construit des commandatures, on les encercle avec des check-points, on nomme leurs policiers. Dans le meilleur des cas, ils nous tйmoignent de l"indiffйrence. La plupart du temps ils nous dйtestent. Tous. Mкme les enfants. Ils se passent le doigt sur la gorge, nous montrent leur poing levй, lorsque la colonne passe au milieu des villages. Nous ne pouvons vivre que sur la terre ou sur le bйton, pisser seulement depuis le blindй, et nous dйplacer seulement par pelotons, protйgйs par nos vйhicules. On ne ressemble pas vraiment а des libйrateurs.
Mais nous ne sommes pas des occupants. Nous ne voulons rien de cette terre, seulement tirer notre temps, aller au bout de notre contrat.
Je me brыle les doigts avec ma cigarette, dйjа consumйe. Je suзote un peu le mйgot et le balance sous les roues. Auparavant, je l"aurais envoyй d"une pichenette dans le fossй, mais lа je n"ai pas envie de le faire, j"ai peur de toucher un de ces yeux morts et grands ouverts.
***
Il n"y a que nous, sur cette route, nous et ces vaches йgorgйes. Personne d"autre. La Tchйtchйnie est vide. Tous ceux qui ont pu partir l"ont fait. Depuis que nous sommes arrivйs, nous n"avons pas encore vu une maison entiиrement intacte, nous n"avons croisй aucune voiture sur les routes, n"avons aperзu aucune silhouette marchant dans les champs. Зa fait pourtant prиs d"un mois que nous sommes ici. Sur les routes on ne voit que des vйhicules militaires, et dans les maisons abandonnйes et pillйes uniquement des soldats en maraude, on n"entend que du russe, partout. Il arrive pourtant que des fantфmes emmitouflйs dans des nippes se glissent hors des ruines, on dirait des femmes avec des enfants, mais difficile а dire vraiment : est-ce que ce sont des gens, des animaux ? Et ils nous regardent, nous regardent, nous regardent... Ils nous regardent passer. Et puis ils passent leur pouce sur la gorge.
Parfois mкme ces fantфmes sont trиs nombreux. Sur les marchйs ils sont jusqu"а des centaines. Mais pourtant on n"a pas l"impression d"avoir а faire а une foule vivante, on ne ressent pas la vie. Des spectres. Et lorsque nous passons, ils ne disent jamais rien, ils regardent. Seulement des bonnes femmes et des enfants.
On a l"impression qu"on joue а la guerre avec nous-mкmes. Comme un chat qui essaierait d"attraper sa queue а laquelle serait accrochйe un morceau de zinc, celui dont sont faites les cartouches. Pour le moment, personne n"a vu un Tchйtchиne vivant. Ni un mort, d"ailleurs.
Mais pourtant on nous tire dessus en permanence. Qui et d"oщ, impossible а dire. Des balles traзantes fusent depuis l"йtendue neigeuse, depuis des maisons vides ou de derriиre des arbres, ou а ce qui ressemble а des arbres et des maisons, ces balles apparaissent d"elles-mкmes, elles passent au-dessus de nos tкtes, et de la mкme faзon elles disparaissent d"elles-mкmes. Qui tire sur qui, vers oщ, personne n"en sait foutre rien. Peut-кtre que c"est nous qui sommes visйs. Ou peut-кtre qu"au contraire, c"est nous qui visons.
***
Des vйhicules blindйs dйfoncйs sont flanquйs sur le bas-cфtй de la route, leur gros ventre contre la neige. Leurs moteurs se refroidissent, et les soldats de l"infanterie se penchent sur eux, veillant а ne laisser s"йchapper dans l"air aucun joule de cette chaleur. La neige les recouvre comme des cadavres. Rien ne change, personne ne bouge.
Il n"y a dans notre rйgiment pas un seul nouveau blindй, ils ont envoyй а la guerre tous les vieux vйhicules plus ou moins retapйs. Le matйriel nouveau, les engins en bon йtat ils se les gardent pour les parades. Ceux-lа sont bons а aller а la casse. Mais qu"ils soient occupйs par des humains, envoyйs eux aussi а la casse, зa a peu d"importance...
On accroche les blindйs cassйs а des cвbles, et un blindй sur deux traоne derriиre lui un autre baquet de ferraille.
Et quand il n"y a aucun moyen d"accrocher le blindй, on le pousse alors dans le fossй et on le plante lа avec l"йquipage. C"est leur problиme а prйsent. C"est chose courante pour notre armйe que d"abandonner les siens. On se dit que derriиre viendra " un diable " (un tank-remorqueur), qu"il ramassera les accidentйs, mais il est arrivй un jour а Kouks de se retrouver dans cette situation et personne n"est venu le repкcher. Il a creusй un trou et s"y est cachй pendant deux jours sans dormir ni bouffer, tous les sens en йveil sous la neige qui tombait et prкt а tirer au moindre chuchotement. Lorsque l"unitй de reconnaissance l"a retrouvй, (et mкme pas la nфtre d"ailleurs, mais celle du rйgiment voisin), Kouks n"avait plus toute sa tкte et dйclarait qu"ils ne l"auraient pas vivant.
Du reste, personne n"a de griefs а formuler envers le commandement de notre rйgiment. Il n"y est pour rien. C"est la guerre. C"est l"armйe. La colonne entiиre ne peut pas s"arrкter devant chaque moteur endommagй, ce n"est pas possible.
***
De nouveau je suis pris de frissons. Зa fait trop longtemps que nous sommes ici, sans bouger : le moteur s"est entiиrement refroidi et les ressources de mon corps, sans source extйrieure de chaleur, s"йpuisent. Le blindage glacй me gиle les fesses, la vessie puis les reins, les poumons, le cerveau et le crвne, depuis l"intйrieur. Mais je n"ai pas la force de bouger, pris par une complиte apathie.
Je n"ai envie que d"une chose : allumer un feu, le plus vite possible. Mais зa m"йtonnerait qu"on puisse se rйchauffer aujourd'hui. Et mкme demain matin. Dans le meilleur des cas, demain soir. Lа oщ nous allons, personne ne nous attendra. Alors nous devrons choisir notre position - зa nous prendra plusieurs heures - puis piocher dans la gadoue, ramper, se mettre а plat ventre pour poser des mines, ensuite dйterminer les secteurs de pilonnage et calculer les points d"impact possibles de tir des Tchиques . Et il faudra faire tout cela avant la tombйe de la nuit. Puis nous nous coucherons dans une eau glacйe et y resterons allongйs jusqu"а ce que quelqu'un se mette а nous tirer dessus. Et si toutefois la nuit se passe sans incident particulier, sans que personne ne soit tuй, ce n"est que le matin que nous nous mettrons а nous creuser des abris et а monter les tentes. Nous pourrons nous rйchauffer en fin de journйe seulement.
La cuisine sera installйe а ce moment-lа et nous aurons un repas chaud.
C"est bien huilй, on connaоt tout зa par c®ur depuis longtemps dйjа.
Bon, il faut dire que mкme si quelqu'un йtait tuй pendant la nuit, on mangerait tout de mкme quelque chose de chaud pour le dйjeuner.
***
La colonne se remet enfin en route. On avance sur une centaine de mиtres et en arrivant devant le panneau indiquant " Grozny ", la voiture de tкte tourne а droite, pйnйtrant dans les jardins. Et а sa suite, chaque vйhicule de la colonne se met а prendre le virage, un par un, et ce serpent de mйtal йcrase les pommiers et les mкle а la boue en une masse inutile.
Finalement, on y est arrivй, on est а Grozny.
La neige s"est arrкtйe, la pluie se remet а tomber. Aprиs avoir serpentй pendant une demi-heure dans les jardins, nous dйbouchons dans un immense champ. Nous nous arrкtons de nouveau. Puis un ou deux pelotons isolйs et l"йtat-major du rйgiment s"йcartent du reste de la troupe, grimpent dans quelques voitures et se glissent dans les cours de petites maisons qui se tiennent lа. Il doit y en avoir а peine cinq, pas plus.
Une brigade d"infanterie est dйjа installйe ici. Des gars de Sibйrie. Merde. Il y a trop d"infanterie. Tous les йtages sont occupйs, un tuyau de poкle dйpasse de chaque fenкtre, un peloton occupe les marches de chaque palier. La terre entre les maisons a йtй tellement retournйe que mкme les blindйs s"y embourbent dans des orniиres d"au moins un mиtre de profondeur. C"est une brigade а chenilles.
Mais on apprend assez vite que cette brigade doit partir, justement. Nous patientons notre tour, pour occuper les lieux aprиs son dйpart. Les fantassins, mauvais comme des diables, courent entre leurs engins, ils transportent des matelas, des lits, des poкles et tout leur bric-а-brac, ils nous couvrent d"injures et nous cherchent en permanence, c"est tout juste si on n"en vient pas aux mains.
Kouks monte sur le blindй et retourne Romanytch. Il ne se rйveille pas.
- Hй, rйveille-toi - Kouks le secoue par l"йpaule - allez, descends connard, ils vont te tirer dessus. Lиve-toi, on est arrivй !

Romanytch soulиve les paupiиres, ses yeux sont recouverts de ce voile pourrissant et rйpugnant, il ne comprend pas ce qui se passe, il ne comprend pas oщ il est ni ce qu"on attend de lui. Tout le long du chemin il a vйcu dans un monde connu de lui seul, son cerveau vidй nourrissant une ultime aspiration : perdre dйfinitivement la raison et ne plus jamais revenir а cette rйalitй. Mais Kouks le fait revenir brutalement а elle et elle lui cause une souffrance physique bien visible.
Kouks lui donne des coups de poing. Puis des coups de crosse. Sous les torgnoles, Romanytch se dйcolle du blindage en sanglotant mais ses jambes ne le soutiennent pas et il tombe dans la boue. Il se vautre de tout son long, а plat ventre, s"enfonce dans la gadoue jusqu"aux genoux, laissant а la surface son empreinte, comme dans les dessins animйs. On le tire de lа, mais il ne tient toujours pas debout, et il s"йtale de nouveau, sur le dos cette fois. Maintenant il ressemble а un grand ravioli crasseux et panй sur toutes les faces. Kouks le tient par l"йpaule et lui essuie le visage, lui enlиve la boue des oreilles, de la bouche, et lui essuie la peau du nez d"un revers de sa manche rкche. Un filet de sang coule le long du masque de boue. Romanytch pleure.
Les Sibйriens se marrent.
- Hй les piйtons, pourquoi vous кtes si crasseux hein ? nous crie un petit Bouriate trapu vкtu d"une combinaison de tankiste.

Nous enrageons. Nous n"avons aucune pitiй pour Romanytch. On aurait plutфt envie de le rosser, cette espиce de vache, enfoirй, вne bвtй, lиve-toi tarlouze !!
Je rйplique quelque chose au Bouriate, du style, vous auriez vйcu а notre place dans la boue, au lieu de vous barricader dans des appartements, enfoirйs de l"arriиre front..., mais les gars me rabattent vite le caquet : " non mais tu dйbloques sergent, зa fait dйjа sept mois qu"on rampe dans les montagnes ! "
Je ferme ma gueule. Je fulmine en silence, en moi-mкme. Qu"est-ce qu"il y a а dire, bon sang ? Et puis finalement, c"est bien nous qui sommes venus nous installer dans leurs appartements.
Putain.
Finalement, on est arrivй а Grozny.

Дизелятник - Аркадий Бабченко

Дизелятник
Аркадий Бабченко

Огненно-рыжая шевелюра следователя в полумраке камеры, казалось, светилась даже сильнее, чем пыльная тусклая лампочка в углу потолка.
Шершавые стены, выкрашенные темно-зеленой краской, сгущали сумрак.
Пространство концентрировалось на листке дешевой желтой бумаги, которую он положил на стол.
– Вот. Протокол о твоем задержании милицией. Подписывай.

Больше всего следователь походил на клоуна Клепу из “АБВГДейки”. Маленькое треугольное лицо под копной различить было уже сложно.
– Меня не задерживали, товарищ капитан. Я сам пришел.
– Как не задерживали? Что ты мне втираешь, солдат? Вот: “Задержан нарядом милиции на Белорусском вокзале…”
– Я не был на Белорусском вокзале. – Я пододвинул бумажку, прочитал.

В ней стояла фамилия какого-то Денежкина, рядового.
– Это не моя фамилия. Моя фамилия Бабченко. И я – старший сержант.
– Да? – Он взял лист, уткнулся в него взглядом. – Да, правда… Не твоя.

Взяли меня утром этого же дня, в комендатуре, куда я пришел отметить отпускной билет. Отпуск получил благодаря старшине – у меня умер отец, и он выбил мне 10 дней. Сразу с самолета я поехал в крематорий, в кирзачах и форме. Успел как раз к моменту, когда гроб с отцом опускали в печь. От жара под китель заползали вши.
Вечером обострилась дизентерия. В полку дристали все, но там постоянное напряжение не позволяло организму сломаться окончательно.
Дома же открылось сильное кровотечение. Когда я в очередной раз забрызгал туалет кровью до потолка, мама вызвала “скорую”. Последняя стадия острой инфекционной дизентерии. На кишках уже образовались бутоны язв. Срочная госпитализация. Перемыть все с хлоркой и никого не впускать.
В больнице я пролежал всего сутки. И хотя она больше походила на следственный изолятор – решетки на окнах, металлические двери, охрана, выход в город строго запрещен, инфекция и отдельный сортир на каждую палату – но я умудрился сбежать по поддельному пропуску одного выздоравливающего. Прошел посты охраны, сиганул через забор и свинтил.
У меня было всего 10 дней, и провести их на больничной койке было бы глупо. О здоровье в такие моменты не думаешь. Просто не веришь, что оно тебе понадобится. Будущее определено, и кроме войны в нем ничего нет. Кровавая дристня по сравнению с этим – такая мелочь…
Да и потом, лечиться – значит загадывать на будущее. А это опасно.
Война очень тесно связана с метафизикой. Нельзя выигрывать постоянно. Лучше постоянно проигрывать. Чтобы в итоге выиграть один раз, но в главном. Поэтому – чем хуже, тем лучше.
Хотя таблетки, которые прописали в больнице, я все-таки ел. Чтобы совсем уж не свернуться в трубочку.
Отпуск я, конечно же, просрочил. Дней на 10. Из Моздока в 96-м вообще никого не отпускали, потому что назад не возвращался никто, а если и возвращался, то месяца через 4, не раньше. Я же перегулял всего 10 дней. Даже говорить не о чем.
Но в комендатуре посчитали по-другому. Капитан, которому я протянул в окошечко отпускной билет, вместо того чтобы просто шлепнуть печать, спросил, почему я задержался.
Я протянул справку о болезни – мне ее выписала наша участковая.
Капитан взял документы и куда-то ушел. Вернулся он минут через 20.
– Пойдем со мной.
Мы прошли вглубь помещения, пересекли дворик и через черный вход вошли в другое здание. Длинные коридоры, кабинеты. Остановились в большом холле, с огромным красным ковром и дубовыми панелями. Все по-генеральски величественно. Всего одна дверь. На ней табличка “Комендант”.
– Жди здесь, – сказал офицер и, постучавшись, вошел.
Вышел он довольно быстро.
– Все в порядке, товарищ капитан?
– Да. Все в порядке. Пошли.
Мы опять прошли длинными коридорами, но на улицу уже не вышли, а спустились в ярко освещенный подвал.
За длинным бюро сидел еще один офицер спортивного телосложения, в парадной форме. За его спиной что-то записывал в тетрадку солдат. Капитан протянул офицеру мои документы:
– Вот, держи. Еще одного лыжника поймали.

Я все еще ничего не понимал. Ждал, когда они закончат свою бюрократию и отпустят меня наконец. Сразу из комендатуры я собирался на вокзал за билетом до Прохладного. Там пересадка на кукушку и в
Моздок. А оттуда колонной в Чечню.
Офицер мельком глянул военник, отпускной и справку. Потом коротко бросил:
– Шнурки, ремень и смертник на стол.
Смертник висел у меня на шнурке из бушлата – длинном и прочном.
“Чтоб не повесился в камере” – мелькнула мысль. Начало доходить.
– Товарищ капитан, я ж не лыжник. Я ж сам пришел, вы же видели… Я ж обратно еду!
Капитан уже уходил по длинному коридору.
– Товарищ капитан! Вот же справка! Я ж обратно еду! Что ж вы делаете!
Капитан дошел до поворота. Его быстрые шаги гулко отдавались от стен.
– Товарищ капитан!!!
Он так и не обернулся.
– Сержант, ты что, не понял? Ремень, шнурки и смертник на стол! – заорал офицер за стойкой. Лицо его исказилось яростью. Солдат над тетрадкой склонился еще ниже. Сейчас начнет бить. Такой не церемонится.
В голове роем вились мысли – объяснить, рассказать, у меня ведь отец умер, дизуха была, кровью дристал дальше, чем видел, вот же справка, косить я не собираюсь, я ж обратно еду. Сам! Я даже не долечился еще! Происходящее я осознавал не до конца.
Глядя офицеру в глаза, снял смертник, положил на стол.
– Шнурки!
Присел, развязал шнурки.
Поставили лицом к стене. Руки за спину. Открыли камеру, которая была тут же. Завели внутрь.
Пожалуй, впервые за всю службу я испытал острейшее унижение.
Меня били много раз – но именно били. Это не лежало в области морали. Просто там так было принято. Там так разговаривали. Тумаки были катализатором для произведения каких-либо действий, вот и все.
Никто меня не чморил. К тому же те люди находились со мной не просто в равных условиях, они прошли большее, чем я. И их превосходство давало им моральное право бить. По крайней мере, так казалось тогда.
Издевался надо мной только Саид, который этим издевательством поднимал себя в своих глазах.
Но даже он не отбирал у меня свободу выбора, всегда оставляя мне шанс самому распоряжаться своей жизнью, – я мог прекратить ее в любой момент.
Здесь же это “шнурки, ремень, смертник” лишало меня права даже повеситься.
А главное – за что? Я же обратно еду! Отпустите и – все, послезавтра я уже в окопах!
Чего мозги-то конопатить? Вы же от меня только этого и хотели.
И что прошли эти комендантские люди лично, чтобы в чем-то меня обвинять? Они были на войне? Проявили чудеса стойкости духа? Кровь мешками проливали? Красные кавалеристы все?
Нет. Клеймо на ухо – на! Лыжник. Чмо. Трус поганый.
Ты есть дезертир, мы тебя будем расстрелять…
Камера оказалась совсем малюсенькой, на одного-двух человек. Без нар, без стола, без параши, вообще без ничего – просто пол и 4 стены. Видимо, подвальная кладовка.
“Предвариловка” – всплыло в мозгу.
В зарешеченное окошко, которое было на уровне асфальта и выходило на
Басманную, вливалось солнце. По улице шли люди. Лето. Зелень.
Женские каблучки. Загорелые ноги в босоножках. Обрезы юбок и сарафанов. Бычки. Пыль.
Чувствовал я себя примерно так же, как, наверное, чувствовали себя вышедшие из окружения солдаты в сорок первом, стоя перед трибуналом.
Растерянность, непонимание, осознание непоправимости происходящего.
Предатели Родины. Посрамили Красную армию.
Да по фигу здесь всем твоя дизуха.
Стал на мыски, взялся за решетку и смотрел, смотрел, смотрел.
Не хочешь ехать – сажают, и хочешь ехать – сажают.
Человек, с которого сняли шнурки и ремень, уже на подсознательном уровне начинает ощущать себя существом низшего порядка. Психология.
Я был в кроссовках, и они, расшнурованные, смотрелись совсем уж убого.
Эта улица, с которой я только что пришел, оказалась вдруг так далеко. Вот она, в 5 сантиметрах от меня, но вернуться туда у меня нет уже никакой возможности.
Блин, что ж все так криво-то…
На заднем сиденье “уазика” уже расположились двое конвоиров. Меня засунули между ними, вжав в узкое пространство и почти лишив возможности шевелить руками. Как в детективах. Но наручников не надели. Впрочем, бежать я и так не собирался.
Ждали сопровождающего офицера.
– За что на губу-то? – спросил один из конвойных.
– Отпуск просрочил.
– Надолго?
– Нет. На 10 суток всего.
– Ух, ё! Попал ты, парень. Тут люди на 10 минут из увольнения опаздывают, а ты…
– Что мне теперь будет?
– Дисбат.
– Надолго?
– 3 года.
Лейтенант появился через несколько минут, плюхнулся рядом с водилой, повернулся:
– Это не твоя мать там у ворот стоит?
– Не знаю. Моя, наверное.
– Спрячьте его. – Это уже конвоирам.
– Давай на пол.
– Зачем?
– Чтобы мать не увидела. А то начнутся истерики, звонки.
Все это они говорили мне без смущения. Как само собой разумеющееся.
О том, чтобы сказать маме, что меня увозят, никто даже не подумал.
– И сколько она здесь будет стоять?
Вопрос остался без ответа.
– Ей кто-нибудь скажет, что меня увезли?
Опять тишина.
Я перелез спинку дивана и сел в багажнике на пол. Еще не хватало самому под ноги ложиться. Не нравится – пускай укладывают силой.
Сопровождающий посмотрел на меня, но ничего не сказал.
– Поехали.
Водила дал газу и взял с места в карьер – чтобы быстрее проскочить ворота. Через пластиковое оконце в брезенте я успел увидеть маму.
Лицо ее было растерянно. Сын зашел в комендатуру и пропал.
Губа, на которую меня доставили, размещалась в Лефортове, в подвалах петровских казарм. Большой каземат царских времен. Сводчатые потолки. Решетки. Светло-серые стены. Ни одного окна. Коридор в виде буквы “П”. По обеим сторонам камеры. Видеонаблюдение.
Воздух в тюрьме всегда какой-то особенный. Да, он затхл, но не так, как бывает затхл на свободе. Запах немытого тела, подвала, кирзы, хлорки, параши и чего-то еще, неуловимого и плохо описываемого.
Заточения, что ли. Несвободы. Этот запах очень въедлив, он впитывается в форму сразу – пришедший с губы караул всегда можно определить по запаху даже в казарме.
Нас, нескольких свежеиспеченных зэков, провели через прогулочный дворик – обезьянник на открытом воздухе, десять на десять, забранный решетками, – запустили по одному внутрь, каждый раз ставя “лицом к стене, руки за спину”, и завели в предбанник.
Там уже находились парикмахер и дезинфектор. Раздели догола, усадили задницами на табуретки. За 5 минут парикмахер обкорнал всех машинкой под ноль. Затем выдал одноразовую бритву, одну на всех, и погнал нас, стадо голых обезьян, дальше, в душевую – большое облицованное кафелем помещение, с несколькими лейками и накиданными на грязный мыльный пол деревянными настилами-обрешетками. Каждый сбрил себе на теле все волосы – подмышки, пах, даже растительность на груди. Бритва оказалась абсолютно тупой, рвала нещадно, на паху сразу выступили капельки крови. Почему-то лысый пах расстроил особенно – какой-то он сразу стал… черт его знает, какой. Детский какой-то, не солдатский. Аж плакать хочется.
Выдали пару обмылков. Конвоиры стояли у входа, но не торопили, и мы мылись всласть, минут 20, понимая, что такого кайфа не будет уже долго.
Затем выдали арестантскую одежду – портянки, кирзачи, старое х/б без знаков различия и без ремня. И развели по камерам.
Это бритье не было откровенным оскотиниванием, как в Моздоке, когда мы строем ходили гадить за казарму и протягивали свои фекалии женщине-врачу (молодой и очень красивой) на предмет дизентерии. Мясу не может быть стыдно.
Да, здесь я тоже ощущал себя не солдатом и уж тем более не человеком в полном смысле этого слова – стоять голым перед конвоирами в кирзачах и брить свой пах тоже унизительно, – но здесь унижение было не бездумным, не бессловесным, а целенаправленным. Оно было элементом подавления. Частью игры “следователь – арестант”. Человека надо прессинговать сразу, пока тепленький, пока не освоился и не приспособился к жизни и здесь. Задержанный всегда находится в состоянии стресса. Неадекватно оценивает обстановку. То, что в нормальной жизни является сущим пустяком, в камере может показаться величайшей трагедией. Поэтому сразу, с ходу – запугать, подавить волю к сопротивлению: “Трындец тебе, парень, добегался. Ты понимаешь, что совершил вообще? Тюрьма теперь тебе будет. Надолго.
Не хотел бы я оказаться на твоем месте”.
Это действует. Тебе сказали, что ты дезертир, предатель, чмо ходячее, и ты сам уже не уверен в своей правоте – а вдруг и впрямь?
На губе попытки суицида совершаются постоянно. Те 3 года дисбата, которые маячат над солдатом – в сущности, это такая фигня. Но в 18 лет это много, это ровно 20 процентов всей твоей жизни. Или практически вся самостоятельная жизнь. И морально человек уже не в состоянии перешагнуть этот срок.
В идеале, конечно – стереть личность полностью, превратить арестанта в голую мокрую обезьяну в стаде таких же, как он. Я видел подобное.
В основном в одиночках, когда человек сидит по полтора-два месяца.
Из-за боязни получить новый срок он становится податливым и услужливым до жалости, смешанной с омерзением.
А видел и других – не сломленных совершенно, которым все было по фигу. Вены резали, к слову, чаще именно они. Но только для показухи, чтобы перевестись в больничку. В армии в ходу целый арсенал относительно безопасных способов членовредительства, от взрезания кожи на животе – рана получается ужасная, раскрытая, но абсолютно безопасная – до вдыхания толченого стекла (начинается кровохарканье
– симуляция туберкулеза) и добровольного опущения почек (выпиваешь стакан соли и с размаху задницей об пол. Во всяком случае, так говорят).
Но все же в нас видели не просто мясо, а соперников. Ломали с целью. А это уже что-то. Любое действие, как известно, вызывает противодействие. Вопрос лишь в его силе.
Я попал в сержантскую камеру. На этой уставной губе она считалась привилегированной. Это я потом понял. Да и отношение к сержантам в уставняке было чуть получше, чем к остальным.
В камере уже были четверо. Долговязый туповатый малый оказался грабителем – шарахнул прохожего трубой по голове в увольнении в компании дружков. Сержант из милиции был насильником. В первую же ночь, лежа на нарах, он рассказал, как было дело – на пьянке познакомился с девушкой, танцы-поцелуйчики, потом она передумала, а он изнасиловал. Но уже на следующий день от этих своих слов стал отказываться – мол, мы неправильно его поняли. Перспектива его ждала незавидная. Большой срок, и не в дисбате, а в общей уголовной колонии, и жизнь опущенного. Еще 2 сидели по мелочи – самоходы, кажется.
Эта губа была лучшей в моей жизни. Показательная, современная.
Отремонтированные камеры, видеонаблюдение, устав. Я думаю, что таких больше нет в армии. Потом, под конец службы, я дослуживал в Твери, а поскольку оказался единственным сержантом в дивизионе, то через день ходил помощником начальника караула на губу. 41 сутки в общей сложности. Там было совсем другое.
Самое главное, здесь над нами не издевались. Вообще. Наверное, это единственная губа, на которой не было дедовщины. Все по уставу.
“Газовая камера” здесь не применялась в принципе. На всех остальных гауптических вахтах это очень распространенная мера воздействия – миска хлорки на пол и ведро воды сверху. Легкие потом выплевываешь по кусочку.
Я видел таких людей.
Подъем в 5 утра – срок сна на губе урезан на час, с десяти до пяти. Сразу после подъема надо очень быстро, в течение минуты, убрать откидные нары – общая такая лежанка на пятерых, которая откидывается на ночь и занимает практически все пространство камеры.
Поднимаешь ее, прикрепляешь рычагом к стене. Не успели – старшему камеры новые 10 суток без разговора. После подъема сразу по всему каземату раздавался металлических грохот – лежанками этими били об стену что есть дури, чтобы слышно было – подняли.
Я старшим камеры ни разу не был. До меня был сержант-морпех. Не помню, за что сидел, что-то по мелочи. Я с ним пробыл всего пару дней, потом его выпустили. После него назначили маленького паренька, довольно шустрого. О нем в памяти осталось только то, что у него выскочила папиллома. Каждое утро фельдшер приносил ему таблетки, а днем водил в санчасть на прижигание. Этот парень остался старшим и после меня: свои 10 суток он все-таки схлопотал – при проверке камеры начгубу его доклад показался недостаточно почтительным.
После подъема нар старший выстраивает камеру вдоль стены, и мы ждем поверки. Примерно полчаса. Все это время по коридору ходят караульные, и ты стоишь не шевелясь, ждешь, когда с лязгом распахнется дверь и войдет начальник караула с двумя караульными.
Часовой с оружием остается у входа.
Громкий доклад:
– Товарищ лейтенант! Камера номер 3 к осмотру готова! За прошедший период нарушений в камере не было! Старший по камере сержант такой-то!
Перекличка.
– Бабченко!
– Аркадий Аркадьевич! Старший сержант! Десять суток.
Выкрикнул и лицом к стене, руки за спину. Все быстро, громко, четко.
Если не быстро или не четко – новая десятка.
– Камеру к осмотру!
Караульные начинают шмон – осматривают все закутки, шомполами лазают в вентиляцию, в щели, под лампу. Времени поверка и шмон занимают немного, пару-тройку минут всего, но это самый напряженный момент.
Не дай бог найдут хоть что-то неуставное. И уж тем более – сигареты.
Сразу вся камера еще на 10 суток.
Вообще, новые сроки на этой губе раздавались на раз. Не успел вскочить при появлении начальства – десятка. Доложил неправильно или нечетко – десятка. Ответил начгубу не так – десятка. Казалось бы, срок небольшой. Но если будешь постоянно залетать, то после них обязательно схлопочешь новую десятку – в караулке у них был список залетчиков, в котором они помечали нужные фамилии, а потом еще десятку, и еще, если повезет. При изначальных 3 - 5 сутках люди сидели в этом каземате и по полтора, и по 2, и по 3 месяца.
Таких уже переводили в одиночки. Они там совсем на стенку лезли, бедные. Вены кто-нибудь вскрывал раз в неделю стабильно.
Так что очень быстро ты понимал, что срок у тебя весьма условный.
Когда ты выйдешь, зависит совсем не от тебя, а от начкара и начгуба.
Этот новые сутки раздавал вообще на раз. Каждое утро.
Но у нас шмон всегда проходил благополучно. Были у нас в камере 2 нычки, которые никогда не находили. Они являлись самым главным нашим богатством и передавались по наследству.
Начкары и караульные на этой губе были в основном нормальными. По мелочам не придирались. За исключением одного – этот любил бить.
Отвалдохал у нас как-то полкамеры. Но новых сроков не навешал. И на том спасибо.
После поверки утренний туалет.
– Руки за спину, лицом к стене! Пошел!
Пописать, взбрызнуть лицо водой, побриться и почистить зубы. Все под надзором. Все на ходу, не по-человечески: “Длинный, падла, бегом, у меня вас 30 камер!”.
Караульный стоит рядом и смотрит, не сбросил ли ты в канализацию чего недозволенного.
Бритва десятилетней давности щетину рвет вместе с кожей. Если плохо побрился, никого не волнует – залет, новый срок.
Потом завтрак. Миска каши, чай, хлеб. Кормили нормально, на голодуху никто не жаловался. Да и калории нам расходовать было совершенно некуда.
Потом обход фельдшера. Это важный момент в жизни арестанта.
Жаловались постоянно и на все. С тайной надеждой лечь в санчасть, конечно, но большей частью для разнообразия – поговорить, таблеток каких-то получить, как-никак, а все развлечение. Фельдшером на этой губе был Фунт, добрейшей души парень, годичник после мединститута.
Он был хорошим диагностом, несмотря на молодой возраст. Выглядел именно как Фунт – большой, толстый, кучерявый и очень душевный.
Никому ни в чем не отказывал, никогда ни про кого не забывал. Я Фунту очень симпатизировал и в знак благодарности никогда не приставал к нему с выдуманными болячками.
А после медосмотра наступало самое тяжкое – большое свободное время.
6 часов, абсолютно ничем не занятых. Невероятная тягомотина. В камере нет ничего – только 2 маленькие металлические скамеечки, намертво прикрученные к полу, металлический стол между ними и подставка для нар. Вся камера – 5 шагов на 4. Делать ничего нельзя. Нары откидывать запрещено. Да и невозможно – при поверке начкар пристегивает их замком к стене. Лежать, а тем более спать, запрещено категорически. Губа – не курорт, а мера воздействия, как любил повторять начгуб. Мы должны были весь день провести в бодрствовании, размышляя над содеянным. Спать, курить нельзя. В туалет нельзя. Собственно, нельзя ничего. Разрешалось только стоять, сидеть, ходить и негромко разговаривать. За залет – новые 10 суток.
Обо всем переговорили в первый же день. На второй день обо всем переговорили еще раз. На третий уже друг друга тихо ненавидели.
13 дней, оказывается, могут тянуться невыносимо долго.
Мы спасались тем, что играли в “бегемота”. Детская такая игра.
Разбиваешься на 2 команды, одна загадывает слово, выбирает ведущего из другой команды и говорит ему это слово на ухо. А он должен жестами, не произнося ни звука, объяснить его своей команде, чтобы она его угадала. Самое западло загадать что-нибудь типа “индустриализации”.
В “бегемота” мы играли на протяжении 2 недель. За исключением тех дней, когда приводили новенького. Их никогда не прессовали, принимали с распростертыми объятиями. Новенький – всегда развлечение. Кто, откуда, где служил, кому земляк, кого знаешь, что пил, как нажирался, где нажирался, кто родители, чем занимаешься по жизни. Новая струя в разговорах, которых хватало еще на день. Потом опять – “бегемот”.
Интересное, наверное, было зрелище. 5 придурков молча сидят в камере, кривляются друг перед другом и периодически ржут вполголоса.
Если хочешь в туалет, твои проблемы. В соседней камере парень маялся поносом. Терпел-терпел, стучал-стучал, просил-просил, потом взял да и облегчился в плевательницу – обычную миску, в каждой камере такая. Вентиляции никакой. Вонь невыносимая. Караульные забегали, вытолкали его с миской в сортир, дали тряпку. Принесли хлорку, воду. Но газовую камеру все ж таки не устроили, кажется. Вроде бы просто продезинфицировали. Потому что хлоркой воняло хоть и сильно, но не до обмороков – а в таком замкнутом пространстве это почувствовали бы все. Так, кашляли, но глаза не вываливались.
Потом обед, самое главное время в жизни арестанта. Ты слышишь лязганье бачков, открывающиеся кормушки, звон передаваемых мисок. По запаху пытаешься определить, что на сегодня. Пока тележка со жратвой доходила до нашей камеры, расположенной в самом конце первого крыла П-образного коридора, около сортира (тоже привилегия, кстати – на добегание уходит меньше времени, какие-то секунды, но их можно посвятить себе) – час сидишь и слушаешь, как раздают еду. Нюхаешь.
Начинает сводить желудок. Краем глаза пытаешься выглянуть в глазок – не видно ли уголка тележки. Видно! Еще 2 камеры – и мы. Все рассаживаются, как послушные девочки, старший камеры на низком старте – еду в кормушке получает он один и раздает остальным. Все должно делаться также пулей, моментально, не задерживаясь ни на секунду.
Потом жуешь, медленно, вдумчиво, слушая, как тележка, повернув за угол, начала путь в обратную сторону по второму крылу коридора.
Все это занимает примерно часа полтора. Сильнее, чем обедом, время на губе не убивается ничем.
После обеда день начинает тянуться в обратном порядке. Малое свободное время – вторая жопа, часа 3. Спать после жратвы хочется совсем уж невыносимо. Просто невозможно. Сна все-таки не хватало, за 7 часов не высыпались, и это реально было мучением. Нельзя даже прикрыть глаза. Заметят, что клюешь носом, пусть даже и сидя руки по швам, – залет. А тем более если положил голову на локти. Это время надо как-то перемочь, рецептов от него никаких нет. Оно практически не тянется. Стоит, как кисель. Во всем теле приторно до тошноты, башка пудовая, приторность заполняет рот, глаза красные, жарко, липко, душно…
Ужин. Вечерняя поверка и вечерний шмон.
– Бабченко!
– Аркадий Аркадьевич! Старший сержант. 10 суток!
– Лицом к стене!

Вечерний туалет (здесь, правда, времени уже давалось побольше, чтобы сходить на дальняк) и – отбой.
Отбой – это рай. Начкар отпирает нары еще при вечернем шмоне, но опускать их можно только по команде. “Гауптвахта, отбой!!!”.
И 30 рычагов со скоростью пули вынимаются из петель, а 30 шконок с грохотом валятся на подставки. Ребрами на голые доски, укрыться нечем, ноги, хоть и замотанные на ночь в портянки, мерзнут, лампочка под потолком никогда не выключается, но – сон, сон, сон…
Спали на голых нарах. В казематах отопления еще не включали, и ночами было чертовски холодно.
А утром все по новой.
– Бабченко!
– Аркадий Аркадьевич! Старший сержант! 10 суток!
– Лицом к стене! Пошел!

2 недели мы провели в камере практически безвылазно. Ожидание срока в четырех стенах оказалось настолько тяжело психологически, что эти 13 дней составили отдельный период моей жизни, больший, чем школа и институт вместе взятые. А ведь не год, не 5 – всего 2 недели.
О том, что тебя посадят, ты не можешь не думать. Срок висит над тобой постоянно, и он давит физически. Ты точишь себя каждую секунду, и эта мысль угнетает, разъедает твою душу. 3 года! Еще целых 3 года!
И все же это был отдых. Меня больше никто не сажал на бэтээр и никуда не вез, будущее стало ясным по крайней мере на 10 дней, а если жить одним часом – то это много. У меня была крыша над головой, шконка и еда. Что еще надо?
С куревом вот только были проблемы. В коридорах видеокамеры, поэтому тумаков нет, но и с караульными договориться тяжело. Хотя договаривались, конечно. Наша сержантская камера находилась в закутке, и нам было проще. Свою зажигалку “Зиппо” стоимостью 50 долларов (она осталась в камере хранения, а здесь солдатские вещи даже не воровали – непостижимо!) я выменял на 15 сигарет, и в камере тогда все прыгали до потолка от счастья. А однажды со свидания пронес банан и 2 яблока. В трусах.
Курево у нас было постоянно. Добывали как-то. Курили по очереди – один затягивается, четверо работают вертолетами – крутят кители над головой что есть мочи, чтобы вентилировать камеру. Курили только по ночам. Караульные в это время не свирепствовали. Начгуба нет, начкар спит, а им без разницы, в общем-то, курим мы или нет. Потому что с поста любой из них также запросто мог отправиться в камеру. И тогда курить втихушку придется уже ему.
Как это происходило потом со мной на тверской губе. 41 караул за 8 месяцев, то в караулке, то в камере попеременно.
Тамошний начгуб, капитан Железняков, страшный человек, постоянно находил где-нибудь под плинтусом бычок десятилетней давности, после чего я получал выговор, сдавал своему лейтёхе автомат, ремень и шнурки, смотрел, как все это вместе с повеселевшим караулом грузится в “Урал”, и шел в камеру.
Но посадить меня больше чем на сутки Железняков не мог. Поскольку я был единственным сержантом во всем дивизионе, то ровно через сутки приезжал мой лейтёха с погрустневшим караулом, меня выводили из камеры, вручали автомат, шнурки и ремень, я становился в строй, докладывал свои обязанности и шел в караулку следить за чистотой и порядком.
Так и служили – то сидели, то сторожили.
Поэтому договориться всегда можно: и “арестант”, и “часовой” – понятия такие же условные, как и “срок”, и “освобождение”. Сегодня ты по эту сторону решетки, завтра – по ту.
Кроме того, в этом уставняке мы чувствовали какое-то внутреннее превосходство над караулом. У них была власть, но не было воли. У нас же через пару-тройку дней начинала появляться воля и здоровый пофигизм. Арест в армии всегда повышает неофициальный статус солдата: Россия – страна сидевшая, армия у нас живет по тем же законам, что и зона, и любая кича всегда только в плюс. В авторитете не тот, кто соблюдает закон, а тот, кто его нарушает. Те же, кто парился в одиночках, считались вообще чем-то вроде приблатненных. Их давили сильнее, чем остальных, но только с одной целью – посмотреть, сколько они выдержат, убедиться, что выдержат они всё, и тем самым еще раз подтвердить их авторитет. Именно ломать задачи уже не ставилось. Во-вторых, многие из нас тоже были далеко не ангелы, сидели за дело, и развести или надавить психологически тоже умели. И в-третьих, многие из нас прошли то, что этим ребятам в рафинированной московской армии и не снилось.
Но в этой уставщине оказался и огромный минус – сержантов не выводили на работы. Работа для арестованного не наказание, как может показаться, а привилегия. Свобода. На работы рвались – хоть куда, хоть на кухню помои таскать. Потому что там можно было покурить. Попить чайку. Потрепаться. Просто побыть без надзора. Ходить, не закладывая руки за спину, и не тыкаться лицом в стену при каждом встречном. После камеры 5 на 4 кухня кажется дивизионным плацем.
Впрочем, пару раз на прогулку нас все же выводили. В тот самый обезьянник на улице.
Все познается в сравнении. В первый день эта клетка показалась мне концлагерем. Когда же нас вывели сюда примерно через неделю, то это был рай. Ранняя осень, над головой синее небо, хоть и забранное вязаными прутьями, по которым ходил часовой с автоматом, но мы не смотрели на подковки на его кирзачах, мы вообще не замечали его, видели лишь небо, облака, свежесть. Ходили по кругу, руки за спину, и дышали, дышали, дышали этой призрачностью свободы.

– Ладно… – Следователь убрал левое постановление о моем задержании в портфель. Портфель был кожаным, времен Советского Союза, с двумя уродливыми замками на широких ремнях.
Точно такой же портфель был и у моего отца. Он постоянно ходил с ним на работу, хотя носить ему в портфеле было вроде бы нечего – отец работал на секретном заводе и никаких документов брать с собой просто не мог. Он был инженером, строил штанги-держатели для ракет.
Незадолго до смерти его повысили до главного инженера. Последним его проектом была штанга-держатель для “Бурана”. Но все на хрен развалилось, “Буран” поднялся в космос один раз, после чего его оттащили в Парк Горького и устроили в нем пивняк.
Байконур оказался в другой стране. Все, кто работал на космос, вмиг сделались нищими. Перспектив никаких. Отец запил и спился очень быстро – он и умер от этого. Воровать или торговать он не смог. Даже и не пытался – не был приспособлен к этому совершенно.
Все, что от него осталось, – это фотографии Байконура с огромным полем красных маков перед стартовой площадкой, медаль за “Буран” с личной подписью Михаила Горбачева да вкус маленьких казахских дынек, которые он каждый раз привозил из командировки.
– Что мне теперь будет?
– Тюрьма тебе будет. Надолго.

В этой камере, где проводились допросы, ощущение работающей машины было как никогда острым. В армии твоей судьбой распоряжаются десятки, даже сотни человек. Ты не принадлежишь себе. За тебя определяют, где жить, во что одеваться, что есть и как существовать вообще. В моем случае вся эта машина была направлена только на то, чтобы додавить меня.
Голодуха в болотах на Урале. При минус 30 влажность там стопроцентная. Гнили все. Гной с кровью тек по ногам в кирзачи кусками.
Концлагерь в Моздоке. Ночные избиения. Провода на пальцы. Выжигание звезд на кистях. Переломанные зубы. Героин. Воровство и продажа оружия. Безумие.
Чечня. Предательство. Бойня. Мясокомбинат.
Смерть отца. Дизуха. Смерть бабушки – сына она пережила всего на два месяца. Инвалидность другой – чтобы заработать денег и откупить внука от войны, она пошла по электричкам, торговала шоколадками, но заработала только инсульт. Потерянность мамы – она ездила ко мне 2 раза.
Теперь тюрьма вот.
Спасибо тебе, Родина.
Были, конечно, и исключения. И та молодая красивая женщина-врач в военкомате, которая отправила меня на обследование, – хотела, чтобы я откосил. Она передвинула меня по шкале времени на полгода, а для войны это много, и я ушел в армию не со своим призывом и пропустил Бамут. Потом майор, который положил на взлетке в Моздоке мое дело в отдельную стопку – он не желал мне добра, просто не глядя выбрал папку из полутора тысяч таких же, но я в числе еще десятерых человек остался в Моздоке, а Вовка и Кисель улетели этим же днем. Я хотел быть с ними, просил майора меня отправить, но он оказался неумолим.
И я пропустил май 96-го. Потом старшина дважды пробивал мне отпуск.
Потом заболел отец. Потом он умер. И в августе я не попал в бойню.
Эти люди провели меня по жизни, как по минному полю, и я оказался живой, хотя этого быть не должно. Видит бог, я ни разу не косил, не юлил, не отвиливал. Приказывали – ехал, приказывали – шел, приказывали – служил. Судьба сама выводила меня из войны.
Но система упорно и уверенно исправляла эти ошибки судьбы. Словно прошел через минное поле – все, вырвался, выжил – но на краю стоят комендант со следователем и багром, чтобы самим не подорваться, заталкивают тебя обратно на мины – давай, парень, звездуй, это твой долг. Тебе нельзя жить. Не имеешь права. Служи. И по возможности подыхай.
Этот капитан в окошке – какая ему разница, поставил печать и забыл. Все, я уже на войне.
Нет, изловил дезертира.
Коменданту какая разница – 18-летний сопляк. Не косит, не просится ближе к дому, едет обратно. Армии сильно поплохеет из-за моих 10 дней? Ведь мог же не сажать. Нет. Посадил. Прикрыл задницу.
Следак этот. Клепа. Восстановил справедливость. Соблюл закон. Покарал преступника. Укатал пацана в кутузку.
Теперь еще и 3 года дисбата. А потом еще и свой год дослуживать – срок отсидки в срок службы не входит. Итого четыре.
Главное – за что? За десяток лишних дней жизни?
Следователь снова залез в портфель, протянул пустой лист:
– На, пиши…
– Что?
– Явку с повинной.
– Я не являлся с повинной. Я не лыжник. Отпустите меня, товарищ капитан? И я уеду. Сегодня же…
– Пиши, пиши. Так всем лучше будет. И тебе тоже. Пиши… Я, Бабченко Аркадий Аркадьевич, 1977 года рождения, старший сержант, от службы в армии не уклоняюсь и готов продолжить службу в любой точке России…

/в любой/ точке России.
Фразу про “любую точку” Клепа повторил дважды, сделав интонационное ударение на слове “любой”.
Я написал все, что он хотел. Поставил подпись, дату. Протянул ему листок.
Все, чем ты можешь теперь оперировать, – это лишь слова, обещания.
Следователь рассматривается уже не как капитан с мизерной зарплатой, а как властелин судеб.
Он аккуратно убрал листок в свой портфель.
Мне как-то все стало безразлично. Навалились отупение, равнодушие к собственной жизни. Устал я выкарабкиваться из дерьма. Тюрьма так тюрьма. Хрен с вами. Сажайте. Камчатка так Камчатка – хрен с вами, везите. Дембель так дембель – хрен с вами, увольняйте. Губа так губа.
Дизель так дизель. Мне уже как-то по фигу.
Теперь я знаю, что и тот капитан, и комендант, и следователь на самом деле были лишь очередными витками судьбы, которая уводила меня от войны все дальше и дальше.
Хотя сами они, в отличие от той женщины-врача, не желали мне никакого добра. Впрочем, зла не желали тоже.
Я просто не был для них человеком. Всего лишь бумажкой. Номером дела. Просроченной справкой. И ей надо было дать нужный ход. О том, что за всеми этими справками стояли живые люди, что они решают человеческие судьбы – об этом они даже и не думали, наверное.
Им просто было по фигу – сяду я, сдохну или выживу, вот и все.
Но моя судьба решилась так, как решилась. Если бы капитан не был таким исполнительным, то уже через день я был бы в окопах.
За те 3 месяца, которые я провел под следствием, война закончилась. И обратно в Моздок я больше уже не вернулся. Что сказать? Спасибо, товарищ капитан.
То ли я вскакивал шустро, то ли еще что, но нового срока мне не накинули, и через 2 недели (с учетом выходных вышло 13 дней) перевели в некое подразделение-пересылку под названием Пункт сбора военнослужащих. ПСВ. Было в этом полку такое. Собирали там всякие отбросы военного общества. Дезертиров, лыжников, каличей. И решали – сажать их, демобилизовать или отправлять обратно.
Создавался ПСВ специально под Чечню – люди бежали оттуда толпами, и командование объявило нечто вроде амнистии, придумав лазейку: если ты свинтил не от армии вообще, а от дедовщины и служить в принципе не отказываешься, то тебя не сажали, а переводили в другую часть.
И теоретически каждый мог прийти на этот пункт и добровольно сдаться.
Практически же ПСВ называли не иначе как “дизелятником”, потому что все, кто там содержался, были потенциальные дисбатовцы, “дизеля”.
Из тех, кто был в первой Чечне, через дизелятник прошли многие.
У каждого была своя история. Был там парень, который, отслужив уже свои 2 года, схлопотал за дедовщину еще 4 – нарушил молодому позвоночник. 2 из них он к тому времени отсидел, а оставшиеся 2 ему заменили армией. И получилось у него “ДМБ 1994 – 2000”. Это он так на стене комендатуры написал. Прикольный был парнишка – метр с кепкой и зубы пулей выбило. Если слишком сильно смеялся, челюсть вылетала.
Был еще один – сутки подстреленным провалялся где-то в предгорьях, прежде чем его подобрали и сдали в госпиталь. Там он пробыл еще месяц.
За это время матери прислали похоронку и гроб с телом сына. А он взял очухался и домой приехал. Теперь начальство решало, что с ним делать – то ли отправлять обратно в Чечню на добивание, то ли увольнять, как уже убитого.
Был и еще один, подорвавшийся на мине – оторвало крайние фаланги всех пальцев на правой руке.
Был Пшеничников – тщедушный забитый дух. Он даже повоевать толком не успел. Его просто везли в мотолыге на войну. Мотолыга подорвалась на мине. Контузия.
Был Андрияненко, которому перебило оба колена, и ноги у него почти перестали сгибаться. Ходил он как на ходулях. Но служить ему оставалось еще год.
Встретил я там и Кольку Беляева – своего друга, сироту, которого забрали в армию из детдома. Мы познакомились с ним еще на призывном пункте. В учебку на Урал нас везли вместе. Потом я попал в связь, в
Моздок, а он – в пехоту, в 166-ю бригаду. Потом мы оба попали в Чечню. Потом у меня умер отец, а ему спустя 2 дня снайпер прострелил ноги в Грозном – медсестра полезла вытаскивать раненого, и снайпер ее убил, а он полез вытаскивать ее, и тот же снайпер раздробил ему голени.
Многих не вспомнить уже. Реархивация – процесс сложный. Все эти годы я хотел одного – не вспоминать. У меня семья, жена, дети. Я стал другим. Прошлое лежит в архиве памяти, забито в дальний угол мозга, и доставать его оттуда невыносимо. Программа реархивации есть только одна – водка. Не хочется опять становиться тем, кем был, и переживать все заново. Это дорога в яму, и выбираться из нее с каждым годом становится все сложнее.
Был Тимофей – не помню, имя это или кликуха. Тихий, исполнительный паренек. В учебке он был вместе со мной и Колькой. Тоже прошел этот путь. Потом мы вместе дослуживали в Твери.
Через дизелятник прошли и те 5 парней, которые служили со мной в Моздоке. Они нашли денег – сняли помпу с БТР и продали ее Греку – сбежали, добрались до Москвы электричками. Ночевали у меня дома.
Потом обокрали мою квартиру. Больше всего было жаль 2 новых костюма, которые прислали моей маме из Америки. Я их даже ни разу не надел.
Одного из этих парней, Ширяева, я тоже встретил в Твери. Он дослуживал в соседней части. К нам они приехали в баню. Я узнал его сразу. Он тоже узнал меня – я видел. И тоже сделал вид, что не заметил, отвернулся.
Был парень, попавший в плен и живший потом в чеченской семье. Они прятали его от боевиков, а потом вывезли в Моздок в багажнике автомобиля. Часть его к тому времени расформировали, и ему просто некуда было возвращаться. Тоже ждал своей судьбы. Плен в нем остался навсегда. А потом из Чечни приехал племянник его хозяина и украл его сестру.
Истории, истории, истории… Судьбы, судьбы, судьбы…
Бежали от издевательств, от дедовщины, от войны, отставали от частей, освобождались из плена, пропадали без вести, очухивались в госпиталях. Многие не возвращались из отпуска. Просто не находили сил.
Если он готов был умереть там, то это совсем не означает, что он готов умереть и здесь. В 41-м люди не думали о жизни. В 45-м умирать не хотел уже никто. Так и здесь. Второй раз ехать на войну намного страшнее.
Мы отправлялись в Чечню стройными рядами под марши духовых оркестров, сверкая золотом шевронов и парадными ботинками, а через полгода те из нас, перемолотые, обожженные, рваные, кому удалось вырваться, встречались на этом дизелятнике – простреленные, пробитые, вшивые, в обносках, с выжженными душами и пустыми глазами.
И нас судили за дезертирство.
Из моего призыва многие прошли этот путь. Встречались еще раз, уже как тени, рассказывали друг другу, кого убило, кого ранило, жили какое-то время вместе, обнимались и расходились уже навсегда, чтобы больше никогда не встретиться.
Это была людская река, которая никогда не прекращалась. Via Dolorosa. Люди приходили, люди уходили – кого-то сажали, кого-то комиссовали, кого-то отправляли обратно в Чечню, кого-то в новую часть, кого-то в дисбат, их место занимали новые – но численность личного состава никогда не менялась: на дизелятнике постоянно было около 250 человек. Двести из них стабильно были из Чечни.
Как это по-русски – прогнать людей через мясорубку, а потом судить их за дезертирство.
Остальные, кто был не из Чечни, в основном просто бежали из своих частей. От голодухи, от издевательств, от избиений. Было несколько человек с Сахалина. Один, помню, до Москвы добирался 45 суток. На товарняках. Бомжевал, ел из помоек, спал в туалетах на вокзалах. Ехал в собачьих ящиках под вагонами.
Но были на дизелятнике и чумоходы из числа тех, что не уживается ни в каком коллективе. Продуманные, крысоватые, мелочные. Искали местечко получше, пристраивались. От них осталось воспоминание какой-то серой безликой массы, втихую жрущей мамины пирожки в комнате свиданий.
У нас они тоже не уживались – бежали дальше. С ними и не общались особенно.
Одного, правда, запомнил – москвич, хитровыделанный какой-то. На ПСВ был уже второй раз – свинтил, перевелся в Нижний, оттуда тоже свинтил. Потом я его встретил в Твери, он туда приехал, наговорил вагон всяких небылиц насчет себя, типа “чеченский рэмбо”, через пару недель чего-то наркысятничал, и его били всем дивизионом в туалете. Сильно били. Раскроили лицо. Забрызгали кровью весь туалет.
Армия – жестокое сообщество. Людей здесь опускают на раз-два.
На следующий день он опять сбежал. На ПСВ его, скорее всего, уже не приняли. Таких даже там не любили.
Градация в принципе была такая же, как и на зоне. Только приблатненными здесь считались “чеченцы”.
В общем, армия на этом дизелятнике была что надо. Дизеля, каличи, бандиты, самоходы, освобожденные пленные…
“Иванов!”. – “Я!”. - “Заступаешь в наряд…”. – “Не могу, пальцы оторвало…”. – “Черт… Петров!”. – “Я!”. – “Заступаешь в наряд…”. – “Не могу, колени простреленные…”. – “Черт… Сидоров!”. – “Я!”. – “Все на месте, ничего не оторвало?”. – “Так точно тащстшна!”. – “Заступаешь в наряд…”. – “Не могу, контузило на хрен…”. – “Черт… Когда ж вас, каличей, поувольняют…”. – “Никогда, тащстшна, нам еще в дисбате сидеть!”.
Но, несмотря на то что совершили с этими людьми и что некоторые из них совершили сами – тоже не ангелы – я всегда вспоминаю их с теплотой.
Обычный разговор в курилке:
– Рядом с тобой кого-нибудь убивало?
– Конечно. Нас вместе. Мне в бок, а ему в спину.

Находился дизелятник в Первом комендантском полку. Ирония судьбы. Или чья-то жестокая шутка. Дело в том, что полк этот – самый что ни на есть привилегированный. Показной. Попасть туда с улицы практически невозможно – только по связям или за деньги. При этом надо иметь рост не меньше 180.
В этом полку находится и рота почетного караула. РПК. Когда вы смотрите по телевизору, как в аэропорту президентов разных стран встречают красивые солдаты, стоящие по бокам красной ковровой дорожки – в идеально подогнанной форме, с аксельбантами, в блестящих сапогах из мягкой яловой кожи стоимостью 400 долларов пара, белых перчатках и с лихо задранными подбородками – знайте, что в одной казарме с этими солдатами живут и дизеля.
РПК называли слонами. Мы дизелятник, они – слонятник. Потому что по 6 часов в день они топали на плацу. Вся их военная подготовка заключалась в шагистике. Маршировали, упражнялись с карабином, тянули ногу. Удар стопы об асфальт должен быть четким, звонким, громким. Всей подошвой. Всей ротой. Одномоментно. 50 минут топота, потом 10 минут растяжки. И снова топот. Как правило, к концу службы у всех расшатаны колени.
Тренировки почетного караула были балетом. То, что они вытворяли со своими карабинами – искусство. Украшение любого парада. Очень красиво.
А в это время в сортире 2 этажа курили мы и смотрели на них через окно. Мы не завидовали. Не мечтали туда попасть. Это было невозможно. Дизелятник и слонятник существовали в одной казарме, но в параллельных мирах. Они почему-то сошлись в этой точке времени и пространства, но не пересекались совершенно и никакого влияния друг на друга не оказывали. Перехода из одного мира в другой не существовало. Слишком разные жизни. Слишком разные судьбы. У них – белые перчатки, президенты и почетный караул у Вечного огня. У нас – вши, окопы, голодуха, оторванные пальцы, контузии, тюрьма. Вши не перевелись даже здесь, в Москве – подаренный мне одноклассником шерстяной свитер пришлось выкинуть, вывести гнид из него не было никакой возможности.
Мы для них были наглядным пособием – я знаю, офицеры говорили: будете плохо служить, отправим в Чечню. Ваше наказание вон, за окном, курит в сортире 2 этажа. Это не просто угроза, это реальность. У нас в учебке одного сержанта отправили на войну за то, что он пропил овчинный тулуп. И они служили. Тянули ногу как надо.
Кем они были для нас, не знаю. Марсианами, наверное.
В полку мы были вроде как сами по себе. Армии не принадлежали.
Служить не служили, просто ждали решения своей судьбы. Вместо формы какие-то разномастные тряпки – кто в чем приехал. Парадка, х/б, камуфляж, афганка, бушлаты, шинели, ботинки, берцы, сапоги, кроссовки. Кто-то с медалями. Кто-то с нашивками за ранения. Кто-то без медалей, без нашивок и без пальцев. Строем не ходили – после войны и перед тюрьмой заставить нас маршировать было невозможно.
Всем на все плевать. Все равно выход один, так чего лишний раз прогибаться? Когда мы шли в столовую, то офицеры хватались руками за голову – стадо.
Командовал дизелятником полковник Зимин – кругленький жизнерадостный Винни Пух, любивший трепать солдат по щеке. Он все время был в отличном расположении духа, всегда шутил, громко говорил. Повторял, что все будет хорошо. К солдатам был доброжелателен. При каждой возможности разрешал свиданки и увольнения. Но в казарме он появлялся редко и был далек от наших проблем. У меня всегда было ощущение, что он вот-вот удивится: “Как? Неужели вы были в Чечне? А что, у нас там война? Вот те раз… Ну-ну, все будет хорошо. Так почему же вы, говорите, сбежали?”.

Поэтому рулил всем на дизелятнике подпол – я забыл его фамилию. А лицо помню хорошо. О нем у меня остались неприятные воспоминания. Распределением солдат заведовал именно он. Решал, кого в Чечню, кого нет. За распределение ближе к дому брал деньги. Мог за деньги и попытаться от тюрьмы отмазать. За большие мог и комиссовать. Намекал на взятку и моим родителям. Мы не дали.
Был лейтенант по кличке Жало. “Жало” на армейском языке означает “лицо”. Лицо у Жала было именно “жало”. Длинное, как у лошади, топорно и криво рубленное, словно пьяным плотником, с тяжелым выдвинутым подбородком, над которым, почти соприкасаясь с ним, нависал огромный нос. Дополняли картину низкий лоб с залысинами и большие, близко посаженные глаза. Был он исполнителен, неинициативен, неумен и жесток. Солдат за людей не считал.
Наибольшую ненависть вызывало то, что Жало и сам был срочником – двухгодичник, после института.
Остальные к нашей жизни отношения не имели. Но в массе своей за солдат нас не считали – так, сброд какой-то, давно всех пересажать пора. Да и сложно ожидать чего-то иного от “приарбатского военного округа”. Бытие определяет сознание.
На этих лакированных офицеров мы действовали как красная тряпка на быка. Каждый второй считал своим долгом докопаться до формы одежды, незастегнутой пуговицы, неотданного воинского приветствия.
Андрияненко однажды прошел мимо какого-то майора, совершенно на него не отреагировав – ТАМ никто не носил знаков различия и никогда никому не отдавал честь, за это могли и в зубы дать – демаскируешь командира. Здесь же это считалось воинским преступлением. Майор взбеленился. И несколько раз прогнал Андрияненко строевым шагом – тот со своими ходулями все никак не мог промаршировать как надо.
Конечно, он не знал и не мог знать про его колени. Но нами это воспринималось как очередное предательство со стороны системы. Поучайте лучше ваших поучат.
Форма одежды… Откуда она у нас?
Старшиной дизелятника был Игорь Макеев. Макей. Родом с Калуги. Сержант. Макей был огромен. Просто огромен. Рост под 2 метра. Грудь – с дверной проем. Кулак с голову. Размер ноги, кажется, 47. Размер шапки – за шестидесятый. При этом на его бычьей башке, крепко посаженной на бычью же шею, которая вырастала из бычьего туловища, она сидела как тюбетейка, на самой макушке. Лицо у Макея было лицом убийцы. Твердое, скуластое, с волевым подбородком. Жесткое. Воля потрясающая. Взглядом он мог бы ломать доски. Его не остановило бы даже попадание бронебойного снаряда. Глотка - как ведро. Я думаю, он мог бы контузить человека, если бы заорал ему в ухо во всю силу. Или заглушить паровоз. Сила Макея была силой не человека, а силой животного – даже для его объема мускулов она была фантастической. Пальцами он гнул пятирублевую монету. Но эта его огромность была очень органичной. Пропорциональной.
Красивой. Сложен Макей был идеально. При всей своей массе он был невероятно быстр, удары его бревноподобной руки молниеносны. Реакция просто восхищала. Когда он тренировался, то – танцевал. Казалось, летал по залу, не касаясь пола. На одних мысках. Черт его знает, как под его весом не ломались пальцы. Макей свою силу знал и ценил ее. Я не понимаю, почему он не попал в спецназ. Единственным его удовольствием, кайфом его жизни, были штанга и кикбоксинг. Качался он всегда. А когда не качался, то молотил грушу. Макей был машиной по дроблению человека. Руками он мог искалечить любого. Я не могу представить, кто мог бы устоять против него. Разве что Тайсон. Они одной породы.
Лучшей его развлекухой было гонять в Калуге шпанюгу. Гопников Макей не любил. Он часто нам рассказывал об этих своих увольнительных. Как пьяный рвал на груди тельняшку, ревел, а потом гонял врагов по всему городу. Компании, если мне не изменяет память, выбирал человек по 6 – меньше ему было неинтересно.
Однажды Макей поставил Пшеничникова на тумбочку – именно на тумбочку, наверх – дал ему в зубы сигарету, сказал “не шевелись”, пару раз примерился, а затем “вертушкой”, в прыжке, выбил сигарету у него из губ. Я стоял сбоку. Мне показалось, что в сантиметре от носа Пшеничникова пронесся локомотив. Нога Макея была раза в полтора больше его головы.
Макей завораживал. Единственное, чего ему не хватало, – это уродливого шрама через все лицо. Он бы только дополнил гармонию. Как ее дополняла жуткая шепелявость. “Жало” Макей произносил как
“Шжало”. При этом я не знаю случая, чтобы Макей хоть раз кого-то ударил.
Наверное, именно потому, что мог убить с одного раза. Да ему это было и не нужно – все его команды исполнялись пулей и с радостью. Потому что Макея мы боготворили. Другого старшины нам было не нужно.
Он был лучшим.
В его здоровом теле был такой же здоровый дух. Редчайшее сочетание.
Он никогда не позволял себе опускаться до избиения или обирания слабого. Достоинство было, пожалуй, главной чертой его лица убийцы. Он жил командой. Рота для него была всем. Мне кажется, он даже любил нас, своих солдат. Жил с нами в одном кубрике. Не отдалялся, как весь остальной полк, и не возвышал себя над нами. Считал нас именно /своей/ ротой, а себя – составной ее частью. Никогда никого не осудил. Никогда ни с кого не тряс денег. Он видел в нас людей. Не чмо бессловесное.
Он мог спокойно отправиться в штаб и там вступить в перепалку с Жалом за роту. Мог доходчиво объяснить любому, что его дизелей трогать не стоит. Не бил, но просьбы его запоминались навсегда.
Поэтому нам в полку было позволено многое.
Этой своей волей, верой в жизнь Макей не давал опускаться и нам. Все время приподнимал нас. Дизеля и сами были почти поголовно залетчики, любители послать командиров, не дураки выпить и подраться, почти все воевали, почти все узнали себе цену, но война, увечье, боль, затем камера, следствие, висящий над тобой срок – все это подкашивало людей. Не ломало, но подбивало ноги. И Макей был той стеной, за которую мы хватались и снова взбирались наверх.
Он заряжал нас на борьбу с системой за самих себя. И когда из дизелятника народ все-таки отправляли на настоящий дизель, то они уходили из казармы со смехуечками и с задранными кулаками. Сажайте.
Все равно дембель неизбежен, как крах капитализма.
Подставить Макея считалось крайним западлом.
Единственное, чего он не терпел, так это чмошничества. Неуважения человека к самому себе. Отсутствия этого самого внутреннего достоинства. В принципе именно из-за этого и происходит все дерьмо.
Когда кто-то поворачивался задницей к нему, его порядкам и роте – например, не возвращался из увольнения или сбегал, – то он приходил в бешенство. В ярость. Роту лишали увольнительных, а подставить роту для него было самым худшим преступлением.
Впрочем, не помню, чтобы и в этом случае он кого-то избил. Как правило, чмошники в роте больше уже не появлялись, испарялись до того, как о них узнавал Макей. Проблема решалась сама собой.
Макей был прирожденным военным. Это была его стихия. Он умел все лучше других, делал все лучше других, выглядел всегда лучше других, знал это и испытывал от этого кайф. Честно говоря, я не могу представить его на гражданке.
При этом Макей совершенно не был тупым. Он был остроумен, умен.
Оружия нам в полку, естественно, не доверяли. Использовали в основном как дармовую рабочую силу. В наряды мы не ходили, только по роте. И иногда в столовую чистить картошку и таскать бачки с объедками, если наряд не справлялся своими силами.
Зато дизелятник постоянно выделял людей в команды: на расчистку снега, на уборку территории, в автопарк, на перетаскивание чего-нибудь куда-нибудь. Пару человек в роте работали курьерами – развозили личные дела в прокуратуру и госпиталя и сопровождали народ туда и обратно.
Те, кто не был занят на работах, постоянно пропадали в поликлинике Минобороны, которая располагалась через 2 дома от Комендантского полка. При поступлении на ПСВ медкомиссия обязательна – вдруг ты псих, а в армии служишь, скотина – и при умелом раскладе это был реальный шанс закосить на дурку и перекантоваться месяц на чистых простынях на гражданке.
При составлении анкеты писарь Петя (тоже после института, годичник, лет ему было за уже 25, вечерами он штудировал сопромат) спросил, все ли у меня в порядке с головой. Я сказал, что все в порядке. Он удивился: кошмары не беспокоят? В ушах не шумит? Нет, не беспокоят, не шумит. Тогда он спросил прямо: ты что, дурак? В психушку не хочешь?
И я сразу вспомнил про жутчайшие кошмары, невыносимое головокружение и шум в голове.
На дурку в дизелятнике ложились все. Это считалось законным отпуском, и никакого опущения она в себе не несла. Один черт, не служим, так почему бы и не отдохнуть? Ложились, отдыхали, через месяц выходили и отправлялись белым лебедем досиживать или дослуживать. Так, санаторий.
Врачи тоже все понимали. Я наплел психиатру, пожилой вредной тетке в очках, какую-то откровенную ахинею про пристрастие к наркотикам и синдром посткомбатанта, она выпала в осадок от моей наглости, сказала, что такого откровенного симулянта не встречала еще ни разу в жизни, и отправила на 21 день в Кащенко. Я лежал в наркологическом отделении вместе с наркошами и алкоголиками. Там тоже насмотрелся всякого.
И ломки, и обколотых аминазином людей-зомби с волочащейся по полу слюной, на ходу мочащихся под себя, и белой горячки, и зэков из настоящих тюрем, косивших “по больничке” и обязательно вскрывавших вены после обследования, и бомжей, ложившихся перекантоваться от зимы, и дорог из ниточек с дачками героина, и много чего другого интересного.
В этом отделении нас, таких косарей, было двое. Мы тоже все понимали и были просто благодарны за предоставленный санаторий. Работали при кухне. За это нам разрешалось пить вечерами водку.
Завотделением тоже все понимал, на врачебную комиссию меня даже не вызвали и отправили обратно в дизелятник: отдохнул – дай другим.
Я вернулся, доложился Макею и стал ждать дальше, что со мной будет.
Но один наряд у нас все же был. Заступали в него в основном дизеля.
Красивых солдат из роты почетного караула берегли от подобных переживаний.
Назывался он “спецгруз”. Мы развозили гробы.
В сутки через Москву проходило в среднем по 2 - 3 цинка. Иногда больше. Редко – меньше. Почти все из Чечни, хотя и не всегда. В армии убивают и без войны.
Цинки надо было встречать на вокзале, грузить в “Урал” и везти на другой вокзал или в аэропорт. Иногда с гробом были сопровождающие. Иногда нет. Иногда гробы были тяжелые, а иногда легкие, и тогда становилось ясно, что человека там нет, а только то, что смогли подобрать, – рука или нога. Иногда с гробом ехали и родители.
Иногда привозили и москвичей, редко, правда, но это было самое плохое – в таких случаях спецгруз приходилось везти домой и отдавать матери.
Макею были по фигу сроки службы, он любил и понимал структуру армии, видел в ее порядке свою завершенную логичность и поэтому всегда приподнимал сержантов. Требовал от них, чтобы они были именно сержантами. От рядовых он требовал расти до сержантов. Эта карьерная лестница была для него простой и понятной и являлась четким индикатором способностей.
Я к тому моменту прослужил месяцев 10. Но несколько раз сходив старшим команды и сделав все как надо, постепенно стал его заместителем. Сержантов в роте было через одного, но помощников Макей себе выбрал двоих – меня и Волчка.
Волчок служил в Нижнем, кажется. Шустрый, шаристый, способный за себя постоять. Веселый, общительный. Франтоватый – всегда закатывал рукава, берцы у него были какие-то особые, портупея, четырехцветный камуфляж. Но при этом Волчок был хитроватым, продуманным. Прослужил он больше года и почему сбежал, не знаю, но точно не от дедовщины. Видимо, хотел ближе к дому. Откуда он родом, не помню.
Я с Волчком особо не сближался. Дружбы у нас не было, вражды тоже. Мы существовали на равноудаленных дистанциях, крутились как 2 планеты вокруг одного солнца – Макея. К тому же Волчок не воевал.
На разводе мы стояли не в строю, а перед ним, рядом с Макеем. Нам он позволял совсем уж вольницу. Мы могли курить, сидя на тумбочке, пока он вел развод или вечернюю поверку. Могли бухать в каптерке. Могли даже втихушку мыться в душевой, что остальным не позволялось.
В принципе Макей только нарезал задачи и осуществлял общее управление, а потом оставлял роту на нас. Сам отправлялся в спортзал.
Я еще не был даже слоном, а уже рулил дембелями. Но терок в роте от этого не возникало. Макей и впрямь сделал из нее единый организм.
Люди работали и выполняли поставленные задачи наравне. Дедовщины или землячества не было совершенно. Для меня это до сих пор удивительно.
Я особо не выпендривался и тоже работал вместе с людьми, хотя Макей этого не одобрял. Но, конечно, соблюдая субординацию все же – с тряпкой в казарме не ползал. У меня были свои задачи. А вот на выходе, с маленькой командой, лопатой махал с удовольствием. Мне это было в кайф. Физическая работа на свежем воздухе зимой – это просто приятно. В ней был смысл. Цель. И главное – она отвлекала от мыслей о тюрьме.
Волчок с людьми не работал никогда.
Как бы там ни было, мы с Волчком никогда не подставляли Макея. Помню его фразу: “У меня есть 2 хороших сержанта – Бабченко и Волков, и больше мне не надо”. За прошедшие с тех пор 12 лет я добился многого, но эта похвала до сих пор остается одной из главных в моей жизни.
Пользуясь своим положением, я всегда просился в спецгруз. Если я не нужен был Макею для более важных дел, он меня всегда отпускал.
Я развез много гробов. Не знаю сколько. Несколько десятков, наверное.
Спецгруз был частью той моей жизни, которую я знал, которую понимал, но которую начинал уже терять.
Парни, лежавшие в цинках, были моими товарищами, и я по-прежнему хотел быть вместе с ними. Пусть хотя бы и так.
Один раз я вернулся. Не хотел ехать и в этот, второй отпуск. Потому и просрочил эти чертовы десять дней – не придавал им значения.
Мысленно перешагнул их и опять был там. Я хотел обратно на войну. Да, хотел.
Не потому что – воевать. Просто весь мой мир, который я знал, был там. И я устал уже терять его.
Каждый раз, когда люди своей волей меняли окружающие меня обстоятельства, я терял ВСЕХ. Это надо понять. Не просто голословное утверждение – именно ВСЕХ. Абсолютно. Кого знал, с кем дружил, кого любил, кого ненавидел или даже не знал. Словно после взрыва ядерной бомбы – был город, в котором ты когда-то жил, были люди, населявшие его, а теперь только руины и стертые воспоминания в памяти. Больше ничего.
Все твои умерли. Перестали существовать. Их тоже растасуют по разным частям, и следов их ты не найдешь уже никогда. От них не осталось ни адресов, ни фотографий, ни фамилий. От многих не осталось даже лиц.
Все, кто был дорог тебе в прошлой жизни, исчезли.
За службу моя жизнь полностью менялась 5 раз. Нет, не менялась- прекращалась и начиналась заново. Каждый раз заново начинался и я сам.
Сначала я потерял школьных друзей, семью, институт и мирную жизнь.
На Урале я потерял Беляева, Зигзага, Якушева, Мистакиди, Тюрина, Воробья.
Потом, на взлетном поле в Моздоке, я потерял Вовку Татаринцева, Киселя, Анисимова, Саню Любинского и еще полторы тысячи человек.
В Моздоке я оставил Тренчика, Старшину, Бондаря, Рыбакова, Снегура, тетю Люсю.
В Чечне остались Зюзик, Осипов, Татарин, Пан, Бережной. Даже Смешной и Ромашка.
Только-только связал нитку своей жизни, только-только восстановил какую-то ее непрерывность, и снова – на по ней топором! И опять все порвано.
И надо заново обрастать людьми, друзьями, врагами, попутчиками, окружать ими себя.
Чтобы потом потерять и их.
В конце концов это надоедает. Ты устаешь. Становишься сам по себе, одиночкой, никого не подпуская близко. Люди не вызывают больше в тебе эмоций, ты начинаешь относиться к ним равнодушно. Теряя своих, ты тем самым предаешь их. А это тяжело.
Я искал многих. Старшину. Тетю Люсю. Зюзика. Осипова. Но нашел всего несколько человек. Всего несколько. Осколки прошлого, которые уже не вызывают даже тоски. Полное опустошение.
Моя плата за возвращение была такой.
Потом, через 12 лет, мой друг принес мне диск с записью боев в Грозном. Съемки одного полковника. Я сидел, смотрел. 11-е августа. Снайпер на крыше. Гранатометчик в соседнем окне. Сгоревший танк. Механик остался внутри. Люк заклинило. Подрывают пластитом.
Вытаскивают парня – крючьями. Обгоревшая головешка. Медсанбат. 166-я бригада. Контрактник рассказывает, как его подстрелили. Медсестра полезла за раненым, снайпер прострелил ей руку. А потом добил.
Иногда не веришь, что это было в твоей жизни. Что ты был в Чечне.
Был на войне. Да правда ли это? Была ли та медсестра? Был ли Беляев?
Или только сон, ложная память? Был ли дизелятник? Ведь не был же. Не мог быть. Это не я.
А потом приносят диск – и вот оно. Сидишь и смотришь свое несостоявшееся прошлое.
Медсестру ту звали Юлька, оказывается. Я узнал это только через 12 лет.
У Кольки Беляева на плече была татуировка, плохо сделанная, кривая, доморощенная собачья голова и надпись под ней “Moritur te salutant”. Идущие на смерть приветствуют тебя. В 166-й они называли себя “бешеные псы”. В 166-й я потом и дослуживал. Это именно она стоит в Твери.
Круг все равно замкнулся. Война все равно стала моей судьбой. Навсегда.
C Колькой Беляевым мы встречались пару раз после дембеля. У него все в порядке. Ноги зажили. Работал на частной фабрике, собирал шкафы-купе. Неплохо зарабатывал. Приезжал с женой. Мы пили. До синих чертей. Я тогда еще был один. Он подарил мне свой шелковый галстук – я его до сих пор храню, а я ему – свою единственную парадно-выходную рубашку. Больше мне подарить было нечего.
Потом я ушел на вторую войну. Больше ему не звонил. Он живет где-то в Измайлове.
Чаще всего за спецгрузом ездили на Курский вокзал – поезда с Кавказа приходили именно туда.
Курский – почти мой дом, малая родина. До Таганки рукой подать.
Я здесь родился. Вырос. Здесь моя школа. Моя юность. Здесь живут все мои одноклассники.
А теперь я ехал по улицам, по которым ходил пацаном, в кузове военного грузовика, и на его полу в цинке лежали убитые люди.
Смотрел на свою прошлую жизнь, пробегавшую в брезентовом окне как кинопленка, и понимал, что возврата не будет уже никогда.
Мы везли убитых людей мимо казино, у которых стояли “мерседесы”.
В голове это не укладывалось.
К Клепе меня больше не вызывали. Видимо, он больше ничего не смог мне припаять, кроме той липовой справки о задержании. Хотя запросы в Моздок отправлял, я знаю это точно. Но роты больше не существовало, ее штатным расписанием я лично подтирался во время дизухи, командования не было, так что на его запросы ему попросту никто не ответил. Сомневаюсь, что я даже числился в списках полка. Во всяком случае, удостоверения участника боевых действий мне так и не выдали.
Висящие на мне 2 “мухи”, которые дембеля сдали в Моздоке за пакет героина и пакет жратвы, когда я стоял дежурным по роте, он тоже не раскопал. Да и не мог раскопать. Кому они на фиг были нужны, эти “мухи”. Я их списал на боевые – криво, правда, но, похоже, прокатило.
Дело было закрыто.
Поэтому когда меня вызвали и сказали, что все, отсиделся, пора и обратно в армию, я обрадовался. Не посадят! Наконец-то.
Дизелятник находился в Московском военном округе, и служить из него по определению также отправляли в МВО, если из уравнения не следовало другого. Поэтому судьба моя была практически решена.
Максимум 400 километров от дома.
Нас собрали около штаба, несколько человек, и велели ждать сопровождающего. Уже наступила осень, шли дожди, было холодно. Команду – место нашей новой службы – нам не сказали.
В этот день ко мне приехали мама с бабушкой. Видимо, что-то почувствовали.
Родителей довольно часто пропускали в казарму: документы передать, справки, запросы, поговорить с начальством или еще что. Следствие вели в основном они. Если хочешь добыть справку о том, что твой сын не дезертир – езжай сам в Чечню и добывай ее. Прокуратура этим попросту не занималась. И родители ездили.
Они зашли в кабинет к подполу, и там выяснилось, что меня отправляют обратно в Чечню.
Та бумага, которую в камере подсунул следователь: “Пиши-пиши, тебе же лучше будет” – и которую я подписал – он же обещал помочь! – приняла совсем другой оборот. “Любая точка России” оказалась совсем не Камчаткой и не Забайкальем, как мне, наивному, думалось. Она означала Чечню. Только Чечню. И ничего, кроме Чечни.
Правило несостоявшейся казни здесь не действует. Напрасно ты, батя, помер. Все равно меня додавят.
Состояние человека постоянно меняется. За жизнь через наше тело проходит несколько личностей, и в разные периоды времени мы совершенно разные.
Чтобы выжить, надо быть хорошим солдатом. Чтобы быть хорошим солдатом, к своей жизни и смерти надо относиться одинаково – одинаково безразлично. Когда доходишь до точки, когда становится наплевать – более того, ты понимаешь, что, скорее всего, погибнешь, потому что все, что у тебя есть внутри – это ненависть и желание рвать всех подряд – и ты хочешь именно рвать и рубить, а стало быть, принимаешь смерть как единственный оставшийся из вариантов, вопрос лишь времени, – только тогда ты становишься хорошим солдатом. Но, как это ни парадоксально, готовность к смерти повышает шансы на жизнь. Мне сложно описать эту взаимосвязь. Метафизика.
Отец умер, когда я начал становиться хорошим солдатом. Там, на войне, у меня не было другого выхода, я понял эту единственную возможность и принял ее.
Но теперь все изменилось. За время, проведенное мной под следствием, Чечня закончилась. Уже был подписан Хасавюрт. Уже почти вывели войска. Война была проиграна.
От моей роты в Моздоке не осталось никого. Минаев, ротный, спился окончательно. Старшина, старший прапорщик Савченко, был переведен в пехоту и отправлен в Грозный. Я должен был ехать с ним. Ширяев, Якунин и Рыжий сбежали и ограбили мою квартиру. За Тренчиком приехала мама, он ушел в увольнение и больше не вернулся – перевелся во Владикавказ. Антон Ведерников уволился. Снегур прижился в госпитале и возвращаться не собирался даже под угрозой расстрела.
Нигматуллин и второй, я забыл, как его звали, постоянно ошивались на Большаке. Фикса, Толик и Димас – наши дембеля – заключили контракт. Зюзик и Осипов уехали в Чечню, и что с ними, я не знал.
Все. Роты больше не было. Возвращаться некуда.
Но главное, изменился и я сам. За это время я потерял и семью. Умер отец. Умерла бабушка – его мама. Сына она пережила всего месяца на полтора. Вторая бабушка, торгуя шоколадками по электричкам, заработала инсульт и лежала парализованная. Теперь ко мне на свиданки приезжала только мама, но это была не моя мама – какая-то скорбная тень, полчеловека с опустошенными глазами. За год моей армии она из цветущей женщины превратилась в старуху с перекошенным ртом. Кажется, к тому моменту она уже похоронила меня, говорила со мной отрешенно, отвечала невпопад. Она дважды ездила за мной в Чечню и все видела своими глазами. Для нее я остался там, на тех блокпостах, где она ночевала.
Вернулся, как на кладбище. Из всей семьи – одни фотографии.
Я был фактически один, да и то не целиком, с кастрированной душой.
Война отобрала у меня не только мою личность, она не просто изменила меня, стерев того 18-летнего романтика с длинными волосами, она отобрала всю мою жизнь полностью. Все, кто ее наполнял, умерли или почти умерли.
А из нас с мамой вряд ли можно было собрать даже одного полноценного человека. Из всего многообразия человеческой души у нас с ней осталось по той ее половине, которая ни во что не верит, ничего не хочет и ни на что не надеется. Одинаковые полчеловека на двоих.
Какая же все-таки сука этот следователь.
В штабе кричали. “Что ж вы, сволочи, сами-то не служите! Зачем мальчишек гоните!” – “Но он же сам подписал, – оправдывался подпол.
– Вот: согласен служить в любой точке России”. – “Да что ж вы за люди! Он же отслужил уже свое! У него отец умер! Мать больна! Он единственный кормилец в семье!”.

Мама плакала. Она была совсем черной. Я помню ее в тот момент. Она вроде бы тоже начала верить, что сын выбрался – и на тебе. Любая точка России. Получите и распишитесь.
Мне было уже все равно. Выход, казавшийся одним из возможных, закрылся. Все возвращалось на круги своя. Из этого водоворота обратного пути не было. Если ты в него попал, тебя обязательно додавливали. Не додавливали лишь красивых мальчиков с деньгами.
Жалко только всех этих лишних мытарств – лучше бы сразу прибили, не тянули жилу, не распинали на дыбе.
Да, эти люди просто выполняли свою работу. Не они начали войну, и не они создали такую армию. Они были частью системы, а система требовала гнать пацанье на убой. И они выполняли свой долг – гнали.
Но гнали так по-подлому. Подставой. Обманом. Липовыми справками. Липовыми бумажками. Но не прямо, не в открытую. К людям здесь всегда относились как к мясу.
На хрена сразу не отпустили? Когда я хотел, когда еще была возможность вернуть своих, не разрушать непрерывность жизни? На хрена сажали, вешали клеймо, заводили дело? Чтобы отправить уже не по своему желанию, а как штрафника, искупать кровью? Когда все просрано, разрушено, проиграно? В никуда, где моих не осталось ни одного?
Все мои теперь стеклись сюда, в дизелятник.
Два раза я туда уже ездил. Сам. Добровольно. Ехать в третий раз, когда конец очевиден, мне совсем не хотелось.
В августе, сидя со старшиной на взлетке и ожидая борта, я готов был умереть. Теперь я умирать не хотел.
Возвращаться же просто в концлагерь в Моздоке, чтобы повыбивали последние зубы, особого желания тоже не было. С меня как-то хватит.
На этом дизелятнике я провел 3 месяца. За это время меня трижды пытались отправить обратно. Все 3 раза втихую.
Все 3 раза меня отстояло мое семейство. Они просто не отпустили меня. Не отпустили – и все.
Считалось, что мы отправляемся на войну добровольно. Добровольность эта была примерно такой.
Поздней осенью, в конце ноября, выпросив у Казюли, нашего каптера, более-менее заплатанный бушлат и кирзачи, я собрал свои вещи в сидор, получил новое предписание, простился с пацанами, которые стали мне дороги, обнял каждого, поднял кулак вверх и вышел за ворота.
Пересек наискось занесенный снегом плац. Показал дежурному по КПП предписание. Вышел на улицу.
Москва встречала зиму. Яркое солнце резало глаза снежным днем.
Дышалось свободно. Вокруг было много пространства. В парке команда дизелей во главе с Волчком долбила наледь. Я подошел. Постояли, покурили.
– Ну что, поехал?
– Да. Пойду.
– Ну, давай. Удачи тебе.
– Удачи.

Мы обнялись с Волчком. Потом я пожал руку каждому в команде, попрощался и направился в сторону Ленинградского вокзала – прибыть в часть мне надо было в этот же день, увольнения не получалось.
За моей спиной команда из 10 человек во главе с младшим сержантом Волковым долбила снег.
В казарме, в сортире 2 этажа, курили Кит, Такса, Беляев, Андрияненко, Тимофей. С ними рядом стоял Пшеничников – он так и не научился дымить. Я знал, что они там. Сидят на подоконнике и обсуждают мой отъезд. Или молчат. Скорее всего, молчат.
Клен, Ушастый, Казюля, Макей, писарь Петя занимались своими делами.
Жало заступал в наряд. Подпол работал с документами в штабе.
Никого из этих людей я больше не видел.
Этот мир тоже исчез навсегда.
В Тверь я приехал затемно. В предписании стоял только номер части, и где ее искать, я не имел ни малейшего представления. Уточнил, где находится комендатура, сел на маршрутку и поехал туда.
В комендатуре удивились, что я приехал один, добровольно, и никакой офицер меня за ручку не вел. Здесь так было не принято. Здесь - “куда солдата ни целуй, везде жопа”. Никакими дезертирами мы не были
– возможностей сбежать у каждого было хоть отбавляй. Мы хотели только одного – дослужить свой срок и поставить точку на этой маете.
И дослужить по возможности достойно, как люди, а не как мясо. Неужели это преступное желание?
Мне показали трамвайную остановку: “до конечной”, и я поехал. Ехать в армию на трамвае было непривычно и радостно. Не надо меня тащить в наручниках. Я не чмо. Я сам еду. Видите, вы – сам!
В штабе части, куда я пришел доложиться о дальнейшем прохождении службы, тоже удивились, что я сам по себе, без сопровождающего. Меня определили в зенитный дивизион, батарею управления.
Там я и дослуживал. В Твери. В 166-й бригаде. Из “чеченцев” в ней к тому моменту не осталось уже никого. О том, что они “бешеные псы”, в бригаде даже и не подозревали.
От Чечни кроме смертного медальона у меня не осталось ничего. Ни кавказского креста, ни записи в военнике, ни личного дела.
Подтвердить это все было некому, незачем, да и негде. Роты не существовало.
Уже весной, через 3 или 4 месяца, зампотех, увидев в бане у меня на шее смертник, спросил, почему я до сих пор не уволен, – за Чечню срок службы скашивали до полутора лет. Я сказал, что я после дизелятника. “А-а-а…”. – протянул он. Документов нет? Нет. Ну, что ж делать, сынок, служи.
Он потом ходил в штаб, узнавал насчет меня. Хороший был мужик. Но помочь и вправду ничем не мог. Сведения отсутствуют.

Десять серий о войне - Аркадий Бабченко

Десять серий о войне
Аркадий Бабченко

Горная бригада

Что такое горы, может представить только тот, кто там побывал. Горы — это полная задница. Все, что нужно для жизни — все на себя. Нужна еда — и ты под завязку набиваешь вещмешок сухпаем на 5 суток, выкидывая оттуда все лишнее. Нужны боеприпасы — и цинк патронов и пол-ящика гранат ты рассовываешь по всем карманам, пихаешь их в кармашки вещмешка, в подсумки, вешаешь на ремень. При ходьбе они ужасно мешают, натирают пах, бедра, своим весом давят на шею… Свой АГС — станковый гранатомет — ты взваливаешь на правое плечо, а АГС раненого Андрюхи Воложанина на левое. Две ленты с гранатами для АГСа вешаешь крест-на-крест на грудь, как матрос Железняк в кино про революцию, а в свободную руку, если такая останется, берешь еще и «улитку» — коробку для ленты. Плюс палатка, колья, топоры, пила, лопаты и тому подобные вещи, необходимые для жизни взвода. Плюс вещи, необходимые лично тебе, — автомат, бушлат, одеяло, спальный мешок, котелок, пачек тридцать сигарет, смену белья, запасные портянки и т. д., и т. п. Всего получается килограммов 70. И, когда делаешь первый шаг в гору, понимаешь, что наверх ты не залезешь ни за что, даже если тебя расстреляют. Но потом ты делаешь второй, третий шаг и начинаешь карабкаться, ползти, лезть наверх, поскальзываться, падать, снова лезть, зубами и кишками цепляясь за кустики и веточки. Отупев, ты все прешь и прешь, не думая ни о чем, — только следующий шаг, всего лишь один шаг…
Рядом ползет противотанковый взвод. Им хуже — мой АГС весит 18 килограммов, а их ПТУРы [Противотанковые управляемые ракеты]  — по 42. И толстый Андрюха, прозванный за свою комплекцию и веселый нрав Жиропопом, плачет: «Командир, ну давай бросим хоть один ПТУР, ну давай, а?».
А командир, лейтенант-срочник, тоже со слезами на глазах упрашивает его: «Ну, Андрюха, ну, Жиропоп, ну зачем мы там нужны без ПТУРов? Ну зачем? Там наша пехота умирает».
Да, там умирает наша пехота. И мы ползем. Ревем в голос, но ползем…
А потом мы меняли парней из Буйнакской горно-штурмовой бригады. Они жили в сакле пастуха — маленькой глиняной мазанке. Нам после шикарных квартир Грозного с кожаными диванами и зеркалами на потолках этот сарай казался убогим. Глиняные стены, земляной пол, маленькое слепое окошко, почти не дающее света… Для них же это было первое настоящее жилье после долгих ночевок в крысиных норах и ямах. 7 месяцев, изо дня в день, они лазали по горам, выбивая при этом «чехов» с вершин, ночуя там, где, упав, уже не было сил подняться, а потом снова лезли вверх. Своим внешним видом они сами стали похожи на «чехов» — бородатые, немытые, в грязных, засаленных танкистских бушлатах, озверевшие, ненавидящие все и вся. Они смотрели зло; наш приход означал конец их маленького счастья — надо покидать свой «дворец» и снова идти в горы. Им предстоял 9-часовой марш, а потом штурм какой-то стратегически важной сопки. Они говорили об этом с радостью, 9 часов — это не срок, обычно переход занимает у них сутки или двое. И тогда мы поняли: наши мучения — цветочки по сравнению с тем, что перенесли они.
Они уходили, мы смотрели им вслед, и каждому становилось страшно. Потому что скоро нам предстояло идти за ними. Наша высота уже ждала нас.

Аргун-река

Первого марта мой взвод перекинули под Шатой. Нашей задачей было держать мост через реку Аргун. Воды у нас не было, и мы брали ее из реки. Вода была сероводородная, цементного цвета и воняла тухлыми яйцами, но мы пили ее, успокаивая себя тем, что сероводород полезен для почек. Река для нас — что для бедуина источник в пустыне. В реке мы мылись, из реки пили, из нее же брали воду для приготовления пищи. Боевиков в этом районе не было, и наша жизнь шла неспешно. По утрам мы спускались к Аргун-реке, как курортники, — с обнаженными торсами и цветастыми «трофейными» полотенцами через плечо. Мы умывались, плескались, как дети, потом рассаживались на камнях и загорали, подставляя белые животы яркому зимнему солнцу.
А потом по Аргун-реке поплыли трупы. Вверх по течению с обрыва в реку упали 2 машины с уходившими боевиками, вода вымывала их из кузовов и несла вниз. Первым проплыл пленный десантник — на фоне мутной воды его камуфлированный бушлат расцветки «белая ночь» выделялся отчетливо. Мы его выловили, за ним приехало начальство и увезло, положив в кузов грузовика.
Но всех вода не смогла унести — в раскореженных машинах остались еще несколько «чехов». Погода была теплая, и их тела должны были начать разлагаться. Мы хотели их достать, но ущелье было слишком глубоким и крутым, и мы прекратили попытки.
На следующее утро, проснувшись, я подошел к бачку с водой, который приносили на кухню. Обычно бачок быстро пустел, но на этот раз он был полным. Зачерпнув кружку воды, я уже сделал первый глоток, как до меня дошло — вода-то с мертвечиной, поэтому и бачок полный, никто не пил. Я сплюнул, поставил кружку. Тогда сидевший рядом Аркаша-снайпер посмотрел на меня, встал, взял кружку, зачерпнул воды, выпил ее и протянул кружку мне:
— На, пей, чего ты…
И мы продолжили пить ее, эту мертвую серную воду, но уже не успокаивали себя отговорками, что она полезна для почек.

«Чехи» [чечены - слэнг]

Вернувшись с «фишки» [Наблюдательный пост], Шишигин растолкал меня:
— Второй этаж, первое окно справа?
— Да. Тоже видел?
— Видел. — Он выжидающе посмотрел на меня. — Это «чехи».

«Чехов» мы засекли по зеленоватому отсвету в окне, который оставлял их «ночник». Наша и чеченская «фишки» находились в соседних домах, расположенных метрах в 50 друг от друга, — наша на третьем, а их «фишка» на втором этаже. Они наблюдали за нами в прибор ночного видения, мы же отслеживали их по хрусту стекла под их ногами.
Ни они, ни мы не стреляли. Тактику «чехов» к тому времени мы изучили уже хорошо — до рассвета они вели наблюдение, после чего стреляли раз или два из гранатомета и уходили. Мы же не могли их шугануть, потому что роскошная квартира с огромной кроватью, периной и теплыми одеялами, которую мы выбрали для ночлега вопреки всем правилам безопасности, позарившись на комфорт и наплевав на войну, была мышеловкой и не давала нам путей отхода — в случае боя нам хватило бы одной гранаты в форточку. Поэтому нам не оставалось ничего другого, как ждать — будут они стрелять или нет, и если будут, то куда — в комнату, где спят четверо, или в балкон, где на «фишке» постоянно находился один из нас. Русская рулетка, крупье в которой был чеченский снайпер, игралась 4 к 1, где 4 — смерть.
Они так и не выстрелили. Шишигин, стоявший на «фишке» под утро, рассказал, что слышал 2 коротких свиста, после чего «чехи» спустились и ушли.
Утром, когда окончательно рассвело, наше любопытство погнало нас с Шишигиным туда. В пыли, толстым слоем покрывавшей квартиру, отчетливо отпечатались 2 следа — армейских ботинок и кроссовок. «Армейский ботинок» — снайпер — все время сидел у окна и пас нашу квартиру, второй охранял его.
А не выстрелили они потому, что у них отказала «муха». «Чехи» взвели ее, прицелились, нажали на спуск… но «муха» не сработала. Брошенная, она так и валялась на кухне. Наш русский брак, допущенный Ваней-слесарем при сборке гранатомета, спас наши жизни.
Кроме «мухи», на кухне стояла еще и совершенно нормальная печка. Печки у нас не было, и мы решили прихватить трофей с собой. И когда уже выходили из подъезда, со стороны «чехов» сработала «сигналка»: они засекли двух любопытных русских дураков и хотели взять нас в этом подъезде, — и мы мчались до нашего дома, как сайгаки, в 2 прыжка преодолев 50-метровое расстояние, но печку так и не бросили. А вбежав в подъезд, стали ржать, как безумные, и гоготали чуть ли не полчаса, не могли остановиться. И на всем свете не было тогда человека ближе и понятней мне, чем Шишигин.

«Чехи»-2

Я только успел снять сапоги, когда раздался выстрел. Вскакиваю, хватаю автомат и в одних носках бегу к выходу из комнаты, моля бога, чтобы не прошили через дверь. Сердце колотится бешено, в ушах стучит. Добегаю, плюхаюсь спиной к стене. Дверь не открываю, жду. Тишина. И вдруг сдавленный голос Шишигина:
— Пацаны, ну подорвитесь кто-нибудь.
Суматошно, прыгая на одной ноге, пытаюсь надеть сапоги, они, как назло, загибаются, не лезут на ногу.
— Сейчас, Ваня, сейчас…
Наконец-то мне удается кое-как натянуть сапоги. Перед тем как открыть дверь, несколько раз глубоко вдыхаю, как перед прыжком в ледяную воду. Потом резко распахиваю ногой дверь, перекатываюсь в соседнюю комнату. Никого, пусто.
— Ваня, ты где?
— Да здесь я, здесь! — Бледный Шишигин вываливается из туалета, на ходу застегивая штаны, выдыхает сипло, на одном дыхании: — «Чехи». Под нами. Те самые. Я на очке сидел, когда их свист услышал.
— Ебт, гранату бы кинул! — Я злюсь на него, потому что теперь надо идти вниз, где «чехи», и страх холодит желудок.
— Я на очке сидел, — повторяет Шишигин и смотрит на меня затравленно, как побитая собака.

Медленно, как можно тише, чтобы не хрустнуло стекло под ногой, выходим в коридор. Каждый шаг — вечность, и, пока мы проходим трехметровую вселенную прихожей, тысячи поколений успевают появиться и сгинуть на Земле, а Солнце умирает и возрождается вновь. Наконец лестничная площадка. Приседаю. Резко выглядываю за угол и тут же прячу голову. На лестнице вроде никого. Выглядываю уже медленнее. Никого. Растяжка, поставленная мной вчера между третьей и четвертой ступенями, цела. Значит, не поднимались. Надо идти.
Жестами показываю Шишигину встать на противоположную сторону площадки и держать лестничный пролет внизу. Он перебегает, вскидывает автомат, кричит шепотом:
— Аркаш, не ходи!
Пока осторожно, держа на прицеле пролет, иду к лестнице, в голове только эта мысль: «Аркаш, не ходи». «Аркаш, не ходи», — уговариваю я себя и делаю шаг на первую ступеньку. «Не ходи!» — медленно-медленно перешагиваю через растяжку. «Не ходи!» — спускаюсь еще на несколько ступенек вниз. Угол. Часто-часто дышу, виски ломит, очень страшно. «Не ходи! Не ходи! Не…» Резко врываюсь в квартиру, выбиваю дверь в комнату — пусто, на кухню — пусто, бегом возвращаюсь, кидаю гранату в раскрытую пасть квартиры напротив, с ходу падаю, жду криков, стона, стрельбы в упор…
Взрыв. Тихо. Никого. Ушли…
Сажусь на корточки, достаю пачку «Примы», разминаю сигарету. Закуриваю. Пустую пачку выкидываю. Я страшно устал.
Под шапкой появляется капля пота, стекает по переносице, на мгновение зависает на кончике носа и капает на сигарету. Сигарета тухнет. Я тупо смотрю на потухшую сигарету, руки дрожат. Глупо, конечно, нельзя было в одиночку сюда соваться. Выкидываю сигарету, встаю.
— Шишигин! Дай закурить… Они ушли…

Яковлев

Яковлев свалил под вечер. Он был не первым, кто ушел. Недели за две до него 2 солдат с «восьмерки», захватив с собой ПКМ, дернули домой. Их искать никто не стал бы, но пропажа пулемета в батальоне — дело серьезное, и комбат сутками мотался по полям, разыскивая этих двоих. Но нашли их омоновцы — те двое сами пришли к ним на блок-пост и попросили еды.
Яковлева никто не искал. Шел штурм Грозного, второй батальон третий день безуспешно брал крестообразную больницу, неся большие потери, а мы топтались на первой линии домов частного сектора, не в силах продвинуться дальше. Штурм захлебывался, и было не до Яковлева. Его занесли в списки самовольно оставивших часть, автомат списали на боевые потери и замяли это дело.
Нашли его опять же омоновцы, через 2 дня. Зачищая подвал одного из коттеджей, они наткнулись на изуродованное тело. Это был Яковлев.
«Чехи» вскрыли его, как консервную банку, достали кишечник и удушили его, еще живого, собственными кишками. На аккуратно побеленной стене, под которой он лежал, они написали его кровью «Аллах акбар», а на ноги надели белые носки — белых тапочек у них не нашлось.

Корова

Корова эта досталась нам в наследство от Буйнакской бригады, которую мы меняли в горах.
Тощая до невозможности, она напоминала узников фашистских концлагерей и уже доходила до ручки: сутки напролет лежала, уставясь пустыми глазами в одну точку на горизонте, даже не зализывая раненное осколком от ПТУРа плечо.
В первый же вечер мы приволокли корове огромную охапку сена. Она повела ноздрями, лизнула его длинным языком, кося на нас одним глазом, еще не веря в свое счастье. Потом захрустела сеном и жевала не останавливаясь 2 дня, позабыв про сон, — десантники ее не кормили. Сначала она ела все так же лежа, потом встала.
Дня через 3, когда корова уже могла ходить, Мутный надоил с нее кружку молока. И хотя молоко было без капли жира, невкусным и пустым, мы выпили его как божественный нектар. Пили по очереди — каждому по глотку — и радовались за корову.
А на следующий день у коровы пошла носом кровь. Она умирала, и мы, не глядя ей в глаза, повели ее в овраг добивать. Она шла еле-еле, слабые ноги подгибались, и мы материли ее за то, что она затягивает расстрел.
Одегов, ведший корову на веревке, подвел ее к краю оврага, развернул и как-то торопливо, плохо прицелившись, выстрелил. Пуля пробила корове носовую перегородку — я слышал, как ломались кости, тупой такой удар и тихий хруст, — корова пошатнулась, посмотрела на нас, поняла, что мы ее убиваем, и покорно опустила голову.
Из ее носа обильно хлынула черная со сгустками кровь. Одегов, прицеливавшийся для второго выстрела, вдруг опустил автомат, развернулся и быстро пошел вверх по склону. Тогда я догнал его, взял автомат и, вернувшись, в упор выстрелил корове между ушей. Ее глаза дернулись вверх, провожая взглядом убившую ее пулю, закатились, и она сползла по склону оврага.
Мы еще долго стояли на краю склона и смотрели на мертвую корову. Кровь на ее носу запеклась, и мухи уже заползали ей в ноздри. Потом я дернул Одегова за рукав.
— Это всего лишь корова.
— Да.
— Пойдем.
— Да.

В Моздок

Дожди шли уже неделю. Серое низкое небо постоянно было затянуто тучами, и дождь не прекращался ни на минуту, только менял интенсивность.
Мы давно уже не надевали сухих вещей — мокрым было все, от спальных мешков до портянок. И мы постоянно мерзли: сорокаградусная жара с началом дождей сменилась мерзостной слякотью, и температура упала до плюс пятнадцати.
Нашу землянку все время заливало. Нар у нас не было, возвращаясь из караула, мы ложились в ледяную хлюпающую жижу и спали всю ночь в одной позе — на спине, стараясь, чтобы нос и рот постоянно были выше уровня воды.
Утром мы вылезали из землянки, как из недра затопленной подводной лодки, и, уже не прячась от дождя, шлепали прямо по лужам хронически мокрыми сапогами, на которые сразу налипало по полпуда глины.
Мы стали опускаться. Неделю не мытые руки растрескались и постоянно кровоточили, превратившись от холода в сплошную экзему. Мы перестали умываться, чистить зубы, бриться. Мы уже неделю не грелись у костра — сырой тростник не горел, а дров в степи достать было негде. И мы стали звереть. Холод, сырость, грязь вытравили из нас все чувства, кроме ненависти, и мы ненавидели все на свете, включая самих себя. Ссоры между нами вспыхивали из-за любого пустяка и мгновенно достигали высшей точки накала.
И, когда я уже почти окончательно превратился в животное, меня вдруг вызвал ротный:
— Собирайся. К тебе мать приехала. Завтра с колонной поедешь в Моздок.
Эти слова сразу отделили меня от остальных. Они оставались здесь, в дожде, а мои мучения кончились, я уезжал к матери в теплое, сухое, чистое. И меня уже больше ничто не волновало из жизни моего взвода — из их жизни. Единственное, о чем я думал, была услышанная от кого-то фраза, что после короткого перемирия колонны опять начали обстреливать. И стоя свою последнюю ночь в карауле, и глотая утром безвкусный молочный суп, и обещая Андрюхе, что я вернусь, я думал только об этом — что колонны опять начали обстреливать.

1-й микрорайон

Перед рассветом, часов около шести, «чехи», как обычно, обстреляли позиции из гранатометов. Мы стояли в частном секторе, перед нами, в девятиэтажках первого микрорайона, — гантамировцы. Все пряники достаются им: у них 4 раненых, один — тяжело.
Они прибегают к нам, молотят в ворота:
— Эй, русские, вставайте! Эй, русские! Дайте машину, у нас раненые!
Раненые лежат на носилках, прямо на снегу, по горло укрытые одеялами. Им больно. Бескровные лица, сжатые челюсти, задранные вверх подбородки. И никто не стонет. От этого молчания не по себе, мы легонько трясем их за плечи: «Жив?» Откроет глаза, поведет налитыми болью зрачками… Жив.
Мы грузим их на БТР, одного, самого тяжелого, внутрь, остальных на броню. Я стою внизу, помогаю подавать носилки. Замкомбат вкалывает им свой парамедол. Двое гантамировцев вскакивают на машину: «Быстрей, быстрей! Знаешь, где госпиталь в Ханкале? Я покажу!», — и бэтээр, виляя между воронками, уходит в ночь по разбитой пустынной улице. От этой экстренности, от того, что бэтээр уходит один, без сопровождения, на большой скорости, не боясь растрясти раненых, мне думается, что тяжелого не довезут, умрет по дороге.
…Когда начинает светать, мы занимаем девятиэтажки. Занимаем спокойно, без боя — они пусты. Девятиэтажки стоят коробкой, образуя замкнутый защищенный двор. Только в одном месте он простреливается снайперами — пуля пролетает у меня перед носом и выбивает крошки в бетонной стене. А в остальном двор полностью защищен, можно ходить не прячась, в полный рост. Мы радуемся этому, радуемся роскошным квартирам с красной мебелью, мягким диванам и зеркалам на потолках, радуемся, что так легко заняли дома. Пехота тут же рассыпается по квартирам, подыскивая наиболее подходящие для ночевки.

А через полчаса нас накрывают САУшки. [Самоходные артиллерийские установки]
Мы с ротным стоим на улице, когда соседний дом, справа от нас, вздрагивает, ломается напополам, на девятом этаже вырастает громадный клуб разрыва, балконы, балки, перекрытия медленно взлетают, парят в воздухе, переворачиваясь, и тяжело, с толчком в ноги, тыкаются в землю. Следом за блоками по двору россыпью сыплется более легкая мелочевка, осколки.
Мы не понимаем, в чем дело, лишь инстинктивно приседаем, переползаем за насквозь распотрошенный осколками ржавый гараж, крутим головами.
Потом до нас доходит: свои! Это же наши САУшки! Ротный суматошно хватает наушники от висящей у меня на спине рации, начинает вызывать комбата. Я переползаю к стоящей на открытой земле запасной рации, ротный волочется за мной на наушниках, мы по очереди, он у меня над ухом, я раком у него между ног, орем в трубки, чтобы прекратили огонь, путаемся в проводах, в наушниках, забываем об осколках, в голове одно — скорей доложить, что здесь свои, скорей прекратить огонь, скорей, лишь бы не побило людей!
Из подъезда высыпает пехота, ошарашенно останавливается под козырьком, не знает, куда бежать. Ротный отвлекается от матерщины, орет им:
— Без паники! Главное — без паники, мужики! Главное — не бздеть!
Последним из темноты подъезда появляется Гильман, спокойный, как слон:
— А никто и не паникует, командир. Надо уводить людей!

Ротный приказывает всем бежать обратно в частный сектор, подталкивает меня в плечо. Я делаю с 10 шагов, оборачиваюсь: ротный стоит на месте. Возвращаюсь к нему: я связист, мне надо быть рядом с ним.
Огромные 152-миллиметровые снаряды в 2 пуда весом рвут воздух над головами, разрываются в верхних этажах. Взрыв — и полподъезда нет, только ржавые арматурные кишки торчат из покореженных стен. Один снаряд пролетает навесом посередине двора, изнутри ударяет в дом слева, рвется. Мы падаем на землю, опять ползем за гараж. Несколько квартир в доме загораются, становится жарко, от едкого дыма трудно дышать, першит в горле…
Потом обстрел стихает. Напоследок наши дома обрабатывают вертушки, но ощущения уже не те, калибр слабоват — НУРСы [Неуправляемые ракетные снаряды] не пробивают дома насквозь, рвутся снаружи двора. Наконец, отнурсившись, и они улетают. Все заканчивается.
Пехота возвращается. На удивление у нас ни одной потери — даже никого не ранило. Целы и БТРы, стоящие под самыми домами со стороны частного сектора. У них там рвалось больше всего, но машины лишь засыпало мусором.
Все пряники опять достаются гантамировцам. У них 2 тяжелораненых. Тот самый пролетевший посередине двора снаряд разорвался прямо у них в штабе, где находились двое. Одному разворотило ногу и бок, другому оторвало обе ноги.
Мы опять бегом тащим их на носилках к бэтээрам, грузим в машины. Они опять молчат, всю дорогу, только один раз безногий открывает глаза, говорит тихо: «Ногу возьмите». Сигай берет его ногу, несет рядом с носилками. Они так и несут его впятером, по частям: четверо — туловище, Сигай — ногу. Когда раненого грузят в бэтээр, Сигай кладет ногу рядом с ним.
Второй раненый умирает.
Когда парни возвращаются, Сигай подходит ко мне, «стреляет» сигарету. Закуриваем. Я смотрю на сигаевские руки, как он большим пальцем приминает табак в «Приме», а потом зажимает сигарету губами, затягиваясь. Мне кажется, что к рукам, губам, сигарете прилипли кусочки человеческого мяса. Но это подсознательно — руки чистые, даже крови нет.
Потом Сигай говорит:
— Странно… Я, когда ехал на войну, боялся вот этого — оторванных ног, человеческого мяса… Думал, страшно будет… А это, оказывается, не страшно ни фига.

Шарик

Он пришел к нам, когда харча оставалось на два дня. Красивая умная морда, пушистая шерсть, хвост кольцом. Глаза потрясающие — один оранжевый, другой зеленый. Сытый, но не так, как были сыты псы в Грозном, — питающиеся мертвечиной в развалинах, они становились безумными, их психика не выдерживала. Этот был добродушен.
Мы его предупреждали. Мы говорили с ним, как с человеком, и он все понимал. Там, на войне, вообще все очень понятливые — человек, собака, дерево, камень, река. Кажется, что у всех есть душа. Когда ковыряешь саперной лопаткой каменную глину, с ней разговариваешь, как с родной: «Ну давай, миленькая, еще один штык, еще чуть-чуть…».
И она поддается твоим уговорам, отдает тебе еще часть, пряча твое тело в себе. Они все всЈ понимают, они знают, какова их судьба и что будет с ними дальше. И они вправе делать свой выбор сами — где расти, куда течь, как умирать.
Мы его не уговаривали — достаточно одного слова, и так все ясно. Мы его предупредили. Он понял и ушел. Но потом вернулся. Он хотел быть с нами. Он сам сделал свой выбор. И никто его не гнал.
Жратва у нас закончилась на пятый день. Еще сутки нам удалось продержаться на коровьем боку, полученном в качестве гуманитарки от стоящего неподалеку 15-го полка. Потом не осталось ничего.
— Я его освежую, если кто-нибудь убьет, — сказал Андрюха, наш повар, поглаживая Шарика за ухом, — я его не буду убивать, я люблю собак. И вообще животных.
Никто не захотел. Мы ломались еще полдня. Все это время Шарик сидел у наших ног, слушал разговоры — кому его убивать.
В конце концов решился Андрюха. Он отвел Шарика к реке и выстрелил ему за ухо. Убил сразу, с первого выстрела, даже визга не было. Освежеванную тушку он повесил на сук.
Шарик был упитан, на боках лоснился жир.
— Жир надо срезать, — сказал Андрюха, — он у собак горчит.
Я срезал жир, порубил теплое мясо. Проварив его для начала 2 часа в котле, мы потушили его с кетчупом — у нас еще оставалось немного кетчупа из сухпайков. Мясо получилось очень вкусное.
На следующее утро нам завезли сечку.

Квартира

В Грозном у меня была квартира. Вообще в Грозном у меня было много квартир — богатых и нищих, с мебелью красного дерева и полностью разбитых, больших и маленьких, разных. Но эта была особенная.
Я нашел ее в первом микрорайоне, в желтой пятиэтажке. Из обитой дешевым дерматином двери торчали ключи — хозяева не стали запирать дверь: живите, только не взламывайте.
Квартира была не богатая, но целая. Очень жилая, видимо, хозяева уехали только что, перед штурмом. Не по-военному домашняя, тихая. Скромная мебель, книги, старые обои, палас. Все аккуратно убрано, не разграблено. Даже стекла не выбиты.
Я не стал сразу проходить в квартиру. И, вернувшись во взвод, никому не сказал о ней. Не хотел, чтобы кто-то чужой шарил руками по этой частице мирной жизни, ворошил добро в шкафах, глазел на фотографии и рылся в ящиках. Не хотел, чтобы чужие сапоги топтали вещи, чужие руки устанавливали печку и ломали паркет на дрова.
Это был мир, кусочек спокойной, тихой жизни, по которой я невероятно соскучился, жизни, как там, в прошлом, где нет войны, — с семьей, с любимой женщиной, разговорами за ужином и планами на будущее.
Это была моя квартира. Лично моя. Мой дом. И я придумал игру.
Вечером, как стемнело, я пришел с работы домой, открыл своими ключами свою дверь. Если бы вы знали, какое это счастье открывать своими ключами свою дверь! Вошел в свою квартиру, устало сел в кресло. Откинув голову, закурил, закрыл глаза…
Она подошла ко мне, свернулась калачиком у меня на коленях, нежно положила маленькую голову на грудь. «Господи, милый, где ты был так долго? Я ждала тебя…» — «Извини, задержался на работе». — «У тебя сегодня был хороший день?» — «Да. Я убил двоих». — «Ты у меня молодец! Я горжусь тобой. — Она чмокнула меня в щеку, погладила по руке. — Молодец… Господи, а руки-то какие? Это что, от холода?».
Я посмотрел на свои руки. Ее маленькая удлиненная ладонь с тонкой, пахнущей хорошей косметикой гладкой кожей лежала на моих шершавых лапищах, грязных, растрескавшихся, кровоточащих… «Да, от холода. От грязи… Экзема. Чепуха, пройдет». — «У тебя плохая работа. Мне здесь страшно. Давай уедем отсюда!» — «Мы обязательно уедем, родная. Ты только потерпи немножко. Там, за первым микрорайоном, мой дембель и мир. И ты… Мы обязательно уедем, только подожди».
Она встала, пошла на кухню, легко ступая по ковру. «Иди мыть руки! Сейчас будем ужинать, я сегодня приготовила борщ. Настоящий, не то что у вас на работе — бигус недоваренный. Вода в ванной, я принесла с колонки. Только она уже замерзла. Но ведь лед можно растопить, правда?».
Она налила борщ в тарелку, пододвинула мне. Сама села напротив. «А ты?» — «Кушай, я уже поела… Да ты сними амуницию-то, глупенький! — Она засмеялась звонко, как колоколь-чик. — Что ж ты гранаты в борще купаешь? Давай их сюда, я их на подоконник положу. Грязные-то какие, не стыдно тебе?» Она взяла тряпку, протерла гранаты, положила их на подоконник. «Да, кстати, милый, твою „муху“, что около шкафа стоит, я тоже сегодня протерла, она запылилась совсем. Ничего? А то я боялась, может, ты ругаться будешь… Она страшная такая, я ее когда протирала, все боялась: а вдруг стрельнет?.. Ты ее на работу будешь брать? А то давай на антресоли уберем». — «Нет, не надо, я ее сегодня с собой возьму. Мне сегодня в ночь, знаешь, в эти девятиэтажки, где снайперы, может, пригодится…» — «Да, знаю. Там еще эта русская женщина, с сердцем… Ты сейчас пойдешь?» — «Да, я уже ухожу, я на минутку забегал только». Она подошла ко мне, обвила шею руками, прижалась. «Возвращайся скорее, я буду ждать тебя. И будь аккуратнее, смотри, под пули там не лезь». Она поправила мне воротничок хэбэ, нашла на плече маленькую дырочку, «вернешься, зашью», поцеловала. «Ну все, иди, а то опоздаешь. Будь аккуратней… Я тебя люблю».
Я открываю глаза. Некоторое время сижу не шевелясь. В душе пусто. Пепел с сигареты упал на ковер. Тоскливо. Но мне хорошо, как будто это было на самом деле…
…Я приходил в эту квартиру неоднократно, каждый день, и все играл в эту игру — в мир. Правда, он получался у меня каким-то кособоким, с гранатами на антресолях, но все же… Потом, когда мы пошли дальше, я заглянул туда в последний раз, постоял на пороге и аккуратно запер дверь. Ключи я оставил в замке.

Война и мир (по принуждению) - Репортаж Аркадия Бабченко из Южной Осетии

Война и мир (по принуждению)
Репортаж Аркадия Бабченко из Южной Осетии

Южноосетинская война началась не в ночь с 7 на 8 августа, как принято считать, а примерно за неделю до этого. Обоюдные обстрелы были уже 1-го - 2-го числа, поначалу, правда, только из стрелкового оружия. Надо отметить, что Грузия проявляла тактику сдерживания и старалась по возможности не отвечать на провокации. Эскалация пошла 6 августа с подрыва грузинского броневика с 6 полицейскими. Осетинская сторона заявляет, что броневик подорвался на мине - днем ранее на том же поле взорвались осетинские «Жигули». Грузины уверены, что броневик подбит - скорее всего, в отместку за «Жигули».
Как бы там ни было, 7 августа Грузия двинула свои танковые колонны на Южную Осетию. Как рассказывал мне потом журналист Дмитрий Стешин, который был в тот день на грузинской стороне, он снимал эти колонны, пока не переполнилась флеш-карта. В 23.30 начался массированный обстрел столицы Южной Осетии Цхинвали.
Москва, в свою очередь, тоже готовилась к войне загодя. Прежде всего, безусловно, в Абхазии. Российские железнодорожные войска начали восстанавливать ветку до Сухуми — очевидно, с целью дальнейшей переброски техники - задолго до событий. Но и Цхинвали не сбрасывался со счетов - с нашей стороны какие-то силы стягивались в Назрань еще в 2007 году. Нужен был только веский повод для введения армии в регион.
И Михаил Саакашвили этот повод Москве, безусловно, дал.
По словам заместителя начальника Генерального штаба Анатолия Ноговицына, потери российской стороны составили 74 человека погибшими, 171 ранеными и 19 пропавшими без вести. Цифры, на мой взгляд, близки к точным. Много это или мало за величие России и отсутствие НАТО в подбрюшье?
Не знаю. Судите сами.
Утром 10 августа на пункте сбора добровольцев обычная неразбериха. Желающих отправиться в Цхинвали меньше, чем можно было бы ожидать, человек двести. Вообще во Владикавказе складывается ощущение, что люди всячески поддерживают Южную Осетию - впрочем, на Южную и Северную ее здесь не делят, говорят просто Осетия, Алания - но сами воевать не очень-то рвутся. Впрочем, большинство людей едет все же не через военкоматы, а сами по себе, но и тут говорить о едином порыве не приходится.
Переодеваюсь в форму и записываюсь добровольцем в 3-й взвод. В списке значусь под номером 20. Всего сформировано 4 взвода.
По словам Зилима Ватаева, начальника общественного штаба, набор добровольцев для отправки в Цхинвали к настоящему моменту прекращен. Распоряжение об этом пришло ночью. Официально мы теперь — бригада спасателей. Направляемся для оказания помощи гражданскому населению, эвакуации беженцев и восстановления инфраструктуры города.
Добровольцы в основном осетины, хотя есть несколько казаков с шашками и нагайками и несколько русских. Трое или четверо со своим оружием - автоматы Калашникова. Общий настрой - едем воевать за свою Родину.
Самый примечательный персонаж - русский миротворец с подбитым глазом. Тельняшка, берет, кричащий камуфляж и запах опохмелки. Ездил в отпуск и теперь пытается попасть к своим. Иностранные журналисты налетают на него, как пчелы на мед. Он с удовольствием раздает интервью. Лицо России, так сказать.
В штабе на него смотрят косо, но от журналистов не прячут - черт с вами, снимайте, мы открыты для прессы. Это говорит о многом. Если люди не увиливают от вопросов и ничего не скрывают, значит, чувствуют уверенность в своей правоте.
Выезжаем уже во второй половине дня. Автобусов 5 - 7. Они курсируют постоянно, туда везут добровольцев, хлеб, и главное - воду, оттуда - женщин и детей. Для нашего водителя это уже второй рейс сегодня и точно не последний.
Дорога, узкая двухполоска, петляет по ущелью между горами. Осетия очень красива. Горы ниже, чем в Чечне, и от этого не так суровы. Как-то здесь жизни больше, что ли, умиротворенности. Все в зелени. Много солнца.
Начиная от Алагира, дорога забита военной техникой. Идет 58-я армия. По-моему, вся. Колонна растянулась километров на сто, если не больше. Много поломавшихся машин. Все как обычно — техника в говенном состоянии. Насчитал и штук десять перевернувшихся. 2 «Урала» свалились с обрыва вместе. Кабины расплющены. То есть небоевые потери уже есть.
На границе пропускают всех подряд, ни о чем не спрашивая, лишь бы был паспорт. Единственный вопрос - есть ли оружие. Но не для того чтобы отобрать: обратно с оружием уже не впустят.
Перед Чертовым мостом стоит ракетная часть. Издалека не видно - «Искандер» это или «Точка-У», но ракеты серьезные.
Рокский тоннель забит. Пока идет армия, движение гражданских машин приостановлено. Впрочем, нашу колонну пропускают без проблем. Трехкилометровый тоннель практически не проветривается. Пыль и угар такие, что дороги не видно даже с фарами. Дышать совершенно нечем. Две сломавшихся САУ стоят и в тоннеле. Экипажи ковыряются в моторах. Лица замотаны косынками. Долго они здесь не выдержат, это точно. Трагедия, случившаяся при выводе войск из Афганистана, когда на перевале Саланг от выхлопов задохнулись более 200 человек, ничему не научила.
За перевалом дорога окончательно превращается в одну сплошную многокилометровую пробку. Какой-то офицер разгоняет машины по обочинам — навстречу идет колонна «скорых». Но насколько мне было видно, в основном все же беженцы. Идущие с той стороны автомобили почти все без стекол, пробиты осколками. С грузовиков люди свешиваются гроздьями, как виноград.
***
Если верно, что каждая война имеет свой радиус распространения, то южноосетинская начинается в Джаве. Это первое крупное село после тоннеля, перевалочная база. Именно здесь приходит ощущение, что всё - ты пересек черту, въехал в круг.
Пространство забито людьми, тюками, холодильниками, танками, диванами, козами, бэтээрами, машинами, ополченцами, солдатами, таксистами, простынями… Шанхай. Все орут, бегают, хотят уехать - туда и оттуда; лезут в автобусы и на броню - туда и оттуда; договариваются, сидят обреченно, спят или просто смотрят в одну точку.
В магазине трое солдат покупают мешок лука и мешок помидор. Возбуждены и озлоблены. Осетин называют «осетры». С ударением на «ы». Грузин - «грызуны». Рассказывают, что только что из города. Доставали своих из подвалов — передовые части пытались зайти в Цхинвал еще вчера и их там зажали. Город до сих пор не взят. Идут локальные стычки.
В садах молодые душарики-срочники собирают яблоки. Грязные, не выспавшиеся, голодные. Их подгоняют матом с брони.
В Джаве добровольцев останавливают. Транскам, единственная дорога, соединяющая Северную Осетию с Южной, перед самым Цхинвалом проходит по грузинским селам, и прилегающие высоты все еще заняты противником. Грузины жгут все, что движется. Сегодня утром подбили БМП и две «шишиги» 58-й армии — после третьего сбитого нашего самолета авиаподдержка колонн прекратилась.
Ловлю Жорика на простреленной медицинской «таблетке» без лобового стекла:
- В Цхинвал?
Кивает.
- Через лес?
Кивает.
- Проедем?
Пожимает плечами.

Разговорчивый человек, ничего не скажешь. Двинули по объездной Зарской дороге. Здесь ее называют почему-то «через лес», хотя идет она по горам. Дорога - обычный проселок, измочаленный танками совсем уж в муку. Вся эта мелкая взвесь столбом встает из-под колес и валит через выбитое стекло прямо в салон. Глаза, рот, нос и уши сразу забиваются сантиметровой пробкой пыли.
Едем почти в полном одиночестве. Места дикие и кто тут хозяйничает, неизвестно. Сегодня утром - 10 часов назад - на этой же дороге сожгли батальонную колонну 58-й армии. Почти полностью уничтожили. 25 машин. Ранили 5 журналистов.
Жорику лет 50. За всю дорогу не сказал и 10 слов. Автомат на коленях, лицо мрачное, гонит как может - надо успеть до темноты. Что он видит в пыли, непонятно. Камикадзе чертов. Люблю таких.
В салоне - завернутый в покрывало телевизор.
- Телевизор-то тебе там зачем?
- А куда я его дену?
Все свое ношу с собой, в общем.

На повороте двое с пулеметом. Приказывают остановиться. Как-то слишком хорошо экипированы для ополченцев.
Смотрю на Жорика.
- Все в порядке. Наши.

Молодые парни, лет по 25. Веселые. Воевали в городе, съездили домой, сейчас обратно на передовую. Настроение победное, город только что взяли обратно под контроль. Показывают снятых на мобильный телефон грузинских пленных — в подвале человек 10–15, из-за пыли не разглядел. Рассказывают, что их больше.
Уже на подъезде к городу на обочине обелиск. В прошлую войну грузины расстреляли здесь автобус с детьми. Около 30 человек. Каждый год на этом месте проходит панихида. Такие вот дела.
***
Цхинвал лежит в чаше между гор темным мертвым пятном. Даже издалека видно, насколько он разрушен. Работала авиация, артиллерия, «Град». Говорят, вчера горело все. Кое-где чадит до сих пор.
Периодически долбят гаубицы и работают снайперы. Гаубицы вроде наши, стреляют по окружающим город высоткам. Снайпера вроде не наши — обрабатывают город с высоток.
Прошу Жорика поездить поискать штаб миротворцев. Он соглашается неохотно, видно, как тяжело ему заставить себя колесить ночью по разрушенному городу под непонятно чьим обстрелом. Нарваться можно запросто, неизвестно, кто засел в подвалах.
Только доехали до подбитых танков, как опять заработала артиллерия. Снаряды прошелестели над головами и легли в километре-полутора. Началась интенсивная стрельба.
- На хрен, сваливаем отсюда, - это Жорик.

Запрыгнули в «таблетку». Свалили… на соседнюю улицу. К нему домой. Дом более-менее цел. Правда, без окон и дверей и осколками побит, но не рухнул. Хотя Жорик в нем не живет, ночует у соседа наискосок через улицу — у того подвал есть.
У соседа только подвал и остался. 2 ракеты: одна во двор, вторая точно в дом. Во дворе сгоревшая «десятка», в доме до сих пор тлеет — жар от потолка заворачивает ноздри, как в хорошей сауне, пригибает к земле. В свете зажигалки спускаемся по ступеням.
Подвал - так, не подвал, кладовка. Мелкая и маленькая. Все заставлено банками с компотом - богатство по местным меркам. Больше нет ничего: ни воды, ни света, ни продуктов. Люди питаются только гуманитаркой, которую привозят как добровольцы - каждый, кто едет в Цхинвал, загружает машину по средствам и возможностям - так и российская армия.
Хуже всего без воды. Трубопровод перебит еще в ущелье и из него ровным мощным водопадом льет вода. Холодная вода, вкусная… Хочется пить уже.
Между банок топчан с матрасом на одного человека, столик и свеча.
- Добрый вечер, - здороваюсь.
- Да какой он добрый… Что наделали, сволочи. Весь город вдребезги.

Хозяин - пожилой мужчина лет шестидесяти. Интеллигентный. По-русски говорит свободно и грамотно, в отличие от молодежи. И без мата.
Предлагают остаться, но решаю все же идти искать миротворцев. Даю Жорику денег - возьми, бензин же тебе понадобится, заправишься. Он не берет. Но видно, что растроган, по-моему, сейчас даже расплачется. Оставляю деньги на скамейке и ухожу, обещая, что если не найду никого, вернусь.
У танков взвод ополченцев. Танков не 2 - 3. Один подбил лично секретарь Совбеза Южной Осетии Анатолий Баранкевич. От него не осталось ничего, кроме гусеницы, куска днища с двумя катками и воронки. Отброшенная взрывом башня пробила козырек дома метрах в 20. Остальное разлетелось мелкими кусками по окружности в четверть километра. 2 других сдетонировали уже от этого, первого взрыва.
- Эй, Аркан, вот грузинский танкист! - показывают ногой. - Их тут собаки жрут. Будешь снимать?

Никогда не любил охотников за трупами. Не надо изгаляться над смертью. Я не пережил всего этого. Имею ли право? Но в итоге решаю все же снимать. В конце концов, я приехал именно за этим. Морализировать можно и в Москве. Делаю несколько кадров. В свете вспышки еще можно различить человеческую грудину без ничего. Обугленная кожа обтягивает ребра.
Дальше в город идти не советуют — взять-то его взяли, но окончательной зачистки еще не было. Над головами опять шелестят снаряды. Аланы предлагают остаться с ними в подвале. Пожалуй, самое оптимальное решение. Но все же надо проверить ворота с эмблемой миротворцев в ста метрах отсюда.
…На крыльце с десяток офицеров. Сразу натыкаюсь на Владимира Иванова, пресс-секретаря миротворческих сил. Уставший донельзя человек. Записывает меня в свою тетрадку.
- Откуда?
- Из «Новой газеты».
- О, знаем такую. Опять армию говном поливать будете? Что хоть напишешь?
- Понятия не имею. Что увижу, то и напишу.
- Ну что ж… Не выгонять же тебя. Пошли.

Отводят в столовую. Дают тарелку гречневой каши с мясом и яйцо. Чая нет. И воды нет. Надо было, конечно, купить во Владике ящик минералки. Кто ж знал…
Подсаживаюсь за столик к майору, такому же измотанному вдребезги. Он рассказывает, как их обстреливали 2 дня.
- Много погибших?
- Много.
- Сколько?
Майор жмется:
- Батальона больше нет…
- Ну, сколько? Десятки? Сотни?
- Десятки. 2 БМП стояли на улице. У них был приказ огня не открывать. Сожгли. Там человек 25 было. И потом еще…

Официально говорят о 18 погибших. Позже цифру снизили до 11.
Спать устраиваюсь в столовой на полу. Холодно, но помещение надежное - над головой бетонные перекрытия и стены прочные. Расстилаю матрас в дальнем углу, бок пытаюсь прикрыть столом. Беспокоит окно - при разрыве может сильно порезать осколками стекла, но присмотревшись, замечаю, что никаких стекол здесь давно уже нет.
***
С утра Владимир везет группу журналистов снимать Цхинвал. Несколько точек - погибшие мирные жители, разрушения города, больница с ранеными, раздача воды российской армией. Наш ответ Чемберлену, в общем.
При свете дня видно, что город разрушен не так сильно, как показалось вначале. Далеко не Грозный. Но в той или иной степени повреждено каждое здание. Улицы завалены кусками железа, ветками, кирпичами, обломками стен. В нескольких местах потоки воды. То тут, то там расстрелянные и сожженные машины.
Гуманитарку раздают около вокзала, перед гостиницей. В стенах пробоины, на полу хлам, осколки стекла, цементная пыль. Запах пожара. Здесь до сих пор остались дети. На стойке регистрации куски хлеба и пустые бутылки из-под воды.
На подоконнике телевизор. Показывают Олимпиаду. Дикторша в восторге. Эксперты в восторге. Какие-то певички. Дорогие костюмы, улыбки и надутые щеки. В каком мире живут эти люди?
Около выезда из города опять подбитые танки — еще два. Чуть дальше, на повороте, двое ополченцев жгут труп убитого грузина. Им самим не нравится то, что они делают. Но жара стоит тяжелая, трупы никто не хоронит, и по улицам уже пополз запах.
Мышцы-сгибатели сильнее мышц-разгибателей, и, сокращаясь, они выгибают тело дугой. От огня живот убитого раздулся как шар. Человек горит неохотно, и они подкладывают в огонь ветки. Пока не сожжены даже ноги.
Фотографировать? Нет? А пошло все к черту… У вас свои дела, у меня свои. Это надо видеть всем. Залезаю на бордюр и снимаю крупно, в упор. С глазницами и всеми подробностями. Красное поджаренное мясо лезет в объектив.
Как-то быстро притупились во мне моральные запреты. Не чувствую абсолютно ничего. Это самое паскудное — относиться к смерти как к работе.
Разрушения едем снимать в район двенадцатой школы. 5 - 6 пятиэтажек на окраине. В одном из подъездов вой. Зовут туда. Никто из журналистов идти не хочет.
- А зачем вы тогда сюда приехали?  - старик на грани срыва.
- Ладно, - сплевываю сигарету, - пошли.

В двух квартирах 3 завязанных узлом простыни: Гаглоев Эдуард, Гаглоева-Тибилова Залима, Каджоева Дина. И фотографии сверху. Все. Больше ничего не осталось. Пытались уехать из города на легковушках, были расстреляны и сожжены.
Этот район обрабатывали сначала «Градом», затем зашла пехота - женщины рассказывают, как они сидели в подвале, над головами ходили грузины, а они молились только об одном - чтобы не заплакал грудной ребенок. Здесь погибло 8 человек.
Думаю, что это средний показатель. «Град» дает не столько фугасный, сколько осколочный эффект — дома повреждены сильно, но ни один настолько, чтобы можно было говорить о десятках трупов под завалами. Так что ни о каких тысячах погибших речи быть не может.
Я не пытаюсь никого оправдать или выгородить. Расстрел города оружием массового уничтожения это, безусловно, преступление. Но я стараюсь быть объективным. Не надо спекулировать погибшими.
Никаких массовых казней и этнической чистки тоже не было. На мирных жителей просто наплевали — сколько погибнет, столько и погибнет, и даже, скорее, чем больше погибнет, тем лучше - однако здесь не было даже того, что Россия устроила в Чечне: фильтропунктов, Чернокозова и ОРБ-2. Возможно, просто не успели, не знаю. Но факт остается фактом.
Как не было массовых казней и резни грузин на следующий день на Транскаме. Возможно, тоже только потому, что все ушли.
Притом да, 3 завязанных узлом простыни. Да, подвал, где прятались мирные жители и в который сверху, со ступенек, стреляли грузины. Да, труп 18-летнего парня в гараже, застреленного снайпером — он не мог не видеть, в кого стрелял. Да, раздавленная танком в лепешку «девятка». Да, метровые осколки «Града» россыпью.
На обратном пути едем мимо расположения батальона миротворцев. Казарма практически снесена. Те сожженные БМП так и стоят - не две, три. Огня они не открывали до последнего. И еще одна внутри. И танк у казармы. Грузины долбили прямой наводкой, сумели прорваться даже в расположение части - зашли со стороны автопарка и били танком уже в упор. Выжгли все дотла. Бой здесь был жуткий. Миротворцы поднимали на крышу снайперов и отстреливали пехоту. Когда сидеть в раскаленном подвале стало невозможно, пошли на прорыв. Только прорвали первую цепь атакующих, как сразу наткнулись на вторую. Прорвали и ее. В прорыве, говорят, погиб всего один человек. Ранены в той или иной степени все. Ушли в рощу и держали круговую оборону, пока не подошла армия.
Прошу Владимира остановиться заснять бэхи. Он морщится: «Чего их снимать… По всем каналам показывали уже». Я его понимаю. Владимир - хороший, открытый человек. Просто работа у него такая. Объективное освещение событий командованию не очень-то и нужно. Нужна агитка - агрессия грузин, погибшие дети, разрушенный город. Разговоры о том, что 58-я заходила в Цхинвал всего одним батальоном походной колонной, не приветствуются. Что небо почти 2 суток принадлежало грузинской авиации, лишний раз не упоминается. Количество погибших не называется. Нашу сожженную технику снимать не рекомендуется. Убитых грузинских военных тоже.
Корреспондентов Первого канала интересуют склады с трупами мирных жителей. Лучше - детей. Это желание спекуляции настолько очевидно, что даже сопровождающая нас осетинская журналистка взрывается: «Перестаньте нести чушь! Какие трупы? Всех забирают к себе родственники и хоронят! Не смейте больше говорить про трупы!».

Под стеной школы лежит грузинский солдат. Тело вздулось, голова, грудь и плечи от жары стали совсем черные. Запах очень тяжел. Хорошо, что с утра ничего не ел.
На соседней улице еще один, рядом с очередным сожженным танком. Голова расколота и на нее надет целлофановый пакет - чтобы не смотреть. В перевернутой рядом каске красно-серое. Неподалеку еще тел 5 - их по очереди обыскивает какой-то человек, отвернув голову. Достает документы.
Дальше еще один. А потом сожженные танкисты на площади. Там уже много народу, как солдат, так и ополченцев. Фотографируются. Снимаю уже не церемонясь, с разных ракурсов. Грудину распознать невозможно, за ночь собаки догрызли ее окончательно. Не чувствую уже вообще ничего. Плевать.
На столбе табличка: «Современный гуманитарный университет. Москва. Цхинвальское представительство». В Современном гуманитарном я учился. Образование - бакалавр юриспруденции по международному праву. Смешно.
Всего в этот день насчитал 7 подбитых грузинских танков и около 30 трупов. Судя по запаху, в роще лежит еще столько же.
***
Раскуроченная техника. Сожженные дома. Больница забита людьми. Дети в грузовиках. Жорик в подвале. Труп в гараже. Сожженные женщины в кульках. Сожженная стопа в танке. Горящий труп грузина. 25 сгоревших заживо в бэхах солдат. Черт, ну почему все время - сгоревшие? Жара. Пыль. Воды бы… Россия воюет с Грузией. В каком страшном сне это вообще могло когда-нибудь присниться?
Бильд-редактор нашей газеты, Артем, родом из Тбилиси. Э-ге-гей, Тёма! Я еду к тебе на танке! А ты встречай меня «Мухой»…
Нашлись 3 дурака на наши головы.
Прыгаю на броню к ямадаевцам и еду на зачистку.
***
«Восток» уже был в Цхинвале 3 месяца назад. В этот раз прибыл 9 августа. Занял господствующую высоту Паук, выгнав оттуда грузинский спецназ. Сейчас вроде бы собираются чистить грузинские села на Транскаме.
Ямадаев стоит около тонированного «Баргузина» цвета металлик. Роста выше среднего, лет тридцать пять, лицо в пороховых оспинах, как бывает после близкого разрыва гранаты. Спокойный, не эмоциональный, хотя и позер слегка. На груди Звезда Героя.
Выходим большой колонной. Псковские десантники, 693-й полк, самоходная артиллерия, танки.
Убитого грузина так и не сожгли. Мышцы живота прогорели и из паха торчит клубок желтых прожаренных кишок.
Из рощи тянет уже просто невыносимо.

Авиация отрабатывает по предгорьям в Грузии. По штурмовику тут же отвечают ракетами — 2, 3, 4 штуки. Что-то серьезное, дымные следы чертят через полнеба. Наверное, те самые украинские «Буки». Не попадают. Но ракеты с этого момента взлетают постоянно.
- Есть! Сбили! - на соседней мотолыге вскакивают, смотрят в небо, задрав головы. Тоже смотрю. Против солнца ни черта не видно.
- Что там?
- Сбили! Рядом с хвостом разорвалась! Летчики катапультировались - оба…

В той стороне, откуда взлетали ракеты, поднимается столб белесого дыма. Упал… Ожидаю, что сейчас пойдем за летчиками, но это только в американском кино так - спасательные операции и «Черные ястребы». В российской действительности - упал и упал.
На дороге сожженные и разбитые легковушки. Одна раздавлена танком в лепешку. Потом пошли сгоревшие БМП. Наши. Те самые, попавшие в засаду. Я насчитал четыре. Остальные, видимо, на развилке ушли налево и были пожжены уже там. В кустах 2 тела. Не наши.
Время от времени въезжаем в пятна трупного запаха. Липкая субстанция заполняет рот, нос и легкие.
«Восток» идет на 3 БМП, 3 мотолыгах и 2 «КамАЗах». Мотолыги вместе с водителями приданы российской армией. БМП трофейные — грузины бросили их во время зачистки. На бортах надписи белой краской — «чеченцы», «ямадаевцы», «Восток».
Ехать на броне с чеченцами, мягко говоря, непривычно. По виду чистые головорезы: бородатые лица, зеленые повязки. Идем под крики: «Аллах акбар!». Стараюсь поменьше разговаривать.
Чеченцев аланы встречают как освободителей. Один дед притащил пятидесятилитровую бутыль вина.
Российская армия, наоборот, смотрит неприветливо. На отклики не отзывается. В лучшем случае провожает равнодушно, чаще - недружелюбно. Очень редко кто-нибудь из срочников улыбнется.
Рядом сидят: Ваха с бородой и в зеленой исламской шапочке; Артур с золотыми фиксами вместо передних зубов; Ибрагим - угрюмый снайпер с лицом бандита и Хитрый, веселый шаристый парень. Все молодые, не больше 30, все пришли в батальон в 2003-м и войну не застали. С Хитрым сходимся особенно легко.
Но есть и те, кто воевал в первую Чечню. С ними я не общаюсь.
Никак не могу расслышать, как зовут еще одного парня. По национальности кумык, говорит только по-русски, но рев движка перекрывает звуки.
- Слушай, ты «Хаджи-Мурата» читал вообще?  - говорит он. - Вот так же. Только Гаджи.

Вот тебе и дети гор. Сейчас про какой-нибудь дуализм Волконского еще спросит. «Хаджи-Мурата» я не читал.
Нас обгоняют 2 машины. Там тоже бородатые люди с зелеными повязками. Чеченцы приветствуют друг друга весьма прохладно. Видно, что отношения напряжены.
- Кто это? - спрашиваю Ваху.
- «Запад». Тоже здесь…

Больше о «Западе» ничего слышно не было. Потом один из замов Ямадаева говорил, что они в Грузию не пошли: плюнули на все и со словами «это не наша война» развернулись назад.
Мотолыга ехать ровно не хочет - все какие-то дерганья. Водила постоянно что-то подкручивает в движке. В итоге ломаемся окончательно. А прошли километра 3 всего.
Пересаживаемся на другую. Водилу бросаем вместе с машиной. Колонна уходит, а от нее, как шлепки грязи от гусениц, разлетается по обочинам брошенная техника. Ближайший танк совсем рядом, метрах в трехстах. Как раз около очередной сожженной бэхи.
У новой мотолыги с движком получше, но проблемы с тормозами — срабатывают сразу на юз. Зато водила молодец - Антон, Тоха.
- Твоя машина или приданная?
- Моя.
- А чего в таком состоянии? - спрашиваю уже просто так, видно, что машину он любит.
- А-а-а, - машет Тоха рукой. И компенсирует недостатки водительским мастерством.
Тоха контрактник, но лет ему тоже около 20. Полтора отслужил, еще полтора осталось.
- Еще и соляры нет, - бормочет он себе под нос. - А баки не всегда переключаются…
***
До Хетагурово, большого осетинского села, последнего перед грузинским анклавом, доходим без проблем. Село брошено, все дома заперты, жители ушли. Его сначала обстреливали грузины из минометов, потом долбанули «Градом» наши - уже по грузинам. Но, видимо, все по окраинам, центральная улица абсолютно целая. Только пустая. И церковь стоит.
Когда уже почти выезжаем, появляется разведка - с хвоста. Вовремя. Всех, кого можно было бы сжечь, уже сожгли бы.
Вдоль колонны взад-вперед носится какой-то офицер на МТЛБ, ищет артиллеристов.
- Мужики, саушки где?
- Да хрен его знает. Были где-то…
- Черт, я ж говорил, что это не наша колонна!

Все как обычно, в общем. Ни связи, ни ориентации на местности, ни понимания обстановки и задач. Хетагурово - это где вообще? Есть здесь противник или нет? Есть здесь наши или нет? Да хрен его знает, товарищ прапорщик.
За селом начинаются покинутые посты миротворцев. Отрытые окопы, аккуратные палатки, поднятые флаги, но - ни души. 2 вертолета, барражируя, расстреливают стога сена вдоль дороги. Это немного успокаивает. Хотя постоянного прикрытия колонны с воздуха по-прежнему нет.
Едем еле-еле. 10 минут движения, полчаса простоя. Около разбитого арыка наконец-то удается напиться по-человечески. Вода чистая, хоть и течет по земле — арык пробило где-то совсем неподалеку.
- Мужики, а может, вина выпьем? - предлагаю.
- Да, слушай, конечно, выпьем! - Руслан, осетинский ополченец, вскакивает и лезет в десантный отсек за бутылью. - Вино холодным надо пить! Теплое невкусное будет!
- Нет. Потом. После боевых, - это Терек, командир взвода.
- Ну, нет, так нет, - соглашаюсь я.
- Зачем нет! Щас выпьем! Я с тобой выпью!

Руслан достает запотевшую бутыль. Рот наполняется слюной. Холодное вино… Кисленькое… Разрезаем пластиковую баклажку, Руслан наливает.
- Ну, давайте, мужики… За мир.

Делаю несколько глотков. Вино молодое, еще играет. Но вкусное. Передаю стакан Руслану.
- Убери, - говорит Терек.
- Зачем убери! Ну, за…

Терек берет его за грудки, выбивает стакан. Бутыль трескается дном о броню и раскалывается. Руслан молча смотрит. Затем начинает материться по-осетински. Иногда вполголоса переходит на русский:
- Ты на своей земле командуй… Рембо нашелся… Здесь мой дом…

Никто не вмешивается. За кинжалы не хватается. Все делают вид, что ничего не произошло. Только Артур спрашивает вполне миролюбиво:
- Ты чего хулиганишь, Руслан?
- Я не хулиганю, это он хулиганит… понаехали тут…
***
Долго стоим. Впереди какое-то село. За чинарами, километрах в двух, длинные белые постройки коровника. На повороте видно, как голова колонны втягивается на улицы.
Все произошло как-то быстро. У коровника блеснула мощная вспышка, раздался взрыв. Над деревьями пополз жирный черный дым. Затем еще одна мощная вспышка, и второй взрыв. Не гранатомет, что-то серьезное. Дым над чинарами становится жирнее. Мать твою! Неужели подбили?
Мчимся в село. Оттуда в спешном порядке, вихляя, выходит наша техника. За ней перебежками отступает пехота. На поле батарея саушек долбит по двум кирпичным казармам слева. Над ними развевается грузинский флаг. От казарм разлетается кусками.
С ходу бьют танки. Там, где горит, уже вовсю стрельба. Завязывается бой.
Понеслась война. Даешь буги-вуги. [Глеб Бобров. «Порванные души».]
Спешиваемся, бежим вдоль канала к перекрестку. Перед самым въездом дорога растраивается. Жирный дым поднимается справа.
Большая часть батальона уже вошла в село, наша группа последняя. Бежим к водокачке. Заходим в зону обстрела. Здесь уже достает осколками. Замечаю один, летящий прямо в голову. Шаг в сторону:
- Внимание, осколок!

Он ударяется о землю, пару раз подпрыгивает и тормозит о берец Руслана. Здоровый. Убил бы. Следующий проходит метрах в трех правее. Рассредоточиваемся. В режиме «лежим-бежим» продвигаемся по канавке. То ли обстрел, то ли танковое сражение, не поймешь. Огонь очень плотный с обеих сторон. Разрыв, лицом в землю, вой и шелест рваного железа над затылком, затем пять-семь секунд, быстро перебирая руками-ногами - вперед, до следующего разрыва.
По канавке удается проползти еще метров сто. Дальше осколки летят сплошным потоком. В бедро попадает на излете. Удар сильный. Но, кажется, не ранило, поцарапало.
Коровник прямо перед нами. Стрелковое оружие пока вроде по нас не работает, движения тоже никакого не видно, но чуть дальше, в селе, бой сильный. Чеченцы обрабатывают коровник и зеленку из подствольников. Рядом Артур. Привстав на колено, стреляет по навесной. Падает калачиком и перезаряжается на боку, сворачиваясь, как еж, когда с ревом лопается очередной снаряд. Хлопки этих пукалок-гранаток тонут в общем грохоте.
Происходящее воспринимается рывками. Пытаюсь что-то снимать. Давай, журналюга, пора за работу. Перебежка, залегание, чьи-то подошвы, чьи-то шальные глаза, из бурьяна на миг поднимается голова и дает очередь.
Из канавы обзор никудышный. Надо уходить, зажмут нас тут запросто. Займут коровник и постреляют оттуда как галок.
Пытаемся пробраться дальше к перекрестку. Нет, все-таки нас видят - огонь прицельный. Около водокачки накрывает уже напрямую. Снаряды ложатся метрах в 20, не больше. Спасает только насыпь. Залегаем и больше уже не шевелимся. Под таким огнем я еще никогда не был. Пытаюсь закрывать голову руками, но прямо-таки физически ощущаю, насколько человеческая плоть мягче железа. Пробьет. И голову тоже. Становится страшно.
Какие-то крики. Раненый. Двое волокут третьего. Очередной залп. Земля в рот. Воздух нашпигован металлом. Вокруг чавканье и пыльные фонтанчики. Вскакиваю и перебегаю между разрывами. Терек. Пробило ногу. Дырка с два пятака. Жгут уже наложен, но кровь все равно идет ровными сильными толчками.
- Бинт сможешь наложить? - то ли Артур, то ли Ваха.
- Да! Смогу! Давай бинт!

Под огнем получается плохо. Здесь насыпи уже нет, лежим на открытом поле. Не знаю, что закрывать: фотоаппарат, голову или Терека. Падаю между ним и разрывами. Кое-как накладываю бинт. Нога сломана, ранение, кажется, сквозное.
- Надо выносить! - опять то ли Артур, то ли Ваха.
- Давай, грузи на меня! Накидывай на спину!

Не получилось. В этот раз совсем уж как-то сильно. То ли «Град», то ли кассетный миномет, то ли одновременно вдарили стволов из десяти. Рвется один за другим секунд 20. Земля кипит. Пласты грунта взлетают в небо. Планета раскалывается напополам. В теле пустота. Время пропадает. Все, п…ц. Отъездился…
Когда стихает, поднимаем головы. Все целы. Полуползком тащим Терека за руки. Потом бросками метров по 5 - 7, между разрывами больше не получается. Но огонь уже не так силен.
Мотолыга рядом, метрах в 50. Тоха, чудовище, молодец, прискакал все-таки!
- Тоха! Тоха! Водила! Мотолыжник, ты где?!!

Видимо, под гусеницей прятался. Мотолыга взревывает, разворачивается и несется к нам задом, подпрыгивая на кочках.
Все-таки Тоха хороший водитель. Машину чувствует великолепно. Гусеница замирает сантиметрах в 80 от головы Терека. Не знаю, что он пережил, не смотрю на него.
В десантном отсеке ящики с боеприпасами. Выкидываю несколько штук, рывком поднимаем Терека в десант. Перебитая нога подламывается в голени. Опять серия разрывов. Уже не лечь. Как на ладони все. Только бы дали уйти. Сожгут ведь! Не доедем. Сожгут!
Прыгаю пузом на броню, распластываюсь: давай, давай, обороты!
Медики стоят в полукилометре. Мчимся напрямую через поле. Разрывы остаются за спиной. Выскакиваем на дорогу, левый доворот — и только пыль столбом.
Пролетаем пехоту. Солдаты смотрят на нас. Глаза с блюдца. Сажусь, машу им рукой. Рука по локоть в крови. Приободрил…
[11 августа 2008, Кавказский узел - Батальон "Восток" из Чечни несет потери в Южной Осетии.
Батальон спецназа ГРУ "Восток", укомплектованный жителями Чечни понес серьезные потери в ходе боев в Южной Осетии. Об этом корреспонденту "Кавказского узла" стало известно от одного из военнослужащих батальона "Восток", которым до недавнего времени командовал бывший бригадный генерал Ичкерии, а ныне Герой России Сулим Ямадаев, объявленный в федеральный розыск.
"В зоне грузино-осетинского конфликта несли службу 2 роты спецназа, укомплектованные чеченцами. После начала активных боевых действий в Южную Осетию был введен практически весь батальон, - сказал собеседник. - В ходе боев среди наших товарищей есть убитые и раненные. Точной цифры я назвать не могу, но потери довольно серьезные".…
Батальоны спецназа ГРУ "Восток" и "Запад", укомплектованные местными жителями, были созданы в Чечне в 2003-м году. Первым командовал Сулим Ямадаев, а вторым - Сайд-Магомед Какиев (несколько месяцев назад переведен на должность заместителя военного комиссара Чечни).
Осенью прошлого года часть этих подразделений была переброшена в Абхазию и Южную Осетию, для несения службы в составе российского миротворческого контингента. Общая численность этих подразделений составляла порядка тысячи человек в каждом.]
***
Сразу за нами из боя начинают таскать раненых. Привозят полную бэху, 6 человек. Все с пехоты. Почти все срочники. Один обожжен. Называет фамилию — рядовой Савелин из Рязани. Просит курить и пить. Прикуриваю сигарету и вставляю ему в губы. С водой сложнее. У 2-го в руке тонкая щель сантиметров 7 длиной. Перебита артерия. Кровь идет сгустками. Запах у нее такой… свежатины, как в мясной лавке. Третьего несут. Четвертый… Четвертому здоровый осколок ударил в грудь, рассек ткани и чуть-чуть не дошел до легкого. Огромная зияющая дыра. Красное мясо. Но парень идет сам - в шоке еще - и легкое, кажется, не задето. Повезло.
Раненых выкладывают под гусеницами. Кровь темными пятнами просачивается в пыль.
Фотографирую. Фотоаппарат заляпан Терековой кровью.
Странная война. Я, русский, ветеран двух чеченских кампаний, в Грузии, в Южной Осетии, в грузинском селе, вытаскиваю из-под огня грузинских танков командира взвода чеченского спецназа — офицера российского ГРУ. Сказал бы кто в 99-м…
***
Терека уже перебинтовали, вкололи обезболивающее. Подхожу:
- Ты как?
Он вдруг расплывается в улыбке:
- Нормально. Болит.
Захорошело от промедола. Хлопаю его по руке:
- А вина мы с тобой так и не попили. Извини, что так вышло.
- Все в порядке. Нормально. В Москве попьем…
***
На перекрестке уже тихо. Бой закончился. Ни одного движения. Танки молчат. Саушки тоже молчат. Поселок словно вымер. Кто там? Наши? Грузины?
- Надо назад, Тоха, ничего не поделаешь.
- Поехали, - соглашается он легко. Молодец парень.

По дороге подбираем Юру Котенка из «Красной звезды». Он заметно нервничает.
- Аркаша, мы с тобой сейчас сами в задницу едем…
- Знаю. Давай так. Мотолыгу оставляем здесь, идем пешком. Если чисто, зовем. Понял, Тоха?
Из села что-то движется. Что-то гусеничное. Всматриваемся. Гусеничное пылит прямо на нас. Из всего оружия на броне только 2 «Мухи».
- Юра, я дитя света, я не могу больше брать в руки оружие…
- Верующий, что ль?
- Нет. Журналист.

Юра смотрит непонимающе:
- Давай сюда. Я сделаю. Как она работает?

Как работает?.. Гусеничное уже недалеко. Грузинские казармы оно проехало, и оттуда по нему не стреляли. Интересно, из САУ можно подбить танк?
- Так как «Муха» работает?
- «Муха»? А, «Муха»! В общем, вытаскиваешь чеку, поднимаешь планку, если взводится - взводишь, если нет - так бьешь. Главное, направление стрельбы не перепутай, вот здесь стрелочка. Всё, к машине! Тоха, первым делом будут жечь мотолыгу. Смотри, чтоб тебя не задело. Отбегай метров на 20 и залегай.

Отбежать не успеваем. Из пыли показывается бэха с пехотой на броне. Наши — по чумазым рожам видно. Останавливаются. Какой-то офицер.
- Что там, мужики?
- Короче, село так и не взяли. Вы туда? Передайте своим, что минут через 10 начнет работать артиллерия, - я к саушкам, корректировать буду.

Батальон уже выходит. С собой ведут 2 каких-то помятых мужиков. Пленные. Грузинские резервисты. У одного от удара прикладом над глазом вспухла огромная гематома.
Село, оказывается, называется Земо-Никози. Там еще осталась пехота и корреспонденты - Орхан Джемаль из «Русского Newsweek» и съемочная группа РЕН ТВ во главе с Андреем Кузьминовым. Чуть позже выходят и они. Дают расклад - в Земо-Никози заскочили дуриком, задачи чистить грузинские села, оказывается, никто и не ставил. Шли сразу в Гори. Заблудились просто. Потому и вошли походной колонной. В середине села колонну разрезали надвое — противотанковыми ракетами сожгли 2 танка, БМП и «Урал». Головная часть осталась в селе, еще часть ушла по другой улице и тоже осталась там. «Восток» дошел до танков, но дальше продвинуться не смог. За танками сидел грузинский корректировщик. Когда его убили, огонь сразу прекратился.
Итог боя: 9 убитых и 8 раненых. 2 чеченцев — Терек и Ибрагим, оба в ноги, и 6 солдат.
2 завернутых в плащ-палатки трупа вывозят на броне.
Над казармами по-прежнему развевается грузинский флаг. Его что, сразу видно не было?
***
Пленных кладут лицом вниз и связывают руки. Подхожу.
- Ребят, что с ними делать будете?
- В «КамАЗ» грузить будэм! Груз-200 делать будэм!
Черт… Только этого не хватало. Иду к Ямадаеву.
- Сулим, прошу тебя, не режь их…
Ямадаев в полном обалдении:
- Ты что, с ума сошел? Кто их резать собирается? - видно, что он ошарашен моей просьбой.
Возвращаюсь к пленным. Те смотрят, как затравленные собаки:
- Что, умирать будем?
- Нет.
- Что, поживем еще?
- Да. Поживете.

Пленные - обычные крестьяне. Одного взяли около убитого корректировщика - вроде как охранник, но вояка из него никакой, сразу видно. Второй вообще шел по селу в хламину пьяный с гранатой в руках и орал, что Саакашвили дурак. Осетины пытаются попинать их, но чеченцы мягко отводят в сторону - не надо. Дают им еду, сигареты, воду. Сдавать грузин собираются кому угодно, только не осетинам - пристрелят сразу.
Пропаганда насчет того, что русские мародерничают, а чеченцы режут головы всем подряд - такое же вранье, но уже с другой стороны. Российская армия по отношению к мирным жителям ведет себя крайне корректно. Орхан рассказывает, что в селе, когда их совсем уж прижали, рассыпались по подвалам. В подвалах банки с компотом. Вскрыли одну. На ее место чеченец положил сто рублей: «Чтоб ни одна сволочь не сказала, что я мародер».
Отношение к пленным - точно такое же, как в самом начале первой Чечни. Ненависти еще нет. И надо заканчивать всю эту бодягу, пока она не пошла.
***
Канал — мутная грязная вода с медленным течением. Полное опустошение. Все тело ломит, в руках дрожь, ноги налиты свинцом. Сидеть бы вот так и сидеть. Так всегда после боя.
Кровь на ладонях уже засохла, и я отрываю ее длинными полосами.
Подходит медик с бинтами, показывает на ногу. Штанина в крови. Правая. Это уж как водится. Не было еще случая, чтобы я куда-нибудь не съездил и не заработал в нее дырку. Рассматриваю. Нет, все же не ранило, лишь кожу содрало. Это не моя кровь.
Кузьминов говорит всем достать из мобильников батарейки и сим-карты. В селе у его оператора выключенный телефон включился сам собой, из него стала слышна грузинская речь и по этому месту тут же начала бить артиллерия. Называется такая штука инициатор. Запеленговать уже работающий телефон и навести по координатам - плевое дело.
- Да ну, глупости все это, - зачем-то говорю я.
- Не глупости, - возражает один из чеченцев. - На Пауке так же было.
- Вон водокачка, видишь? Зачем пеленговать, если можно наблюдателя наверх посадить, и мы как на ладони? Хотели бы, давно бы уже всех накрыли.
- Слушай, братан, тебя там не было, - начинает Кузьминов. -Ты там под огнем с нами не ползал…
- Был он, - перебивает вдруг Руслан. - Был. Он нам очень помог.
Смотрю на Руслана. Хм. Молодец. Я его с вином подставил, а он вписался. Спасибо.
- Извини, что так с вином вышло, - хлопаю его по плечу.
- Нормально все, - повторяет он фразу Терека. - Потом попьем.
***
Ночь проводим в поле. Я заснуть не могу. Штурмовики постоянно бомбят что-то в Грузии. Видимо, Гори. Вспышки разрывов освещают небо сериями мощных всполохов, но звук не доходит, далековато. Представляю, что чувствуют там сейчас дети. Представляю, что они чувствовали в Цхинвале.
Слева, со стороны Цхинвала, идет колонна. Кто-то говорит, что это 71-й полк. В штабе о нас все-таки знают. Выслали подкрепление.
А справа, со стороны Грузии, в Земо-Никози стягиваются танки. Судя по звуку - дивизия. Гул не прекращается уже часа 4. Что ж здесь завтра-то будет? Курская Дуга?
С танков по пролетающим «сушкам» бьют из зенитного пулемета. Сдуру, не иначе. Самолетов вообще не видно, они проходят на большой высоте.
В самом селе раза 3 - 4 вспыхивают то ли краткосрочные перестрелки, то ли просто стороны обрабатывают огнем пространство. Рядом с перекрестком загорается дом. В нем рвутся боеприпасы.
Со стороны резервистов пока все спокойно, но я чувствую себя крайне неуютно в своем «КамАЗе». На лавочке, в двух метрах над землей, за досочками, — ловушка для осколков. Да к тому же мы первые с этой стороны. Чуть позади артиллеристы, чуть впереди танки, а перед нами — никого. Пехота, похоже, даже охранения не выставила.
***
В «КамАЗ» залезает еще один парень. Чеченец перебирает вещмешки, пытается найти свой. И вдруг начинает говорить.
- Я у Сулима командиром взвода был. У меня в подчинении находилось 54 человека. Когда начались все эти терки с Кадыровым, 51 тут же перешел к нему. Я остался с тремя. Мне предлагали новую «десятку» и сто тысяч, чтобы тоже перешел. Отказался. Тогда они взяли мою жену. Потом взяли и меня. Завели во дворик. Там на столе уже инструменты разложены. Наручники, дубинки. Палка такая, с набитыми в нее гвоздями. Требовали сказать, куда я отвез Сулиму трупы. Я про трупы ничего не знаю. Тогда, говорят, мы тебе сейчас эту палку в зад засунем. Засовывайте, не знаю я ничего ни про какие трупы. Приковали наручниками, били битой по почкам. Потом отпустили, дали сутки, чтобы я пришел и показал место. Мне удалось освободить жену - у нее дядя в ОМОНе работает. Отвез ее в Дагестан, спрятал. Сам теперь живу на базе в Гудермесе, за ворота не выхожу. Я детдомовец, у меня тейпа нету. Но они адрес жены все равно вычислили. Заставили ее написать отказ от дачи показаний. Я тоже написал. Вот так вот…
Говорил он долго, со всеми подробностями. Когда он выпрыгнул из кузова, успел лишь спросить:
- Зовут-то тебя как?
Он называет имя.
***
Мнение о ямадаевцах я изменил. Это не армия, это семья. Отношения типа «эй, ты, полудурок, иди сюда» здесь немыслимы. Остались только те, кто не ушел к Кадырову. Все воюют великолепно, хотя и много молодых, для которых это был первый бой. Подрастерялись чуть-чуть, но все равно — по ним танками долбят, а они вперед прут.
В батальоне не только чеченцы. Есть калмыки, кумыки, русские и даже грузины. Переводчики.
Русских трое. Один из них «Снег». Это позывной. Снег - прикомандированный офицер ГРУ. Прислали его из Москвы на должность советника, чтобы пресечь все разговоры о том, что «Восток» является личной бандой Ямадаева. Теперь это вроде как полноценное подразделение Минобороны. Снегу в батальоне тяжело. Начальник ты, не начальник, из Москвы, не из Москвы, советник, не советник — все строится только на личном авторитете. Ему приходится добиваться этого авторитета. В селе он шел в полный рост, не пригибаясь и не ложась под огнем. И пленного допрашивал так же - стоя. Тот заговорил.
В Земо-Никози группа Снега вошла первой. А вышла последней. И вывела за собой пехоту - около роты.
***
Посреди ночи пленные начинают орать. Руки связали им слишком туго, боль от этого дикая и терпеть они больше не могут. Это серьезно, если доступ крови перекрыть надолго, то может начаться гангрена. Кто-то из чеченцев говорит, чтоб они заткнулись. Андрей Кузьминов подходит и все же развязывает их - никуда не денутся, часовой с автоматом рядом. Пленные начинают стонать. От холода их колотит. Кузьминов дает им свой свитер и пачку сигарет. На шум собирается человек 5. Начинается импровизированная комедия с допросом, который Андрей же и проводит. Разговаривает, как с детьми. Но цепочку выстраивает грамотно. Включаю диктофон:
- Резервистом когда ты стал? Когда тебе дали эти жетоны?
- Знаю, жетоны, да…
- Кто тебе их дал?
- Саакашвили…
- Что, сам Саакашвили приехал?
- Я по-русски плохо.
- Сейчас я отдам тебя чеченам, ты не то что по-русски, по-чеченски заговоришь, братан. Оно тебе надо? Ну что, может, начнем говорить по-русски?
- Я не резервист.
- Как тебя зовут?
- Заза.
- А его?
- Тамаз.
- Заза, ну спроси Тамаза. Он же резервист?
Говорят по-грузински.
- Что он говорит?
- Он не умеет говорить русский.
- Ну, пусть говорит по-грузински, а ты переводи.
- Если резервист не идешь, Саакашвили четыре год дает. Турьма.
- А что вы должны делать? Приказ какой?
- Приказ кто дал? Он. Саакашвили.
- Сам? Или грузинский офицер, наверное, приехал?
- Да, да.
- Где он, этот грузинский офицер, Заза? Когда он приезжал?
- Прошлый год.
- С прошлого года резервисты?
- Да.
- И оружие вам выдали?
- Да.
- Ну и где ваше оружие, ребят?
- Там оставили. Не дома, там. Где был. Офицер.
- А офицер где живет?
- В городе.
- А как называется город?
- Ну, это… Гори, или как там, Терани (неразборчиво)… Там осталось. Он был, я не был резервист.
- А танки где, Заза?
- Он говорит, не было танков.
- Не было танков? А что же нас сегодня, горохом из трубочки обстреливали? У вас приказ какой был?
- Ну, как стройбат, такой войска примерно.
- А что строили?
- Ну, так, работали, лопата.
- Траншеи рыли?
- Окоп, да.
- А где рыли?
- Не знаю. Он резервист. Один неделя был. И назад. Он говорит, нету в американской форме. Никто в село не приезжает.
- Нет, ребят… Не хотите вы говорить. Слушай, Заза — мы же завтра вперед пойдем, да?
- Да.
- А ты думаешь, ты здесь останешься? Бока в «КамАЗе» отлеживать?
- Да.
- Нет, дорогой. Ты первым пойдешь. Наши солдатики завтра пойдут на штурм, а ты перед ними пойдешь. На первом танке. Будете нашими проводниками. Мы тебя привяжем к носу БМП, тебя и Тамаза, и вас свои же первыми и сожгут. Видел, как сегодня танк горел?
- Да, да.
- Вот завтра в таком же танке ты гореть будешь. Вот до рассвета несколько часов осталось, вот вам несколько часов и жить. Хочешь этого?
- Да!
- Правда, хочешь?
- Да! Хочу!
- Ну, завтра пойдем.

Понятно, что никто их никуда привязывать не будет. Представляю, какая была бы картина по всему миру: русские прикрываются щитом из заложников - мирных жителей.
Комедия начинается по новой: «Ну, так где танки, Заза?» - «Лопата Саакашвили дал». Все ржут вполголоса. Впрочем, мне надоедает:
- Оружие в селе есть?
- Да.
- Какое?
- Пулеметы, гранатометы, автоматы.
- Сколько?
- У резервистов.
- Завтра опять стрелять будут?
- Да.
- Где огневые точки? Окопы где?
- Нет окопов. Там деревья. На деревьях эта… стояли. Поселок.
- Откуда стреляли?
- Поселок.
- Резервистов сколько?
- Триста.
- И у всех оружие?
- Да.
- Мне кажется, ты врешь…
- Поселок. На деревья. Там.

Ладно, никакого толку здесь не будет. Снегу они и так уже рассказали все, что знали - а не знали они, похоже, ни черта - и больше из них ничего не вытянешь. А Снег информацией делиться не будет. Он вообще к прессе настороженно относится.
Решаю все же попробовать поспать. Слышу, как пленных связывают обратно:
- Не туго?
- Нет.
- Точно нормально? А то смотри, без рук останешься.
- Нормально. Хорошо.

Тамаз осмелел настолько, что решается попросить водки - похмелье у него, видимо, дикое. На что ему отвечают, что он совсем уже обнаглел. Живой, иголки под ногти никто не загоняет, сигарет дали, свитер дали, так сиди и не рыпайся. Все-таки ваши по нам сегодня весь день долбили. И завтра еще будут.
Триста резервистов с гранатометами… Однако…
***
Грузинские танки стягиваются в село всю ночь. А под утро идут на нас. Свет прожекторов, дергаясь, ползет к перекрестку. На мосту какая-то сволочь стоит и машет им фонариком. Долбаные резервисты! Какую подляну затеяли!
Вскакиваю и бегу куда-то. Навстречу бегут ямадаевцы. Разворачиваюсь и бегу с ними. Кто-то залегает и занимает оборону. С автоматом. Бегу обратно. Броуновское движение нарастает. Оружия нет.
Первый танк, ревя всеми своими движками и гусеницами, поворачивается в нашу сторону.
Хватаю 2 «Мухи». Тут же бросаю.
Нельзя мне, нельзя, я ж, блин, дитя света теперь, я не могу больше брать в руки оружие!
Где Юра? Он может!
Второй и, кажется, третий танки ломят через сады прямо на штаб Ямадаева. Там все тихо. Залегли.
Между каналом и дорогой метров 20 земли. Даже стрелять не надо. Подавят все гусеницами к чертям собачьим. За дорогу нельзя, там уже наверняка резервисты со своими гранатометами.
Залегаю в какой-то ямке. Рядом Артур с пулеметом. Лицо растерянное, но не в ужасе. Становится чуть полегче — все-таки пулемет, все-таки хоть что-то… хоть что-то…
Второй танк вылезает из садов, вползает на бровку и останавливается.
Никто не стреляет.
На перекрестке раздаются маты. Откидывается люк, кто-то спрыгивает на землю. К нему идет человек с фонариком. Русская речь.
- Танкисты?
- Да, да…

Обнимаются. Свои.
***
Эти 5 танков оказались из той, первой части колонны, которую вчера отрезали в селе. Это они обозначали себя из пулеметов, а наши светили им ракетами и выводили по рации. Первый вывел сержант Савранский. Остальные майор Виктор Баранов.
Село пустое, грузинская армия ушла, если кто и остался, то только резервисты в казармах, но и они не подают признаков жизни. Десантников тоже нет. Но где-то в селе еще гуляют 5 наших БМП.
Баранов потом рассказывал:
- Крутились по полям. Наконец нашли колонну. Пристроились в хвост. Едем. Колонна вдруг останавливается, с головного танка спрыгивает командир и идет ко мне. Смотрю, а он в натовской форме. Даю команду навести на головной, сам вскидываю автомат и беру его на прицел. Он все понял. Стал на колени, автомат положил и крестится. Один танк я успеваю сжечь, а дальше - Герой Советского Союза посмертно. «Значит так, - говорю, - ты направо, я налево, и мы друг друга не видели».
С рассветом выходят и бэхи. Переправляются через канал по броду.
***
Утром, как только взошло солнце, приехала разведка 71-го полка и сразу ушла в село. Пока они там, завтракаем. Последний раз я ел… У миротворцев и ел. Позавчера вечером — тарелку гречки и яйцо.
Впрочем, есть почти не хочется. А вот пить… Жара началась сразу с восходом, и каждую минуту температура только поднимается. В России воды больше, чем суши, а наполнить пару водовозок почему-то нельзя.
Смотрю, что наснимали на мой фотоаппарат. Отдавал его вчера кому-то и краем уха слышал: «Подними голову! Голову подними!». Да и сам потом пару раз щелкнул. Не знал, как чеченцы отнесутся к моему поступку, поэтому, когда Сулим сказал, что резать никого не будет, пошел к пленным, присел на корточки, громко вякнул: «Голову подними!» - и стал снимать, а сам шепотом: «Меня слушай. Убивать вас не будут. Не бойтесь».
Ну, так и есть. Пленные крупным планом: связанные с задранными в объектив лицами. В глазах полная обреченность. Ясно, что перед расстрелом.
С такими карточками только в плен попадать. Какой я к черту журналист. Иду на броне, одет в форму одной из сторон, штаны в крови, в фотоаппарате расстрелянные. Какая уж тут беспристрастность. Срочно все удаляю. Хотя и жалко, конечно.
Рядом Хитрый. Чистит автомат.
- Только бы без танков сегодня. Не люблю я танки. Тошнит меня от них.
Смотрю на него.
- Есть что-нибудь белое?  - спрашиваю.
Он протягивает тряпочку, которой чистит автомат. Повязываю.
***
Вода, вода, вода… Жара не такая угнетающая, как в Чечне, но градусов под 35 все же. В канале мутная грязная жидкость. Вверх по течению коровник. В воде валяется труп теленка. А, по фигу уже. Пьем из канала, заполняем бачки и баклажки. Надо было все же взять у медиков обеззараживающие таблетки… в селе наверняка есть колодец… скорей бы уже…
***
Повторного штурма не было. Колонна развернулась и пошла обратно на Цхинвал. Домой! Настроение у всех радостное. Пехота лыбится. На бэхах трофеи - нацепленные на фары-искатели натовские пластиковые каски.
Оказалось, опять поворот проскочили. Километра через два вновь развернулись и попылили прямиком на Гори. Черт…
Идем опять по-походному. Без разведки. Без авиации. Без нихрена.
Ямадаев вперед колонны не лезет. Предоставляет федералам самим своими солдатами вскрывать огневые точки. А федералам тоже по фиг. Мяса у нас вагон, бабы еще нарожают.
Авиация все же появилась и стала обрабатывать Земо-Никози за спинами. В районе коровника опять что-то задымило. Артиллерия через головы бьет по высоте километрах в двадцати. Это Гори. Мы, оказывается, уже в Грузии. Беру у Руслана СВД. В оптику видно вышку сотовой связи и капониры под ней. Вот откуда саушки вчера лупили. Теперь жирный дым поднимается уже там. Попали…
По дороге останавливаемся у каждой лужи. Пехота, как муравьи, сыплется с брони и припадает к водопою. В лужах вода такая же - смесь глины и земли.
Пара хуторов, задворки какого-то поселка, тракторная станция. Все брошено. В садах ветви ломятся от спелых слив. Под траками лопаются помидоры. Яблоки почти созрели. Виноград ровными рядами уходит к горизонту. Все ухожено, все выращено с любовью. И никого.
***
Марш на Гори прошел без единого выстрела. Хотя первая часть колонны прошла сюда с боем, выбив на подступах батальон грузин. Те пытались обойти с тыла на нескольких джипах, но были расстреляны выдвинувшимися им на перехват БМП и подтянувшимися «Крокодилами». Сожженные грузовики чадят на дороге. Кругом трупы. Один совсем молодой, лет 20 - 22 два. Руки подтянуты к груди. Детская поза какая-то. В натовской форме он напоминает игрушечного солдатика. Я дарил своему племяннику такого. Другой в канаве, лицом вниз. Третий - из обугленного тела торчат раздробленные ноги. Снаряд разорвался прямо под ним. Развороченное мясо в луже сгоревшего бензина.
Кому все это надо? Зачем?
2 джипа еще на ходу. Ямадаевцы забирают их себе.
В сам Гори армия не заходит. Становится километрах в 2 - 3, в садах около какого-то селения. У крыльца пожилая женщина. На нее не обращают внимания. Дома никто не грабит, людей не терроризирует.
Около станции склад брошенной техники и амуниции. Еще два грузовика в копилку трофеев. На земле гора шмотья. Беру себе рюкзак, коврик и две теплые куртки. Когда все это закончится, неизвестно, а спать в чем-то надо.
В этих же садах вчера накрыли большую колонну с резервистами. Говорят, машин 50. Сколько людей - не знаю.
Фотографировать уже не иду. Хватит с меня горелых людей. Перебор за 3 дня.
***
Армия ждет дальнейшего приказа. Подхожу к Ямадаеву:
- Сулим, небольшое интервью, если можно.
- Давай.
- Как вы считаете, Россия правильно ввела войска или нет?
- Россия правильно ввела войска, короче. Более того, не надо было ждать сутки, когда начали город бомбить. Пока перебьют гражданских. Пока перебьют миротворцев. Но командование поступило правильно, короче. Вы сами видите, со вчерашнего дня находимся в Грузии. Цхинвал не бомбят больше. Сейчас мы получили приказ остановить огонь, ждем дальнейших указаний, короче.
- За что «Восток» здесь сражается?
- Мы здесь как миротворцы. «Восток» уже полтора года в миротворческих миссиях участвует. До этого мы были в Ливане. Я сам 8-го в госпитале был, должен был потом 2 недели отдыхать. Но сейчас среди ребят своих, все нормально, короче. Никаких проблем не будет. Если придет приказ брать Тбилиси - возьмем.
- Надо было входить на территорию Грузии, как считаете?
- Надо было. Нашему президенту так легче будет с ними разговаривать. А то они сами бомбят… Надо заставлять их прекращать огонь, короче. Мы заставляем их прекратить войну. Выполняем приказ министра обороны и Верховного главнокомандующего.

Через несколько дней Сулим Ямадаев узнал, что он уволен. Если Ямадаев преступник, на котором висит «Самсон» и Бородзиновская - то как он мог быть отправлен в составе действующей армии воевать за Россию? А если он воюет за Россию, как он может быть в федеральном розыске?
Чего его искать-то, вот он, под Гори стоит. Придите и возьмите. Если сможете. И дайте, наконец, уже четкий однозначный ответ.
Пока же все это выглядит так, что Россия опять сдает своих, аж пыль столбом.
***
Ощущение того, что война закончилась, абсолютное. Настроение победное, в этом уже никто не сомневается. До главной военной базы Грузии десять минут ходу и при необходимости она будет взята без проблем. Российская армия воюет на порядок лучше. Люди спокойны, готовы и воевать могут. Грузины хороши в техническом оснащении, но в моральном плане они проигрывают. Как только доходит до контактного боя, сразу отступают. Видимо, цели этой войны понимают не до конца. Не готовы умирать за единую Грузию. А может, просто не хотят воевать. Если бы колонна прошла мимо Земо-Никози, ее бы не тронули, это очевидно. Но и пускать нас на свою землю они тоже не желали.
Вообще, если бы в Земо-Никози стояли чеченцы - даже с одними автоматами, без танков - до утра мы бы не дожили. 9 погибших за такую ошибку - везение, как бы цинично это ни звучало.
В любом случае, победа России очевидна. Точно так же очевидно, что Россия избрала новую тактику - тактику прямой жесткой силы. На мнения всех остальных плевать. Как в Афгане. На выстрел из села по нему начинает работать авиация и артиллерия. С такой политикой Грузию мы теряем все больше.
С каждым новым президентом у нас начинается новая маленькая победоносная война. Может и впрямь, ну их на фиг, эти выборы?
***
Ноги в отвратительном состоянии. Ходить практически не могу. И главное, всего за два дня. От жажды, что ли. Легковат я для войны на югах. Вот Орхану хоть бы что — большой, воды в теле много, а мне запасов от силы на час хватает. Жижой этой глинистой почти до блевоты накачиваюсь, а один черт в полуобмороке.
Хитрый дает бинт. Деревья жидкие, тени почти нет. Расстелил пенку, перебинтовался.
Хоть часок поспать. За эти 4 дня и не спал еще. Жорик гнал вовсю. На дороге сожженные легковушки. Простыни с фотографиями. Красная грудина на обрубках бежит за машиной и протягивает свои кости. В подвале оскал растрескавшихся губ: «Ты оставайся, водички хоть попей… водички… тут мертвые все». 2 трупа с пулеметом: «Оставайся… ты теперь с нами». Черная босая стопа в танке. Выстрелы в виноградниках иногда перерастают в перестрелку. Временами работает танк. Чистят сады. Достреливают по кустам оставшихся от колонны резервистов… Зачем я здесь? Не наездился еще? Орхан. Тоже сгорел? Когда? Нет, живой. Трясет за плечо. Тоже хочет уезжать.
Идем к Сулиму - просим трофейный джип до Цхинвала, все равно неучтенка. Ямадаев отказывает. Обратно почти 30 километров, а за спиной никого. Но говорит, что сейчас будет борт за погибшими.
***
В вертолете 5 раненых. Это плюс к тем восьмерым, что отправили вчера. Итого уже 13. Танкисты привезли с собой на броне сожженный экипаж - 2 трупа, укрытые плащ-палатками.
Еще троих приносит пехота. Поток воздуха от винта срывает покрывала. Черт… Опять горелая человечина. Из нее торчат кости рук и ног. На руках даже не кости, скорее косточки — они, оказывается, маленькие такие. У одного лучевая вывернута из сустава.
Этих троих сожгли из «Мухи». Они успели выскочить из подбитой БМП и уже отбегали в сады, когда их накрыло прямым попаданием. Первый сохранился лучше всего, хоть руки и ноги различимы. На черном комке угля до одури ярко блестят белые зубы.
От 2-го осталось метра полтора - спекшийся комок с пятью культями. Где рука, где голова, различить невозможно.
Третий вообще завернут в кулек.
Из-под плащ-палаток торчат берцы. Они колышутся в такт движениям машины. Не могу больше смотреть на берцы.
Вместе с трупами в вертушку залетает рой мух. Одна все время крутится перед объективом и мешает фотографировать горящие грузинские села на Транскаме.
И запах… Жаль, что его нельзя передать в газете. Сейчас, когда я пишу эти строки, штаны мои заляпаны кровью, а от формы разит горелым человеческим мясом. Этот запах невероятно въедлив — в гражданском самолете на меня смотрели. Но описать его я не смогу. Хотя и хотел бы, чтобы его почувствовали все те, кто говорит о величии России. Чтобы чувствовали его потом везде - в заваренном чае, в сигарете, в пальцах, которые ее держат, в стакане водки, в зубной пасте, в волосах своего ребенка…
Я всегда мечтал писать детские сказки, но уже девятый год пишу о том, как пахнут вздувшиеся трупы в жару на улицах разрушенного города.
Слава богу, я не видел их лиц. У них не было лиц.
***
Армия заявляет, что в Осетию вошли одни контрактники. Вранье! Две трети контрактников - отслужившие по полгода сопляки-душарики. А треть примерно - вообще срочники. Почему в Земо-Никози был захвачен прибор лазерного наведения ракет, почему у грузинской армии стоят глушилки мобильной связи, почему у корректировщика был пеленгатор телефонов, почему у них были инициаторы - а мы опять воюем одним восемнадцатилетним мясом? Почему из 2 шишиг в медсанбате на ходу была только одна, а вторую таскали на тросе? Раненых не могли отправить 6 часов. 6 часов!
Почему не было разведки? Почему не было авиации? Почему в это Земо-Никози заскочили дуриком, как Майкопская бригада 13 лет назад на привокзальную площадь? Четвертый раз на одни и те же грабли! Почему не было связи между частями? Почему не было общего командования?
Где обещанная масштабная программа перевооружения? Где профессиональная армия? Где нанотехнологии? Где информационные системы, где РЭБ, где пеленгаторы, где супергетеродинный тепловизор, уже лет 5 как разработанный в МВТУ, способный различать цели за бетонной стеной метровой толщины и изначально (!) предназначенный на экспорт? Где этот ваш сраный «Глонасс», на котором поворот на Земо-Никози указан правильно, а не как по звездам? Где БТР-90, где танк «Черный орел», где вертолет «Черная акула», где штурмовик «Беркут», где БМД-4, где «Тигр», где «Водник», где «Мста-С», которыми вы так хвастаетесь на параде? Где пулемет «Корд», где автомат «Абакан», где комплекс «Винторез», где комплекс защиты танков «Арена», разработанный 16 лет назад и за 16 лет закупленный Минобороны в единичных (!) экземплярах, — притом что американцы берут его у нас пароходами? «Арена» предназначена как раз для защиты танков от ракет. Если бы она была на вооружении, то, по крайней мере, 3 мальчишеские жизни в этом Земо-Никози были бы спасены. Где она? Где новые гранатометы, про которые все уши прожужжали по РТР? Где беспилотники, ночники, РЛС? Где не ломающиеся мотолыги? Почему последний раненый, которого мне пришлось выводить, был лейтеха, разбившийся под Джавой - у мотолыги просто отказали на спуске изношенные тормоза! Где бинты, где жгуты, где промедол? Где хотя бы просто каски? И где деньги, ушедшие на все это?
Где генералы? Где командиры всех мастей, раз здесь вершится история? Где Медведев на белом коне? Где Ноговицын с шашкой в руках? Где хоть кто-то?
И где, блядь, вода?
***
У России был только один вариант - войти, разблокировать своих миротворцев, стать миротворческими силами по границе и на этом «стоп-колеса». За каким пошли в Грузию? За каким бомбили Гори? И самое главное - за каким на эту войну опять понагнали пацанов?
Осетия решила, что она не должна быть в составе Грузии. Осетинские мужики взяли автоматы и пошли воевать за свою Родину.
Грузия решила, что Осетия должна быть в составе Грузии. Грузинские мужики взяли автоматы и пошли воевать за свою Родину.
И только Россия послала на войну своих мальчишек.
Все как всегда. Весь мир воюет русским оружием, одна Россия - своими пацанами.
***
Вся Южная Осетия — километров сто в длину и полтора в ширину. В России своих территорий не заселено процентов 70. Без Осетии нам, безусловно, не прожить. За эти сто километров отдано 74 жизни. Задолбало государство, которое трупы укладывает, как шпалы.
***
Смотрю на эти трупы - наши трупы, наших мальчишек, и вдруг ловлю себя на мысли, что это не такая уж большая цена за победу. Ведь мы же победили. Парни дрались геройски.
Самое страшное, что я действительно так думаю. Не схожу с ума. Не посыпаю голову пеплом. Да, не повезло… Что ж поделать. Война. Но зато мы победили. Мы победили!
Нет, ну, правда, 9 горелых комков в день - это же немного за то, чтобы встать с колен и не пустить подлых американцев в Грузию? Вы согласны?
***
Грузию можно полностью уставить комплексами ПВО, России от этого ни тепло, ни холодно. Россия не Ирак. Чтобы нас завоевать, нужно мобилизовать все население Европы и Америки. Но мир изменился. Никакой Гитлер, Сталин или Чингисхан сегодня не смог бы поднять Европу в поход на восток. Люди не хотят больше воевать. В массе своей они хотят пить пиво, смотреть телевизор и ни о чем не думать. Они поняли, что все можно взять деньгами.
Ну, войдет Грузия в НАТО, введет английский как второй государственный, доллары как вторую валюту, выучит «Америка, Америка» и канонизирует Буша. И что? Экономическое эмбарго уже введено, торговля и сообщения прекращены.
Тогда зачем была эта война? Каков ее результат? Кто от нее выиграл?
Россия? Но Медведев не достиг ни одной из поставленных целей. Саакашвили не сверг, НАТО на Кавказ привел, пороховую бочку под боком заимел, имидж агрессора получил, маленькую «холодную войну» начал, страну на 10 лет назад откинул - и людей положил!
В итоге Грузия влетит в НАТО как фаустпатрон на крыльях любви, и вместо афроамериканцев-инструкторов мы поимеем на Кавказе «Томагавки» и «Брэдли», в Черном море линкоры, а в Крыму базы.
Сложно представить более дальновидного политика. Наполеон, иху мать.
Может быть, выиграла Осетия? Цхинвал разбит, сотни погибших, синдром посткомбатанта у ста процентов населения, нищета, безработица, которая вкупе с ненавистью неизбежно приведет к бандитизму и новой эскалации конфликта, международная изоляция и та же единственная дорога в мир - через Рокский тоннель.
Грузия? Поражение, потеря лица, утраченная техника, погибшие люди, российские танки под Тбилиси, полная и окончательная потеря Абхазии и Осетии. Ну, денег на перевооружение дадут и новых танков подкинут. А затем что? Танки ведь работать должны. Надо ли Грузии быть новым плацдармом в столкновении двух миров? Что от нее останется, если Путин с Райс начнут здесь лбами бодаться? Ведь уже были Корея, Вьетнам, Афганистан, Югославия… Понятно, зачем Америке очаг напряженности в Грузии, но зачем он самой Грузии?
В итоге только 3 человека заработали дивиденды на этой войне. Медведев (моментальный подскок рейтинга с 40 до 80 процентов), Саакашвилли (поддержка Запада) и Кокойты (собственное княжество и полное самовластие).
Никто из этих людей не воевал. Никто из детей этих людей не воевал. Ни один из родственников этих людей не был под бомбами. Все остальные - тысячи и тысячи - проиграли.
Ребят, может, вы в следующий раз просто возьмете линейку да померяетесь в туалете, а?
***
Непонятно, чего добивалась Грузия этим обстрелом. Никакого штурма Цхинвала не было. Город стоял пустой. Грузинская армия то ли оказалась элементарно не способна на штурм, то ли, что более вероятно, такой задачи не ставилось изначально.
Возможно, Саакашвили, чувствуя приближение войны, действительно решил перенести первоначальный театр боевых действий в Осетию, тем временем мобилизуя население. Во всяком случае, с военной точки зрения никаких других логических выводов не просматривается. Но удерживать город одним полком сколь-либо продолжительное время невозможно.
Южноосетинская армия также оказалась совершенно не способна к боевым действиям. Из сорока тысяч человек, составляющих население республики, город остались оборонять только 300! Разрозненными группами без общего командования. Эдуард Кокойты, все эти 15 лет нагнетавший антигрузинскую истерию, сбежал при первом же выстреле, бросив своих людей, которых так уверенно привел к войне.
Война носила очаговый локальный характер. Но во всех этих очагах воевали русские.
За возможность Южной Осетии жить моноэтнической республикой погибали российские парни.
Нет, и к грузинам, и к осетинам я отношусь одинаково - одинаково хорошо. Но почему в Южной Осетии МЧС, психологи, гуманитарная помощь, деньги, бюджеты, лагеря беженцев, транспорт… А у нас? Что нашим? Где психологи нашим матерям наших солдат, где им деньги и гуманитарка? Где соболезнования и почести? Где хотя бы нормально, без мытарств, опознанные, доставленные и похороненные павшие?
8 декабря от инсульта умерла мама Максима Пасько, сгоревшего в Никози. Тело самого Максима до сих пор не предано земле.
Теперь сюда еще и деньги вбухают миллиардные. Почему в Европе в каждой деревне есть наш газ, а деду моей жены, инвалиду войны, в нашу же деревню наш же газ не могут провести уже 10 лет? Почему на газопровод до Цхинвала нашлось 740 миллионов, а на моего деда, потерявшего на войне зрение, не нашлось десяти тысяч? Почему в Цхинвал полились бюджеты, а Диме Лахину, потерявшему в Чечне обе ноги, Родина положила пенсию в 2300 рублей, притом что у него на одни катетеры уходило минимум 4500? Дима Лахин умер.
Первая «маленькая победоносная» началась у нас в 1905 году. С тех пор прошло сто лет. И ничего не изменилось. По-прежнему рабская армия, в последнюю очередь думающая о своих солдатах. Все та же великодержавная империя со скотским отношением к людям, где нет другой власти, аще от бога.
Впрочем, нельзя не признать, что Дмитрию Медведеву за 5 дней удалось то, что не удалось предыдущим правителям за 15 лет. Он нашел новую национальную идею. Точнее, обналичил старую - жертвовать собой, чтоб врагам было хуже. А враги - кругом. И у России по-прежнему только 2 союзника - армия и флот. Мышление людей с ментальностью 19 века.
Не помню, кто из умных сказал: «Мы такие злые не потому, что так плохо живем. Мы так плохо живем, потому что такие злые».
***
Из Джавы еду обратно в Цхинвал. В грузинских селах на Транскаме горит все. Эйфория разрушения и разграбления.
Везут стулья, шкафы, столы, полки, матрасы, подушки, холодильники, кадки с фикусами, гонят мотороллеры, велосипеды, тащат полуразбитые машины на тросах, едут на ободах, в кузовах, на крышах… Один гонит в Цхинвал трактор «Беларусь» — с ковшом, но без покрышек. Двое воинов пытаются засунуть в багажник «Жигулей» барана. Человек 5, скооперировавшись, гонят в сторону Роки стадо коров.
Все, что не могут вывезти, жгут. Дома горят через один. Дым застилает дорогу, местами едем как в тумане. В горле першит от горчины пожаров. В одном месте стоят два расстрелянных «Икаруса».
Все построенные грузинами новые современные здания — кинотеатр, торговые центры, даже, кажется, бассейн — расстреляны, разнесены, пожжены. Это не мародерство, это какой-то крестовый поход — вытравить все грузинское, чтобы не осталось и следа. Здесь сейчас закладывается фундамент новой большой войны. Практика показывает, что как только республика становится моноэтнической, у нее начинаются проблемы.
Этот массовый исход порождает ощущение жути. Только что была жизнь, а теперь — мертвые села.
В Цхинвале я видел совсем других людей. В Цхинвале люди - помятые, небритые, плохо говорящие - готовы были умирать. И их было мало. В Тамарашени же люди - в новых незапачканных камуфляжах - приехали жечь и грабить чужие дома. И их много.
Так всегда. Близость смерти делает людей чище. А мужество соседствует с грязью.
На обочине, около своего сожженного дома, сидит грузинский старик с окровавленной головой. По-моему, единственный оставшийся грузин на все 4 села.
На вопросе «А почему бы мирным грузинам не вернуться в свои дома, они ж здесь не один десяток лет живут?» все разговоры прекращаются.
Нетронутой осталась только «лукойловская» бензоколонка. С заправками здесь туго, эта — единственная до самого перевала.
***
Орхан уже в штабе. Оказывается, сразу после моего отлета пришла официальная шифровка о прекращении войны. Ямадаева вызвали на совещание. Орхан приехал с ним.
Ловим машину обратно до Джавы, там до Владика. О деньгах никакой речи нет.
На таможне фээсбэшник без звания и фамилии долго интересуется, как я попал в Южную Осетию и почему в паспорте нет отметки о пересечении границы. В Цхинвале у меня никто не спросил документы. В Джаве остановили четырежды. Один раз «командир южноосетинского танкового батальона». За трофейный рюкзак, видимо.
Фээсбэшнику сказал, как было: приехал добровольцем. Даже где-то у вас в списках значусь. А почему печать не поставили, это у вас спросить надо. Хотите, позвоню в приемную ФСБ в Москве, уточню, кто тогда дежурил? Вывели за ворота посреди ночи и гор, всучили паспорт - привет семье.
Орхан ехал со спецслужбами и назвать их отказался. Требованию выключить телефон тоже не подчинился. Его задержали.
Братва, подбросившая до таможни, уже уехала. Мобильник сел. Торчать на дороге ночью без связи толку никакого. Решаю ехать в гостиницу и поднимать бучу оттуда - надо как-то вытаскивать товарища. Ловлю столетний битый «Мерседес» с какими-то двумя личностями. Впрочем, на мародеров не похожи. Видимо, и правда на войну сорвались. Но не застали. По-русски понимают только простые фразы. Меня слушают, открыв рты. Но в центр не подвозят, высаживают на окраине.
Поймал такси. Таксист живо интересовался тем, что происходит за перевалом. Всячески поддерживал Россию, армию и войну. Но денег взял ровно вдвое больше.
Люди всегда очень быстро учатся делать на войне свой маленький бизнес. Не надо никого винить. Так всегда было. И в Чечне тоже.
В гостинице мест не нашлось. Договорился с Тамиком на «Москвиче». Классный парень. Ходил вместо меня, узнавал. Покружили по городу - все забито, съездили в аэропорт - все закрыто. В итоге рванули в Минводы. До самолета меньше 4 часов. Тамик гнал вовсю. Будил только на блокпостах. Я давал ему паспорт, он решал вопросы, и мы ехали дальше.
Примчались за час до отлета. Уже в посадочной зоне зашел в туалет и обнаружил, что на руке до сих пор белая повязка.
Красавец. В пылище с ног до головы. Кривой. Полумертвый. Штаны драные, в крови все. Горелыми людьми за километр смердит. И повязка.
Дурковато, наверное, я выглядел ночью посреди Владика в своем полукамуфляже, с трофейным грузинским ранцем за спиной и почти отказавшими, неработающими пакшами.
А может, не снимать? Смотрите, люди, я с войны. Вы ж ее хотели. Нюхайте вот.
***
Накрыло уже дома. Дня через два. Как-то сразу, одномоментно. Потерял ориентацию в пространстве, замедлилась речь, ушла ясность сознания. Накатывало волнами. Как доехал, не помню. Где ехал - не понимал. И ведь главное - не контузило же. Вроде.
— З-з-дра… Здра-авствуйте… Я-я-я… Я-я-я… Я не пил! Вот. Да… Я-я-я… Я-я-я… Я не могу сейчас го-о-о… ворить! Что-то произошло… Да. Мне не-не-не… не бо-о-ольно… Я не пил…

Вот придурок, прости господи
И потом еще. В закусочной. Встретились с другом. Заказали пива и котлет по-киевски. Котлеты хорошие. Из обжаренного мяса косточка торчит. Маленькая такая.
Дома снял штаны. Впервые за 4 дня. Твою мать! Второй осколок прошел по касательной по левому колену, оставив две борозды миллиметра в два глубиной. Везучий я все-таки человек — словил 2 осколка от танковых снарядов и оба по касательной. Один в 10 сантиметрах от паха, второй точно по колену. С таким везением да в казино.
***
В России 140 миллионов человек. Интересно, кто-нибудь из них когда-нибудь побывает в благословенном пророссийском теперь эдеме Земо-Никози, за который отдано 9 русских жизней?

Аркадий Бабченко
Владикавказ — Джава — Цхинвал — Гори — Москва — Берлин, август-сентябрь 2008

Маленькая победоносная война - Аркадий Бабченко

Маленькая победоносная война
Аркадий Бабченко

Человеку невоевавшему не объяснить войну, точно так же, как слепому не объяснить ощущение зеленого, а мужчине не дано понять, что значит выносить и родить ребенка. У них просто нет необходимых органов чувств. Войну нельзя рассказать или понять. Ее можно только пережить.
Но все эти годы ты ждешь. Чего? Не знаешь и сам. Ты просто не можешь поверить, что все закончилось просто так, без всяких последствий.
Наверное, ты ждешь объяснения. Ждешь, что кто-то подойдет к тебе и скажет: “Брат, я знаю, где ты был. Я знаю, что такое война. Я знаю, зачем ты воевал”. Это очень важно – знать зачем.
Зачем погибли твои войной подаренные братья? Зачем убивали людей?
Зачем стреляли в добро, справедливость, веру, любовь? Зачем давили детей? Бомбили женщин? Зачем миру нужна была та девочка с пробитой головой, а рядом, в цинке из-под патронов, – ее мозг? Зачем?
Но никто не рассказывает.
И тогда ты – вчерашний солдат, прапорщик или капитан – начинаешь рассказывать сам. Берешь ручку, бумагу и выводишь первую фразу. Ты еще не знаешь, что это будет – рассказ, стихотворение или песня.
Строчки складываются с трудом, каждая буква рвет тело, словно идущий из свища осколок, – ты физически ощущаешь эту боль, это сама война выходит из тебя и ложится на бумагу, – тебя трясет так, что не видишь букв, ты снова там, и снова смерть правит всем, а комната наполняется криками, стоном и страхом, и снова работает крупнокалиберный пулемет, кричат раненые и горят живые люди, и паскудный свист мины настигает твою распластанную спину. Хоровод закручивается все быстрее и быстрее, и вот ты уже в центре него.
Здесь все, кто был дорог тебе в той жизни, и вот ты уже узнаешь знакомые лица – Игорь, Вазелин, Очкастый, взводный… Они склоняются к тебе, их шепот заполняет комнату: “Давай! Давай, брат, расскажи им… Как мы горели в бэтэрах… Расскажи, как умирали на окруженных блокпостах в августе девяносто шестого! Расскажи, как дергаются мальчишеские тела, когда в них попадает пуля. Расскажи! Ты выжил только потому, что умерли мы, – ты должен нам! Они должны знать!
Никто не умрет, пока не узнает, что такое война!”, – и строчки с кровью идут одна за одной, и водка глушится литрами, а смерть и безумие сидят с тобой в обнимку и подправляют ручку.
И вот ты – вчерашний прапорщик, солдат или капитан, сто раз контуженный, весь насквозь простреленный, заштопанный и собранный по частям, полубезумный и отупевший – пишешь и пишешь…

РОЗОВЫЕ ПРЯНИКИ

Первый день я помню хорошо. Весь день мы ехали – с самого утра и до самой ночи. C рассветом вышли из Моздока и пошли в Чечню. Но не той дорогой, которой меня возили в 96-м, не через
Вознесенскую, Малгобек и Карабулак, а другим путем – через Ищерскую и Горагорск, в котором, прямо посреди поселка, стояла разбитая школа – расстреливали ее танками с дороги – и вокруг этой школы дети играли то ли в футбол, то ли еще во что.
Розовые пряники мы купили у торговки на обочине – на повороте наш бэтэр занесло, тремя колесами он завис над пропастью, как раз с моего борта (прикольное ощущение, когда сидишь на броне, а под задницей у тебя 400 метров свободного полета), братва дристанула на противоположный борт, а я впал в ступор – патологически боюсь высоты, лишь вцепился в поручень и смотрел вниз.
Но бэтэр выровнялся, мы встали и по случаю остановки решили затовариться жрачкой.
Из всей жрачки были только сладости. Купили литров 15 лимонада и все пряники, которые у торговки только были, огромный пакет.
Эти пряники, которые мы ели грязно-серыми пальцами, были самыми вкусными в моей жизни.
К полудню в нашем бэтэре что-то гикнулось, нас оттолкали в канаву, и около часа мы стояли на обочине, ремонтируясь и глядя, как мимо нескончаемым потоком идет колонна нашего полка. Колонна была просто огромная, километров под 10, наверное.
За лесопосадкой светились оцинкованные крыши какого-то села.
Взводный приказал поглядывать в ту сторону. Никто из колонны не остановился.
Поломка оказалась пустяковой, починились мы легко и быстро нагнали своих. Но то, что нас бросили, засело в печенках навсегда.
Потом к нам подсел какой-то офицер в больших очках. Линзы ему забивало грязью, он их снимал, протирал платком, но через 2 минуты они снова становились грязными. В конце концов чистить очки ему надоело, и он просто чертил пальцами две горизонтальные черты и смотрел сквозь них, как сквозь триплексы.
В тот день мы прошли почти всю равнинную Чечню – боев здесь уже не было, армия стояла на подступах к Грозному, а полк наш шел вторым эшелоном – и с темнотой остановились перед двумя какими-то горками, возвышающимися уступами прямо над дорогой, которая входила в них, как река в ущелье. Очень нехарактерное для равнинной Чечни место, к слову. Где это было, не знаю до сих пор. Нам никто никогда ничего не говорил: куда едем, зачем; никто не ставил боевых задач и вообще ни о чем не информировал – просто сажали на броню и везли. Для чего – хрен его знает. Серая солдатская скотинка.
Тучи к этому времени разошлись, светила луна. По всему полю горели костры, стояла разбросанная техника, толпы солдат. По вершине одной из горок долбили гаубицы. Это холодило, вызывало тревогу, но ощущения войны, ощущения того, что все – ты уже здесь, пересек черту, въехал в круг, – еще не было. Да и последствий войны мы еще, собственно, и не видели, если не считать потрепанного Горагорска, который, как выяснилось позже, и потрепан-то почти не был. С зонами, где я оказался через полгода и в которых не осталось ни одного – вообще ни одного – дома, не сравнить, конечно.
К этому моменту я шевелился уже с трудом. Ехать весь день зимой на броне под постоянной изморосью оказалось катастрофически тяжело. Прямо-таки мучительно.
Эта ночь стоит до сих пор перед глазами, как фотография. Луна. Две невысокие, но крутые горки совсем рядом. Разрывы на вершине одной из них. Грохот гаубиц – саушек. Грязь, не грязь даже, а жижа. Костры.
Техника. Дорога. Солдаты. Неопределенность. Сидеть негде. Лежать негде. Только стоять.
Стояли долго. Несколько часов. Никто ничего не говорил. Ничего не приказывал. Не разъяснял, не кормил, не давал указаний и не знал.
Потом выяснилось, что нам сюда не надо, а надо совсем рядом, но – за ту сторону этих горок. А чехи засели там плотно и не уходят. Долбят их уже дня три, что ли. И пока не додолбят, ехать нельзя, потому что в ворота эти не пройти никак, а дорога одна.
Даже несмотря на артобстрел под боком – саушкам, кажется, даже кто-то отвечал с горы, я тогда не разбирался, не мог различать оружие, направление и расстояние стрельбы по звуку, – несмотря на эту перестрелку, ощущения войны все еще не было. Не до войны как-то.
Хотелось только одного – лечь, или сесть, или, на крайняк, хоть прислониться к чему-нибудь.
Наконец объявили ночевку. Пехота быстро стащила со своих бэтэров и установила палатки. А связь – вот же, блин, связь вечно в жопе почему-то оказывается! – у связи было только два бэтэра: один из них комбата, который постоянно на дежурстве, а второй – начштаба, который на подхвате, поэтому все наши нары, печка, палатка, колья, лопаты были хрен знает где в обозе в хрен знает каком “Урале”.
Сначала искали обоз. Потом искали начальника обоза. Потом с начальником обоза искали хоть кого-то, кто знает, какой из “Уралов” наш. Потом искали сам “Урал”. Нашли. Всякого барахла на него было навалено столько, сколько арабы на рынках на свои тележки не грузят – просто гора из кое-как понакиданных бревен, досок, щитов, нар, палаток, кольев, брезента, печек и прочей херни.
И имущество взвода связи, естественно, было в самом низу. Грузились-то первыми.
Очень долго откапывали палатку. Потом вытаскивали колья. Потом забили на все хрен и нары с печкой выгребать уже не стали – это было просто нереально.
Армейскую палатку до этого никто из нас не ставил. Пока разобрались что к чему, проколупались еще час. Установили кое-как: прямо в разъезженную жижу, криво и косо, с провисами, которые тут же стали протекать. Все мокрые, грязные, воды, кроме луж под ногами, нет, тепла нет, жратвы нет, ни хрена нет. И сидеть опять негде.
К тому моменту у меня в голове остались только 2 мысли. Первая – на хрена я сюда приехал? Нет, ну действительно, на хрена? И вторая – ведь ТАК теперь будет всегда!
Где-то сперли 2 двери. Положили их на цинки с патронами. На одну лег взводный. На вторую утрамбовалось еще человека 3. Остальные легли прямо в лужи. Кинули спальники в жижу и позалезали в них, не снимая сапог. Я тоже лег в воду.
Посреди центральной лужи ногами нагребли кучку глины и развели на ней костер.
Описывать ночь, я думаю, уже не имеет смысла.
Самое смешное, что так действительно было потом всегда. Только мы поумнели. На “Урал” уже ничего не грузили – все только на свои бэтэры. Нары распилили и второй этаж сожгли к хренам собачьим. Из первого этажа делали сплошной щит и ставили его на ящики с запчастями. Ворованные двери берегли как зеницу ока. Печку научились топить миской соляры с плавающей в ней тряпкой, если не удавалось украсть или отобрать у артиллеристов снарядные ящики. В обозе украли второй калорифер. Все остальное выкинули на хрен. Палатку ставили за 20 минут.
Ночью ворвался начальник штаба. Начал дубасить всех подряд ногами, высадил в потолок полный магазин одной очередью и швырнул гранату.
Швырнул, кажется, все-таки за палатку, не помню – выскочил я очень быстро и остановился, только когда она бабахнула. Начальник штаба бил взводного с криками: “Где связь, сука? Где эта долбаная связь?”.
Связи не было. Бэтэр стоял холодный. Рации отключены. Наушники втоптаны в говно на днище.
Забыли мы как-то про связь.
Саббит, наш молодой, зайцем поскакал в штабную машину. Утром его вытащили из этой металлической пещеры синего, со стучащими зубами. Никто его не сменял.
Странно, но в тот раз мне тумаков не досталось. По-моему, это единственный случай. Я по штату вообще-то наводчик-радиотелеграфист, и дежурить мне не обязательно (все равно дежурил потом). Может, поэтому и не досталось. Хотя начштаба особо не разбирался.
Вернулся в спальник. Прямо над головой через 30 аккуратных дырочек полукругом светились звезды. Из них капало.
А утром мы узнали, что в нашем полку появился первый двухсотый. Молодой, откуда-то с пехоты, застрелился ночью в карауле. Не выдержал этого дня – нашего первого дня на войне.
А ведь ничего еще не было. Ни войны, ни обстрелов, ни Грозного, ни гор, ни смертей. Вообще ничего. Мы просто ехали, а потом просто лежали в жиже – сном это назвать нельзя. Но ему оказалось достаточно и этого.
Тогда эта смерть вызвала одно-единственное чувство – злобное раздражение. Дурак, дурак, зачем ты это сделал? Зачем? Даже несмотря на отсутствие войны, инстинкт жизни к тому моменту уже проснулся, и мы не могли понять этого, не могли простить, потому что это было предательством: предательством по отношению к нам, слегка уже отупевшим, но все же колупающимся в этой ледяной жиже, все же ищущим тепло, сухость и жрачку. Предательством по отношению к тем, кто погиб до нас. И предательством по отношению к тем, кто еще погибнет – они могли жить, они хотели жить, но у них не оказалось такой возможности, а у тебя такая возможность была, но ты, дурак, застрелился!
Впрочем, злоба была все же смешана с жалостью. Тогда его еще было жалко. Да, еще было. Потом это чувство ушло, и смерти наших – даже случайные и нелепые – вызывали уже только ярость.
Смерти же чужих не вызывали вообще ничего.
Но эта первая смерть принесла нам понимание ценности жизни. Хрена лысого, я все вытерплю, все смогу, но сам не застрелюсь ни за что.
Все мы переменились тем утром. Незначительно, чуть-чуть, почти незаметно, но уже необратимо. Утром дня, ставшего для нас вторым на войне.
Хотя потом, временами, я все же думал, что, может, он был и прав.
Наверное, ему суждено было не вернуться. Тогда зачем мучиться лишние дни?
Но мысль эта была чисто логической. Из области математики, а не жизни.
Чехи то ли ушли, то ли их добили, но стрельбы больше не было.
Странно, однако ночью эта близкая канонада меня совсем не беспокоила, хотя привычки к ней быть еще не могло. Мы могли выдвигаться, но погибший задержал отправление колонны на какое-то время. Этого хватило, как раз чтобы успеть накипятить чаю в котлах.
Сели пожрать сухарей. И тогда кто-то вытащил розовые пряники. Те самые, из-под Горагорска. Как из прошлого тысячелетия. Какими длинными, оказывается, могут быть сутки.
Хотя сейчас я знаю, что тот нескончаемый день на самом-то деле был самым коротким из всех дней моей войны.

МЫ ЕДЕМ

Мы едем. Полк, растянувшись на километр, четвертый час тащится по Чечне. Двухнедельное затишье заканчивается. Нас, кажется, перебрасывают в Грозный.
Сегодня дождь впервые перестал и пошел снег – густая белая вата.
Колонна пропала, видно лишь два размытых очертания машин впереди и позади. Их моторные отсеки открыты, перегревшиеся движки бесшумно работают в снегопаде. В силовых сгорбились привидения в пехотных бушлатах. Они ни о чем не говорят, ничего не делают, ни о чем не думают, лишь дергаются все одновременно, когда водила переключает скорость. Снег строит белые пирамидки на их шапках. На клапанах нагрудных карманов он лежит ровными прямоугольниками, как на подоконниках. Снег укрывает плечи, лица, жизни… Ничего не существует, кроме этого мокрого снега, холода и войны. Время остановилось. Сколько мы едем? Год, два? Нет, всего лишь 4 часа. Вселенная исчезла. Ничего больше нет, только я и эти двадцать солдат на двух бэтэрах спереди и сзади.
Из-под шапки медленно стекают ледяные капли и бегут между лопаток к пояснице. Я пытаюсь не чувствовать их. Пытаюсь отстраниться от холода. Это не так сложно. Нужно просто дать себе промерзнуть насквозь, чтобы организм охладился весь, – почки, печень, мочевой пузырь должны стать такой же температуры, как и воздух. Тогда холод будет беспрепятственно входить в твое тело и так же беспрепятственно выходить из него, не встречая сопротивления. Это умеют делать кузнечики, которые зимой попросту превращаются в кусочек льда, а весной оттаивают и оживают заново.
Я хочу стать как кузнечик.
Не надо только дрожать – дрожь лишь ухудшает положение.
Рядом со мной спит Пиноккио. Он скрючился, как будто его ранило в живот, и не шевелится. Снег укрыл его почти целиком, словно панцирь черепаху. Он спит в очень неудобной позе, опершись подбородком на рожок автомата и свесив задницу за борт. Любой другой на его месте непременно свалился бы под колеса, но Пинча не свалится. С ним вообще никогда ничего не случается, он может заснуть под днищем танка, положив голову на гусеницу между катков, и его не раздавит.
Или во время обстрела вылезти из окопа и в полный рост отправиться на кухню за жрачкой, и в него ничего не попадает – был такой случай.
Бог хранит детей и дураков.
На башне, расставив ноги, орлом восседает Харитон. Плечи развернуты, палец на крючке, взгляд боевой. Рэмбо. Перед кем он красуется, непонятно – в снегопаде ничего не видно. Впрочем, Харитон всегда так ездит. Он вроде хочет олицетворять собой несокрушимость современной военной машины. Это бывает. Когда на тебя надевают 16 килограмм железа, всучают в руки автомат скорострельностью 700 выстрелов в минуту и рассовывают по карманам десяток гранат, каждая из которых дает две тысячи осколков, приходит ощущение всесильности.
Но это лечится. Как правило, первым же обстрелом. Достаточно один раз поелозить мордой по коровьему дерьму – и ощущение всесильности исчезает так же быстро, как и появляется. Впрочем, у Харитона, видимо, хронический случай. Даже когда бэтэр однажды занесло на гололеде под Горагорском и он завис тремя колесами над пропастью,
Харитон не изменил своей позы – побледнел, пропотел, но так и не спрыгнул. Вот и сейчас его губы посинели, он трясется, как осиновый лист, но греться к нам в силовую не идет. Даже косынку на шапку не сменил.
Рядом с Харитоном расположился Романыч. Временами мне кажется, что Романыч уже умер – он сидит в одной и той же позе с самого утра, скрестив ноги и уронив голову на грудь. Иногда я трясу его за колено, он поднимает веки, подержит глаза несколько секунд открытыми и снова отключается, ничего не восприняв из этого мира. Война сломала его неделю назад – до этого Романыч был живой и довольно шаристый солдат, но буквально за пару дней он превратился в тряпичную куклу. Теперь это жалкое подобие человека – голова склонена набок, из носу свисает вечная сопля, мутные глаза затянуты пеленой, как у коровы, движения вялые и бессмысленные. Он почти все время спит. Его можно рвать пассатижами и жечь огнем – не пошевелится и не станет сопротивляться, только застонет. Его скоро убьет.
На командирском месте, свесив ноги в люк, сидит командир нашего гранатометного взвода лейтенант Колесин. Колесо. Или Синеглазка.
Такое погоняло ему дали, когда его, ужратого, отмудохали менты на вокзале в Брянске, и в полк он прибыл с огромными фиолетовыми гематомами вместо глаз.
Взводный устроен лучше всех, ноги у него в тепле, под задом диванная подушка, тем самым он не морозит себе хозяйство о броню, на голове непромокаемый, хотя и чертовски неудобный шлемофон, а крышка люка укрывает от встречного ветра по грудь. Впрочем, взводному наплевать на удобства – он пьян вдугаря. Он всегда пьян, наш летеха-алкоголик.
К его чести надо сказать, что взвод он принимать не хотел, хотел быть обычным контрабасом, но в военнике у него стоит звание “лейтенант”, и отмазаться от нас он не смог.
Еще взводный катастрофически силен. Однажды он подлез под нос БТРа и приподнял его на рессорах. 14 тонн. И огромен – за 2 метра, а размер ноги у него, кажется, 49. В полку ему долго не могли подобрать кирзачи, и недели две он ходил в форме и каких-то галошах, как чумоход, пока в казарму не прибежал каптер с воплем: “Есть! Нашел! Пятидесятый размер! 2 сапога – метр!”.
И еще взводный стреляет как бог. При мне на спор на лету сбил ворону метров с 250.
При этом Колесин очень начитанный. Ночами, бывает, мы говорим с ним о литературе, о Ремарке с Толстым. По-моему, это самые бредовые моменты во всей моей войне.
Сейчас он храпит, повиснув на стволе пулемета, и снег залетает в его приоткрытый рот.
Ведет машину Кукс. Кукс – отменный водила, хотя и раздолбай. Когда ему надоедает тащиться с черепашьей скоростью, он поддает газу и идет на обгон колонны. Тогда Колесо, не просыпаясь, бьет его каблуком по башке, и Кукс занимает свое место в строю.
Еще 2 машины нашего взвода тащатся где-то сзади. Они идут след в след – здесь никто никогда не съезжает с проложенной однажды колеи.
На них едут Игорь, Леха, Олег, Жека Одегов, Мотух, Тюпай, Гарик, Валегжанин и Мутный.
Это наш взвод. Мы едем.
Мозг отключается, и ты не знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как ты забрался на броню. Может, час, может, два, а может, и сутки.
Все сливается – вчера, сегодня, завтра, дни похожи друг на друга как две капли воды, и различить их можно только по именам погибших – вчера убило того парня с седьмой роты, а позавчера Яковлева, и больше никакой разницы между днями нет – грязь, холод, усталость и война, война, война…
Наша жизнь – это ночь, резкий свет фар, холод и запах соляры. Еще ни разу мы не стояли на одном месте больше суток. Ставить палатки и рыть окопы нет никакого смысла. Полк постоянно в движении. Мы не едем откуда-то куда-то, мы едем всегда – мы так живем, и наш дом – это силовая бэтэра.
В принципе, здесь не так уж и плохо, если уметь устроиться. Я умею.
Сижу в силовой по пояс, ноги в шерстяных носках засунул в двигатель – там тепло, но нужно следить, чтобы ворсистые носки не затянуло под ремень генератора, а то оторвет пальцы; сапоги стоят на поршневой, засохшие короблые рукавицы и пачка папирос лежат там же. Это все сухое.
Штаны тоже сухие, на коленях они прогрелись настолько, что даже обжигают ноги, но я не отстраняюсь, этот жар приятен, и я, как аккумулятор, впитываю его на потом. И пытаюсь отослать немного наверх – к мокрым плечам и спине, которые, несмотря на перегретый движок, один черт мерзнут, как суки.
Наши глаза открыты, но мы не бодрствуем, хоть и не спим. Это какое-то особое состояние – пустой взгляд не останавливается ни на чем, ты ни о чем не думаешь и ни на что не реагируешь; окружающий мир – простреленные таблички с названиями сел, разбитые хибары, мокрые деревья, снежная вата – проходит через тебя так же, как и холод, не встречая сопротивления, и лишь подсознание мелким ситом пытается выцедить из него опасность. Но сам ты в этом процессе не участвуешь. Твой разум и мир – одно целое. Ты и есть мир. Ощущаешь и понимаешь его полностью, как бывает только во сне. Или по обкурке.
Но в то же время все твои чувства предельно обострены, и ты готов в любую секунду кинуть свое тело в снег и начать отстреливаться.
Где-то вдалеке в горы бьют саушки, стреляет калаш, медленно проходит пара вертушек, чумазые солдаты на блокпосту ремонтируют бэху – это не опасные звуки.
Но стоит только хлопнуть поблизости шальному разрыву, как ты уже весь напрягаешься – руки хватают автомат, тело прижимается к броне, движения становятся четкими и резкими, как у ящерицы, а мозг – ясным.
Но ничего не происходит.
Я снова отключаюсь. Кажется, даже засыпаю на несколько секунд. Мне слышится какая-то стрельба, крики, летящие в мою сторону трассера, бьет миномет.
Ничего нет. Идет снег.
Машины стоят. Впереди что-то случилось – то ли водила заснул за рулем и перевернул бэтэр, то ли просто кто-то сломался, то ли еще что – отсюда не видно, до головы колонны несколько сот метров. Но не подрыв и не засада – стоим уже минут 20, и ничего пока не началось, хотя кругом сады, а слева на склоне холма несколько развалюх – самое место долбануть нас.
Кукс протягивает фляжку с ледяной водой. Если сделаю хоть глоток, то превращусь в сосульку окончательно. Но я пью. От холода организм постоянно выводит лишнюю влагу, мы мочимся каждые 20 минут, и запасы воды в организме надо пополнять. Я делаю два маленьких глотка, чтобы промочить горло, затем отдаю фляжку Куксу и опять прячусь в бушлат.
Канава вдоль дороги забита мертвыми коровами. Они стоят в одинаковой позе, прислоненные боком к насыпи, их головы задраны вверх и лежат между лопаток. Глотки у всех перерезаны. Грудь каждой залита черной кровью. Их много, эта вереница смерти уходит вдаль настолько, что конца ее не видно. Здесь, наверное, больше сотни животных.
– Зачем это? – спрашивает Пинча.
– Не знаю, – отвечаю я.
– Зарезали, когда уходили, – сплевывает взводный. Проснулся. – Ни у одной нету таких ран, чтобы добивать… Чтоб нам не достались. Не гнать же их в лагеря беженцев. Как наши поджигали села во время войны…

Да, вроде так оно и есть. Мы и вправду похожи на оккупантов. Строим комендатуры, окружаем их блокпостами и назначаем своих полицаев.
В лучшем случае к нам относятся равнодушно. В основном ненавидят.
Все. Даже дети. Жестами они показывают нам перерезанное горло и вскидывают кулаки вверх, когда колонна проходит через села. Жить мы можем только в земле или бетоне, мочиться только с брони и передвигаться только взводами под прикрытием бэтэров. На освободителей не очень-то и похоже.
Но мы и не оккупанты. Нам от этой земли ничего не нужно, лишь бы отбыть свой срок.
Истлевшая сигарета обжигает пальцы. Я досасываю бычок и кидаю его под колеса. Раньше я отправил бы его щелчком в канаву, но сейчас мне не хочется этого делать – боюсь попасть в один из этих открытых мертвых глаз.
На этой дороге только мы и зарезанные коровы. Больше никого нет.
Чечня пустынна. Все, кто мог уйти, ушли. За все время нам не встретилось еще ни одного целого дома, навстречу не проехало ни одной машины, по полям не прошел ни один человек. А ведь мы здесь уже около месяца. На дорогах только военная техника, в брошенных разграбленных домах – только солдаты на мародерке, везде только русская речь. Лишь иногда из развалин вылезают какие-то закутанные в обноски привидения, что-то вроде женщин с детьми, но точно не скажешь – может, и люди, а может, и зверьки какие, – и смотрят, смотрят, смотрят на нас. Как мы едем. Потом проводят рукой по горлу.
Иногда этих привидений бывает даже много. На рынках – даже сотни. Но они все равно не оставляют ощущения населенности, жизни. Призраки. И все время молчат, когда мы едем, и смотрят. Только бабы и дети.
Создается впечатление, что мы играем в войнушку сами с собой. Словно кошка, гоняемся за своим хвостом с привязанным к нему цинком из-под патронов. Живого чеченца пока никто еще не видел. Мертвого, впрочем, тоже.
Но при этом нас постоянно обстреливают. Кто и откуда – понять невозможно. Трассера летят из снега, из каких-то пустых домов или из деревьев – вроде из домов и деревьев, – они появляются сами по себе, проходят над головой и так же сами по себе исчезают. Кто, куда, в кого – хрен его знает. Может, и в нас. А может, и мы.
На обочине, по брюхо в снегу, стоят сломавшиеся бэтэры. Их двигатели остывают, и пехота склоняется над ними все ниже, стараясь не упустить в пространство ни джоуля уходящего тепла. Снег засыпает их, как трупы. По-прежнему никто не шевелится.
В нашем полку нет ни одного нового бэтэра, на войну собрали все старье после ремонтов. А новую технику армия бережет для парадов.
Эти-то один хрен списывать. То, что списывать придется вместе с людьми, уже не важно.
Сломавшихся цепляют на трос – каждый второй бэтэр тащит за собой еще одно корыто.
Если цеплять нет возможности, то просто оттаскивают на обочину и бросают вместе с экипажем. Теперь это их проблемы. Бросать своих принято в нашей армии. Считается, что позади идет “черт” – буксировочный танк – и подбирает сломанных, но однажды Кукс тоже вот так вот стал в поле, и хрен его кто подобрал. Он вырыл себе окопчик и двое суток простоял в нем без сна и жратвы, вслушиваясь в снегопад, готовый стрелять на любой шорох. Когда его нашла разведка
– не наша даже, соседнего полка, – Кукс был немного не в себе и сдаваться живым не собирался.
Впрочем, к командованию полка претензий никто не предъявляет. Это не его вина. Такая война. Такая армия. Стоять всей колонной около каждого полетевшего редуктора тоже нет возможности.
Опять начинает колотить дрожь. Стоим уже слишком долго, двигатель остыл окончательно, и без внешнего источника тепла ресурсы организма подходят к концу. Броня через задницу леденит мочевой пузырь, потом почки, легкие, мозг и черепную коробку изнутри. Но двигаться нет сил – полная апатия.
Хочется только одного – поскорее развести огонь. Но сегодня погреться вряд ли удастся. И завтра утром тоже. При самом лучшем раскладе – только вечером. Там, куда мы едем, нас никто не ждет. Там мы несколько часов будем выбирать позиции, потом станем окапываться в жиже, потом ползать пузом и ставить растяжки, потом уточнять сектора обстрелов и вычислять возможные огневые точки чехов. Это все надо сделать днем, до наступления темноты. Потом всю ночь мы пролежим в ледяной воде, пока по нам будут постреливать. И если за ночь ничего особого не произойдет и никого не убьет, то утром, только утром, мы начнем рыть землянки и ставить палатки. И только ближе к вечеру у нас будет тепло.
К этому времени обоснуется и кухня, и мы получим горячую пищу.
Это все уже давно известно.
Впрочем, даже если ночью кого-нибудь и убьет, все равно есть горячее мы будем не позже обеда.
Наконец колонна трогается. Проходим еще метров сто, и когда слева появляется табличка “Грозный”, головная машина сворачивает направо, в сады. Вся колонна, по одной, начинает поворачивать вслед за ней, словно огромный железный питон, ломает яблони, перемешивая их тупой железной массой с грязью.
Все-таки Грозный.
Снег прекращается, снова идет дождь. Через полчаса петляний по садам выползаем на какое-то огромное поле. Опять стоим. Потом отдельные взвода и штаб батальона отделяются от остальных и ползут несколькими машинами во дворы каких-то домиков. Их всего штук пять, не больше.
Здесь уже стоит какая-то сибирская пехотная бригада. Черт. Пехоты слишком много. Все этажи заняты, из каждого окна торчит печка, в каждом подъезде на ступеньках живет по взводу. Земля между домами раскатана так, что застревают даже бэтэры: колеи, наверное, по метру, не меньше, – бригада на гусеничном ходу.
Впрочем, вскоре выясняется, что бригада как раз уходит. Мы ждем, чтобы занять дома после нее.
Пехотинцы бегают между бэхами злые как черти, грузят матрасы, кровати, печки и прочее барахло, кроют нас матом и постоянно залупаются – до драки не доходит совсем чуть-чуть.
Кукс залезает на бэтэр и расталкивает Романыча. Тот не просыпается.
– Эй, вставай, – трясет его Кукс за плечо, – слезай, сука, подстрелят. Вставай, приехали!
Романыч поднимает веки, глаза у него застланы отвратительной гноящейся пленкой, он не понимает, что происходит, не понимает, где он и чего от него хотят. Всю дорогу он существовал в каком-то своем мире с единственным еще копошащимся в его опустевшем мозгу желанием – сойти с ума окончательно и не возвращаться в эту реальность больше никогда, но Кукс его насильно в эту реальность вернул, и эта реальность причиняет Романычу видимую физическую боль.
Кукс бьет его кулаком. Потом прикладом. Романыч, всхлипывая, отрывается от брони, но ноги его не держат, и он летит с бэтэра в грязь. Проваливается целиком, плашмя, оставив на поверхности лишь свой трафарет, как это рисуют в мультфильмах. Мы его достаем, но он все равно еще не может стоять и снова валится – теперь уже на спину.
Теперь Романыч похож на большой грязный пельмень, обвалянный со всех сторон. Кукс, поддерживая его за плечо, начинает оттирать ему лицо, выковыривает глину из ушей, изо рта и заскорузлым рукавом сдирает ему кожу с носа. По подсохшей уже корке глины сочится струйка крови.
Романыч плачет. Сибиряки откровенно ржут.
– Эй, пехтура, чего вы такие чумазые? – кричит нам невысокий приземистый бурят в танкистском комбинезоне.
Мы бесимся. Жалости к Романычу нет никакой. Его хочется только бить – сука, чмо канявое, вставай!!!
Я что-то залупаюсь буряту в ответ, мол, пожили бы с наше в земле, сами-то на квартирах окопались, суки тыловые, но меня быстро осаживают: “Ты чего, прифигел, сержант, мы уже 7 месяцев по горам ползаем”.
Тихо бешусь в себе. Хрена тут скажешь? В конце концов, это мы пришли в их квартиры.
Млять… И все-таки Грозный…

КУСОК чУЖОЙ ВОЙНЫ

Январь 2000 г.. Несколько недель после Нового года. Слякотное поле в пригородах Грозного.
Я сижу на броне, привалившись спиной к башне. Рация прислонена к стволу пулемета, на коленях автомат, на ухе наушник. Рядом из люка торчит водила.
Комбат ушел в палатку к командиру полка и до сих пор не появлялся.
Мы не ждем его, не скучаем, не думаем ни о чем. Мы вообще “не…”.
На все давно уже плевать. Просто сидим. Просто на войне. Мне уже даже не холодно.
Так проходит несколько часов.
Невысокое пасмурное небо, непрекращающийся, задравший уже всех дождь, вечная вода в землянках, холод, туман и слякоть, слякоть, слякоть…
В этой слякоти живут люди. Несколько сотен человек приехали сюда за несколько сотен километров, нарыли ям в земле и копошатся в этой глине уже несколько месяцев. Я смотрю на них сверху. Нога свешивается с брони.
Эти люди в земле занимаются в основном тем, что ищут тепло.
Тарахтит бензогенератор, по-нашему дырчик. Под гусеницами бэх горят костры. Дым слоями лежит на поле. Почти все люди сидят вокруг огней и жгут снарядные ящики. Никто не шевелится: лишнее движение – это лишнее тепло, а его мало. Апатия.
Самые ушлые сделали гамаки из подматрасников и развесили их под широкими носами БМП. Спят.
Грязная, заляпанная глиной по самые крыши техника криво стоит на раскатанной в метровые колеи земле.
Пролетает и садится вертушка. Кажется, это единственное движение в мире. В измороси ее движки работают приглушенно, кажется, что и воздушная волна от винтов мягче, ватнее.
Вертушка тоже заляпана глиной по самые лопасти.
Километрах в двух или трех видны дома города. В бинокль можно различить нескольких женщин у одного из подъездов. Они стоят там уже давно, почти не шевелясь. Разговаривают или нет – отсюда непонятно.
На одной, помоложе, самодельные галоши из обрезанных сапог. Старуха в черном платке.
Больше ни одного человека. Только черные дыры окон и пробоины в кирпичных стенах. Следы пожаров и обстрелов.
В этом городе враги. Их не видно, они не стреляют, но они там. Их надо оттуда выбить и занять город.
За спиной работают гаубицы.
Если бы меня спросили, что у меня ассоциируется с этой унылой зимней слякотью Второй чеченской, я бы ответил: саушки. Вторая Чечня – это саушки. Их слышно всегда и везде, в любой точке этой войны.
Как стада слонов, они стоят на полях и вздыхают каждые 2 - 3 минуты. На каждом поле по стаду. Гул по земле, эхо в горах, затем короткое затишье с тарахтением дырчика и туманной ватой в ушах и мозгах, и снова вздох металлического стада, как метрономом, отсчитывающего войну. Непрекращающийся, нестрашный, методичный и неостановимый метроном. Стучит и стучит – день и ночь, день и ночь, на протяжении уже нескольких месяцев. Каждые 2 - 3 минуты. Это и есть цель существования стада. Прийти на это поле, стать и начать вздыхать каждые 2 - 3 минуты. Постоять тут несколько дней, сняться и переехать на другое точно такое же поле и начать охать точно так же там, не видя результатов своего вздыхания.
Выстрел – самоцель. Он не ведет к сиюминутной смерти.
Ни один артиллерист не может сказать, сколько человек он убил. Ни один, проезжая мимо разбитого вдребезги села, не может сказать: “Это я расхреначил этот дом”.
Около каждой гаубицы прямо в глине валяется куча всякого барахла.
Штабеля снарядных ящиков, стреляные латунные гильзы, пустые ящики, белеющие распахнутыми внутренностями досок, комья промасленной бумаги, шлемофоны, бушлаты. Среди этого добра возятся солдаты, таскают ящики со снарядами и кормят ими отстрелявшихся слонов, заталкивая латунные двухпудовые бананы в подачу.
Больше всего артиллеристы похожи на водил рядом с застрявшим в колее грузовиком. Их лица ничего не выражают. Им тоже на все плевать. Они таскают ящики, чтобы слоны вздыхали.
Вот так и убивают людей. Собственно говоря, эти замасленные солдаты в глиняных бушлатах и с пудами грязи на кирзачах и занимаются сейчас убийством.
Я сижу на броне. Смотрю на них. Мы, пехтура, испытываем к артиллеристам известную долю зависти – куда бы они ни приехали, у них всегда с собой дом. Улитки. Не надо рыть ямы в земле и спать потом в лужах – в башне всегда сухо. Не надо искать дрова – есть двигатель. Не надо коптить “летучую мышь”, отхаркивая забившую легкие жирную солярную черноту. Главное – следить, чтобы под откат никто не попал. А то вот так после ночного марша один парнишка заснул на казеннике – если ты метр с кепкой, на казеннике спать очень удобно, – а тут объявили стрельбу. Ночью в башне темно, освещение то ли не работало, то ли не включали. Орудие уже было заряжено. “Огонь, выстрел”. Сила отката у гаубицы несколько тонн.
Парня, говорят, раскатало именно в мокроту.
Из кустов у подножия холма появляются 5 человек. Они одеты не как другие люди на этом поле. На них нет бушлатов, легкие куртки заправлены в штаны, поверх курток подтяжки, резиновые сапоги закатаны. Они отличаются от остальных, как опытные походники от новичков – все в них предназначено для возможно быстрого передвижения по грязи. Нет ничего лишнего.
Это разведка. Возвращаются из Грозного.
Пятеро несут на носилках шестого. Сразу видно, что он убит.
Все смотрят, как они поднимаются по склону. Они, поднимаясь и дыша ртом, смотрят на нас. Как мы сидим и смотрим. Видно, что они сильно устали.
Когда разведчики подходят к началу вершины, туда, где стоит медицинская “таблетка” и палатка медвзвода, то опускают носилки на землю. Двое садятся рядом, выбрав наименее раскатанные участки. Один подстилает под себя поджопник.
Остальные идут выше, к палаткам штаба.
Поравнявшись с людьми около первого костра, командир группы бросает на ходу, хотя его ни о чем никто не спрашивает:
– Чехи там, сразу, в городе. – Он показывает на дома. – У нас один “двухсотый”.
У него большие глаза. А может, это только кажется, потому что он смотрит снизу вверх.
Появляются 2 санитара. Подходят к носилкам, садятся на корточки.
Один достает большую тетрадь в 96 листов, раскрывает ее, вынимает ручку. В тетради таблица, можно понять, что это список потерь – скорее всего, число, подразделение, фамилия, дата и причина смерти.
Второй санитар оттягивает на плече убитого куртку, затем свитер. В ямке под ключицей уже образовалась маленькая лужица густой крови.
Санитар разглядывает входное отверстие и что-то говорит первому. Тот записывает.
Потом он снова надевает куртку и свитер, берет убитого за раненую руку и переворачивает его на бок. Задирает куртку и свитер на спине.
На месте левой лопатки огромная дыра в два кулака, из нее кусками, как ягодный кисель, выпадают сгустки фиолетовой с белыми прожилками крови, шлепаются на носилки. В носилках литра два уже.
Если кровь шла такими сгустками, значит, перебита артерия. Такое кровотечение остановить очень сложно.
Мне кажется, я чувствую ее запах.
Лопатки у парня нет, вырвана. Видны раздробленные кости, еще что-то желтое.
Снайпер. Стрелял со 2-го или третьего этажа.
Второй санитар снова что-то говорит. Первый глядит на вырванную лопатку и снова пишет.
Рука, за которую убитого держит санитар, неестественно оттягивается, кажется, она отрывается. Рука большая, мускулистая. Спина тоже.
Видно, что парень был мощным, очень сильным физически. Он молод.
Его опять кладут на спину, снова натягивают куртку, свитер.
Задним ходом к носилкам медленно подползает медицинская “таблетка”.
Ее мотает по колее вправо-влево, но вылезти из колеи она не может.
Водила выпрыгивает из кабины и открывает задние двери. Остается стоять рядом с машиной, прислонившись к борту, закуривает. Смотрит на убитого и на санитаров.
Двое оставшихся разведчиков все так же сидят рядом, не принимая в действии никакого участия, ни на кого не смотрят.
Первый санитар – с книгой – забирает военник погибшего и уходит.
Второй начинает подвязывать убитому челюсть. Затем складывает его руки на груди и перевязывает и их.
Еще минуту назад убитый выглядел неприглядно, но – как живой.
Теперь, когда бинт на его голове завязан бантиком, он не выглядит ни глупо, ни неприглядно. Он убит.
Моросит.
Санитар и водила поднимают носилки и грузят убитого в “таблетку”. На его глазах скопилось чуть-чуть воды. Разведчики провожают братишку взглядом. Водила запирает дверцы и идет вслед за санитаром в палатку. Машина никуда не едет. Наверное, они будут ждать следующего убитого или раненого – этому парню уже все равно, когда его доставят в госпиталь. Скорее всего, он так и пролежит в машине всю ночь, и если завтра к середине дня не будет еще убитых или раненых, его отвезут одного.
Появляется наш комбат. Водила ныряет в люк. Комбат забирается на броню, сует одну ногу в командирский люк.
– Поехали, – говорит он.
Я подтягиваю ногу, прижимаю рацию.
Бэтэр разворачивается и уходит по колее, качаясь как катер. Кусок чужой войны с убитым разведчиком остается за спиной.
В очередной раз стреляют гаубицы. Проплывающие мимо артиллеристы застыли над снарядными ящиками, смотрят нам вслед.
Я никогда не вспоминал об этом куске чужой войны. Никогда больше не был в этом полку. Я даже не знаю, что это за полк. Не знаю, что это было за поле. Сегодня приснилось почему-то.
Как в грязи лежит убитый человек. Его щека измазана глиной. Глаза санитар не закрыл, они остались открыты.

ХАНКАЛА

Ночью полет летящих в тебя трассирующих снарядов завораживает.
Маленькие красные точки медленно поднимаются далеко над землей и неподвижно зависают в черноте, чуть подрагивая. Когда видишь это впервые, невозможно оторвать глаз – настолько красиво. Все происходит в полной тишине. Все стоят и смотрят. Все это далеко и не страшно.
И когда фонарики вдруг, растянувшись в метровые линии, мгновенно падают с неба и с остаточной скоростью 300 метров в секунду врываются в землю, ты ошарашенно летишь в грязь – что? как? откуда?
Энергия поражает. Все трясется, металл рвет воздух, в лицо ударяют волны жара, кирпичи кусками летают по небу, пространство наполняется холодными резкими вспышками разрывов. В их грохот вплетается рев новых снарядов.
Сложно признать, что все это наделали красивые фонарики.
Выложенные в 2 ряда стокилограммовые мешки с песком, которые можно поднять только вдвоем, вдруг становятся зыбкими и легковесными. Ты лежишь открытый со всех сторон и молишься только об одном – чтобы наводчик не опустил ствол на полмиллиметра ниже и на 2 миллиметра левее. Тогда он смешает этот песок с твоими кишками.
Со временем приходит и умение определять направление. Если точки чуть заметно смещаются влево – значит, уйдут влево. Вправо – вправо.
Вниз – недолет. Вверх – перелет. Чем сильнее смещаются, тем дальше уйдут в сторону.
Но если они висят совсем неподвижно – значит, летит прямо в тебя.
Под утро нас снова обстреливают. Из Грозного бьет скорострельная пушка. Метровые красные линии с ускорением втыкаются в наш дом.
Осколки битого кирпича веером осыпают землю. Я стою на фишке у подъезда. Это мертвая зона.
Обстрел довольно плотный. Хорошо, что та стена глухая, иначе внутри эти черточки понаделали бы кашу – люди лежат вповалку.
Несколько снарядов ударяют в трехэтажный дом справа. Следующая очередь чертит посреди двора.
Черт. Где-то между домами есть щель.
По лестнице спускается человек. Останавливается за моей спиной. Я не вижу его – темнота полная. Его дыхание касается затылка.
– Не ходи пока никуда, братишка. Обстрел.
– Спасибо, – говорит он таким тоном, словно я предупредил его о дожде.

Некоторое время мы стоим вместе и смотрим на разрывы. Затем человек шагает в просвет двери. Это офицер. Мне становится немного неловко за фамильярность. Он поднимает воротник, втягивает голову в плечи, как будто и впрямь собираясь шагнуть под дождь, еще раз говорит “спасибо” и выходит на улицу.
Пехотная бригада наконец уходит, и мы занимаем дома. Ханкала – это летный поселок в несколько домов. 2 или 3 послевоенные трехэтажки (видимо, построены еще пленными немцами), пятиэтажка и чуть в отдалении длинная многоподъездная девятиэтажка – офицерское общежитие, видимо. Она сильно разбита и во многих местах сожжена.
Рядом небольшая усадьба – говорят, бывшая дача Масхадова. Ходить туда нельзя – заминировано все сверху донизу. Сквозь ворота виден бронированный джип на ободах.
Нам достается пятиэтажка. В ней не осталось ни полов, ни перекрытий, ни одного целого окна, и почти в каждой комнате навалено огромное количество куч дерьма, но нам это жилище кажется раем. Сегодня мы впервые будем спать в доме после бесконечной вереницы землянок и блиндажей. На войне очень четко осознаешь важность человеческого пристанища.
Выбираем наименее разбитую квартиру на втором этаже. Пехота уже заколотила окна фанерой и вывела в форточку печную трубу. Готовый дворец! Остается только завесить двери плащ-палатками и притащить кровати, которые я видел в соседнем подъезде. Кроватями необходимо заняться в первую очередь, пока их не унесли ушлые штабисты.
Собираем по всему дому 6 коек и ставим в 2 яруса. Получается настоящая казарма, на каждого по шконке. На некоторых даже есть армейские полосатые одеяла. Более того, нам удается найти целую дверь и повесить ее на петли! Так хорошо мы еще никогда не жили.
Игорь находит 2 книги и начинает отбивать свою койку, словно в учебке, – по твердости она не должна уступать асфальту, а по натяжению – батуту.
– Так и хочется выровнять их по ниточке, правда? – говорит он, работая “Поляризационной теорией мироздания” и сборником стихов Уильяма Блейка. – Этот парад коек, должно быть, для тебя как бальзам на раны, старшинская твоя душа.
– Да уж. Пожалуй, вечером вы этим и займетесь, товарищ гвардии мяса рядовой.

По званию я старшина, Игорь – рядовой, между нами почти 20 лет разницы, но это не имеет никакого значения – мы оба хорошие солдаты, и возраст или звания тут совершенно ни при чем. Разве что он меня все время подкалывает по этому поводу.
– Угу. Не забудь отполировать до блеска краники в ванной, служака.
С дровами здесь проблем не будет, во многих квартирах сохранились рамы и дверные косяки, да и паркет еще не везде выковыряли. Быстро ставим буржуйку, Пинча озадачен отоплением, и через полчаса у нас уже Ташкент. Раздеваемся до кальсон и заваливаемся на кровати, лишь распределив караул на ночь.
Мне достается середина ночи, с часу до четырех. Не лучшее время, придется ночь напополам ломать.
Через час из штаба приходят гонцы и предъявляют на шконки свои права. Ни подкупить, ни уговорить их не получается – начштабу нужны кровати, и они собираются забрать все. Приходится идти на компромисс и отдать им 3 шконки – на меньшее не согласны они, на большее – мы.
Ладно. Не беда. Все равно троих не будет – один на фишке, один в бэтэре на связи и один у печки.
С утра Игорь откопал где-то рукомойник, приспособил его на балконе, натопил бачок снега и теперь, голый по пояс, фыркает и брызгается горячей водой. Облако пара окутывает его тощую фигуру.
Ни одного выстрела, затишье.
Невдалеке синеют горы. Над ними белеют облака. Пробивается яркое солнце. Воздух морозен и свеж. Под балконом яблоневый сад.
Разрушенный город скрыт ветками деревьев. Вывороченную воронками землю устилает чистый снег. Осколки и битый кирпич тоже исчезли.
Рукомойник звякает совсем по-домашнему. Звук не из этого мира.
Я стою в кирзачах с автоматом на плече и смотрю, как в сгоревшем проеме двери на балконе разрушенной квартиры моется человек.
Ощущение времени уходит. Бряцанье рукомойника задевает вдруг во мне те струны, о существовании которых я и не подозревал. Или давным-давно позабыл. Этот звук ошарашивает, как ошарашивал когда-то первый выстрел в твою сторону и осознание того, что тебя хотят убить. Он рушит сложившееся уже мировоззрение, и оно летит в тартарары.
Нет, он не напоминает о мирной жизни. Ее нет. Ей здесь не место. И я не уверен, что она вообще когда-то была. Я родился на войне, всегда жил здесь и не знаю ничего, кроме войны. Иногда на ней мне снились сны о том, что у меня был дом, но это только сны. Я умею есть теперь только ложкой, спать в земле, ездить на броне и стрелять. Я знаю, куда нужно целиться, чтобы убить человека – это не так-то просто сделать, человек очень живучее существо, – и не представляю, что есть еще что-то кроме этого.
Я, Пиноккио, Мутный, Харитон – мы все стоим с открытыми ртами и смотрим, как Игорь моется. Как будто вместо сортира мы в своих кирзачах затопали в театр на волшебную пьесу. И в ложе увидели самих себя.
В смокингах и с бабочками. И дамы в воздушных платьях.
Все же возраст имеет значение. Игорю проще переносить войну, потому что в жизни у него уже была основа и ему есть за что зацепиться.
Есть куда вернуться. Он в состоянии психологически переступить через эту пропасть. Война для него всего лишь промежуток между двумя жизнями. Нам же возвращаться некуда – у нас не было ничего до войны, и мы понятия не имеем, что будет после. Для нас она безгранична, и за ее пределами не существует ничего, как для средневекового человека не существовало ничего за краем земной тверди. Да и пределов у нее нет. Мы не можем преодолеть ее даже мысленно. Рушатся логические связки.
Этот рукомойник источает какую-то новую опасность, но я никак не могу определить ее и, главное, никак не могу понять, как существовать теперь в изменившихся условиях, и от этого уверенность в себе уходит, как будто я вновь стал необстрелянным салабоном, и на ее месте появляется холодное осознание непоправимости происходящего.
– Чего застыли, как истуканы? – поворачивается Игорь в нашу сторону.
– Тащите воду. Кто следующий?

Пиноккио вдруг направляется к Игорю и со всей силы выбивает ногой рукомойник. Тот срывается с перил и, жалобно позвякивая, катится где-то по садам.
– Не надо… не надо этого, – Пиноккио не хватает слов, – так помоемся… в тазиках. Мутный! Тащи котлы!
Впервые в жизни Пинча командует, но Мутный подчиняется и идет за бойлерами.
Минометная батарея в садах дает залп. Через несколько секунд приходит звук разрывов. Где-то коротко поработал пулемет. Несколько пуль посвистывают в деревьях.
Я просыпаюсь. Все вернулось на свои места. Это всего лишь рукомойник.
Но вдруг, ни с того ни с сего, произношу непонятную фразу:
– Требования кредиторов удовлетворяются согласно очередности удовлетворения требований кредиторов.

Что значат эти слова, я не знаю. Наверное, когда-то читал в книжке по юриспруденции. Когда учился в институте. Во сне.
Квартира угловая, 2 стены выбиты, но балкон держится еще крепко, и получилось нечто вроде веранды. Расстилаем бушлаты, рассаживаемся в кружок и начинаем выбирать вшей. Солнце припекает искусанные тела. Мы почти счастливы.
Войны сегодня не будет. Мы знаем это совершенно точно. Но спроси любого: “почему?” – никто не ответит. Это инстинкт. Десятое, двенадцатое, двадцатое чувство. Мы чувствуем опасность так же, как кошки чувствуют землетрясение. Иногда ты знаешь, что можно встать и перебежать несколько метров, даже если огонь очень плотный. А иногда наоборот – нужно лежать, даже если почти не стреляют. Ты можешь определить место разрыва еще до того, как туда упадет мина, даже еще до того, как ее становится слышно. Слух и зрение тут бесполезны.
Осколку нужно меньше времени, чем импульсу, чтобы дойти от глаза до мозга и оттуда передать команду ногам и рукам.
Иногда просыпаешься – светлый солнечный день, поют птички, но все ходят смурные и раздраженные и знают, что сегодня будет жопа.
И жопа обязательно случается. А иногда вешаешь рукомойник на балконе и плещешься на виду у всей Чечни. И ничего тебе за это не будет.
Среди яблонь виднеются “самовары” минометной батареи. Минометчики, тоже голые по пояс, давят вшей. Чумазая пехота во дворе варит что-то на кострах. Мирно дымит кухня. Зампотыл, матерясь во весь голос, устанавливает баню и обещает, что ни одна обезьяна у него не помоется, пока взвода не дадут людей на насос.
На войне обязательно наступает такое состояние, когда не хочется стрелять. Не хочется войны, а хочется только одного – спокойствия.
Как правило, это желание просыпается у обеих сторон одновременно.
Вшей так много, что давить их не имеет смысла. Работаем обеими руками и попросту кидаем насекомых за борт. Дело идет довольно споро.
Вши двух видов. Одни большие и белые, и когда насосутся крови, брюшко у них светится алой каплей. Я всем доказываю, что эту породу мы привезли с собой из полка, они были в сыром белье, которое нам выдали после единственной бани перед отправкой.
Другие маленькие, коричневые, с белесым крестом на спине. Очень твердые. Местные, видимо.
Игорь стягивает с себя кальсоны и остается совсем голым. Его отощавшая задница сильно искусана, расчесанный пах, подмышки, живот
– все истыкано мелкими красными точками. Он выворачивает кальсоны наизнанку и несколько раз сильно встряхивает их. Две или три вши падают мне на грудь, зацепившись лапками за волоски. Я щелчком отправляю их обратно.
– Ты что делаешь! – возмущается Игорь. – Это ж наши земляки, из Москвы!
– Вот и забирай их себе, если они тебе так дороги, – парирую я.
– Не. Пускай отправляются на штурм Грозного, – смеется он. - Здравствуйте, товарищи вши! – обращается он к кальсонам, подражая голосу нашего командира полка. – Равнение на середину! От всей души поздравляю вас с прибытием в задницу! Напра-во! На штурм города-героя Грозного шагомарш! Всем обещаю медали и единовременное пособие на похороны, и пусть земля вам будет пухом! Оркестр, туш!

Мы ржем. У Игоря неплохо получается копировать полкана. Да вообще он выглядит смешно, стоя голышом навытяжку и командуя вшами.
– Ну и кони. – Аркаша поймал особенно здоровую вшу и с сочным щелчком давит ее ногтями. – И откуда они только берутся. Достаточно подцепить одну, как через 2 дня на тебе уже целая сотня. Никакая баня не помогает.
– Баня тут ни при чем, – возражает ему с умным видом Мутный. – Это бельевые вши. От них можно избавиться, только если постоянно прожаривать исподнее в вошебойке. А наше белье никто не прожаривает, вши в нем живые и голодные.
– Все-таки насколько лучше воевать, когда тепло. И почему нельзя было начать войну весной?
– Да, что-то тут начальство не просчитало. И правда, подождали бы еще полгодика, подготовились бы как следует и по теплу начали. Как ты думаешь? – спрашивает меня Мутный.
– Не знаю, – отвечаю я. – Может, нельзя было ждать, чехи закрепились бы, и тогда пришлось бы их выбивать из укрепрайонов…
– Мы их и так выбиваем. Они 4 года закреплялись, и никто их не трогал. А тут ни с того ни с сего вдруг полезли осенью по горам, да одной пехотой.
– Во всем виновата политика, – говорит Аркаша. – Ни одна война не начинается без политики. Скоро выборы, все дело в этом.
– А как война влияет на выборы? – спрашивает Пинча.
– Хрен его знает. Но как-то влияет. Вот тебя шлепнут здесь, а Путин из-за этого станет президентом.
– По телевизору говорят, что Ельцин вроде бы как определился со своим наследником.
– А что, президент может назначить себе наследника? – хитро щурится Пинча. – Зачем же тогда выборы?
– А зачем у коровы сиськи между ног?
– Да ладно вам, – говорю я. – К тому же сейчас не так уж и холодно, воды только очень много. Было бы поморознее.
– Это да, – говорит Олег, – и солнце не помешало бы. Я где-то читал, что от солнечного света в организме человека вырабатываются гормоны счастья. Теоретически мы сейчас должны быть счастливы. Пиноккио, ты счастлив?
– Да, – говорит Пинча. По-моему, он не врет. Пиноккио счастлив всегда.

Пинча единственный из нас, кто не разделся на солнышке. Он сидит скукожившись и натянув шапку на глаза. Руки в карманах, голова вжата в плечи, как у столетнего деда. Возможно, он хочет раздавить всех вшей сразу.
– Пинча, гад, если я от тебя снова нахватаюсь, получишь по уху, – предупреждает его Игорь.
Пинча в ответ только лыбится.
– Чего ты ржешь, Буратино, – орет на него Мутный, – кому сказали, снимай шмотье!
Мы наваливаемся на Пиноккио. Мутный стягивает с него китель, затем берется за исподнее. Когда он сжимает белуху в кулаке, ему на кисть начинает переползать серая цепочка. Мутный отдергивает руку, словно от ожога, и с матом отбегает на несколько метров.
– Бросьте эту гадость! – кричит он нам. – Он заразный!
Мы отпускаем Пинчу и заставляем его раздеться пинками.
Когда он стаскивает с себя рубаху, то ахаем. На Пиночете сплошная серая шевелящаяся масса, вши проложили дороги из подмышек к животу и перемещаются табунами. Как лангусты. Я по телевизору видел – они тоже ходят по дну такими вот ниточками, друг за другом.
У Пинчи вши облепили даже смертный медальон, они сидят на нем, словно пчелы на сотах.
– Пинча, сука, они ж тебя скоро к чехам унесут!
Пучками рвем сухую траву и, как вениками, смахиваем с него насекомых. Пол под ним оживает. У меня такое ощущение, что рубаха сейчас сама поползет по земле и напрыгнет обратно на теплого Пинчу.
Кальсоны, портянки, шарф и даже шнурок от смертника выкидываем, это больше не пригодно. Китель и штаны он надевает прямо на голое тело.
Вши живут только на том белье, которое прилегает к телу, но в волосах у Пинчи еще остались гниды, и если он в ближайшие день-два не получит у зампотыла новый комплект белья, то вши оккупируют и китель с бушлатом. Тогда их уже не вывести.
Мы говорим ему об этом. Он согласно кивает. Но все знают, что к зампотылу он не пойдет.
Мутный настрелял где-то с десяток голубей. Тушки маленькие, чуть больше лягушачьей. Насаживаем по три штуки на шомпол и жарим на костре. Мясо вкусное, напоминает чуть жестковатую курицу. Едим с косточками. Поливаем соусом из сухпайков, чавкаем и хвалим Мутного.
Он доволен. Чувствует себя кормильцем. Да так оно и есть, никто из нас не может попасть голубю в голову, а тело пуля разрывает в пух.
На следующий день решаем заняться коммерческим промыслом голубятины.
Птицы живут в свинарнике по соседству, их там сотни. Запускаем внутрь Мутного и запираем за ним дверь. Мы не намерены выпускать его, пока останется хоть одна живая птица. Деться им некуда, они лишь перелетают с балки на балку. Весь световой день Мутный бьет их в голову. Время от времени долбится в калитку и кроет нас матом. Мы отгоняем его пинками.
Аркаша притаскивает металлический лист, ставит его на 4 кирпича и жарит голубей, как на противне. Жир скапливается во вмятине посередине, и голуби в нем получаются самые вкусные, с хрустящей румяной корочкой. Вопрос с солью обязуется уладить Игорь. Он берет десяток самых подрумяненных тушек, идет на кухню и возвращается оттуда с узелком.
Вскоре у костра вырастает целая куча тушек. Мутный стреляет их одного за другим, он извел уже три магазина, это 90 патронов, и почти каждый послал в цель. Мы ощипываем, Аркаша жарит, Игорь организует сбыт. У нас настоящая артель.
Я предлагаю Игорю не тратить напрасные усилия на ощипывание и продавать голубей прямо так.
– Ты мал и глуп, – говорит он. – И не видал больших… лопат. Кто купит у тебя эти жалкие перья с блохами и клещами? Зато ты посмотри на это чудо кулинарии в ощипанном виде! Красавец! Гусь! Да что там – фазан! Особенно когда Пинча так аппетитно чавкает.

Пиночет и впрямь лопает так, что слюнки текут. Глядя на него, устоять невозможно. Двигатель торговли.
Игорь выменивает на голубей курево, консервы и хлеб, и вскоре уже весь батальон сидит около костров и жарит эти лягушачьи тушки.
Фиксированной таксы у нас нет, берем сколько дают, не торгуясь.
Друзей и земляков, понятное дело, угощаем бесплатно. И все равно за день набиваем под завязку 2 вещмешка куревом и еще два вещмешка утрамбовываем харчами. Это наш стратегический запас.
Обозники пытаются перебить у нас промысел. Они направляются к свинарнику со скучающим видом, но мы перехватываем их на полпути.
Они делают вид, что просто проходили мимо.
– Ага, – говорит Аркаша, – с пустыми вещмешками. А ну валите отсюда, пока не накостыляли.

Вообще-то с обозниками лучше не ссориться, но если дело касается жратвы, то тут не до церемоний.
К вечеру Мутный слегка глохнет. Весь день он стрелял в закрытом помещении, и его барабанные перепонки не выдерживают.
– Фигня! – кричит ему на ухо Игорь. – К утру пройдет!
К утру и вправду все проходит.
Мы недолго живем в этом райском квартале. Вскоре нас отправляют на передовую. Впрочем, понятие “передовая” на этой войне весьма условное. Здесь нет четкой линии фронта, как нет и тыла, враг может быть везде – сзади и спереди, снизу и сверху, и это держит в постоянном напряжении.
Но все же сейчас какая-никакая передовая обозначилась – чехи стоят в городе, мы готовимся его штурмовать, и линия фронта пролегает по железнодорожной насыпи и дороге.
Занимаем дачи. Перед нами дорога, за ней такие же дачи, но там уже чехи. Между нами метров сто пятьдесят. Вот и все, что мы знаем.
На этих дачах теряем одного человека – бэтэр налетел на “монку”, и сидевшему на броне лейтенанту оторвало кисть. МОН – паскудная такая мина в форме изогнутой полукругом пластины. Ее корпус сделан из пластика, но внутри она начинена маленькими стальными цилиндриками, которых может быть до двух тысяч. Кроме того, “монка” дает направленный взрыв. Когда она срабатывает, скашивает даже траву.
Раненый лейтенант – невероятный везунчик. Отделался всего лишь раздробленной кистью. Его перевязывают и отправляют в тыл.
Еще 3 цилиндрика вошли полукругом в открытую крышку люка, прямо над головой водителя. Один над макушкой и два над ушами.
На дачах, оказывается, пытали наших солдат. Обнаружил это Аркаша, когда залез в один из домов. В подвале он нашел присыпанный кирпичами черный мешок из-под мусора, в нем две ссохшиеся ноги в камуфлированных штанах, обутые в кирзовые сапоги.
Идем впятером – Аркаша, Игорь, Олег, Леха и я. Берем побольше магазинов, карманы набиваем гранатами. Дачи тянутся километра на полтора, и если что-то случится, нам никто не успеет помочь. Аркаша и Игорь идут в первой паре, мы с Олегом – во второй, Леха замыкает.
До дома добираемся без проблем.
Солдат высох, словно мумия, и почти ничего не весит. В штанах только кости, обтянутые коричневой затвердевшей кожей. На ногах сохранились волосы. Леха прыгает в подвал и осторожно разбирает рукой мусор. Луч света косо падает через окно, в нем светится пыль. Наконец Леха находит еще два ребра и кость черепа. Больше ничего нет. Мы складываем все это в пакет и идем к следующему дому. Аркаша несет через плечо пакет, сложенный, как лист бумаги, маленький усохший солдат легко раскачивается от его шагов. От солдата осталось не более метра, но он все равно не умещается в пакете, ноги торчат наружу, и кажется, что они сломаются от тяжелых кирзачей.
Мы прочесываем еще с десяток домов, все они оказываются пустыми.
Наконец находим сразу двоих. Их даже не закапывали, просто прикрыли листом железа. Тела остались почти целыми, но голов нет. На одном кроссовки, наверное, это был контрактник, второй босой. Когда мы достаем их из подвала, из бушлата того, кто был убит босым, выпадает смертный медальон на зеленом шнурке. Этого парнишку похоронят дома, остальные, вероятнее всего, так и будут числиться пропавшими без вести. Какое-то время тела пролежат в ростовской лаборатории, потом их захоронят в безымянной братской могиле.
Кладем тела вдоль стены, молча курим, сидя на корточках. 2 высохших тела без головы и ноги в кирзовых сапогах.
– Этим летом убили, – говорит Аркаша. – Жарко было. Тела лежали в сухой земле.
– Откуда ты знаешь? – возражает ему Игорь. – Может, они здесь с девяносто шестого года.
– Может, – пожимает плечами Аркаша.

До войны он работал опером в милиции.
Со стороны города слышна стрельба. Наш второй батальон уже третьи сутки штурмует крестообразную больницу и никак не может ее взять.
У них 12 погибших. Трассера рикошетом взлетают в низкое небо и пропадают в облаках. По садам иногда шлепаются мины. Стреляют наши, для острастки.
На мгновение из-за туч появляется солнце и освещает мокрые стволы кривых яблонь. Вдалеке светятся синевой горы. Здесь красиво.
– Летом плохо умирать, – говорит Леха.
Смерть страшна не всегда одинаково сильно. Сейчас зима, и убийство людей кажется более естественным делом. Зимой воевать как-то… понятнее. Война тогда серая и смерть серая, какой она и должна быть.
Эти сады нужно чистить постоянно, здесь нужно прочесывать каждый дом, каждый подвал. Но никто не ищет.
– Ну что, как понесем?
Сложить всех троих в один пакет у нас не получится, тела рассыплются. Аркаша берет пакет с ногами, Леха с Олегом – тела. Они несут их как манекены, осторожно обхватив за пояс и стараясь не раскачивать, чтобы не переломить посередине. Я несу автоматы.
В роте уже ждет мотолыга. Медики заворачивают тела в серебристые мешки, кладут на носилки и подвешивают на ремешках внутри машины.
Ноги лежат отдельно, они коротенькие, и от этого кажется карикатурным, что их везут на носилках как настоящего человека.
Дожди шли еще неделю, а потом показалось солнце, и снайпер убил Мухтарова. В отличие от нас, легкомысленных, Муха всегда носил бронежилет, верил – спасет, если что. Он даже спал в бронежилете. Но снайпер попал в него сбоку, пуля прошла навылет. Славка говорил, что было видно, как бушлат вмялся от удара на левом боку и выгнулся справа. Муха упал, даже не вскрикнув.
Он жил еще минут 40, но пока искали дымовые шашки, пока затащили его с открытого пространства за угол – метров 10, не больше, – пока бинтовали, Муха умер.
На войне всегда так, расстояние не имеет никакого значения, человек может стоять рядом с тобой, он может прижиматься плечом к твоему плечу, но он умрет, и ты ничем ему не поможешь.
– Слева маленька дырочка такая, – рассказывал потом Славка, – я справа начал бинтовать, а там нет ничего, рука аж провалилась…

Артиллерия уже третий день обрабатывает частный сектор за дорогой.
Снаряды рвутся в ста метрах, дом вздрагивает от каждого разрыва, его подбрасывает вместе с землей. Кажется, что огромный великан-ребенок играет нашим домиком и пытается разломать его на части. Подвал трясется, цемент осыпается и хрустит на зубах.
– Пидарасы, – говорит Аркаша.
Сырое дерево никак не хочет гореть, и он поставил в печку миску со смоченной в солярке тряпкой. Она дает сильный жар, но чертовски коптит, сажа оседает в легких, и мы все время отхаркиваемся.
Мы молча лежим на нарах и смотрим, как на его лице пляшут красные отблески. Подвал, какие-то тряпки на досках, плащ-палатка на входе, скукожившиеся или распластанные в неподвижности тела, мрак, освещаемый лишь отблесками соляры, копоть, черные осунувшиеся лица, больше похожие на озлобленных зверьков, ожидание и безумие нервного напряжения в глазах. Это мои товарищи.
Иногда у артиллеристов случается недолет, и снаряд рвется на дороге.
Тогда дом подбрасывает особенно сильно. Мы синхронно летим на пол.
Осыпается цемент. Где-то что-то рушится. Одна асфальтовая плита проламывает черепицу и падает в комнату на втором этаже. Но дом выдерживает. Молча заползаем обратно на нары.
Мы не знаем, сколько прошло времени, счет дням утерян, наши жизни освещает лишь коптящая соляра, мы перестаем умываться и чистить зубы – нам попросту негде это делать, – не моем за собой котелки и облегчаемся на лестнице, не поднимаясь наверх. Вонь испражнений, темнота, холод и грязь, руки покрыты коростой, гнойные язвы на ногах, всеобщее озлобление и грохот, грохот, грохот снаружи. Этот грохот вытягивает жилы, с каждым разрывом в тело ощутимо вползает безумие. Мы превращаемся в животных. Ни о чем не говорим. Мы привыкли видеть в темноте, и когда мы меняем друг друга на фишке, свет режет глаза. Слух постоянно ловит шелест очередного снаряда.
Сто метров – для саушки не расстояние, одно неверное движение наводчика – и на месте нашего подвала будет огромная воронка, так что и собирать нечего. Ожидание промаха слишком велико, мы начинаем ненавидеть друг друга, еще немного – и дойдет до поножовщины. Люди больше не люди, а затравленные кусочки жизни, которым нет дела уже ни до чего, кроме самих себя.
Временами обстрел стихает, и тогда чехи возвращаются в частный сектор и начинают обстреливать нас. Мины с резким свистом вылетают откуда-то из развалин и рвутся на дороге, во дворе, в садах. Мы не видим, откуда стреляют, в городе по-прежнему нет никакого движения.
Словно крысы, живем в темноте и перебегаем открытое пространство, согнувшись в три погибели. Быть увиденным – значит быть убитым.
Солнце никак не сходит с неба, и никак не начнется дождь. Мы ненавидим солнце.
Когда чехи надоедают окончательно, комбат снова вызывает по рации артиллерию. Опять начинается эта чертова круговерть. Снаряды падают в ста метрах. Земля стонет и дрожит, гул давит на уши и вжимает головы в плечи. Опять в темноте блестят глаза да тлеют огоньки папирос. Ждем, когда нас накроет. За эти 3 дня мы вряд ли сказали друг другу десяток слов.
– Пидоры. Все пидоры, – говорит Аркаша. – Все пидорасы, – повторяет он.

Убили еще двоих. Заснули в окопе охранения, разморило на солнце.
Отключились – как сидели: автоматы между колен, головы склонены на грудь. Из развалин вышли двое, перешли дорогу, выстрелили обоим в затылок, забрали автоматы и ушли. Все было просто.
В роту снова приходит мотолыга. Тела заворачивают в пакеты и вновь подвешивают на носилках внутри.
Кровь студнем лежит на дне окопа. Кровь совсем не такая, как показывают в кино. Это сгустки, это живое. Это было внутри. У нее есть свой запах. Он так же тошнотворен, как и ее вид. Кровь надо бы тоже собрать и отправить домой, ведь эта кровь – тоже они.
Нас переводят в депо. Ушлая пехота тут же снимает с вагонов таблички “Грозный – Москва” и прикрепляет их на борта своих бэтэров. Когда они проезжают мимо, просим подкинуть до Курского вокзала. Скалятся.
Ротный прикрепляет на башне еще и милицейскую мигалку. Подсоединяет ее к бортовому питанию. Табличка у него тоже непростая, с фирменного поезда “Терек”. Эта кличка моментально прилипает к нему, и теперь в батальоне его иначе не называют. “Терек” с проблесковыми маячками носится по депо как угорелый.
Здесь хуже, чем в частном секторе, жить совсем негде, только разбитые вагоны.
– Это неспроста, – говорит Игорь. – Долго мы здесь не задержимся, вот увидите.
Строим времянку. Большой лист гофрированного железа одним концом кладем на забор, а второй подпираем двумя досками. Получается нечто вроде открытого гаража. Посередине костер. На что-то более серьезное уже нет ни желания, ни сил. Места как раз хватает на наш взвод. Все черные, в гнойных язвах, озябшие. Спим урывками прямо на земле.
Батальон похож на прифронтовой концлагерь – по всему полю горят костры и 300 человек в военной форме бродят от одного огня к другому, пытаясь выбрать себе место поближе к теплу. Солдаты лежат прямо на земле, в жидкой глине, загородившись от ветра снятыми с петель дверями, ветер выдувает тепло из этих загонов, и народ по очереди переползает в стелющийся по земле дым, греется там несколько минут, пока не начинают слезиться глаза и кашель не перекрывает дыхание, а потом снова забирается в кучу ворочающихся тел под составленными клином дверями.
Двигатели бэтэров работают, и мы надеваем на выхлопные трубы варежки и шапки, чтобы набрать в них тепло. Выхлоп идет влажный, варежки быстро намокают, но мы все равно натягиваем их на трубы, чтобы пару минут погреть руки в вонючем бензиновом выхлопе.
На железнодорожной насыпи за рельсами лежат наблюдатели. Иногда пули ударяют в рельсы, и тогда раздается мелодичный звон, словно какой-то безумец звонит в колокол посреди всего этого бардака.
Через головы артиллерия бьет по белеющим в Грозном девятиэтажкам.
Хавать нечего. Забиваем пустые желудки папиросным дымом, от этого голод кажется не таким сильным. Пиноккио разламывает ногой снарядный ящик и кидает доски в костер. Это последний. Дров больше нету.
– Дай закурить, – хрипло просит он.
Я достаю из нагрудного кармана размокшую пачку, пытаюсь вытряхнуть из нее папиросу. Долго не удается. Кожа на кистях растрескалась до самых костей и сочится лимфой. Шерстяные перчатки пропитались коростой насквозь, я их не снимал уже несколько недель, и они фактически вросли в мясо. Оторвать их можно теперь только с кровью.
Я и не отрываю. Лишь иногда мажу поверху свиным салом, мне выдали кусочек в медвзводе, но это плохо помогает. Каждый раз думаю, что по уму надо бы это сало сожрать, но там и жрать-то особо нечего – грамм тридцать, все черное, в земле. Гниют все, у каждого что-то подобное.
Наконец мне удается выбить папиросу из пачки. Пиночет сжимает ее грязными руками, прикуривает и заходится в кашле. Его колотит крупная дрожь.
– Пинча, ученые говорят, что от курева становится только холоднее.
Смола забивает сосуды или что-то в этом роде.
– Брехня, – хрипит Пиночет. – Попробовали бы эти ученые полдня потрястись на броне под мокрым снегом. Мне от курева теплее. Особенно когда жрать нечего.

Догорают последние доски. Тепла больше не будет.
– Сегодня 6-е число. Рождество, – говорит Старый после долгого молчания. – Снег пошел. Прямо как у Шевчука в песне. В эту войну снег выпал тоже только на Рождество.
– Ну и что? – спрашиваю я.
– Да ничего, – говорит Старый. – Пошел снег, а мы опять входим в Грозный.

Он встает, отворачивается от костра и мочится под ноги Мутному.
Мы протягиваем к углям грязные растрескавшиеся пальцы.
Снайпер, сука, все-таки попадает. Отрывает одному парнишке ногу – пуля вошла сбоку между суставом и коленной чашечкой.
Он где-то рядом, за насыпью, но засечь его никак не получается. Кукс пробовал закрыть дырку бэтэром, но его вскоре пришлось убрать – снайпер бьет по колесам. Одна пуля пробивает резину насквозь и застревает в протекторе на выходе. Кукс пытается вытащить ее пассатижами, но они соскакивают с заостренного кончика. Он так и ездит с пулей в колесе, и на большой скорости она образует светящийся желтый круг, как если бы покрутили зажженной сигаретой в темноте.
После очередного залпа на крышу времянки с ужасным грохотом падает задница от снаряда. Времянка качается и заваливается набок, одна палка подламывается, осколок скатывается с крыши на замерзшую глину.
Он огромный. Задницу снаряда оторвало целиком, как стакан, и весит она килограмма полтора, не меньше. Если такой попадет в голову даже на излете, убьет сразу.
– Надо уходить, – говорит Аркаша, глядя на осколок.
По одному бежим в дирекцию. Дырку в заборе перебегаем толпой, но снайпер не стреляет.
Каждый день потери. Каждый день кого-нибудь ранит или убивает. Пинча пришел с кухни и рассказал, что в седьмой роте накрыло сразу шестерых. Граната разорвалась прямо в толпе. Всех сильно посекло осколками. Коробок, командир роты, ходит мрачнее тучи.
Гаубицы круглосуточно долбят по городу. Из города отвечают. Мы наугад обрабатываем дома через дорогу из всего, что есть. Я расстреливаю с десяток гранат из РПГ. С темнотой Кукс подгоняет БТР, и Мутный с криками “Иисус Христос круче!” выпускает всю коробку.
Неожиданно ему отвечает все та же блуждающая БМП. Дело перерастает в перестрелку. Нам мешает забор. Но он нас и скрывает.
Напряжение нарастает. Обе стороны активизировались. В штаб батальона прибыл генерал Булгаков. Зачитывают приказ. Все местные жители старше 12 и моложе 60, независимо от пола, являются боевиками. Тринадцатилетняя девочка и 59-летний старик
– тоже. Хоть женщина, хоть ребенок, хоть старик, хоть слоник.
Офицер, зачитывавший приказ, так и сказал: “Хоть старик, хоть слоник”. Никто этот идиотский приказ выполнять не собирается.
Аркаша из снайперки убил кого-то в городе. Несколько человек шли цепочкой, он выстрелил в первого, но тот свернул, и пуля попала второму под горло. Мирные не мирные, черт его знает – вроде без оружия. Аркаша не парится по этому поводу. В принципе, кому там еще быть, кроме чехов. Но разговаривать с ним я больше не могу.
В разъезженной траками грязи валяются трупы араба и негра, которые притащила из города разведка. Рубашки задраны, штаны на коленях.
Негр – здоровенный кабан. У араба борода лопаточкой закручена в колечки. В животе дырка. Трупы закапывать запрещено. Такое отношение к смерти никто не одобряет. Ночами их жрут псы. Мы расстреливаем псов из автоматов. Но они хорошие солдаты. При попадании даже не визжат, убегают бесшумно. Каждую ночь возвращаются. Эти псы безумны, как и люди, – им приходится пожирать трупы своих божеств, и психика не выдерживает. На них страшно смотреть. За несколько дней от трупов остается лишь почерневшая грудная клетка. Ее сталкивают ногами в канаву и в конце концов присыпают землей. Ожесточение и взаимная ненависть правят людьми по обе стороны дороги.
И все же никто упорно не хочет называть эту войну войной.
Контртеррористическая операция, и точка.

ШТУРМ

Тихо. Уже рассвело, но солнце еще не взошло, лишь безоблачное небо розовеет на востоке. Это плохо – день опять будет ясный, самая работа снайперам.
Мы сидим в подвале дирекции, греемся около костра и потрошим свои сухпайки.
Немного страшно, мы нервничаем, ощущаем себя подвешенными в невесомости, временными. Здесь все временное – и тепло от костра, и завтрак, и тишина, и рассвет, и наши жизни. Через час-два мы пойдем вперед, и это будет долго, холодно и очень устало. Но все равно это будет лучше, чем неопределенность, в которой мы сейчас находимся.
Когда начнется, все станет ясно, страх пропадет, будет лишь сильное нервное напряжение.
Впрочем, оно и сейчас очень велико. Так велико, что мозг не выдерживает, впадает в сонную апатию. Очень хочется спать, скорей бы уж начиналось, что ли…
Просыпаюсь от давящего на уши гула. Воздух трясется, как желе в тарелке, земля дрожит, дрожат стены, пол, все. Солдаты стоят, прижавшись к стенам, выглядывают в окна. Спросонья не понимаю, в чем дело, вскакиваю, хватаю автомат: “Что, чехи? Обстрел?”.
Кто-то из парней оборачивается, что-то говорит. Говорит громко, я вижу, как напрягается его горло, выталкивая слова, но сплошной рев ватой сковывает звуки, и я ничего не слышу, лишь читаю по губам: “Началось”.
Началось… Сразу становится страшно. Оставаться в сумеречном подвале больше не могу, надо что-то делать, куда-то идти, лишь бы не сидеть на месте.
На крыльце рев еще громче, так громко, что больно ушам, невозможно слушать. Пехота жмется к стенам, прячется за БТРы. У всех на головах каски. Все привстают на мысках, вытягиваются, смотрят за угол, туда, где Грозный, где разрывы. Мне становится интересно, тоже хочу пойти посмотреть.
Спускаюсь по ступенькам, успеваю сделать с десяток шагов, как вдруг прямо мне под ноги шлепается здоровенный, с кулак величиной, осколок. Вслед за ним по всему двору, как пшено, рассыпается более мелкая мелочевка. Прикрываю голову руками и бегу обратно в здание дирекции.
Выходить на улицу уже нет никакого желания, иду вдоль подвала, туда, где в стене светлеет пролом.
Около пролома тоже толпа, половина внутри здания, половина снаружи.
Слышны возгласы:
– Во-во, смотри, долбят! Блин, точно как. Откуда у них зенитки? Во, смотри, опять!

Осторожно выглядываю на улицу. Все стоят, задрав головы, смотрят в небо.
Знакомый взводный орет сквозь грохот, что чехи лупят из зенитных установок по “сушкам” – штурмовикам, бомбящим город.
И впрямь, около маленького самолетика, кувыркающегося в прозрачном небе, разбухают кучерявые облачка разрывов, сначала чуть выше и правее, потом все ближе, ближе. Самолет срывается в пике, уходит из-под обстрела, опять возвращается, отрабатывает по району ракетами и улетает окончательно.
Все резко приседаем. В воздухе коротко шелестит крупный калибр, взрыв, и с неба снова сыплется металл, стучит по броне, по стенам, по каскам.
Вокруг ругань:
– Вот артиллерия, полудурки, стрелять не умеют ни хрена, опять недолет!
Рядом со мной оказывается Одегов, гранатометчик. Ему почему-то весело, он протягивает на ладони тяжелый осколок величиной с большой палец:
– Во, смотри, в спину зарядило!
– Ранило? – спрашиваю.
– Нет, в бронике застрял. – Одегов поворачивается спиной; в бронежилете, как раз напротив седьмого позвонка, дырка.

Говорю, что он должен мне литр – вчера, когда он вытаскивал из броника металлические пластины, я посоветовал ему оставить кевларовый экран – все равно ничего не весит, а от осколка на излете защитит. Так и вышло, спас экран ему позвоночник.
Поднимаюсь на 2-й этаж дирекции. Юрка, ординарец командира восьмой роты, сидит в кресле-качалке перед окном и, как в телевизор, смотрит на обстрел. Рядом стоит второе кресло, пустое. Я минут 10 жду. Ничего не происходит, снайпера не стреляют, Юрка все так же живой сидит перед окном, курит.
Подхожу, сажусь во второе кресло, прикуриваю. Сидим, покачиваемся, смотрим на обстрел. Как в кинозале, только попкорна не хватает.
В городе творится что-то невообразимое. Города нет, видны лишь дорога и первая линия домов частного сектора. Дальше – разрывы, грохот, ад. Все застлано дымом. Снаряды ложатся метрах в ста от наших позиций, осколки веером летят к нам.
В воздухе крутятся балки потолочных перекрытий, крыши, стены, доски.
Обстрел настолько силен, что различить отдельные разрывы невозможно, все слилось в сплошную какофонию. Такого я не видел ни до, ни после.
С одной стороны это, конечно, хорошо – пускай артиллерия раздолбит там все к чертовой матери, а мы войдем в город посвистывая, налегке и с сигареткой в зубах, лениво попинывая бородатые трупы. Но с другой стороны – если там не останется ни одной целой крыши, то где мы будем сегодня спать?
Из штаба зовут Юрку, потом меня.
Я выхожу, командир 8-й роты велит мне взять рацию и идти с ним радистом. Смотрю на начштаба – я его персональный радист и должен быть всегда под рукой. Тот кивает – иди, мол, без тебя разберемся.
В этот момент зампотех, сидящий около заложенного кирпичом окна, оборачивается и говорит, что пошел пятьсот шестой.
506-й полк идет первым эшелоном, мы – вторым. За нами – вэвэшники, проводят окончательную зачистку.
Все подходим к зампотеху, смотрим в бойницу.
Ожидаю увидеть что-то эпохальное, тысячи солдат, бегущих с яростными лицами, как в кино: “За Сталина! За Родину!”, но на деле все просто, буднично.
На насыпи одинокой цепочкой лежит батальон. Людей совсем немного, человек сто, они лежат, ожидая переноса обстрела вглубь города, чтобы подняться и пойти туда, за разрывами. Обстрел переносят, солдаты поднимаются. Как при замедленной съемке, бегут через насыпь и один за одним исчезают на той стороне. Бегут тяжело, приземисто, каждый тащит на себе по 2 пуда груза – патроны, гранаты, гранатометы, станины, ленты, пулеметы, “мухи”, “шмели”. “Ура” никто не кричит, бегут обыденно, устало, молча, с равнодушием притерпевшегося солдата привычно отрывая свое тело от земли и бросая его в летящий металл, уже зная, что не все они будут живы, и все же поднимаясь в атаку.
Зампотех опять показывает пальцем за окно и смеется. Ему смешно смотреть, как парнишка, нагруженный железом, неуклюже карабкается по насыпи, сгорбленный АГСом. Спрятанный за кирпичной стеной зампотех от души хохочет. Во мне моментально вспыхивает ярость: “Сука, это же твои солдаты! Они же на смерть идут, а ты тут ржешь над ними, падла!”.

Я смотрю на маленькие беззащитные фигурки, и мне вдруг становится страшно. До дрожи в коленях. Страшно за них, за человеческую жизнь вообще. Нельзя смотреть, как пехотные шеренги поднимаются в атаку, и самому оставаться на месте. От этого можно сойти с ума. Там, за насыпью, все наравне, все солдаты, у всех равные шансы, и кому жить, а кому умирать, решает судьба. Здесь же, у них за спиной, я могу только до побеления сжать кулаки и твердить как заведенный: “Парни, вы только не умирайте! Вы, блин, только умереть не вздумайте, парни!”.
Через 20 минут 506-й возвращается. Артиллерия не сделала своего дела, огонь чехов за насыпью слишком плотный, и пехота не может взять дома. Их командир отводит роты назад.
Маленькие фигурки снова перебегают дорогу, снова залегают вдоль насыпи.
Двенадцать. Обстрел во второй раз переносится вглубь, во второй раз пехота поднимается в атаку, исчезает за насыпью. Теперь вроде успешно.
Бегу в восьмую роту, которая кучкуется взводами около забора, покуривает в ожидании. Нахожу ротного. Тот повторяет командирам взводов задачу. Те кивают. Все уставшие.
Приказ по рации – выдвигаемся.
Идем со вторым взводом. Держимся всемером – ротный, Юрка, я, пулеметчик Михалыч, Аркаша-снайпер, Денис и Пашка. Взвод собирается у пролома в заборе, готовый хлынуть туда по приказу.
Пошли!
Вбегаем в пролом, метров сто до моста пробегаем без проблем – мертвая зона, нас не видно. У моста кучкуемся. Около опоры, на насыпи, – снайперское гнездо, ямка, выложенная мешками с песком.
Место идеальное: сам в тени, а обзор – лучше некуда. Михалыч дает туда очередь, сплевывает:
– Вот он, сука, где сидел. Житья от него не было, так достал, гад! Я в него цинков 5, наверно, выпустил, да все никак выковырять не мог. Жаль, ушел, сволочь бородатая.

Сразу за мостом – длинная прямая улица. Там, метрах в 400 от нас, – 56-й и чехи. Что там творится, сам черт не поймет.
По улице не пройдешь – трассеры летят вдоль домов, тыкаются в заборы, стайками пошуркивают под мостом, осыпая штукатуркой.
– Вперед, вперед, пошли! – Это взводный.
Небольшой арык, сразу за ним – первая линия домов частного сектора.
Занять ее – наша задача на сегодня.
Самое паскудное место слева, где первый взвод. Там огромный пустырь, в глубине которого школа.
Справа, где третий взвод, самое удачное место – за спиной насыпь, справа насыпь, дальше – седьмая рота. Ротный запрашивает ситуацию во взводах.
Лихач, командир первого взвода, отвечает, что у него хреново – до школы метров триста, в школе чехи. Он сам сидит в канаве вдоль дороги, вылезти не может, чехи бьют на любое шевеление.
Третий взводный отвечает, что у него все тихо, дома пусты, можно хоть сейчас заходить. Пионер, взвод разведки, не отвечает. Я вызываю его персонально. Наконец Пионер отвечает в том смысле, что мы достали его уже, что он понятия не имеет, где находится, но, судя по всему, где-то недалеко от Минутки, чехов тут тьма, они бродят группами, но все мимо него, 506-й остался далеко за спиной, а он сам идет дальше. Ротный, ни слова не говоря, достает карту.
Смотрим на карту. Ох, ё! До Минутки черт знает сколько, полгорода еще, и как туда попал Пионер, совершенно непонятно. Ротный берет у меня наушники, вызывает Пионера, материт его и приказывает возвращаться.
Тем временем мы высылаем разведку – Михалыча и Юрку, выжидаем. Минут через 10 разведка возвращается – у нас тоже все тихо.
По тонкой доске, прогибающейся под нашими шагами, переходим арык.
За ним – заборы. Взвод тянется цепочкой к ближайшей дырке. Первым идет Малаханов, долговязый зачуханный тормозок, вечно теряющий свой автомат и потому постоянно пропадающий в особом отделе, где ему шьют дело о продаже оружия.
Он подходит к дырке, с ходу отбрасывает ногой заслоняющий ее лист шифера и подрывается на растяжке. Бросаемся к нему. Малаханов стоит, вытирая забрызганное грязью лицо, недоуменно хлопает глазами. Куда ранило? Не знает. Осматриваем его с ног до головы. Ни одной дырочки, ни одной царапинки. Не верим себе, осматриваем еще раз – нет, точно цел. В рубашке родился парень. Видимо, Бог и вправду хранит детей и дураков. В том, что Малаханов дурак, никто не сомневается – так бездумно пихать ногой всякую ерунду может только полный кретин.
Малаханов стоит, хлопает глазами. По-моему, он так и не понял, что произошло.
Материм его, он кивает, поворачивается, пролезает в дырку и немедленно подрывается на второй растяжке. Дым скрывает его тело, слоями вытекает из пролома. Черт! Ну бывает же такое! Обидно…
Когда дым рассеивается, у нас отваливаются челюсти: Малаханов стоит все в той же позе, протирает лицо, глаза его по-прежнему недоуменно хлопают. На правой ладони, в мясистой части большого пальца, рваная рана – осколок прошел по касательной, несильно разорвал мясо и… И все! Больше ни одной царапины.
Молча перевязываем его. Первым из ступора выходит взводный. Он высыпает на Малаханова ворох матюгов, отбирает у него автомат и посылает его к черту, в тыл, в санчасть, в госпиталь, в особый отдел
– куда угодно, только чтобы больше этого полудурка здесь и духу не было! Не желает он его матери похоронку писать!
Аккуратно пролазим во двор. Растяжек больше нет, все снял собой Малаханов.
Во дворе яблоневый сад, сарай и дом. Странно, шесть часов подряд тут такое молотилово стояло, а дом совершенно целый, даже стекла в некоторых окнах остались. Да, сегодня будем спать как люди – в тепле и на кроватях.
Ротный говорит, что КП (командный пункт) будет здесь. Нам же приказывает прочесать остальные дома, так, для порядка, ясно, что они тоже пусты.
Только отходим на несколько шагов, как по дворам со сволочным таким посвистом начинают шлепаться мины.
Рассыпаемся по канавкам. Я вызываю комбата, говорю, что нас накрывает минометка, пускай прекратят огонь. Комбат отвечает, что наша минометка вроде как и не стреляет. Ору ему, что стреляет, причем хреново – мины прямо на нас сыплются. Тут до него доходит, он посылает меня на хрен, говорит, что наша минометка не стреляет, а то, что у нас там мины падают, – это чехи.
Тьфу ты, черт, и правда чехи. Мне становится немного стыдно за свое паникерство.
Чехи нас, кажется, не видят, бьют наугад – мины шлепаются с большим разлетом. Придя в себя, расползаемся по соседним дворам, начинаем шуровать по подвалам и кладовкам, осматривать дома.
Мне достается коттедж через улицу. Идти не хочется, но надо.
Пригнувшись, в один прием перебегаю улицу, влетаю в огороженный высоким каменным забором двор.
Двор большой, богатый. Слева темнеет вход в подвал, справа еще одна стена, разделяющая двор напополам.
За стеной кто-то есть – слышу, как шурует во дворе, переставляет какое-то стекло. Достаю из кармана гранату, разгибаю усики, приготовившись кинуть ее за стену. Кто там? Свои. Кто-то из взвода Лихача мародерничает варенье. Надо бы и мне проверить подвал, поживиться витаминами.
В подвале масса всевозможных склянок. Варенье дынное, виноградное, ореховое, арбузное, алычовое и черт его знает какое еще. Кроме того, есть трехлитровая банка меда и четыре десятилитровых баллона с соленьями. Жрачка, в общем. Оч хор.
Только выхожу из подвала, как над головой знакомый короткий свист.
Мина! Лечу лицом в землю, хотя понимаю, что ничего уже не успею сделать, что меня убило, я уже мертвый. Быстро упасть не так-то просто, от страха тело стало пустым и легким. Мина ударяется о землю раньше меня (“Вот оно! Не успел! Сейчас осколки по ногам, в живот…”), коротко резко разрывается, по ушам сильно ударяет взрывной волной и… Ничего. Ни осколков, ни сыплющейся земли, ни дыма. Хотя взорвалось во дворе, это точно. Поднимаю голову, осматриваюсь. Ага, вот в чем дело – мина упала в 2 - 3 метрах от меня, но – за разделяющей двор стеной. Повезло.
Выхожу на улицу, иду в другую половину двора к тому парню, что был за стеной, – надо проверить, как он там. Его уже выводят. Свитер на лопатке разорван, сквозь бинты полосой от плеча к позвоночнику просачивается кровь. Лицо бледное, слабое, видно, что ему плохо – ранило серьезно. Вызываю мотолыгу эвакуировать “трехсотого”. Через пару минут она приходит.
Смотрю, как его сажают в машину, и вдруг ловлю себя на мысли, что зря она не взорвалась в моей половине двора – в госпиталь к медсестрам и чистым простыням поехал бы я. Впрочем, мысль эта мимолетная, секундная, она сразу же проходит.
Дома уже все в сборе. Работа кипит: парни выкладывают кирпичом бойницы, завешивают плащ-палатками окна, разжигают печку, тащат на стол мародерку.
Когда все дела сделаны, садимся ужинать. Помидорчики-огурчики, мед, различные варенья, хлеб, тушенка, гречка, масло, чай. Удивительное богатство.
От вида еды сводит желудок – последний раз ели утром, с тех пор во рту не было и росинки, а время-то уже к вечеру, смеркается. Усиленно наваливаемся на жрачку, только ложки мелькают.
В самый разгар ужина в комнату заходит Лихач. Останавливается в дверях, смотрит, как мы едим. Глаза какие-то странные, чумные. Потом говорит хрипло: “Меня ранило”. Хотим его перевязать, но он говорит, что не надо, перевязали уже. Ранило его еще во взводе, в ногу осколком, но в госпиталь он не пойдет – взвод оставить не на кого.
Ротный велит ему сходить в санчасть, записать ранение. Лихач отвечает, что как раз оттуда, еще с минуту стоит молча, потом докладывает, что у него все в порядке, поворачивается и выходит.
Странный он какой-то, контузило вдобавок, что ли? Хотя, если в ляжку железом зарядит, еще и не таким странным станешь.
Когда он уходит, опять наваливаемся на еду с прежней скоростью. Вшестером под чай съедаем 3 литра меда.
Пока едим, на улице становится совсем темно. Распределяем фишки на ночь. Мне выпадает стоять с Юркой, с часу до четырех. Самое неудобное время.
…Михалыч только-только касается моего плеча, как я просыпаюсь. Без десяти час. Бужу Юрку.
Фишка у нас находится в сенях, или как там у них по-чеченски. Окна наглухо заложены кирпичом, лишь в двух оставлены небольшие бойницы.
В них пулеметы, перед каждым – дорогое модное кресло с прикроватным столиком из карельской березы, на столиках стоят коробки с лентами.
Молодцы ребята, здорово здесь все оборудовали, на такой фишке можно и по 6 часов сидеть.
Садимся в кресла, ноги кидаем на подоконники, одну руку на приклад пулемета, в другой сигарета – курим. Прямо как фрицы в кино про войну. Только губной гармошки не хватает. Прикалываемся по этому поводу: “Я, я, натюрлих”. Наигравшись, тушим сигареты, осматриваемся уже по-настоящему.
Снаружи все гораздо хуже, чем внутри. Мы заперты в тридцатиметровом пространстве двора – слева забор, справа сады, прямо перед нами соседний дом. В общем, подходи в полный рост и расстреливай нас как угодно, обзора никакого. Лишь левее в открытую створку ворот виден кусок улицы и окно дома на противоположной стороне.
По уму фишку надо было выставлять в том доме, который перед нами.
Если один пулемет оставить здесь, а второй перенести туда, ни одна сволочь не проскочит. Говорю об этом Юрке. Юрка глядит на дом, на те метры, что отделяют его от нас, на пулеметы, примеривается и неожиданно говорит, что фишка выбрана просто отлично. Я с недоумением смотрю на него. В его лице отчетливо читается боязнь, видно, что он не испытывает ни малейшего желания пробираться ночью в тот дом, полтора часа сидеть там одному отрезанным от всего взвода, а потом ползти назад. К тому же, если начнется заварушка, вернуться он уже не сможет: 30 метров под огнем – это очень много, придется отстреливаться в одиночку, вызывая весь огонь на себя.
Юрка понимает, что я почувствовал его боязнь, переводит разговор: мол, придется сидеть на голом полу, в холоде, а здесь такие мягкие, удобные кресла, обзор более-менее сносный, да и ребята рядом, в общем, соваться туда незачем.
Что ж, значит, остаемся на этой неумной, зато комфортабельной фишке. Один я тоже туда не полезу.
Со стороны чехов прилетает строчка трассеров. Беру ночник и выхожу на улицу. В ночнике все непривычно зеленое, но видно достаточно отчетливо. Вот дом на той стороне, ветки яблонь шевелятся от ветра, и кажется, что в окне кто-то есть. Но это просто обман зрения, все чисто. Вот наш БТР с третьего взвода. Горячий мотор нагрел корпус, и его видно вплоть до клепок на броне. Водила крутится вокруг машины, что-то ремонтирует. До него метров 150, но при такой видимости я легко смог бы попасть ему в ухо. От этой мысли мне становится неуютно, я приседаю за стену. Оставшееся время сидим с Юркой молча, слушаем темноту, “палим фишку”.
Наконец нашему ночному бдению подходит конец. Без десяти четыре бужу Дениса с Пашкой. Они приходят заспанные, молча сменяют нас, не открывая глаз, тяжело плюхаются в кресла. По-моему, они заснут, как только мы закроем за собой дверь.
Смотрю на Дениса с Пашкой и думаю, что надо бы их растолкать, потрепаться с ними минут 10, пускай проснутся. Но передумываю – время сна слишком драгоценно, чтобы тратить его на болтовню. Да черт с ними, в конце-то концов! Все равно в случае чего их первыми зарежут, может, хоть крикнуть успеют…
Промозглое туманное утро встречает тишиной. Сад, яблони, туман… У меня на даче бывает точно так же, если в октябре проснуться пораньше, когда природа еще не отошла от ночного холода и лужи покрыты хрустящим льдом. Тогда тоже можно застать такую вот стылую тишину, и пахнет так же – прелыми листьями, утром и осенью.
Пользуясь случайной передышкой, решаем помыться. Выносим из дома тазики, кипятим воду. Долго фыркаем по очереди – двое моются, двое кипятят, двое стоят рядом с автоматами. Моемся быстро, скоро опять вперед, а время восьмой час уже.
Так и есть, позавтракать не успеваем, приходит приказ приготовиться к выдвижению. Ротный приказывает вызвать командиров взводов к нам на КП. Вызываю Лихача и Пионера. С третьим взводом связи нет. Ротный посылает туда – узнать, в чем дело.
КП третьего взвода находится в особняке через две улицы. Сую в “разгрузку” пяток гранат, 6 магазинов, пачек десять патронов и запасной аккумулятор, на случай, если у них села рация. Попрыгав, подтягиваю ремень, поправляю “разгрузку”, подергиваю плечами. Ничего, удобно. Не звенит.
До первой улицы иду садами, автомат наготове – мало ли какая бородатая дрянь с вечера засела в подвалах и караулит одинокого бойца вроде меня.
Перелезаю поленницу за сараем и спрыгиваю в соседний двор. Под навесом стоит “девятка”. Подхожу к машине. Свеженькая она только снаружи, внутри полный раздрай, ни завести, ни поживиться чем-нибудь. Но дом хороший, неразграбленный вроде, надо будет на обратном пути провести зачистку на предмет одеял, носков, перчаток и прочей теплой мелочи, скрашивающей суровый солдатский быт.
Осторожно выглядываю из ворот. Одним глазом смотрю на улицу, другим ухом слушаю в глубине двора. И там и там тихо. Хочу перебежать, но не могу заставить себя выйти на открытое пространство. После сегодняшнего утреннего мира сделать это оказывается намного тяжелее, чем вчера, когда мы весь день провели под осколками. За это утро без войны я успел отвыкнуть от постоянной готовности к смерти, расслабился, и снова нырять в нее с головой ужас как не хочется.
Наконец решаюсь. Набираю полные легкие воздуха, резко выдыхаю и, как сайгак, выбегаю в распахнутые ворота.
Улица оказывается очень большой, просто огромной, как континент, и на ее хорошо просматриваемой гладкой поверхности, где нет ни одной кочки, я медленно ползу, как слизняк. В оптику с большого расстояния, наверное, это так и выглядит – маленький медленный слизняк, пытающийся уйти от выстрела посередине огромной улицы.
Влетаю в ворота на той стороне. За спиной тихо, никто не стреляет. Прозевали.
От испуга поднимается настроение, начинаю насвистывать Шаинского:
“Идет солдат по городу, по незнакомой улице…” От несоответствия песни и реальности становится совсем весело, начинаю тихо смеяться сам с собою. Со стороны я сейчас выгляжу как полный псих, наверное.
Заливаюсь гоготом уже в полный рост. Вот дурак, а?
Вторую улицу перебегаю гораздо спокойнее – со страхом мы сегодня уже поздоровались, день вошел в свою обычную колею, и волноваться не из-за чего.
Особняк третьего взвода виден издалека – трехэтажный кирпичный дом.
Весь взвод во дворе. Замечаю знакомых – Женьку, Барабана, еще парней. Радуюсь, что с ними все в порядке, давненько не виделись.
Когда подхожу ближе, замечаю, что лица у пацанов хмурые, озлобленные, все взвинчены. Что-то произошло. Что-то паскудное.
Подхожу к Женьке, спрашиваю, в чем дело. Он сидит на перевернутом ведре, ест из банки вишневое варенье. Не говоря ни слова, протягивает ложку. Молча треплем варенье. Когда банка пустеет,
Женька облизывает ложку, закуривает и говорит: “Яковлева нашли”.
Яковлев пропал 2 дня назад. Он ушел на мародерку и не вернулся.
Его никто не искал, посчитали, что он чухнул домой, как и все самоходы до него. Списали на боевые и замяли это дело.
Обнаружили Яковлева омоновцы, зачищавшие сегодня ночью первую линию.
В подвале. Яковлев лежал на тюфяке, разутый, раздетый по пояс. Чехи вспороли ему живот от бока до бока, потом, как из консервной банки, достали из живого еще Яковлева кишечник, намотали ему на шею и задушили его же кишками. Обмакнув палец в его крови, коряво вывели на стене “Аллах акбар”. На ноги надели белые носки.
Я сплевываю, матерю чехов, комбата, войну, Грозный. Беру у Женьки сигарету, прикуриваю.
Сидим, курим. Говорить не хочется.
Потом я спрашиваю, почему не отвечают на вызовы. Жека говорит, что сел аккумулятор. Я меняю на их рации аккумулятор, вызываю ротного для проверки связи. Мне отвечает Юрка. Говорит, что слышит меня нормально и чтобы я возвращался, через 10 минут выдвигаемся.
Передаю приказ взводному и иду к себе. Перед улицей оборачиваюсь, смотрю на Женьку, взводного, Барабана. Барабан машет мне рукой, криво улыбается. Я машу в ответ. Потом поправляю “разгрузку”, пригибаюсь и бегу на ту сторону.
Со стороны чехов раздается одинокая очередь, потом еще одна. Им отвечают наши, завязывается перестрелка. В дело вступает минометка.
День начался.

Ночью каждый тащит свой чемодан сам

Когда ты, торчащий на балконе третьего, замечаешь зеленоватое свечение в окне дома напротив, расположенном в 40 - 50 метрах, и понимаешь, что это снайпер разглядывает твою голову в упор, в организме появляются странные ощущения.
Во-первых, ты понимаешь, что ты мудак. Даже не мудак, а – МУДАК. И еще, как ни странно, успеваешь понять, что слово “МУДАК” будет последним электроимпульсом в твоем мозгу, когда его разобьет пуля.
Сейчас все это ложится в долгие слова и долго читается, и время, которое вы затратили на прочтение первого абзаца, соизмеряется с тем временем, которое ушло на то, чтобы этот первый абзац взорвался тогда в моей голове. Все это мгновенно. Тысячные доли секунды. Даже состязания бобслеистов за тринадцать сотых – танец криогенно замороженных улиток.
Невропатологам это было бы очень интересно – скорость восприятия мира на мушке. Я, пожалуй, даже соглашусь с тем, что суслик чувствует импульс охотника и успевает спрятаться в норку прежде, чем охотник решит – убивать ему суслика или нет. Юрк – и только удивленные глаза над стволом: чем же я себя выдал?
Мыслью. Импульсом. Я за эти две тысячных увидел и просек того чеха до самых кишок. Узнал его мысли, семью, предыдущую жизнь и представления о собственной смерти, его характер и раздражения.
Узнал, что ему было лет 27 – 30, что у него короткая, аккуратно постриженная борода, чистая повязка на голове, умные глаза. Он был поджар и одет в спортивный костюм. И это был не наемник – он приехал в Чечню из России специально, чтобы воевать за независимость своей родины. Идейный мужик, короче.
Через две тысячных – это мгновенно, сразу, но про мудака я все же успел понять и чеха успел увидеть тоже, хотя это даже не отразилось в моих зрачках – импульс от мозга до глаз еще не дошел, он еще по дороге, и если в этот момент кто-то наблюдал бы меня со стороны, глядя мне прямо в глаза, он так и не узнал бы, что я понял все!
Так вот, самое удивительное, что этих двух тысячных хватает еще на одну мысль: “Не выстрелил”. И в башке тут же начинается вторая стадия: что-то лопается – мозги, наверное – и кипяток мгновенно обдает тебя жаром, течет из ушей по плечам и спине в сапоги. Звон в голове и кровь в глазах, давление такое, что перепонки надуваются пузырями и торчат из ушей. Все красное. Это как раз тот внезапный страх, когда ты не цепенеешь от ледяного ужаса, как под минометным обстрелом, а наоборот – кровь вскипает от адреналина и бешенство застилает глаза: заорать, саперную лопатку наперевес и вперед – рубить головы! Ты готов и можешь свернуть горы, опрокинуть дом плечом, порвать двести чертей и разломать напополам планету!
Все это я прочувствовал, понял и узнал за то короткое время, пока глаза мои даже не закончили еще движение вправо вниз, куда я собирался посмотреть.
Что бы вы сделали в такой ситуации?
Что сделал я? Я нагнулся еще ниже, чем собирался, – почти перегнулся через балкон, – и посмотрел туда, куда хотел посмотреть – вправо вниз. И не просто посмотрел, а вглядываясь и вслушиваясь. Пожалуй, даже слишком демонстративно и нагло – сейчас я это понимаю. Но тогда я не слетел мешком с этого балкона, как висел – пробитой башкой вниз.
Не заметив ничего подозрительного (точнее, сделав вид, что “не заметив ничего подозрительного”), я втянулся обратно на балкон, тихо-тихо потопал ногами для сугреву, пару раз крутнул торсом, а потом вдруг достал сигарету и закурил.
Это было неожиданно даже для меня самого. Но сработало. Он не выстрелил. Он не просек, что я просек его. А у меня появился плюс в том, что он считает меня за полного придурка.
Закурил я, конечно, не на виду у всей Чечни, не переигрывая, а так, как курит часовой, когда запалиться никак нельзя, но терпеть уже сил нету, да и возможность вроде позволяет – в рукав, накрывшись полой бушлата.
Сигарета дала мне возможность присесть за стенку балкона – вроде как спрятался подымить. Уйти я все равно не мог – он должен был видеть свечение затяжек. Но подумать пару минут – вполне.
Итак, что мы имеем? Балкон, меня на балконе, снайпера в доме напротив, мое знание о нем и его незнание о моем знании, и если я сейчас встану из-за стеночки и продолжу наблюдать, как ни в чем не бывало, он не будет стрелять еще как минимум 55 минут.
Почему 55? Расклад простой. Чехи всегда приходят после темноты, часов в 11 - 12. Это мы уже знаем точно, это их тактика – после сумерек группы занимают первые дома от наших позиций, всю ночь наблюдают, а с рассветом дают один-два залпа из гранатометов и уходят. Сейчас – 3 ночи. Значит, сидят они там уже часа 3 - 4. Соответственно, знают всю нашу смену фишки – 12, 2, 4 и 6. Я зашел на фишку в два, значит, смена у меня в 4. Следовательно, уйти с балкона я могу только в 3-55, чтобы разбудить Шишигина и затем снова вернуться на балкон на 10 минут до его прихода. Если я даже с тем же каменным лицом, которое мне удалось сохранить при хлещущих из башки кипящих мозгах, повернусь и уйду, ковыряя в носу и покуривая, то не дойду и до середины комнаты. Он меня снимет.
Можно, конечно, тихонечко лечь на пол и поползти – в таком случае он меня, конечно, не достанет. Но здесь в дело вступает вторая беда.
Гранатометчик. С ним – гранатометчик. Это обязательно. Потому что ходят они по двое – по трое. Поэтому, если вспышки моих затяжек на балконе прекратятся, следующий их шаг – граната в окно, где спит все мое отделение, а потом вторая граната в окно той комнаты, по которой буду ползти я. Это уж по-любому.
Здесь, пожалуй, надо сделать отступление и расписать всю диспозицию – как я оказался на этом дурацком балконе, как мы оказались в этой дурацкой квартире всеми окнами во фронт, почему наша спальня лишь завешена одеялом и светится, как Манхэттен, и почему я не могу шепотом позвать моих долбогрызов товарищей и всем потихоньку не слинять из этой квартиры на 5 этаж и не вмазать из всех стволов и из “шмеля” по окнам в доме напротив.
На ночь роте нарезали 3 одноподъездные девятиэтажки, стоящие друг за другом. Нашему отделению досталась средняя. Спереди было отделение Шепеля, сзади – Игоря, кажется. Мы вроде как оказались в тылу – спереди наши, сзади наши, справа наши, слева – улица и за ней полукилометровый пустырь, не подобраться. Поэтому квартиру выбирали не по науке, а по комфортабельности. Остановились в двухкомнатной на третьем этаже, с огромной кроватью, паркетом на растопку и уже установленной чехами паршивенькой печуркой. Завесили окна одеялами, вывели трубу, натопили. Ташкент. Красота. “Шератон Палас”.
Но с наступлением темноты отделение Шепеля почему-то снимают и перебрасывают вправо. Мы оказываемся первыми. Все окна квартиры во фронт, печка кочегарит на всю Чечню, шумели мы не таясь – спереди-то наши были, в общем: ночь, чехи, жопа. Искать другую квартиру уже поздно, надо просто сваливать наверх и сидеть всю ночь на фишке без тепла и печки.
В отделении на тот момент были постоянные терки. Оно не было единым целым, не было единым организмом. Мы с Шишигиным были вроде как вдвоем. Король еще с одним контрабасом, Славкой, тоже вдвоем.
Молодой не в счет. Вася-сапожник вообще вроде как сам по себе. В общем, говенное отделение, что там говорить. Обреченное. Отделение мудаков. Все время гавкались. Жили на ножах, ссоры вспыхивали как спички. За оружие хватались постоянно. А началось это с Короля.
“А, похрен” – это был его девиз. Пацаны, надо сменить квартиру. А, похрен… Пацаны, там чехи. А, похрен…
Пришел ротный, привел саперов. Сказал Королю дать людей. Я вызвался сам. Протянули маскхалат. Часа полтора ползали по снегу, ставили растяжки с “монками”. За несколько домов перед нами взлетела осветилка. Саперы попадали. Я остался стоять, только шагнул на всякий пожарный за дерево – вы чего, мужики, это ж наши!
“Какие наши, придурок, мы первые…” – зашипел ротный. Стало жутко. При каждой ракете тыкались мордой в снег. Стали постреливать – еще не по нам, правда. Совсем обнаглели, суки.
Эти полтора часа войны были одними из самых запомнившихся. Было действительно страшно. Сталинград. Форсирование Днепра. Образовалась какая-никакая линия фронта. Чехи – вон они, впереди. И драпать не собираются. Пока саперы еще ползают, нас вроде много, но сейчас они доставят свои “монки” и уйдут…
Когда саперы ушли и я вернулся, то отделение… лежало в кровати!
Никто попросту не захотел уходить! И как мы с Шишигиным их ни материли, никто не стронулся с места.
Вместо этого они забаррикадировали дверь, полудурки.
Тут надо сделать еще одно отступление. Днем, когда мы устанавливали печку, в окне этого чертового дома напротив показался Берия. Сказал, что в пятиэтажке перед ними ходят какие-то люди с повязками на головах. Спросил, не знаю ли я, кто такие. Я уточнил, какого цвета повязки. Белые. Отличительный признак федералов – белая повязка на рукаве. А у этих – на башке. Хрен их разберет с местными обычаями.
Царандой, наверное, гантамировцы. Берия улыбнулся как-то странно и ушел.
За Берией нужно было приглядывать – парень нормальный, но “слон” еще. Поэтому, бывает, притормаживает. Не может самостоятельно принять решения. Однажды он с такой вот улыбкой вернулся с фишки, растолкал сменщика: “Фишку запалили. Из граника вмазали. В стену легла. Иди, твоя очередь…”.
Но чего мне париться – впереди же свои. Шепель – парень шаристый, голова на плечах имеется, сам все сделает как надо. А мы вообще в тылу.
В общем, что там говорить, просрали мы чехов. Даже не то чтобы просрали – просто пока мы с саперами тыкались мордой в снег, а эти друзья судорожно закладывали дверь шкафами, они спокойненько пришли в дом напротив, сели у окошка и стали смотреть кино. Имакс-видео.
Экран высотой с 7-этажный дом.
Палить фишку в квартире оказалось невозможно – кроме двора, ничего не видно.
В итоге я и оказался на этом балконе, откуда можно было наблюдать хотя бы еще вправо-влево. А в доме напротив, в 40 - 50 метрах, сидят 2 чеха – один разглядывает меня в ночник, второй – по стволу гранатомета. Если снайпер поймет, что я его засек, он выстрелит. Если я попытаюсь уйти с балкона, он выстрелит. Если… Он выстрелит по-любому, если я сделаю что-нибудь кроме одного – не продолжу палить фишку.
Уйти мы не можем. Вмазать из “шмеля” тоже – даже если этих накроем первым выстрелом, все равно придется отходить, а кто даст гарантию, что в том доме нет второй группы? Баррикаду уже не разобрать. Начнем шуметь – выстрелят. По балкону успеет уйти один. Квартира непроходная, ни одна стена не пробита – специально выбирали, для спокойствия.
Никогда не приходилось сидеть на крючке?
“Ночью каждый тащит свой чемодан сам” – любимая поговорка ротного.
Он понимал, что если чехам вздумается давануть ночью, то роте кранты. Держать 10 домов по 5 - 6 человек в доме невозможно. Начнется у нас стрельба – и что? Рации нет, ничего в роту не передашь. Может, это мы со страху пуляем. То отделение, что за нами, ночью из квартиры не высунется – разбежится по этажам занимать оборону.
В чужой дом через пустой неприкрытый двор, где тоже поползали саперы, никто не полезет – глупо. Рота подойдет? Подойдет, конечно.
Минут через 20. Пока чехи гранатами вмажут, пока в роте сообразят, что это не мы пуляем, пока людей соберут, пока пройдут эти 200 метров… Нас уже не будет.
Начальная скорость гранаты РПГ-18 “муха” – 114 метров в секунду. Чтобы преодолеть разделяющие нас 40 метров, ей понадобится 0,3 секунды. На принятие решения стрелку нужно еще 2 - 3 секунды – такова средняя скорость реакции человека. И еще полсекунды на шевеление пальцем, нажимающим гашетку. Всего около 4 секунд.
На войне расстояние и время меняют свои значения. Человек здесь живет сантиметрами, мыслит секундами.
Двадцать минут – катастрофически долго. За это время нас можно убить триста один раз.
Ротный это знал. Но сделать ничего не мог – не он начал эту войну. И не он обеспечивал роту техникой.
“Ночью каждый тащит свой чемодан сам” – эта война была под таким девизом. Попал в жопу? Что ж. Не повезло тебе, парень. Извини, никто не придет. Потому что попросту некому. Это действительно невозможно.
В России сто шестьдесят миллионов человек, но наскрести десяток, чтобы вытащить тебя из задницы, почему-то нельзя.
Ночью каждый тащит свой чемодан сам.
Без пяти 4 поднял Шишигина. Все ему объяснил. Он принял спокойно, нормально.
Остальным похрен. Баррикаду разбирать отказались – “да это не чехи… куда идти… не выстрелят”. Королю просто влом, Славке и правда похрен – в Чечню он поехал после того, как его жену и сына насмерть сбило машиной. Не в себе мужик. Ненавидит всех. Смерти не то чтобы ищет, но и терпеть не может.
Молодой не в счет. Король его задрочил так, что тот уже мало что соображает. Гниет постоянно, на одну ногу уже даже сапог не налезает – кожа слезла от колена и до стопы. Сказал ему, чтобы шел в ванную.
Он остался в кровати.
Комната для войны у нас была только одна – та самая, с балконом. Без вариантов. Воевать нельзя. Но время еще есть – часа полтора.
Решили так: идем с Шишигиным на фишку вдвоем. Он чуть посветится на балконе, чтобы чехи поняли – один по-прежнему на фишке, затем уходит в комнату. Снайпер не должен снять его первым.
Я сижу за углом – меня они видеть не должны, типа спать пошел.
“Шмель” наготове.
Первый выстрел из граника стопудово будет во вторую комнату, где спят четверо. Спите, если вам похрен… Нам-то с Шишигиным – нет.
Может, еще и выберемся из этой мышеловки, в которую сами себя же и засунули.
Расклад такой: после того как гранатометчик устраивает подъем-переворот, Шишигин должен засечь комнату, откуда он стрелял – гаденыш не сидит на месте, постоянно передвигается по дому. Ходит очень аккуратно, но иногда все же давит ногой стекло, а на таком расстоянии это слышно. Но выше 4-го этажа вроде не поднимается – чтобы уходить было быстрее. Так вот, Шишигин должен засечь, откуда он будет бить, и одновременно подавить очередями снайпера – убить, понятное дело, не получится, но задавить он его должен. Все это долго и неуклюже, конечно, и шансов мало, но по-другому никак.
Я тем временем бью из “шмеля” в гранатометчика. Этого придется завалить с первого выстрела, иначе кранты. После этого меняю Шишигина на подавлении снайпера, он бросается разбирать баррикаду и уходим.
Но первым должен выстрелить чех и именно в ту комнату, где спят четверо. Иначе все не имеет смысла.
В 5-20, чуть раньше, чем мы ожидали, Шишигин услышал 2 коротких свиста. Свистел снайпер. Гранатометчик спустился к нему, и они ушли. Больше групп в доме не оказалось.
Часов в 7, когда совсем рассвело, мы пошли туда.
Снайпер все время сидел в одной комнате на табуретке. Гранатометчик наверх тоже не ушел, был на кухне – соседнее окно.
На полу кухни валялась взведенная “муха”. Он стрелял. Он стрелял, просто “муха” не сработала.
“Муху” эту взяли с собой – я хотел разбить ее об башку Короля. И еще прихватили печку – на кухне оказалась совершенно нормальная солдатская буржуйка. Обратно пришлось лезть через балкон, и когда мы уже спускались по лестнице в подъезде, сработала одна из сигналок, поставленных саперами. Оказалось, что пятиэтажка, торцом стоящая за этим домом, была битком набита людьми с белыми повязками на головах.
Это нам уже ротный потом рассказал. Они засекли нас, когда мы перелезали по балкону, и захотели взять двух русских придурков живыми. Но сработала сигналка, и мы свалили. Печку и “муху” так и не бросили – неслись с ними как сайгаки через весь двор.
В нашем доме долго ржали как безумные. Сидели в обнимку с этой печкой и гоготали. Потом пошли и насрали две огроменные кучи.
Из этого отделения я ушел. Шишигин тоже. Тем же утром он пошел к ротному, сказал, что посылает все на хрен и пусть его переводят куда хотят, но в отделении Короля он больше не останется. Ротный вернул его на родную “шишигу”: Шишигин – это не фамилия, кликуха. Я встречал его потом еще несколько раз.
Молодой загнил окончательно. Последний раз я видел его, когда он ковылял по снегу в своей тапочке в санбат – Король пинками уже погнал его к медикам – а гной по ноге стекал сгустками. В роту он больше не вернулся.
Короля перевели на бортовой “ЗИЛ”, от ненавистной ему должности “комода” он все же избавился. Я с трудом переносил его, когда встречал. Все вспоминалось, как он привязал гранату к кошке и выкинул ее в окно: “Задолбала мяукать, сука…”.
Что со Славкой, не помню. Когда мы виделись, об этой ночи не разговаривали.
Все равно они нас убили. Просто “муха” не сработала.

РУССКИЙ

Из подъезда навстречу выходят двое. Русские. Старуха и дед с кривой ногой.
– Ребята! – кричит дед и падает на колени. Кривая нога ему мешает.
Я не знаю как передать его дальнейшие движения: идет на коленях, ползет, волочится по снегу – в общем, перебирается в нашу сторону, вытянув вперед руки, и не переставая кричит:
– Ребята! Русские! Родные! Пришли! Ребята!
Больше дед ничего сказать не может. Подползает к нам и начинает всех подряд обнимать за ноги, тыкается в штанины лицом, словно собачка или ребенок, который нашел своих родителей.
– Ребята! Пришли, миленькие! Пришли, родимые! Ребята! Не уходите больше! Не уходите! Ребята!
Старуха тоже плачет, она целует всех по очереди, ее слезы холодят кожу.
– Ребята! – кричит дед. – Они каждую ночь приходили! 7 раз выводили меня расстреливать! Они меня пытали! Ребята, не уходите!
Дед ломается в крике напополам, падает в снег и рыдает. Он в полной невменяемости. Это сложно описать, если сам не видел. Человек годами – годами! – жил в постоянном ужасе. В тотальном ожидании расстрела.
В пытках. И теперь все эти годы выплескиваются из него одномоментно.
Концентрация безумия войны.
От меня опять уплывает ощущение реальности. Не может этого быть со мной, москвичом, бакалавром юриспруденции, в европейской стране 21 века. Это кино такое. Хроника Великой Отечественной. Освобождение Освенцима. Хатынь.
Но это не со мной. Не здесь. И не сейчас.
Похоже, все испытывают примерно то же самое. Никто не говорит ни слова. Никто не наклоняется и не поднимает деда. Мы тупо стоим и смотрим, как он кричит под ногами и цепляется за штанины. Это не человек – сгусток страха и истерии.
В такие секунды очень остро осознаешь свою собственную… уязвимость, что ли. В общем, понимаешь, что ты не центр Вселенной. То есть ты это понимал и раньше, а теперь ты это ощущаешь. Ощущаешь каждым атомом своего мочевого пузыря. Превратить в животное можно любого, вопрос лишь времени и желания, и ты, оказывается, ни хрена не исключение. Калибр пять сорок пять – это так слабо. Ни в коем случае не попадать в плен.
– Ребята! Русские! Родные! Не уходите больше!
– Мы не уйдем, отец, – говорит Игорь. Он берет его за плечи и пытается поднять, но старик уже не может стоять. У него больше нет сил – не физических, моральных. Человек ушел из его тела, а на его место пришел инстинкт: увидел людей – стань меньше, не вздумай стоять прямо.
– Не отец я вам, ребята! – кричит он. – Мне 27 лет всего!

Двадцать семь!
Этому деду 27 лет…
Мы остаемся с ним недолго, всего несколько минут. Он рассказывает, что выжил только потому, что большим осколком раздробило колено, оно срослось криво и он почти перестал ходить самостоятельно. Поэтому боевики не брали его, как мусор, на рытье траншей и не расстреляли.
Старуха – его мать. Хотя выглядят они почти одинаково. Что едят и чем живут вообще, он и сам не знает.
Самое паскудное, что с нашим приходом в жизни этого человека не изменится ничего. Мы сейчас уйдем. И все. Солдаты в ста метрах справа, в ста метрах слева, в ста метрах спереди и в ста метрах сзади, но его подвал все равно принадлежит бородатым отморозкам. Наш взвод обозначает линию фронта только в его голове, и тыла как не было, так и нет. И этой ночью они опять придут, наверное.
Не знаю, что с ним стало. Выжил он, или его добили. И если выжил, то сколько прожил после нас.
Мне кажется, что все равно – недолго.

ИГОРЬ

Когда мы познакомились, было раннее-раннее невыспавшееся зимнее утро. Под ногами хрустел снег, резкий морозный воздух коробил ноздри, яркие в ночи фонарные лампы резали опухшие после вчерашних проводов глаза. Я подошел к нему, услышав, как он спрашивает у прохожего дорогу к военкомату.
– В Чечню?
– Да. Ты тоже? Ну, давай тогда знакомиться, что ли, земеля. – Он протянул руку. – Игорь.

У него явно были татарские корни. Треугольное широкое лицо. Мощные скулы. Узковатые глаза. Роста выше среднего, но приземистый. Короткие ноги были очень кривые – его запросто можно было представить держащим под уздцы низкорослую монгольскую лошадь около юрты.
Глядя на него, сами собой слышались гиканье кочевых орд и запах зимней степи; чувствовался вкус свободы. Наверное, так и выглядели скифы. При этом Игорь был совершенно рыжий.
Всю дорогу, пока нас на “Газели” везли из московского военкомата в часть, Игорь без умолку тараторил, рассказывая о своей жизни, то и дело доставая из внутреннего кармана куртки фотографию дочери и к месту и не к месту показывая ее то мне, то водителю, то сопровождавшему нас офицеру: “Смотри, майор, это моя дочка!”. В небольшой сумке, которая была у него с собой, помимо всевозможного солдатского добра, оказалось еще и несколько чекушек, которые он одну за одной извлекал на свет божий, постоянно приговаривая при этом: “Ну, что, пехота, выпьем?”.
В Чечне мы виделись урывками. Он попал в 9-ю роту, меня же начальник штаба взял к себе связистом, и я мотался с ним по батальону. Но когда мы приезжали в “девятку”, я всегда искал зему.
Нас, москвичей, в полку вообще было трое, и Игореха значил для меня очень много.
По-настоящему нам довелось встретиться лишь под Алхан-Юртом, куда нас в спешном порядке перебросили на помощь вэвэшникам, заблокировавшим боевиков.
Мы сидели под дождем в болоте, без еды, без воды, продрогшие до костей, проклиная все и вся на свете. Единственной пищей был мерзлый боярышник, который рос в изобилии на этих болотных кочках, и мы паслись, как лоси, губами обрывая сладкие промороженные ягоды, чувствуя, как заполняется сосущая пустота в желудке. Мы с Игорем лежали в двух соседних ямках, которые громко именовали позициями, и, чтобы забить голод, без перерыва смолили вонючую “Приму”. И он, как и по дороге в часть, постоянно тараторил – в тему и не в тему, опять показывал фотографию дочки, материл войну, чехов и комбата, засунувшего нас в эту задницу.
А потом как-то внезапно начался обстрел со стороны соседей, и мы сначала ничего не поняли, думали, свои дурака валяют, и, стоя в полный рост, орали им, чтобы они прекратили, пока никого не ранило.
Но обстрел усилился, начали рваться гранаты, мы попадали, и я уже кричал Игорю, чтобы он отходил, а он кричал, чтобы отходил я. И когда мы вышли из-под огня и добрались до своих, нас вдруг разобрал смех. Мы сидели, привалившись спиной к плетеной изгороди, положив автоматы на колени, пили из бидона воду, сплевывали хрустевших на зубах мальков, а смех прорывался сквозь глотки, и мы никак не могли успокоиться – ржали, как безумные. Я толкал его локтем в бок и хохотал, а он смотрел на меня и хохотал тоже. И в тот момент не было для меня человека ближе и понятнее, чем Игорь.
Потом был штурм, и мы опять мотались по всему батальону. Встретились лишь в шестом микрорайоне, куда меня притащил с собой замкомбат. На следующее утро замкомбат уехал, а я плюнул на все и отпросился в пехоту. Он меня с легкостью оставил – не его связист, не его проблемы.
Недели 2 мы жили вместе. В памяти запечатлелась картина: вымерзший, разбитый двор, воронки, торчащие из земли расщепленные деревья, белеющие мясом сучья, пустые окна, “Урал” с боеприпасами и столпившиеся около него солдаты, стрельба за домами и Игорь, поставивший котелок с фасолевым супом на гусеницу бэхи… Он ел торопливо, на ходу, закидывая в себя холодное варево. Когда рота получит боеприпасы, мы должны выдвинуться.
Я его позвал. Он оторвался от котла и посмотрел на меня. Но, кажется, он меня не увидел.
Он уже тогда знал.
Игорь погиб 10 марта в горах под Шаро-Аргуном. Его взвод попал в засаду, чехи подпустили их в упор и стали расстреливать с трех сторон из крупнокалиберных пулеметов.
Один из пулеметов бил из-за кладбища, и Игорь, прячась за могилами, подобрался к нему на 15 метров и размахнулся, чтобы бросить гранату, но не успел. В него попало сразу несколько пулеметных очередей. Изуродовало так, что в бушлате мало что осталось. Выпавшая из рук граната скатилась ему под ноги, и Игорь, уже мертвый, падая, накрыл ее своим телом.
Его не могли вытащить двое суток, и кладбище в наших разговорах стало делиться на “до Игоря” и “после Игоря”.
Потом его все-таки вытащил Олег Борисов из взвода связи – обмотав за ногу солдатским ремнем и ползком волоча вниз по склону.
До сих пор не могу простить себе, что это сделал не я.

Eyes Behind the Lines: L Company Rangers in Vietnam - ГЛАЗА ЗА ЛИНИЕЙ ФРОНТА - ч.1

Eyes Behind the Lines: L Company Rangers in Vietnam, 1969
ГЛАЗА ЗА ЛИНИЕЙ ФРОНТА
Gary A. Linderer

Клоссон быстро дал поправку: "Левее 5-0, ниже 5-0. Огонь на поражение!".
Офицер управления огнем запросил дополнительное подтверждение, предупредив Клоссона, что снаряды при этом почти накроют наши позиции.
"Подтверждаю", - ответил Клоссон, "именно тут и находится враг".
Мы уткнулись лицами в грязь, вжавшись в ложбинку, служившую нашей НОП. Мы знали, что при "ниже 5-0" следующий залп ляжет прямо перед нашими Клейморами. И если уж это их не остановит, они окажутся прямо внутри нашего периметра.
Спустя несколько секунд мы услышали оглушительный свист, с которым здоровенная стальная чушка проделывала дыру в небесах. Звук подлетающих снарядов напоминал шум приближающегося поезда... в то время как мы находились в депо. Стиснув зубы так, что едва не лопнули глаза, я ждал конца…

ПРОЛОГ

Когда C-130 шлепнулся на взлетно-посадочную полосу авиабазы Фубай, что рядом с имперским городом Хюе, меня позабавила ирония момента. Лишь 7 месяцев назад другой C-130 доставил меня на ту же самую горячую, липкую полосу асфальта, расположенную на прибрежной равнине в северной части республики Вьетнам. В то время, я был зеленым 21-летним юнцом, купившимся на идею о том, что я один из лучших в Америке, отозвавшийся на зов моей страны. Я был полон мочи и уксуса, и готов порвать Дядюшку Хо вместе со всей его азиатской ордой. В попытке попасть в офицерскую школу я пошел добровольцем в воздушно-десантные войска, школу специалистов и воздушно-десантную школу: 2 года колледжа и ROTC не произвели на армию впечатления, достаточного чтобы отобрать меня кандидатом в эту программу. Однако его оказалось достаточно, чтобы послать меня за полмира для участия в годичном семинаре по выживанию в боевых условиях.
Я оказался достаточно удачлив, чтобы попасть к знаменитым "Кричащим Орлам" из 101-й воздушно-десантной дивизии и выбрал "жизнь братства", пойдя добровольцем в роту F 58-го пехотного полка (глубинной разведки).
Армия проделала отличную работу, доверху накачав нас всех колоссальными дозами самоуверенности. В Штатах, в Форте Гордон и Форте Беннинг, кадровые вояки горячо убеждали меня и моих приятелей в том, что мы действительно "самые злобные негодяи в долине". В нас выработали стойкие чувства бессмертия и корпоративного духа, заставлявшие многих из нас каждый вечер молиться, чтобы война продлилась достаточно долго, и мы успели оказаться там.
Некоторые из наших инструкторов пугали нас историями о том, насколько круты были "Чарли" и предупреждали, что нас сожрут в мгновение ока, если застигнут врасплох. Они обещали, что если мы заснем на посту, то проснемся, улыбаясь вторым ртом – от уха до уха. Мы решили, что они, похоже, несут полную чушь. В конце концов, мы десантники, и самые злобные негодяи в долине. Десантники не лажают и уж точно не спят на посту. Когда мы доберемся до Нама, мистеру Чарли придется спасать свою задницу.
Первые 7 месяцев, проведенные в стране, показали, где ложь. То, что нам говорили, не было ерундой, равно как мы не были самыми злобными негодяями в долине. В проклятой долине было полно плохих негодяев. По прибытии мы быстро обнаружили, что столь же зелены, как выданная нам жесткая, необношенная форма. Месяцы подготовки там, в Штатах, совершенно не соответствовали тому, с чем нам пришлось столкнуться в Наме.
Первые несколько недель оказались ускоренными круглосуточными курсами под названием "Как остаться в живых во враждебном окружении". Но на самом деле никакое обучение, сколь бы продолжительным оно ни было, не могло подготовить нас к испытаниям настоящего боя. Именно он был нашим главным испытанием. Но мы учились! Медленно, но верно, мы стали закаленными джунглями LRP.
Мы выработали умение действовать в неблагоприятных условиях и в ситуациях, способных уничтожить менее мужественных. Тех, кто не мог это выдержать, быстро и спокойно убирали из наших рядов и переводили в другие подразделения. В глубинной разведке не было места слабым, робким и малодушным. Со временем, наша "зелень" сошла, как выгорели на солнце наша форма и снаряжение. Густые, гористые джунгли и постоянные циклы солнце-жара, солнце-дождь, солнце-пот, солнце-пыль, из которых и состоял Вьетнам, выщелочили из нас парадный лоск.
Лазание по крутым склонам Аннамских гор со стофунтовыми рюкзаками за плечами выработало у нас выносливость. Мы учились со скрытностью пантеры красться сквозь густую растительность, обрамляющую вражеские тропы. Мы узнали, как ждать врага возле тех троп, и нанести удар со скоростью и смертоносностью кобры. Мы заключили союз с джунглями. Вскоре они стали нашим другом, укрывая и маскируя, когда мы искали наших врагов. Мы победили страх темноты, и узнали, как использовать ее, чтобы укрыться от глаз ищущих нас NVA. Мы научились игре, которую вел наш противник. Через некоторое время мы стали мастерами.
В течение многих лет наши группы по шесть человек скрытно проникали в районы сосредоточения противника, чтобы вести разведку, находить и убивать их там, где они считали себя в безопасности. В результате быстрых и смертоносных засад множество патрулей NVA остались лежать кучами падали вдоль идущих по джунглям троп. Многие курьеры NVA и политические деятели VC погибли на пути между лежащими на равнинах деревнями и отдаленными горными убежищами. Тайники с боеприпасами взрывались вместе с ничего не подозревающими солдатами NVA, пытающимися пополнить свои запасы. Базовые лагеря и базы снабжения уничтожались в ходе внезапных артиллерийских ударов и точно спланированных налетов бомбардировщиков B-52. Отряды в пунктах сбора внезапно попадали под удары Кобр-ганшипов или налеты "шустрил" из ВВС.
В NVA знали, что все эти смерти и разрушения не были результатом обычных случайностей. Кто-то был там, наблюдая за ними! Враг относился к "людям с разрисованными лицами" со страхом и ненавистью, но, в то же время, и с определенным уважением. Мы приняли их стиль войны. Они всегда предпочитали выбирать время и место, навязывая бой противнику. Члены подразделений глубинной разведки отняли у них этот выбор. Им преподали тот же деморализующий урок, который они вынудили выучить наших солдат: во Вьетнаме смерть была повсюду. От нее не существовало убежищ!
За несколько недель до того, как я достиг "бугра", середины моего двенадцатимесячного срока пребывания во Вьетнаме, северовьетнамцам удалось отыграться. Это было мое четырнадцатое задание, патрулирование в долине Руонг-Руонг в составе "тяжелой" группы из двенадцати человек.
Двумя объединенными группами командовал сержант Эл Контрерос. На закате мы высадились в заросшую слоновой травой лощину на краю густых джунглей. Во время высадки Джон Соерс сломал обе лодыжки. Не желая подставить группу под угрозу, он преуменьшил степень своих травм.
В сумерках мы выдвинулись в джунгли и нашли широкую, хорошо натоптанную тропу, идущую вдоль основания хребта. Мы проследовали вдоль нее на восток, пока не услышали в нескольких сотнях метров впереди предупредительный выстрел. Устроив L-образную засаду на повороте тропы, мы залегли в ожидании рассвета.
Всю ночь патрули противника с фонарями разыскивали нас. Они проходили не более чем в десятке футов от наших позиций. Мы не открывали огонь, не желая вступать в бой, когда в окрестностях в полной готовности находится столько солдат NVA.
На рассвете мы обнаружили, что лодыжки Соерса распухли настолько, что он не мог двигаться без посторонней помощи. Командир группы принял решение эвакуировать его, использовав нашу изначальную посадочную площадку, и послал его вниз в лощину в сопровождении еще двух LRP. Когда подобравший его медэвак улетал, мы снова услышали выстрел, раздавшийся выше по тропе от места нашей засады. Должно быть, вертолет, забравший Соерса, заставил NVA думать, что нас всех эвакуировали. Второй выстрел был, по-видимому, сигналом "все чисто" для находящихся в районе солдат NVA.
Час спустя в нашу зону поражения вошло 10 NVA, и мы взорвали Клейморы, убив 9 из них. Их пойнтмену, несмотря на ранения, удалось убежать. Обыскав трупы, мы обнаружили, что среди мертвых были 4 медсестры и майор NVA с полевой сумкой, полной карт и документов. Мы вызвали подразделение быстрого реагирования для организации охраны территории. Через час нас проинформировали, что выслать его нет возможности. Кроме того, наши вертолеты были задействованы в обеспечении десантно-штурмовой операции одной из бригад, и в течение нескольких часов их невозможно будет задействовать для нашей эвакуации.
Наше положение становилось рискованным. Мы слишком долго находились в зоне поражения, ожидая помощи, которой не будет, нарушив тем самым одно из основных правил разведки – никогда не оставаться на месте засады, не получив подкреплений. Командир группы сказал, что нам нужно немедленно уходить и попытаться найти более удобную для обороны позицию выше по склону.
Джим Венэйбл, заместитель командира нашей группы, вышел на ближайшую поляну, чтобы обозначить нашу позицию командиру роты, кружащему в вертолете управления. Пока он пытался завизировать вертолет через центральное отверстие сигнального зеркала, северовьетнамские солдаты, укрывающиеся в окружающих джунглях, открыли огонь из автоматов, тяжело ранив его в руку, шею, и грудь. Двое LRP бросились вперед и оттащили раненого пойнтмена обратно к периметру, в то время как остальная часть группы прикрывала их огнем.
30 или 40 NVA бросились на наши позиции со стороны посадочной площадки. Мы отбили атаку, убив нескольких из них. Следующие несколько часов были адом. Мы отбивали одну атаку за другой, корректируя огонь артиллерии и удары Кобр по окружившим нас NVA. У нас начали заканчиваться боеприпасы, когда командир группы приказал сжать периметр, чтобы дать средствам огневой поддержки возможность работать ближе к нам. Когда остальные члены группы начали перемещался, чтобы объединить свои позиции, в нашем тылу взорвалась большая, дистанционно управляемая мина направленного действия, послав сквозь наши порядки тысячи смертоносных осколков. Когда дым рассеялся, четверо LRP были мертвы, а остальные ранены. Только трое из нас все еще были в состоянии оборонять периметр.
В течение 2 часов мы отчаянно сражались за выживание. Кобры метались над нашим периметром, решительно пресекая попытки NVA истребить выживших. Мы запросили медэваки и с помощью пенетраторов смогли отправить троих наиболее тяжело раненых.
Когда мы совсем было собирались расстаться с жизнями, спешно сформированное подразделение быстрого реагирования, состоявшее из LRP нашей собственной роты, высадилось с вертолетов в находящуюся в ста метрах от наших позиций воронку, и пробилось к нам сквозь окружающих NVA. Мы были спасены. Позже, в хирургическом центре в Фубай, я узнал, насколько тяжелы были наши потери. Погибли командир группы, сержант Эл Контрерос, сержант Майк Райфф, специалист 4-го класса Арт Херингаузен, и мой лучший друг, специалист 4-го класса Терри Клифтон. Специалист 4-го класса Франк Суза, специалист 4-го класса Райли Кокс, специалист 4-го класса Джим Бэкон, сержант Джим Венэйбл, и специалист 4-го класса Стив Чепарны были ранены настолько тяжело, что их отправили обратно в Штаты. Для них война закончилась. Только сержант Джон Соерс, специалист четвертого класса Билли Волкэбаут, и я сам смогли, излечившись от ран, вернуться к исполнению обязанностей.
Это была тяжелая потеря для роты F, потребуется несколько месяцев, чтобы оправиться от нее. На вершине того холма я потерял лучшего друга. Эта потеря в течение многих лет будет причинять мне горе и мучения. То, что он оказался там в тот день, было моей ошибкой.
Я стал свидетелем героизма еще одного человека, достойного награждения Медалью Почета. Три раза подряд Билли Волкэбаут, будучи раненым в руки, безоружным бросался в сторону позиций NVA, чтобы достать сброшенный пенетратор, обеспечивая эвакуацию наших раненых.
Там я осознал собственную уязвимость. В тот день смерть была на моей стороне. Я принял это, заключил мир с Создателем и обратился к Нему с мольбой об избавлении. У меня даже появилась мысль добить раненых, а потом покончить с собой, если станет ясно, что нас захватят. Я не мог позволить себе или моим товарищам попасть в плен. Был ли это героизм, корысть или игра в бога? На эти вопросы у меня нет ответа.
Проведя 4 недели в Камрани, в 6-ом центре выздоравливающих, я убедил своего лечащего врача досрочно отправить меня обратно в подразделение. Я не мог маяться херней в безопасности, пока мои товарищи ходят на задания там, в 1-ом Корпусе. Жизнь REMF была не для меня! Я получил приказ отправиться для получения нового назначения на тыловую базу дивизии в Бьенхоа. Там меня запросто могли отправить в другое подразделение.
Проведя пару дней с приятелем из моего родного города на авиабазе в Камрани, я запрыгнул в C-130, летящий прямо в Фубай. Я не решился показаться в Бьенхоа, где рисковал быть отправленным в другое подразделение. Было здорово вернуться к своим. Я не собирался встречать первое Рождество, проведенное вдали от моей семьи и невесты, с незнакомцами.

16 декабря 1968

?-тонный грузовик резко затормозил перед расположением LRP. Я осторожно выбрался из кузова и подошел с пассажирской стороны поблагодарить подбросивших меня двух инженеров из 326-го. Они помахали в ответ и покатили дальше, оставив меня стоять в облаке красной пыли. Я повернулся к охраняющему вход в ротное расположение большому фанерному знаку с изображениями ленты роты F 58-го пехотного (LRP) и шеврона 101-й дивизии с "Кричащим Орлом". Под эмблемами жирными буквами было написано: "Глаза за Линией Фронта". Девиз вызвал у меня прилив гордости. Забросив сумку на плечо, я направился в сторону дежурки.
Я чувствовал себя довольно глупо с тростью в руке, но раненая правая нога все еще вызвала некоторый дискомфорт, когда я пытался опереться на нее. Возвращаясь в свое подразделение, я не мог не задаться вопросом – как оно там? Помимо того, что на моем последнем выходе мы потеряли 11 человек убитыми и ранеными, более двух дюжин "стариков" собиралось на дембель в течение следующих нескольких недель. Это было почти месяц назад, а за 30 дней может многое случиться.
Подойдя к деревянным ступенькам, ведущим под крышу дежурки, я увидел Кена Миллера, топающего по дорожке от складской палатки. Заметив меня, он завопил: "Линдерер! Ты когда тут объявился?".
Он подбежал и облапил меня, хлопая по спине. "Черт, Линдерер, как здорово, что ты вернулся, мужик!".
Я улыбнулся ему и ответил: "Чертовски здорово вернуться, Кен. Вся эта Камрань меня уже задрала".
Он подхватил мою сумку и поднялся на крыльцо вместе со мной.
"Чувак, ты не поверишь, сколько "вишенок" мы тут наполучали в последнее время. Черт, да почти все старики свалили. Теперь это совсем другое подразделение. Охеренно хорошо, что ты вернулся".
Он замешкался, казалось, лишь тут заметив мою палку. "Так, дружище, иди, доложись. А я отволоку твое дерьмо к себе в казарму – третью с конца. У нас есть несколько свободных коек. Поживешь с нами, пока не получишь назначение".
Я кивнул в знак согласия и поглядел, как он уходит. Я не мог сдержать улыбку. Не ожидал видеть его снова. Когда я был ранен, у него как раз заканчивался шестимесячный дополнительный срок. Похоже, он опять продлил его. Миллер был бесстрашным маленьким ублюдком, на которого всегда можно было положиться в трудной ситуации. Кому-то было нельзя доверять, на кого-то можно было надеяться. А на Миллера можно было ставить смело!
Зайдя в дежурку, я лицом к лицу столкнулся с "Первой рубашкой", который, увидев меня, расплылся в улыбке. "Ну-ну, блудный сын вернулся! Устал маяться херней в городе REMF?".
Он засмеялся и указал мне садиться, пока он разбирается с моими бумагами. Через минуту, он оторвался от документов и сказал: "Проклятье, парень, что за херня? Тут сказано, что тебе следует прибыть для получения назначения в Бьенхоа. Какого хрена ты тут делаешь?".
Я надеялся, что мое нарушение не будет замечено, но, похоже, от первого сержанта было сложно что-либо скрыть.
"Сэр, я могу все объяснить. Видишь ли, когда меня выписывали из центра выздоравливающих, я обратил внимание, что мне следует отправиться в Бьенхоа. Я поговорил с несколькими парнями из соседней палаты, которые уже были ранены и проходили через эту процедуру. Они рассказывали, что в половине случаев тебя направляют в другое подразделение. Я не собирался давать им шанс проделать это со мной, так что просто вскочил на борт, отправляющийся из Камрани прямо в Фубай. Черт, да погляди, сколько времени и денег я сэкономил армии!".
Когда эта идея пришла мне в голову, в ней, казалось, был смысл, но теперь я не был столь уверен в этом. Глаза первого сержанта вернулись к пачке бумаг в его руках.
"Ладно, коль уж ты тут, я уверен, никакой хрен не отправит тебя обратно в Бьенхоа. Думаю, о бумагах мы позаботимся. Что это за дерьмо с медицинскими ограничениями? У них там в 6-м центре что, коек не хватает, что они выписывают бойцов досрочно?".
"Это я тоже могу объяснить, сержант. Видишь ли, я чуть не погиб в ходе бунта на шоу USO, когда корейцы дрались с "джи-ай". Если уж мне суждено погибнуть, то, черт возьми, не от того, что меня забьют до смерти моими собственными костылями. Кроме того, сержант, ну не проводить же мне Рождество среди толпы прямоногих REMF, как по твоему?".
Он снова улыбнулся: "Линдерер, тебе бы адвокатом быть, или долбанным продавцом подержанных авто". Он швырнул мое дело в проволочную корзину на своем столе. ''Иди, ищи себе койку. У нас сейчас достаточно свободных. Мы найдем, чем тебе заняться, пока не сможешь выйти в поле. Как бы то ни было, сынок, это здорово, что ты снова с нами".
Когда я повернулся, чтобы идти, вошли наш командир роты, капитан Экланд, и его заместитель, лейтенант Уильямс. Ротный схватил меня за руку и горячо пожал ее. "А я все думал, надолго ли ты спрятался от нас в Камрани? Рад, что ты вернулся. Иди, разберись с пожитками, а потом заходи ко мне. Ты еще помнишь, как играть в бридж?".
Я кивнул и ответил: "Довольно неплохо, сэр. Рад был вернуться". Отдав честь и повернувшись кругом, я свалил за дверь.
Миллер уже ждал меня. "Веди, долбоеб, показывай, как оно тут", шепнул я, когда мы двинулись вдоль ряда бараков.
Мы прошли мимо нескольких LRP, ни одного из которых я не знал. Миллер, увидев мое озадаченное выражение, заявил: "Вот видишь, я тебе говорил. Из тех, кто был тут, когда тебя ранили в том месяце, осталась лишь пара дюжин парней. Это совсем другое подразделение. Потребуется поработать, чтобы снова привести его в чувство. Ты представляешь, меня, специалиста 4-го класса, поставили на должность взводного сержанта! Я чуть ли не единственный, кто тут всех знает. Командир все никак не пробьет в дивизии наши повышения".
Я недоуменно покачал головой: "Соерс и Волкэбаут уже вернулись?".
"Нет", - ответил он. "Соерс все еще в Кэмп Зама, в Японии, и, похоже, пробудет там до февраля, а Волкэбаут неделю назад отправился домой, в 30-дневный отпуск перед продлением. Из остальных никто не вернется. Они слишком тяжело ранены. Точно не знаю, но по слухам у Венэйбла, Кокса и Сузы все очень хреново. Так что ты вернулся первым".
Он выделил мне койку в дальнем конце казармы и помогал раскладывать барахло, когда внутрь ввалились Джон Луни, Джей-Би Билеш, Джон Мезэрос, "Бум-Бум" Эванс, Ларри Чэмберс, "Мамаша" Ракер, "Клеймор" Оуэнс, и Рей Зощак, чтобы поздравить меня с возвращением. Боже, как здорово было снова видеть этих парней. В подразделении было не так уж много ветеранов, но те, что еще остались, были достаточно хороши, чтобы составить ядро нескольких новых групп.
После того, как я разместился, мы направились в "рейнджерскую ложу" (ротный солдатский клуб), пропустить по пиву-другому. После ужина я отправился повидать капитана Экланда. Недолго думая, он предложил мне исполнять обязанности ротного писаря. Прочитав мое дело, он узнал, что я умею обращаться с пишущей машинкой. Я вежливо отказался, ответив, что хотел бы как можно скорее вернуться в группу. Похоже, он обрадовался моему ответу, и сказал, что оставит меня помогать в канцелярии, пока не заживет нога, а потом поглядит, что можно будет сделать, чтобы вернуть меня в группу. По его мнению, в ближайшее время у нас будет немного заданий – количество опытных людей в роте позволит вывести в поле не более 3 - 4 групп. Остаток декабря и часть января придется потратить на прием и обучение пополнения, способного заменить тех LRP, которых мы потеряли за прошедший месяц.
Мы поговорили о моем крайнем задании, обменявшись мнениями о случившемся. Я заметил, что он чувствовал себя в ответе за людей, которых мы потеряли. Свой первый срок во Вьетнаме наш ротный прослужил в 1965-66 годах в качестве командира взвода в 1-й Бригаде 101-й дивизии, не потеряв ни одного человека. Четверо LRP, погибшие на задании 20 ноября в Руонг-Руонг, были для него первыми потерями, и он тяжело переживал это. Я от всей души сочувствовал ему и попытался заверить, что никто не винит его в случившемся. Причиной нашего затруднительного положения в тот день стала совокупность множества факторов. Он сделал все, что можно было сделать. Нам просто выпали не те карты. То, что мы перебили более двух сотен северовьетнамцев, включая командира 5-го полка NVA, не облегчало его скорбь.
Я подумал, не рассказать ли ему о Терри Клифтоне, источнике моей собственной вины, но решил, что должен нести эту ношу сам. Когда мы закончили, я извинился и вернулся к себе в казарму. Это был долгий день, и я все еще ощущал эйфорию от возвращения в LRP.

17 декабря 1968

Свой первый полный день после возвращения в роту F я потратил на получения оружия и снаряжения взамен потерянных 20 ноября. Все пришлось собирать с нуля: полевое снаряжение, рюкзак, грузовую раму. Потом я отправился на склад боеприпасов, где взял пару бандольер с патронами для М-16 и четырнадцать пустых магазинов. Было приятно снова чувствовать себя вооруженным. Поверьте, совсем не здорово ковылять по Вьетнаму, имея для обороны лишь трость.
После завтрака я отправился в медпункт 2/17-го кавалерийского на осмотр. Медик сказал, что, похоже, рана в моем левом бедре хорошо дренировалась, но его беспокоит возможность формирования нарыва после того, как рана зарастет. Он решил удалить пластиковый дренаж и тампонировать рану, чтобы она могла зарасти на всю глубину. О, это-то я и хотел услышать. Я еще помнил резкую боль в правом бедре, когда медики обрабатывали ту рану.

18 декабря 1968

Некоторое время я провел в канцелярии, печатая ежедневный отчет. Тим Лонг, ротный писарь, оживился от того, что теперь ему было с кем развеять скуку. Я достаточно быстро понял, что времени, необходимому для избавления от остатков медицинских ограничений, можно найти гораздо лучшее применение. Там, в Камрани, доктор сказал мне, что полное выздоровление займет 2 - 3 месяца.
Зашедший ротный сказал, чтобы я не планировал ничего на вечер. Ему никак не удавалось собрать четверку для бриджа – Соерса, Сузы и меня не было уже месяц, а Шварц отправился в школу Рекондо в Нячанге. Билл Марси, один из тех свежеиспеченных сержантов, немного играл в бридж. С лейтенантом Уильямсом, ротным и мной получалась четверка. Я ответил, что буду счастлив принять участие в игре, если он сможет найти мне задачу, хоть немного более привлекательную, нежели забивание до смерти ремингтоновской пишущей машинки. Капитан пообещал посмотреть, что можно будет сделать. Мы с Марси 4 раза подряд продули офицерскому корпусу роты F, но опустошенная по ходу дела бутылка виски Dewar's несколько смягчила горечь поражения.

19 декабря 1968

Ротный вызвал меня в дежурку и сказал, что, если я это потяну, он дал бы мне полетать "беллименом" (bellyman находится в десантном отсеке вертолета. Его задачами являются обеспечение взаимодействия между экипажем вертолета и находящейся на борту группой LRP, помощь им в высадке и посадке на борт, закрепление и использование веревочных лестниц и седел Макгвайра, забота об оружии и снаряжении раненых, оказание им первой помощи при перелете на базу, помощь экипажу в обороне в случае падения вертолета и т.п. Эта внештатная должность обычно существовала во всех подразделениях LRP и исполнялась оперативными и взводными сержантами, NCO, имеющими медицинскую подготовку, или другими командирами среднего звена) на предстоящих предварительных облетах и высадках групп. Кроме того, я могу отправиться в этом качестве на его следующую охотничью вылазку в долину Ашау. Капитан Экланд иногда искал себе дополнительных впечатлений, отправляясь на "лоче" или, когда имелась такая возможность, на Хьюи-слике, поглядеть, кого можно шугануть в долине. Время от времени он натыкался на укрытые под деревьями стоянки грузовиков NVA или группы укрытий, и обстреливал их. Если поблизости оказывалась "розовая команда" (Pink Team – подразделение воздушной кавалерии, состоящее из легкого вертолета-разведчика ("лоча") и нескольких Кобр в качестве ударной силы. Позывной команды получался из смешения позывных "лоча" ("белый" – white) и Кобр ("красный" – red)) кавалеристов, то вскоре он получал пару Кобр, разносящих всю округу 40-мм гранатометами и ракетами. Это было отличное развлечение, вдобавок весьма эффективное. Такие полеты дали бы мне шанс вновь почувствовать себя полезным и, глядишь, набрать часы налета, необходимые для получения летной медали ВВС США.

20 декабря 1968

Капитан Экланд отобрал меня для представления на комиссию 2/17-го кавалерийского, выбирающую "солдата месяца". Я гадал, считать это проявлением уважения, или оскорблением. В августе нас организационно прикрепили к кавалеристам, и они ожидали, что мы будем выставлять на этот конкурс по человеку в месяц. Победитель должен будет представлять кавалеристов на дивизионном соревновании на титул "солдата месяца". В конце концов, я решил, что причиной, по которой мне выпала эта сомнительная честь, было то, что я оказался под рукой, и не годился ни на что другое.
Кавалеристы действительно не слишком жаловали LRP, и мы отвечали им взаимностью, особенно после "героических" действий их подразделения быстрого реагирования 20 ноября (когда они остались сидеть на площадке приземления, в то время как наши товарищи LRP бросились на наше спасение). Со времени начала этих соревнований не могу припомнить, чтобы LRP хоть раз победили даже на первом этапе. Разумеется, ни один из наших участников не ожидал победы, так что, по-видимому, не особенно и старался.
Первый сержант проел мне весь мозг уставами и приказами, чтением карт, правилами ведения радиосвязи, и знанием матчасти стрелкового оружия. Предполагалось, что я должен буду предстать в своем лучшем камуфляже, выглаженном и накрахмаленном, со всеми положенными знаками и нашивками, расположенными в установленных местах. Он сказал, что хотя и не считает, что от этой подготовки зависит моя судьба, но уж поскольку мне придется участвовать в шоу, он будет весьма признателен, если я попытаюсь выглядеть хоть немного лучше, чем это у нас обычно получалось. Обычный, средний LRP не был неумехой, бездельником, или аморальным типом. Нет, господа, ни в одном из нас не было ни капли крови тех парней из ВВС. Но мы не слишком хорошо ладили с остальными. У LRP было естественное стремление совершать неожиданное, пробовать нетрадиционное, быть нонконформистами. Это не значило, что нас ничего не интересует – черт возьми, заинтересованность, это то, что спасало нас в буше. Так что я пообещал первому сержанту, что приложу все усилия. Как бы то ни было, мне все равно было нечем заняться.
Ежедневные походы в медчасть становились чертовски обременительны. Медик ощупывал и осматривал раны, отмечая, как хорошо идут дела, советовал, какие укрепляющие упражнения делать, а потом менял тампон в ране, заставляя волосы на жопе вставать дыбом. Я понял, что заставить его действовать хоть немного нежнее можно лишь зажав его яйца в руке на время процедуры. Черт возьми, я не мог дождаться, когда же можно будет избавиться от медицинских ограничений и вернуться в группу.

22 декабря 1968

В 10.00 22-го я предстал перед отборочной комиссией "солдата месяца". Передо мной было еще четверо парней: по одному от рот А, В и С и один из штаба. Все они выглядели весьма круто. Я задавался вопросом, а выбирался ли кто-нибудь из них хоть однажды за периметр? Мы ждали возле помещения для совещаний, расположенного в сборном здании штаба кавалеристов. Парни явно нервничали. Похоже, они планировали победить. Я же хотел лишь не опозорить роту. Должен признаться, что в своем накрахмаленном камуфляже я выглядел впечатляюще. Корейцы в прачечной превзошли себя, выполняя поставленную мной задачу. Мои свежеполученные джангл-бутсы ослепительно сияли. На куртке во всех положенных местах были нашиты свеженькие нашивки и знаки различия. Если они собираются выбирать по внешнему виду, победителем, без сомнения, должен стать я.
Когда настала моя очередь, я был поражен всесторонностью опроса. По какой-то причуде природы вышло, что все задаваемые вопросы оказывались именно теми, на которые я обращал особое внимание в ходе подготовки. Я смог ответить на все – и ответить правильно. На заключительном этапе требовалось подойти к столу, где лежали карта, компас, треугольник и карандаш, и, имея две точки и азимуты на них, определить точку стояния и расстояние от нее до одной из точек. Э-э, да фигня! За пару минут я взял обратные азимуты и провел линии до точки пересечения, после чего поразил пятерых членов отборочной комиссии, оценив расстояние от полученной точки стояния до нужной точки в 1350 метров. Оказалось, что это абсолютно точный результат. По виду, с которым они переглянулись, я понял, что произвел впечатление.
Вернувшись в роту, я сказал первому сержанту, что, похоже, выступил вполне прилично, но соперничество было крайне острым.
Мне снова начала приходить почта. Было очень много писем и посылок, отправленных совершенно незнакомыми людьми, пока я был в госпитале. Ну, вы понимаете – друзья друзей, дальние родственники, просто местные жители, прочитавшие обо мне в газете. Все эти знаки внимания вызывали чувство уважения. К этому времени я получил пачку писем от 86 разных людей. Я подумал – коль уж все эти люди взялись написать мне, я тоже должен найти время и ответить на каждое письмо.
Написать такому количеству людей будет непростой задачей, но мне было приятно знать, что кто-то все же беспокоится за нас. Мы тут всего лишь пытались выполнить свой долг – как мы его понимали. Возможно, кто-то все-таки надеялся на нас. Подобно нашим предшественникам, мы ответили на зов своей страны, и не нам заниматься объяснением причин. Если наступит день, когда американский солдат оставит себе право выбирать, будет он сражаться или нет, это станет днем, в который наша великая нация превратится в третьесортную.
Наша служба во Вьетнаме не означала, что каждый из нас поддерживал американскую внешнюю политику, или одобрял способы, которыми ведется война. Она была лишь знаком любви к свободе и патриотизма, ощущаемых нами, военнослужащими Соединенных Штатов. Судить наши действия и давать оценку нашему участию будет история. Назвавших нас "детоубийцами", порочивших и клеймивших нас, она покажет трусами и предателями, которыми они и были.

24 декабря 1968

Придя утром 24-го на почту, я получил еще 42 письма и 12 посылок. 9 писем были от незнакомцев. Чтобы написать такое количество ответов, придется стрельнуть бумагу у товарищей. И за все это время хоть бы одно письмо, осуждающее войну или мое участие в ней. Откуда брались все эти протестующие, о которых мы постоянно слышали? Уж точно не из моего родного города, черт возьми.
Все эти письма и посылки, а также то, что я смог вернуться к моим товарищам, должны были сделать грядущее Рождество одним из самых счастливых и незабываемых в моей жизни. Лишь отсутствие Барбары, моей невесты, делало радость неполной.
В казарму зашел Тим Лонг и сообщил, что командир только что получил из штаба кавалеристов известие, гласящее, что "солдатом месяца" от них был выбран представитель роты F. Командир передавал мне поздравления и сообщал, что у меня есть 5 дней на подготовку к дивизионной отборочной комиссии. Ну что за проблемы на мою задницу!

25 декабря 1968

Наступил день Рождества, такой же счастливый и радостный, как предыдущий, и, вероятно, следующий будет не хуже. Ожидаемый снегопад промазал примерно на 1600 миль. Радио Вооруженных сил радостно сообщило, что, согласно докладам, Санта Клаус был сбит зенитной ракетой в момент пересечения DMZ, и в последний раз его видели падающим в дыму и пламени к северу от Донгхо. Поисково-спасательная служба ВВС не смогла обнаружить место крушения.
На самом деле он не очень-то отличался от любого другого дня. Разве что почта была исключительно урожайна, доставив прибывшие в последний момент письма и посылки, да несколько казарм украсились присланными из дома искусственными рождественскими елками. Судя по их состоянию, они прибыли с караваном верблюдов, шедшим через Тибет. Армейское радио весь день играло рождественские гимны и праздничную музыку, но все это было совсем не похоже на Рождество.
Ходили слухи, что будет действовать всеобщее праздничное перемирие, но на самом деле никто особенно не ожидал, что NVA или VC будут соблюдать его. У всех в памяти был все еще слишком свеж Тет 68-го года. На утреннем построении "первая рубашка" сказал, что в столовой повара приготовили специальное праздничное меню и предложил всем пойти и поучаствовать в банкете. Общеизвестно, что LRP никогда не упустят шанс как следует поесть.
Когда мы прибыли, столовая была набита битком. Фантастические запахи, разносящиеся по помещению, обещали, что получасовое ожидание в длинной очереди стоит того. Когда мы, наконец, добрались до раздачи, то были поражены, обнаружив, что повара и их помощники улыбаются и изо всех сил пытаются выглядеть дружелюбно. Мы перемещались вдоль линии, а они громоздили на наши подносы горы картофельного пюре, бататов, клюквенного соуса, зеленых бобов и подливки. В тот самый момент, когда мы решили, что утащить больше еды уже не сможем, три последних раздатчика накинули поверх всего толстые пласты грудки индейки, а потом попытались накрыть всю эту кучу исходящими паром кусками розовой ветчины. Для равновесия они добавили несколько больших, свежеиспеченных бисквитов.
Пошатываясь, мы двинулись от раздачи к ближайшим столам, где оставались свободные места, миновав сияющего столовского сержанта-пуэрториканца. Клянусь, когда мы подошли, в наш адрес не прозвучало ни одного оскорбления или ругательства. Вместо этого он поразил нас, произнеся: ''Мужики, приятного аппетита. Подходите ещё и берите всё, что сможете съесть."
Ну, спокойной, ебать, ночи, сержант! Мы и представить себе не могли, что тебе на нас не всё равно! Еда была изумительна. Мы наелись так, что не могли пошевелиться. Если бы в этот самый момент NVA решили устроить ракетный обстрел, мы бы точно не успели доползти до бункеров. По пути обратно в расположение Чэмберс рассуждал: "Слушайте, если эти ублюдки могут приготовить такую еду, как в это Рождество, какого черта они делают там, на кухне, остальные 364 дня в году?".
Около 14.00 на вертолетке приземлился один из наших сликов. Несколько LRP, участвовавших в вылете, выпрыгнули и замахали нам, призывая спуститься. Мы как раз толпились вокруг рейнджерской ложи, пропуская по пиву в попытке стимулировать пищеварение, и отправились вниз, поглядеть, чего они хотят.
Когда мы подошли, двое LRP сунулись внутрь и вытянули на асфальт тушу здоровенного тигра. Они рассказали, что были на пути назад, когда пилот заметил "кошку" на пустоши к югу от базы огневой поддержки Бирмингем. Резко развернувшись, он оказался сбоку от бегущего тигра, который пытался вертеться и уворачиваться, но не смог избежать меткой стрельбы двух LRP и одного из бортстрелков. Они приземлились и подобрали свою добычу. Это был прекрасный экземпляр, но, похоже, еще не совсем взрослый.
Мы помогли пилоту освежевать тушу. Тот сказал, что попробует найти в Сайгоне таксидермиста, который сможет выделать шкуру, чтобы ее можно было отослать домой.
Ближе к вечеру, после изрядного количества пива, Джон Луни, Ларри Чэмберс, Джон Мезэрос, и я решили устроить для роты небольшое развлечение – что-то вроде шоу Боба Хоупа. В духе сезона мы решили нарядиться рождественскими персонажами и пройти по расположению, распевая рождественские гимны. Луни вернулся из своей казармы, вырядившись римским центурионом. На нем были кожаные сандалии, туника, сварганенная из черной футболки с оторванными рукавами и черного полотенца, перекинутое через плечо аварийное одеяло и висящее на поясе мачете. Для завершения образа, он сделал римский шлем из стандартного армейского "стального горшка", присобачив к нему в качестве гребня половую щетку. Приз за достоверность ему точно не светил, но оригинальность стоило оценить по высшему разряду.
Чэмберс был сногсшибателен в роли Святой Девы. На то, как он реализовал свое представление об иудейских покрывалах и платьях, что носили еврейские женщины во времена Нового Завета стоило поглядеть. Хотя 2000 лет назад камуфляж был, наверное, не в моде, по общему впечатлению это точно была Мария – в виде коммандос.
Мезэрос оказался в рукодельных бурнусе и рубахе Назаретского пастуха – опять же, камуфлированных. Однако костюм и посох в его руке придавали нашей рождественской труппе дополнительную убедительность.
Явно не будучи столь изобретательным, как мои сотоварищи, я вернулся без костюма. Перерыв за 20 минут все сундучки в нашей лачуге, я так нихрена и не нашел. Все ограничивалось тем, что можно сделать из аварийного одеяла. Немного посовещавшись, мы решили: все, что нам нужно для завершения программы – младенец Иисус. В один голос мы воскликнули: "Миллер!".
Вскоре мы вчетвером нашли его в казарме, загнали в угол, и огласили наше предложение. Он был просто разъярен! Похоже, дух праздника бьет коротышкам в голову. А мы-то думали, что он воспримет это как почет! В качестве возможной альтернативы был упомянут Пенчански, но он не годился, потому что был евреем. Кроме того, он был больше похож на Худи-Дуди в бифокальных очках, чем на Иисуса-младенца.
Времени не оставалось, так что Мезэрос взял слово и назначил на эту роль меня. В моей жизни многое было, но какой из меня, нахрен, Иисус-младенец при 6 футах одном дюйме роста, и 195 фунтах веса? Вдохновившись, я решил изобразить пасхального Иисуса. Мы понадеялись, что никто из LRP не заметит разницы. Я поскакал в казарму, где разделся и напялил пляжные тапочки. Натянув плавки, я обернул вокруг талии черное полотенце. С помощью доброй порции гуталина Киви получилась довольно реалистичная борода, а накинутый на голову кусок тонкой ткани, оторванный от черной пижамы "хорошего VC" (хороший вьет = мертвый вьет), изобразил прическу. Я конфисковал чей-то рождественский венок, чтобы использовать его в качестве тернового венца. Кто-то сварганил мне крест из пары планок 1х4 дюйма, и мы были готовы действовать.
Вскоре бродячий цирк роты F начал двигаться от казармы к казарме, распевая один рождественский гимн за другим. Немедленно возникла проблема, когда обнаружилось, что ни один из нас не знает всех слов ни в одном из гимнов. Мы начинали орать первые один-два куплета, потом один или двое из нас постепенно умолкали, или начинали вставлять любую бессмыслицу, лишь бы она рифмовалась. Острый слух мог четко различить чуждые слова в нашем исполнении "Кам Олл Йе Вейстфул" и "Джангл Боллз".
Народ в казармах проявлял разную степень участия, однако у большинства парней хватило сострадания присоединиться к нам и помочь исправить ошибки. Когда мы добрались до последней лачуги, то набрали немало последователей (Иисус будет нами гордиться!).
Потом мы откочевали к клубу. От пения пересохло в глотке, так что наш добрый пастырь, Мезэрос, предложил сделать остановку на "постоялом дворе", чтобы освежиться, прежде чем двинуться дальше. Всем окружающим, а общее число последователей было уж около сорока, эти слова пришлись по сердцу, и они начали кучковаться в предвкушении возлияний. Празднество, в ходе которого было много песен и веселья, продлилось до поздней ночи. Появилось множество зрителей, которых мы обращали в веру. Позже, когда запасы пива начали подходить к концу, кто-то предложил мне повторить чудо, сотворенное на свадебном пиру в Кане Галилейской, и превратить немного воды в вино. Я отказался на том основании, что данное конкретное чудо случилось в жизни Христа намного позже, и вообще сейчас мне просто не до того.
Вечеринка закончилась около 23.00, когда Кен Миллер, которого, по-видимому, совершенно не впечатлила религиозная подоплека происходящего, попытался приударить за нашей Святой Девой и в результате получил по морде. (Полагаю, на самом деле Чэмберс высоко оценил его подход!)

26 декабря 1968

Никогда не мажьте лицо гуталином! Всю следующую неделю я был похож на тетушку Джемиму.
На утреннем построении Первый сержант объявил, что с 27-го мы начнем занятия по втягиванию прибывшего пополнения. Инструктаж будут вести взводные сержанты и наиболее опытные LRP. Задача состояла в том, чтобы к середине января мы могли выставить 12 боеготовых групп. Было очевидно, что при достижении этой цели ни в одной из групп окажется не более двух человек с опытом. Меня расстраивала сама мысль о том, что такое возможно. Большинство из парней, с которыми я прибыл в страну, еще не чувствовало себя столь же опытными, какими были Старые Грязные Пижоны. А их уже давно не было с нами. Теперь мы были призваны стать основной новых групп и обеспечить лидерство. Это будет непросто!
После построения Командир сказал, что хочет, чтобы я провел занятия по чтению карт и помог Зощаку в проведении тренировок по отработке навыков немедленных действий и техники патрулирования. Кроме нас двоих, еще 10 старших членов групп будут вести занятия по другим аспектам глубинной разведки. Похоже, у нас будет не очень много выходов, пока "вишенки" не врубятся в ситуацию.
Как и раньше, частью обучения будет состоять из многочисленных выходов на засады за пределами периметра. Они очень редко приводили к успеху, но при этом служили отличной лабораторией для закрепления и усовершенствования навыков, изученных в классе.
Прошел слух, что меня, вроде бы, наградят Бронзовой Звездой за отвагу, проявленную 4 ноября на задаче в Нуйки. Это было для меня полнейшим сюрпризом. Зощак был награжден Серебряной Звездой, а пилоты вертолетов получили Летные Кресты. По-хорошему, за ту задачу стоило наградить всех, включая командира роты. Мне сказали, что медаль будет вручена на следующей церемонии награждения. Я был очень рад. Бронзовая Звезда будет здорово смотреться рядом с Серебряной Звездой и Пурпурным Сердцем. Я знал, что мои семья и невеста будут гордиться, когда я появлюсь из самолета с ними на груди.

27 декабря 1968

Это был день рождения Барб. Боже, как же жаль, что я не могу разделить его с нею! Ей исполнился 21, и она стала настоящей леди. Я был восхищен тем, как она держится, пока я нахожусь тут, во Вьетнаме. Я знал, что ей приходится гораздо тяжелее, чем мне. Я всегда был в курсе происходящего со мной, в то время как она была вынуждена полагаться на информацию, которой к моменту получения исполнялась неделя.
Она писала и говорила мне, что понимала, что может получить письмо, рассказывающее, что я жив и здоров, тогда как в ту самую минуту я могу лежать в джунглях, убитый или раненый. Я молил о том, чтобы ее голова была занята работой медсестры и планированием нашей свадьбы в июне. Я писал ей всякий раз, как выдавалась возможность, рассказывая обо всем, что происходило в моей жизни, потому что знал, насколько важны были эти письма. Определенно, я был удачливым парнем, имея такую замечательную леди.
Это знание придавало моему присутствию в Наме цель и значение – больше, чем что бы то ни было иное. Это было главным, что побуждало меня преодолевать страхи и тяготы, через которые мы проходили во время нашей службы здесь. Привязанность к семье и патриотизм подпитывали мой инстинкт самосохранения, но именно Барб помогала мне продолжать держаться, когда казалось, что у меня ничего не осталось. Мне было по-настоящему жаль тех парней, которых никто не ждал там, дома. Еще хреновее было, когда я видел несчастных ублюдков, получающих письма "дорогой Джон". Я видел, как это разрушало их отношение к делу и влияло на действия в поле.
Во Вьетнаме ослабление внимания было смертельно опасно, и не существует ничего более отвлекающего, чем "дорогой Джон". Если бы только молодые особы там, дома, могли представить себе эффект от таких писем, думаю, очень многие из них не были бы написаны. От вида друзей, чье сердце было разорвано и брошено в грязь, сводило кишки и мутился разум. И в этом случае ты ничего не мог для них сделать. Вне всякого сомнения, письма "дорогой Джон" послужили причиной смерти изрядного количества американских солдат.
Я все пытался справиться со всей этой почтой из Штатов. Я писал примерно по 8 - 10 писем в день, но особых успехов не достиг. Хорошо хоть, что благодаря медицинским ограничениям у меня вообще появилось время писать ответы.

29 декабря 1968

Около 09.30 мы с Чэмберсом отправились "за периметр", чтобы задержать вьетнамца, которого заметили роющимся за одной из могил метрах в 75 от нашего периметра. Добравшись туда, мы обнаружили у него американскую дымовую гранату и сигнальную мину-фальшфейер. Он выглядел весьма нервным и явно испугался, когда в нескольких футах приземлился вертолет кавалеристов. Когда вертушка, взяв его на борт, взлетела, его глаза закатились. Его собирались доставить в штаб дивизии для допроса. Если он в итоге попадет к ARVN, у него будут большие неприятности. Не хотел бы я оказаться в его шкуре.
Санитар в медпункте был доволен тем, как я восстанавливаюсь. Дренаж удалили, и рана затянулась. Он порекомендовал попробовать бегать трусцой и выполнять упражнения на растяжку, чтобы восстановить функции мышц.
После обеда я принял участие в проходившей на вертолетке игре в бесконтактный футбол. Я знал, что, похоже, слегка перебираю, но забава выглядела настолько классной, что не присоединиться было невозможно. "Большой Джон" Берфорд тут же пару раз посадил меня на задницу, заставив забеспокоиться. Впрочем, я чувствовал себя весьма неплохо, однако заплатил сполна ночью, когда у меня свело судорогой правое подколенное сухожилие.
Ближе к вечеру я предстал перед дивизионной отборочной комиссией. Соревнование было намного жестче, чем при прохождении комиссии у кавалеристов. Я готовился не столь упорно, как в тот раз, и хотя и чувствовал, что сделал все вполне прилично, но победы не ждал. В конце концов, те парни были профессиональными лайферами-REMF.
Там был командир 101-й, генерал Зэйс. Он вспомнил, что видел меня тогда, в ноябре, в госпитале Фубай. Должен заметить, что этот человек производил на меня сильное впечатление.
И, наконец, наступил Новый Год. Год, в который я вернусь домой. Год, в который я женюсь на Барбаре. Несомненно, это будет самый важный год в моей жизни. Все, что меня волновало – буду ли я на этом свете, когда он подойдет к концу? Я поймал себя на том, что много думаю об этом, возможно, намного больше, чем надо бы. Теперь я понимал, каким счастливчиком был, вернувшись обратно 4 ноября, и потом снова двадцатого. За 16 дней я выжил на 2 заданиях, которые, по всем правилам, должны были привести к преждевременной кончине 18 LRP. В обоих случаях мы избежали гибели, пройдя по самому краю. Я всегда был прагматиком и полагал, что мы сами творцы своей удачи. Но те 2 случая убедили меня, что нечто – назовите это судьбой, или влиянием высших сил, вмешалось, чтобы спасти наши жизни. Нет, не расступились воды, не вспыхнули сами собой кусты, вражеских солдат не поразило молниями. Но, черт возьми, когда все вокруг тебя мертвы или ранены, почти не осталось боеприпасов, а противник превосходит числом 20 к одному, для того, чтобы спасти твою задницу, понадобится нечто большее, чем просто удача.
На наше выживание на тех двух заданиях повлияло множество переменных. Погода, ландшафт, артиллерия, авиационная поддержка, подразделения быстрого реагирования, эвакуировавшие нас вертолеты, возможности противника и его оценка ситуации, наши возможности и наша оценка ситуации. Все это внесло свой вклад в наши шансы на выживание.
Однако, взвесив все это, было очень сложно понять, как мы выжили. Разумеется, мы оказывали определенное влияние на шансы, но, адски уверен, не управляли ими.
Я чувствовал опасность философствования и рациональных размышлений. Солдатам предписывалось следовать приказам, а размышления оставить начальству. Это позволяло избежать излишней неуверенности и предчувствий. В первой половине моего срока я мог следовать этому образцу. Но столкновение со смертью лишило меня уверенности.
У меня появилось чувство, что на самом деле бой – это игра случая. Все решали шансы – и проценты. Судьба была не в моих руках. Я почувствовал опасность такого рода размышлений, и решил, что нужно дать моему разуму справиться с ними прежде, чем возвращаться в группу. Я не мог позволить страху и неуверенности возобладать над собой.
Тим Лонг зашел ко мне в казарму и сказал, что я занял второе место в дивизионном соревновании на звание "солдата месяца". Я удивился тому, что сумел подобраться так близко. Однако "близко" засчитывается лишь при метании подков и ручных гранат (тот, кто придумал эту фразочку, никогда не видал, что такое "Арк Лайт"). Я был рад, что все это закончилось!
За участие в соревновании я получил "шикарную" зажигалку "Шторм Кинг" с эмблемой Кричащих Орлов на одной стороне и очертаниями Вьетнама на другой (дать нам Zippo они, конечно, не могли!), целый ящик старой доброй Кока-Колы, ручку "Паркер" и набор карандашей, и благодарность в личное дело. Кавалеристы наградили меня статуэткой парашютиста с дарственной надписью. Поверьте, я с радостью отдал бы все это за шанс снова оказаться в группе.
В канун Нового Года мы устроили большую вечеринку в "рейнджерской ложе". Наши "вишенки" превзошли себя, стараясь, чтобы немногие оставшиеся ветераны почувствовали себя уважаемыми людьми. Проклятье, трудно поверить, что мы, пара дюжин оставшихся, "старики". Мы стали ими за 7 проведенных в стране месяцев? Старые Грязные Пижоны точно были "стариками". В наших глазах они навсегда останутся ими. Но они ушли, и мы, оставшиеся, беспокоились – а сможем ли мы занять их места? Они были великолепны в буше. Они были непоколебимы. Они передали все лучшие качества нам. Теперь, когда их больше нет с нами, сможем ли мы действовать так же?
Возможно, дело было лишь в привыкании к новым отношениям, через которое должен был пройти каждый, но что-то говорило мне, что нам предстоит долгий путь, прежде чем мы сможем сравняться с ними. В роте появилось множество новичков, которые будут полагаться на наши навыки, опыт и лидерство. Я мог лишь молиться, чтобы их оказалось достаточно, когда настанет время настоящих испытаний.
Я заглянул в свой "дембельский" календарь и обнаружил, что мне осталось 155 суток и одна ночь. Хоть я еще и не был по-настоящему "коротким", или даже "карликом" с двузначным числом, но все равно был потрясен, поняв, что нахожусь в Наме уже 209 дней. Время прошло действительно быстро, но все равно казалось, что я тут и родился. Я не был "действительно короток", но все же был намного "короче" 75 процентов LRP в роте. Я не мог даже представить, каково это – когда у тебя еще 364 и ночь... Да, мое время летело очень быстро, да и все-таки, один год, это действительно не так уж долго.
Стало совершенно ясно, что проводимая нашим правительством политика годичных сроков была трагической ошибкой. Я знал, что это делалось, чтобы американская общественность не отвергала наше участие во Вьетнамском конфликте. Год был приемлемым промежутком времени, на который 18-19-летнего парня можно было оторвать от семьи и его будущего. Если заставить его сражаться в течение более длительного периода или вообще постоянно, это немедленно вызовет протесты общественности там, в Америке. Вьетнам – это не Вторая мировая. Мы не подвергались нападению, и ничто не угрожало безопасности нашей нации. Годичный срок на войне хорошо сочетался с двухлетней службой по призыву.
Проблема заключалась в том, что среднему американскому призывнику требовалось 6 месяцев, чтобы достичь степени уверенности и мастерства, необходимых для превращения в эффективного боевого солдата. И едва достигнув столь высокой степени эффективности, он "переваливал через бугор" и оказался на другой стороне своего срока. Он впервые видел белый свет и начинал предполагать, что сможет пережить свой срок – если не будет рисковать понапрасну. Он больше не мог сконцентрироваться на нанесении поражения врагу, не стремился вступить с ним в смертельную схватку. Он пытался лишь остаться в живых, дожить до конца срока и отправиться домой. Когда он, наконец, получал навыки и приобретал необходимый для дела опыт, побуждение делать его пропадало.
Я не говорю, что он переставал выполнять обязанности или делать свою работу. Просто в нем больше не было той отточенности. Его задача менялась в сторону чистого выживания. По моему мнению, срок пребывания на войне нужно было увеличить до 2 лет. Так или иначе, многие ветераны Вьетнама продлевали его еще на 6 - 12 месяцев. Кто-то потому, что им это нравилось, а некоторые – потому что проведенное в Наме время позволяло им уволиться раньше, не дослуживая остаток срочной службы в Штатах. Однолетний срок вел к потере опыта и талантов, не передававшихся вновь прибывшим. За эту ошибку мы платили увеличением потерь и часто - низким качеством наших солдат. Мы оказались на войне, которую не могли выиграть, сражаясь по глупым правилам, выдуманным офицерами-карьеристами, чтобы удовлетворить дезинформированное правительство, скрывающее правду от бестолковых СМИ, пытающихся возбудить американскую общественность, которую это вообще не волновало. Мы умирали ни за что.

3 января 1969

Третьего опять начался дождь. После моего возвращения из госпиталя муссоны взяли что-то вроде перерыва, но после Нового Года навалились с удвоенной силой. Тренировки отложили до тех пор, пока погода не улучшится.
Из школы Рекондо в Нячанге вернулся Джим Шварц. Было здорово вновь увидеть его. Предполагалось, что мы отправимся в школу вместе, но отъезду, намеченному на двадцать седьмое ноября, помешали события, произошедшие двадцатого в Руонг-Руонг.

5 января 1969

Непрекращающийся дождь заставил нас перенести обучение в казармы. По прогнозу дождь будет идти еще несколько дней, потом можно будет ожидать перерыва. Из-за отсутствия места, и чтобы инструктора могли уделять обучаемым больше личного внимания, группы сделали небольшими. Навыки немедленных действий и способы патрулирования могли даваться лишь в теории, без демонстрации на практике.
"Мамаша" Ракер и Джон Луни вели занятия по технике и организации радиосвязи. Они проделали превосходную работу в преподавании столь сложного предмета. Я тоже многому научился у них, поскольку был немного слабоват в вопросах корректировки артиллерийского огня и вызова авиационной поддержки. Чтобы возглавлять группу, нужно быть специалистом во всех навыках глубинного патрулирования.
Моей специализацией были карта и компас. Тут я был хорош. В поле у меня открывалось какое-то шестое чувство, позволявшее без проблем привязывать карту к местности, на которой я находился. Зощак говорил, что у меня на это "чутье". Я мог изучить карту местности перед выходом на задание, а потом идти через район разведки так, как будто я уже бывал там. Нанесенные на карте горизонтали в моем мозгу складывались в трехмерную картинку. Обычно, когда мы оказывались в поле, местность казалась мне знакомой. Этому я научился не в армии – ровно то же самое я мог проделывать, когда был бойскаутом и позже, скитаясь по плато Озарк, выслеживая белохвостых оленей.

6 января 1969

Ночью шестого числа температура начала падать, дойдя до 40 градусов по Фаренгейту. Мы жутко мерзли, и все остальное становилось до лампочки. Жаркий климат Вьетнама сделал нас неготовыми к столь резкому изменению температуры. Мы сидели в казармах, кучкуясь вокруг пятигаллонных металлических банок из-под краски, наполненных на четверть песком. Все, что было достаточно сухим, чтобы поджечь, ломалось и заталкивалось в эти банки. В огонь летели доски от ящиков для боеприпасов, поддонов, полок, и старых солдатских сундучков. Когда они заканчивались, огонь поддерживали старыми газетами, журналами, письма от дома, картонными коробками – всем, что могло гореть. Даже драгоценные таблетки сухого горючего, которые мы использовали для разогрева пищи и брикеты взрывчатки C-4 использовались, чтобы получить немного тепла.
Пронизывающая сырость, вызванная непрекращающимися муссонными ливнями, делала холод еще хуже. Никто из нас не осознавал угрозы гипотермии. Те из нас, кому было смутно знакомо это слово, не могли с уверенность сказать, был ли это медицинский термин, обозначающий бешенство, или герметично запечатанная бутылка, походящая на большое водное африканское животное.
Это были условия, неведомые для войны во Вьетнаме. Мы провели унылый день, пытаясь сохранить тепло под проливным дождем и хлещущим ветром. Нас поддерживало лишь знание, что во Вьетнаме такая погода не может длиться долго.

7 января 1969

И вновь такая же погода. Кто-то поднял вопрос о возможности задохнуться в дыму от костров, бушующих внутри нашей казармы. Последовала минутная паника, но потом мы осознали, что проносящийся через затянутые сеткой окна со скоростью 25 миль/час ветер, несомненно, унесет любые вредные газы – вместе с теплом. Мы кипятили воду в кружках. Кофе и какао помогали поддерживать внутри огонек жизни, пока мы пережидали эту тропическую "снежную бурю".

8 января 1969

К нам зашел взводный сержант, чтобы сообщить, что бортом из Кореи будут доставлены полевые куртки и одеяла. Их обещали доставить сюда, как только улучшится погода. Но когда она улучшится, они нам больше не понадобятся.

9 января 1969

Мы спалили в наших банках заднее крыльцо казармы и поклялись, что завтра будем тянуть жребий – кто будет взрывать находящийся возле заграждений периметра огневой фугас в то время, как остальные будут сидеть на нем верхом. Смерть на пожаре начала выглядеть привлекательно. Максимальная температура днем была около 60 градусов по Фаренгейту, понижаясь ночью до 40. Мы не могли нормально согреться днем, чтобы спать ночью. Единственной защитой от холода были сырые одеяла выживания и подстежки к пончо.

10 января 1969

Дождь закончился. Ветер утих. К полудню температура повысилась до 90 с лишним градусов по Фаренгейту. Наше обмундирование высохло, но лишь затем, чтобы промокнуть от пота, льющегося с наших тел. С ума сойти!..
Мы должны были возобновить занятия. Нам сказали, что где-то начиная с 16-го снова начнем получать задания. Группы должны быть подготовлены. Я чуть не убился, когда отправился через черный ход к писсуару. Какой-то слабоумный сукин сын стырил наше заднее крыльцо...

11 января 1969

Примерно в 22.00 нашу казарму сотрясли 2 мощных взрыва. Кажется, они произошли в паре сотен метров за периметром. Находившиеся в казарме "вишенки", не зная, что происходит, и что теперь делать, ударились в панику. Изображая из себя ветерана, я спокойно вышел в проход и объявил: "Это ракеты. Отправляйтесь-ка по бункерам". В следующее мгновение перепуганные обитатели казармы, ринувшиеся к расположенным между постройками укрытиям, едва не затоптали меня насмерть.
Полагая, что к этому времени обстрел уже закончится, я спокойно вышел в переднюю дверь, и огляделся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как еще одна 122-миллиметровая ракета взрывается в ста метрах по ту сторону проволоки. На западе я заметил еще 2 белые полосы, "железо" на конце которых направлялось к нашему периметру. Я увидел красноватую вспышку вдалеке, между горами Нуйки и Банановой, когда еще одна ракета вырвалась из джунглей, чтобы присоединиться к ее товаркам. Всё, с меня довольно! И только я нырнул в бункер, как раздались еще 2 взрыва, один прямо возле находящегося у периметра бункера, а другой на противоположном склоне холма, среди обваловок, защищающих "Кобры" кавалеристов. Это не по нам, это по вертолетам.
Мы оставались в укрытии, пока обстрел не прекратился. Из района близ горы Нуйки успели запустить 10 ракет, прежде чем туда долетели несшие патрулирование ганшипы, воспрепятствовавшие продолжению обстрела. Первые 4 упали за пределами Кэмп Игл. Одна разорвалась в расположении кавалеристов, но не нанесла большого ущерба. Остальные 5 не разорвались. На этот раз нас повезло.

12 января 1969

Из 30-дневного дополнительного отпуска в роту вернулся Билли Волкэбаут. Он задержался дней на 6, но никто не стал пенять ему за это. Все "старики" LRP пришли, чтобы поздравить его с возвращением в подразделение. Я был очень рад видеть его. Кроме меня он был единственным, пережившим задание в Руонг-Руонг, и вернувшимся в роту. Но занятая им позиция поразила меня. Он выглядел совершенно изменившимся, в корне отличающимся от смешливого, любящего веселье парня, каким я его знал 2 месяца назад. Он казался то далеким, почти недоступным, потом, в следующую минуту, он полностью менял настроение, становясь почти невыносимым. Он был шумным и возбужденным, его высказывания были вызывающими, а не снисходительными, возмутительными, а не умиротворенными. Я попытался быть ближе к нему. Я чувствовал, что после того, через что нам вместе довелось пройти, между нами, выжившими, сформировалась особая связь. Но он, казалось, игнорировал мою дружбу, не желая поделиться впечатлениями или воскресить воспоминания.
Это отторжение причиняло мне боль, но вскоре я понял, что, наверное, на том задании Билли был ранен куда глубже, чем кто-нибудь из нас мог представить.
После вечернего построения я отправился поговорить с ротным. С момента возвращения в подразделение я много размышлял, и стало ясно, что у меня появились довольно серьезные сомнения относительно уверенности в себе и моих способностей действовать в группе. Эти чувства не были внезапными. Они выросли за несколько прошедших недель из маленького семечка сомнений, зароненного месяцем ранее, когда я залечивал свои раны там, в Камрани. Я впервые понял, насколько уязвим.
За те 7 месяцев, что я был в роте, LRP не потеряли ни одного человека убитым или тяжело раненым. Множество раз наши группы попадали в опасные ситуации, но выходили из них невредимыми. 20 ноября мы лишились бессмертия. Я получил жестокий урок: LRP истекают кровью, LRP испытывают боль, LRP умирают. Это напугало меня до усрачки! Я впервые понял, что моя жизнь может внезапно и трагически оборваться в бесконечных джунглях Вьетнама, и я запросто могу кончить как Райфф, Херингаузен, Контрерос или мой друг, Терри Клифтон.
Мне снились их исковерканные тела, лежащие там, куда упали в пылу боя. Я был свидетелем мгновенного превращения четырех сильных, здоровых молодых тел в безжизненные кучки изорванной плоти и перебитых костей, беспомощно наблюдал, как кровь покидала их, чтобы напитать плодородную почву джунглей. Мои друзья и товарищи просто перестали быть – в считанное мгновение, в одно моргание, пока длилась вспышка одного-единственного взрыва. Жизнь была слишком хрупка для войны, а смерть – слишком окончательна и бесповоротна для жизни! В своих снах я начал видеть себя, лежащего на спине среди мертвецов на той вершине. В них я был еще одной безжизненной грудой рваной плоти и изломанных костей. Я больше не ощущал боли, дискомфорта, одиночества, товарищества или любви. Я ничего не чувствовал. Про себя я начал думать, что если это была смерть, то на самом деле это не так уж и плохо. За исключением жалкого состояния моего тела, лежащего там, на земле джунглей, ничто особенно не изменилось. Во сне я могу сказать себе, что настало время покинуть это место смерти и разрушения, и вернуться домой, к моим любимым. У меня было куда пойти, и было что сделать, пока время пропадало впустую. Потом я понимал, что без своего тела не могу покинуть ту вершину. Я желал заставить его встать и пойти со мной, но оно игнорировало мои просьбы, удовлетворенное возможностью навечно остаться там со своими товарищами. Для мертвых нет места среди живых, кроме как в их памяти.
Я просыпался в холодном поту, судорожно вцепившись руками в бока койки и надеясь, что окружающие не были свидетелями кошмара, нарушившего мой сон. Эти сны стали приходить все чаще, становясь все ярче. Они подрывали уверенность и создавали мрачные предчувствия о выходе в поле. Я знал, что моим единственным спасением может стать возвращение в группу прежде, чем сны превратятся в манию.
Я сказал капитану Экланду, что полагаю себя готовым к выходам и спросил, не может ли он вновь назначить меня в группу. Он ответил, что ценит мой дух, но не собирается направлять меня обратно, пока медики не снимут свои ограничения. Ротный не мог отвечать за меня, пока мое состояние не станет 100-процентным. Он сказал, что очень нуждается в опытных LRP, но не может вновь назначить меня в боевую группу, пока я не буду готов – и физически и умственно.
Я был потрясен. Казалось, он чувствовал, что за битва кипит у меня внутри. Потом он улыбнулся и сказал: "Все твои раны должны зажить, прежде чем ты снова пойдешь в поле. И только ты будешь знать, когда на самом деле окажешься готов. Когда решишь, что это так, просто подойди и скажи мне".
Я медленно брел обратно к своей казарме, осознав, что мой командир знает больше, чем кажется на первый взгляд. Он, должно быть, знал о моем смятении и сомневается, что я преодолел его! Мне нужно последовать его совету. Я должен иметь мужество самостоятельно справиться со своей проблемой. Пока я не добьюсь этого, я не буду достаточно здоров, чтобы занять место в одной из групп. И только я буду знать, когда настанет этот день.

13 января 1969

Я решил, что возьму свой отпуск в конце апреля. Сначала я думал обойтись без него, желая сэкономить деньги для жизни после Нама. Но я подсчитал, что если возьму отпуск в конце апреля, то к тому времени смогу закончить ходить в поле. Ко времени возвращения я проведу несколько дней, занимаясь всякой фигней в Бьенхоа, и окажусь уже слишком "короток", чтобы снова ходить на задания. За два месяца до этого, я бы и не задумался о том, как избежать выходов. Что со мной случилось? Что меня изменило? Страх отобрал все лучшее, что было во мне? Волкэбаут был не единственным, кто страдал от скрытых ран!

18 января 1969

В роте провели поминальную службу по четырем LRP, погибшим 20 ноября. Все подразделение стояло в строю на вертолетной площадке, в то время как дивизионный капеллан возносил хвалу нашим павшим товарищам.
Стоя лицом к четырем перевернутым винтовкам, воткнутыми в грунт примкнутыми штыками, я уперся взглядом в стоящие перед каждой из них пустые ботинки. Потом мой взор переместился на четыре шлема, украшающих расположенный позади винтовок мемориальный алтарь. Я смотрел, не моргая, в то время как слова священника пытались пробиться сквозь охватившее меня онемение: "... храбрый... героический... доблестный... благородный... слава... обязанность... высшая жертва... благодарная нация... воздаяние на небесах".
Потом внезапно я был поражен, поняв, что все это полнейшая ерунда – чистейшая, настоящая ерунда. Они были мертвы! Я был там! Я видел, что они умерли... и как они умерли. В этом не было ничего великолепного или благородного. Смерть – не акт великолепия или благородства. О да, они были храбры, все правильно. Бедные ублюдки, если бы они не были храбрыми их бы там просто не было.
Героические и доблестные? Что определяет героизм и доблесть? В тот день я был свидетелем акта героизма и доблести, такого, за который награждают Медалью Почета. Я видел, как Билли Волкэбаут раз за разом бросался к вражеским позициям, чтобы достать пенетратор, несмотря на то, что был ранен и безоружен. Он делал это не потому, что хотел стать героем и не из желания совершить доблестный поступок. Он сделал это потому, что вокруг него лежали раненые товарищи, и этот пенетратор был их единственной надеждой на спасение. Его вдохновляли любовь и преданность.
Райли Кокс сражался с врагом с улыбкой на устах. Его правое предплечье было сломано и запястье свободно болталось на нем. Пользуясь другой рукой и зубами, он как-то смог замотать его. Потом он затолкал полотенце в дыру на животе, чтобы кишки не вываливались ему на колени. Невзирая на тяжелые раны, он больше 3 часов сражался, выпуская по вражеским позициям заряд за зарядом из своего дробовика. Он делал это ради славы? Да нет же, черт возьми! Он делал это потому, что его товарищи больше не могли защищаться, и кто-то должен был сделать это за них. Его тоже вдохновляли любовь и преданность.
А еще был Джим Бэкон, наш радист. Я видел, что он игнорировал боль, хотя у него выше правого колена вырвало кусок мяса размером с кулак. Он продолжал информировать командира роты, летающего над нами в вертолете управления, потом вызвал медэвак забрать наших раненых. Все это время, он боролся с шоком от кровопотери. Он делал это, потому что это была его обязанность? Как бы не так! И его вдохновляли любовь и преданность.
Нет, святой отец, не надо нам проповедей о высших жертвах. Жертва – это добровольный отказ от чего-то дорогого ради высшего блага. Те парни не сами пожертвовали своими жизнями. Их отняли у них! Они не хотели умирать. Я абсолютно уверен, что для них это было полной неожиданностью. Скажите, что это такое на самом деле, капеллан. Они заплатили максимальную цену. Они прокомпостировали свои билеты. Но, пожалуйста, не надо стоять там и рассказывать нам, что они принесли высшую жертву. Если уж что и привело к жертвам, так это решение, принятое каким-то бесчувственным, некомпетентным командиром бригады, полагающим, что "тяжелая" группа LRP из 12 человек, окруженная в джунглях, в 20 милях от своих, может потерпеть несколько часов, ожидая спасения. Это и был сукин сын, "принесший" жертву.
Благодарная нация? Да расслабьтесь! Мы читаем газеты. Мы знаем, что о нас думает наша нация. После 1945 они ни разу не выказала благодарности нашим солдатам. Да, конечно, это относилось не ко всей стране. У некоторых из них во Вьетнаме были близкие. Но все остальные были абсолютно безразличны и им было совершенно наплевать на все это. Они были лишь благодарны, что сражаться и умирать довелось не им. Думаю, что война без должного повода всегда будет не слишком популярна.
И пожалуйста, священник, что там о воздаянии на небесах? Значит ли это, что бог на нашей стороне, и каким-то образом благословил смерть и разрушение, которые мы несем, выдав некий знак высшего одобрения? Он может принять войну как неизбежное зло, омрачающее человечество, но конечно не будет потворствовать ей!
Мы должны верить мусульманской доктрине, утверждающей, что небеса – гарантированная награда для погибших в бою? Было бы замечательно, если бы это было верно! Но что, если это не так? Что, если наградой солдату за смерть на поле битвы будет лишь холодное, темное, пустое, одинокое, вечное отсутствие жизни? Вы хотите вызвать религиозные чувства, чтобы вдохновить оставшихся в живых воспринять это открыто и без страха? "Вот что, святой отец, просто заканчивайте свою службу и дайте нам вернуться к работе. У нас есть друзья, за которых надо отомстить".

20 января 1969

Я решил, что завтра или через день пойду в медпункт, чтобы мне сняли эти проклятые ограничения. Прошедшая несколько дней назад поминальная служба помогла в схватке с моими страхами. Я пришел к выводу, что коль уж мне придет время умереть, то оно придет, и ни я, ни кто-либо еще не сможем с этим ничего поделать. Я вновь обрел контроль и, возможно, стал немного мудрее. Боязнь смерти и чувство вины за этот страх – это личный конфликт, в котором не может быть победителей.

24 января 1969

Отличные новости! После завтрака я отправился к медикам и позволил им в течение нескольких минут обследовать мои раны. Удовлетворенные их заживлением, они посмотрели, как я бегу на месте и двигаюсь вверх-вниз по ступенькам. Когда я закончил, они подписали медицинское заключение, сняв ограничения. Я снова становился солдатом.
Вернувшись в расположение роты, я отдал копию заключения первому сержанту. Он просмотрел его, улыбнулся и сказал: "Ты хорошо выбрал время, юноша! У нас есть задание на завтра. Пойдешь заместителем командира группы с сержантом Клоссоном. Пригляди за ним, это у него всего лишь второй выход в качестве командира группы".
Я вернулся в свою казарму, задаваясь вопросом, а не поспешил ли я, избавляясь от медицинских ограничений. Клоссон был из свежеиспеченных (выпускник курсов подготовки сержантского состава), и не был особенно опытен как LRP, не говоря уже о руководстве группой. Я знал, что нуждаюсь в своего рода адаптационном задании, безо всяких дополнительных нагрузок, просто чтобы удостовериться, что у меня сохранились все необходимые навыки. Выход в качестве зама у Клоссона создавал проблему. Ладно, по крайней мере, старшим радистом и пойнтменом пойдут "Мамаша" Ракер и Джим Шварц!
Около 14.00 мы с Клоссоном отправились на предварительный облет. Наша зона ответственности находилась у Реки Благовоний, сразу к северу от Пиявочного острова. Нам предстояло разведать район в четыре квадратных клика к западу от реки. Местность была низинная, холмистая, покрытая плотными одноярусными джунглями с вкраплениями зарослей слоновой травы и бамбука. По предыдущему опыту я знал, что продвижение будет медленным и тяжелым.
Сделав 2 прохода над районом, мы обнаружили несколько троп. С высоты в тысячу футов было сложно сказать, пользовались ли ими в последнее время. Ради этого мы туда и пойдем. Все тропы, казалось, спускались к реке с лежащих к западу гор. Очевидно, в то или иное время NVA пользовались ими для перемещений из своих укрытий в джунглях на равнины, лежащие вокруг городов Хюе и Фубай.
Вернувшись в расположение роты, мы провели инструктаж с остальными членами группы. Согласно отданному нам приказу предполагалось, что наше задание будет чисто разведывательным. Устраивать засады на тропах не требовалось. С нами должны были пойти несколько "вишенок". Грофф был застенчивым парнишкой из центральной Пенсильвании. Однако во время тренировок он продемонстрировал, что способен учиться и следовать приказам. Еще одним был низенький, полный солдат по фамилии Килберн, которому Клоссон поручил нести радиостанцию для связи с артиллерией. У него, похоже, были трудности с адаптацией, и он нуждался в присмотре на задании.
Мне нужно было отправиться на склад, чтобы получить новый комплект экипировки. Все мое старое снаряжение было утеряно в ноябре, когда я был ранен. У меня уже были новый рюкзак с рамой и полевое снаряжение, но пока не доходили руки получить всевозможные мелочи, необходимые LRP, чтобы выжить в поле при выполнении задачи: фонарик-карандаш, компас, подстежку к пончо, карабин, веревку, нож ка-бар, альбумин, медикаменты, сигнальное полотнище, сигнальное зеркало и т.п. Список был бесконечен. Два часа спустя я смотрел на свою койку, заваленную таким количеством военного барахла, что можно было открывать собственную лавку.
Я был рад обнаружить, что ко мне вернулись все старые навыки укладки рюкзака и "звукоизоляции" снаряжения. Надеюсь, так же будет и с полевым мастерством. Я провел беспокойную ночь, копаясь в глубинах души в поисках храбрости и уверенности в себе, которые понадобятся мне на следующий день. Мне нужно было многое изменить в своем отношении. Я понял, что, если не смогу стать таким же, каким был до ранения, то для меня, как для LRP это конец. Мне не надо будет ничьих слов. Я сам уйду из группы.

25 января 1969

Вертолет высадил нас примерно за 2 часа до наступления темноты. Выпрыгнув с правого борта зависшего в пяти футах над землей вертолета, и направляясь к находящимся в 20 футах плотным зарослям бамбука я испытал мгновенный приступ паники. Я оглянулся через плечо: Шварц и Килберн следовали за мной по пятам. Командир группы и еще двое человек были слева и немного впереди от меня, и бежали к тому же укрытию.
Мы нырнули в середину бамбуковой чащи и заняли круговую оборону – привычно, как на тренировке. Паника улеглась, как только спало напряжение первых секунд. Я обратил внимание, что, похоже, группа действовала как хорошо отлаженная и смазанная машина – все, даже "вишенки". Мы замерли минут на 15, сохраняя тишину и неподвижность, после чего Клоссон просигналил Ракеру, чтобы тот попытался установить связь с нашей группой ретрансляции на базе огневой поддержки "Кирпич". "Мамаша" кивнул, давая понять, что он "лима-чарли" (понял четко и ясно), и принялся за отправку ситрепа.
После того, как сеанс радиосвязи был закончен, Клоссон жестом дал Шварцу команду вести группу на юг. Командир пошел ведомым, двигаясь следом за пойнтменом, в то время как Ракер занял место позади него. Кивком головы я отдал команду Гроффу и Килберну занимать свои места в патрульном порядке, а затем двинулся позади них, обеспечивая тыловое охранение. Мы шли не спеша, осторожно продвигаясь через заросли бритвенно острой слоновой травы и время от времени пересекая узкие полосы густого кустарника.
Было очень жарко, и вскоре мы взмокли от пота. Чтобы засветло достичь нашего района разведки, нам предстояло пройти несколько сотен метров. Я очень быстро понял, что совершенно потерял форму, пока выздоравливал в течение последних 2 месяцев. Правую ногу сводило судорогой, а 75-фунтовый рюкзак на моей спине, казалось, прибавил в весе вдвое.
Внезапно Шварц поднял руку и медленно опустил ее ладонью вниз, давая группе команду остановиться – он нашел первую тропу. Мы остановились, развернувшись по секторам. Я прикрывал тыл, пока Клоссон и Шварц выдвинулись проверить тропу на предмет признаков недавнего использования. Несколько минут спустя они вернулись. Клоссон обернулся в мою сторону и покачал головой. Тропа была "холодной". Оставалось слишком мало времени до наступления темноты, чтобы идти дальше и пытаться найти еще одну тропу, так что мы, позаботившись о том, чтобы не оставлять следов, пересекли ту, что мы нашли, и спустились к реке, чтобы устроить ночную оборонительную позицию. Если у нас и не получится наблюдать за используемой тропой, то, по крайней мере, мы сможем следить за движением по реке. А Клоссон-то голова! Он демонстрировал все признаки хорошего командира группы.
Шварц нашел густую бамбуковую рощу на высоком берегу возле самой воды. Он тоже знал свое дело. Это было превосходное место, дающее хорошую маскировку, а небольшая возвышенность к западу от нас, могла обеспечить превосходное укрытие в случае ночного нападения. Мы дождались темноты, после чего Шварц и я выползли вперед и установили 4 Клеймора, чтобы прикрыть подход к нашему расположению со стороны суши. Это было здорово – вновь быть в патруле. В конце концов, я не забыл, что и как делать.
Мы поели по очереди, попарно меняя друг друга. Холодный сублимированный цыпленок с рисом из пайка LRP был восхитителен на вкус. Аппетит должен подпитываться адреналином! Я обратил внимание, что в группе только Шварц, Ракер и я подготовили наш первый прием пищи, еще будучи в Кэмп Игл. Перед посадкой в забрасывающий нас борт мы сняли с пайков толстую фольгу и залили их водой. Этому трюку научили нас "старики". Нашей сублимированной пище нужно много времени, чтобы холодная вода вновь пропитала ее. Если же еще перед высадкой замешать паек на первый прием пищи, а потом, вновь заклеив пакет, засунуть его в передний карман куртки, то, когда соберешься есть, он будет не только теплым, но вдобавок мягким и вкусным. Кроме того, можно было не беспокоиться о том, чем вскрыть и как потом избавиться от внешней оболочки из коричневой пленки. Закончив есть, мы брали следующий паек, вскрывали прозрачный полиэтиленовый пакет, добавляли холодную воду, а потом вновь запечатывали его. Когда настанет время утреннего приема пищи, он будет готов.
Клоссон назначил охранение со сменами по полтора часа. "Вишенкам" достались первая и вторая смены. Моя очередь была последней, с 04.00 до 05.30. Я одобрял его решение, но лично меня не слишком радовали смены по полтора часа. Было слишком тяжело лежать, бодрствуя и будучи постоянно настороже в течение столь длительного времени. Я предпочитал разбивать каждую смену на интервалы по 45 минут, чтобы каждый отдежурил по 2 отдельных интервала. Но это была его группа, и я не собирался оспаривать его предпочтения.
Когда сгустилась тьма, и наше зрение приспособилось к ночи, меня снова поразил период гробовой тишины, наступивший перед тем, как ночные создания начали свой непрерывный щебет, щелчки и гудение. Они всегда начинали словно по сигналу, как если бы какая-то сверхразумная тварь взмахивала дирижерской палочкой. Едва начавшись, этот шум превращался в непрерывный фон, не прекращающийся до тех пор, пока кто-то или что-то не появлялось в непосредственной близости. Тогда, так же быстро, как и начинались, звуки джунглей стихали – как будто кто-то повернул выключатель, прекращая всякую деятельность. Природная сигнализация! Это был знак для нас, что поблизости находится нечто чужеродное.
Должно быть, было уже около полуночи, когда я, наконец, натянул на голову подстежку к пончо и устроился в нем, подобно младенцу в материнской утробе. Двое "вишенок" несли свою стражу не одни. Я был их тихим резервом. Должно быть, Клоссон понимал это, когда назначал их смены.

26 января 1969

Через 4 часа рука Ракера, опустившаяся на мое предплечье, предупредила о том, что теперь моя очередь обеспечивать безопасность наших спящих товарищей. Я сел, завернувшись в отсыревшую от росы подстежку пончо. Узкая полоска месяца, висящая над самыми горами на западе, бросала бледный свет на лежащую под нами реку. Над ее гладью поднимался плотный слой тумана, скрывающий все, что могло двигаться по воде. Через час, я увидел, как на востоке у горизонта чернота начинает сереть, по мере того, как утреннее солнце начало расталкивать собой темноту. Ночной шум начал стихать, как будто дирижер решил, что настало время уменьшить громкость.
В предрассветных сумерках я начал будить остальную часть группы. Пришло время первого из наших двух ежедневных приемов пищи. Когда люди вокруг начали шевелиться, я достал двухквартовую мягкую флягу и сделал пару больших глотков тепловатой воды. Засунув в рот указательный палец, я попытался стереть с зубов образовавшийся за ночь налет. Вряд ли это сможет заменить зубную щетку!
Мы с Ракером уничтожили нашу утреннюю порцию, пока остальная часть группы несла охранение. Закончив, я выдвинулся к периметру, чтобы снять два Клеймора, в то время как Шварц отправился за остальными. Когда я оказался там, острый спазм подсказал, что стоит воспользоваться возможностью и опорожнить кишечник. Я вновь привык к регулярному питанию в столовой, и съеденный прошлым вечером сублимированный ужин решил, что сейчас самое время поискать свободы на вольном воздухе. Я быстро выкопал "кошачью ямку" в мягкой, черной почве, в сторонке от небольшого бугорка, на котором мы провели ночь. Когда она стала достаточно глубокой, чтобы скрыть ее содержимое от местных животных или солдат NVA, я быстро спустил штаны и вывалил содержимое кишечника в отверстие, принося точность в жертву скорости. Потом я поспешно заровнял дыру землей, тщательно замаскировав все признаки моего "ночного клада". Не только медведи гадят в лесах! Вот только интересно, ощущают ли они себя столь же уязвимыми, как я, оказавшись в подобном положении. Боже, что за ужас, если в этот момент на тебя наткнется противник! Что делать – закончить выполнение задачи, или попытаться E&E? Пожалуй, вид разведчика в камуфляже, мчащегося сквозь джунгли со штанами, болтающимися возле лодыжек, настолько ошеломит противника, что на некоторое время он окажется неспособен начать преследование. Разумеется, при первой же возможности, нужно будет что-то сделать, чтобы скрыть запах следов.
Я вернулся к периметру как раз когда "Мамаша" отправлял утренний ситреп. Прежде чем мы двинулись дальше, я проверил, чтобы все привели в порядок места, на которых спали, и, оставшись позади, привнес последние штрихи в приведение места нашей позиции в первозданное, нетронутое состояние. Оставшись в удовлетворении от того, что никакой вражеский солдат не сможет обнаружить нашего присутствия, я тоже выдвинулся и догнал остальную часть группы. Мы продолжили движение вверх по реке, надеясь найти следующую тропу до того, как солнце взойдет высоко. Нам нужно было соблюдать особую осторожность, потому что именно в это время суток мистер Чарли и его мальчики проявляли максимальную активность. Мы медленно продвигались сквозь смесь густых одноярусных джунглей и слоновой травы. Каждые 10 - 15 метров Шварц останавливал группу для прослушивания местности. Он проявлял исключительную осторожность, но никто из нас, похоже, не собирался возражать. Если в непосредственной близости окажутся NVA, мы услышим их раньше, чем они нас.
Через 200 метров мы натолкнулись на другую тропу. На ней тоже не было признаков недавнего использования. Мы переступили через нее, и осторожно продолжили путь вверх по течению.
Позже, после обеда, мы нашли третью тропу. Судя по всему, трое-четверо человек воспользовались ею в течение последних сорока восьми часов. Земля была все еще влажной после шедших всю последнюю неделю дождей, и на ней были четко видны слабые отпечатки, оставленные сандалиями Хошимина. Следы вели на восток, прочь от гор. Мы двинулись от реки, держась параллельно тропе, и сквозь одноярусные джунгли дошли до находящегося в одном клике от нас подножья гор.
Осторожно войдя под полог двухъярусных джунглей, мы неожиданно оказались посреди комплекса бункеров. Мы замерли на месте, в то время как Шварц отправился проверить первые 2 бункера. Они выглядели старыми и неиспользуемыми в течение нескольких месяцев. Их примерно на метр заглубили в землю и перекрыли тиковыми бревнами, оставив шестидюймовую амбразуру спереди и входной лаз с тыла. Бревенчатые крыши были закиданы землей, которой была придана такая форма, чтобы ничего не подозревающий пришелец мог принять их за еще несколько из разбросанных повсюду термитников. Они были достаточно велики, чтобы вместить 3 - 4 человек и их оружие. По вершинам насыпей рос мох, обеспечивая дополнительную естественную маскировку. Будь они заняты противником, мы бы оказались без весел в Реке-из-Говна. Мы были всего в 5 метрах, когда впервые заметили их.
Обшарив местность, мы нашли еще 3 бункера примерно в таком же состоянии. Все 5 бункеров находились лишь в 15 метрах от тропы, вдоль которой мы шли. Мы решили не оставаться рядом с ними, так что, пройдя еще 50 метров, мы пересекли тропу, и устроили ночную позицию, с которой могли в течение ночи наблюдать за любым движением по ней.

27 января 1969

Вторая ночь прошла без происшествий. Никто не пытался воспользоваться тропой под покровом темноты. Я чувствовал, как с каждым часом возвращается моя уверенность в себе. Я гордился своими способностями и тем, как работают мои товарищи. Никто не заскучал и не расслабился, невзирая на то, что район разведки выглядел "холодным".
Мы решили двинуться обратно к реке и провести последнюю ночь, наблюдая за ней. По своему опыту мы знали, что эта 30-метровой ширины река часто использовалась NVA для перемещения предметов снабжения и личного состава между населенными районами на востоке и базовыми лагерями противника на западе. Во многих случаях наши группы пресекали такие попытки.

28 января 1969

Около 02.00 я был разбужен Шварцем, трясущим меня за плечо. Его рука, прижатая к моему рту, дала понять, что в воздухе витает опасность. Я сел и медленно взялся за CAR-15 справа от меня и лежащий слева замыкатель Клеймора. Прошло несколько секунд прежде чем я смог расслышать приглушенный звук двигателя, движущийся вниз по течению в направлении Хюе. Он, похоже, двигался медленно, держась середины реки.
Мы были в зоне свободного огня и могли устроить засаду на лодку и ее обитателей. Я понял, что мы лажанулись, не направив ни один из наших Клейморов в сторону реки.
Клоссон подтянулся ко мне и прошептал на ухо, что полагает, что нам надо пропустить их. Видимость была меньше 10 метров, висящий над рекой туман делал обнаружение совершенно невозможным. Он также глушил звук сампана, делая затруднительным определение его точного положения по звуку двигателя. Мы позволили ему пройти в темноте мимо нас, после чего Ракер связался с группой ретрансляции на базе "Кирпич" и сообщил об обнаружении. В ответ они радировали, что если мы снова обнаружим что-то подобное, нам следует вызвать артиллерию.
На всякий случай мы оставались в полной готовности, но оставшаяся часть ночи прошла спокойно. С приближением рассвета мы оставили лагерь, вновь убедившись, что место ночной позиции насколько возможно приведено в изначальное состояние. Нашим местом эвакуации была поляна, находящаяся в нескольких сотнях метров к югу от нашего местонахождения и в ста метрах от реки. Мы должны были дойти до него к 09.30. Ракер сообщил нашей группе связи, что мы выдвигаемся к точке подбора и сообщим им, когда дойдем до нее.
На то, чтобы добраться до поляны, у нас ушло почти 2 часа. Растительность была густой – одноярусные джунгли и заросли острой по краям меч-травы, переплетенные стеблями растения "подожди немного". Мы были вынуждены двигаться рывками, покрывая за раз метров по 10. Пойнтмену было тяжело идти через заросли, не производя шума. Мы трижды менялись в голове, лишь бы уберечь идущего первым от изнурения.
Среди густых зарослей стояла невыносимая жара. Не было ни ветерка, способного освежить нас, а влажность в сырой растительности, похоже, приближалась к 100%. По мере приближения к поляне, заросли начали редеть, делая продвижение немного более легким. Мы дошли, имея в запасе 10 минут.
Ракер сообщил, что мы вышли на точку эвакуации. Ему ответили, что борт уже на подлете и прибудет меньше чем через 5 минут. Мы заняли круговую оборону среди доходящей до пояса травы и устроились ждать нашу птичку. Через несколько секунд мы услышали, как она приближается, идя вдоль реки. Она летела низко, и ее было трудно заметить, но раздающийся в долине звук идущей низко над водой вертушки было невозможно не узнать.
Лейтенант Уильямс, летящий на вертолете управления, радировал, чтобы мы давали дым. Клоссон выдернул чеку из дымовой гранаты фиолетового цвета и бросил ее по ветру. Наконец, я увидел Хьюи, взмывший над деревьями к востоку от нас, и, выйдя на середину площадки, принялся наводить борт, подавая сигналы руками. Пилот приземлил Хьюи в 40 футах передо мной. На эвакуации нам не так уж часто выпадала возможность сесть в приземлившийся вертолет.
Как только борт коснулся земли, мы вшестером вскочили и бросились бежать. Посадка производилась в порядке, обратном высадке. Самым главным как при высадке, так и при посадке был вопрос времени. Это были самые критические моменты всего выхода. Мы могли проделать это, редко задерживая вертолет на земле более чем на 7 секунд.
Я показал борттехнику большие пальцы, и тот передал пилоту, что мы все на борту. Мистер Поли, командир вертолета, потянул ручку, и через считанные секунды мы оставили поляну, взмыв в воздух. Я откинулся назад, наслаждаясь десятиминутным перелетом в наше расположение. Рев мощной турбины Хьюи делал невозможным любое общение кроме крика. Воздух, задувающий сквозь открытые двери кабины, охлаждал нас, заставив на время забыть об утренней жаре, уже доходящей до 90 с лишним градусов по фаренгейту. Мы снизились над пологими, поросшими травой холмами к северу от вертолетной площадки роты F и, сделав аккуратный заход, мягко приземлились на асфальт. Выбравшись из битком набитой кабины, мы повернулись и помахали, благодаря мистера Поли и его экипаж. В батальоне армейской авиации, обеспечивавшем LRP, они были одними из лучших. Мы понимали, с каким риском им приходилось сталкиваться, забрасывая и эвакуируя нас, не считаясь со встающими перед ними опасностями. Многие из нас были обязаны своими жизнями отваге и летному мастерству этих пилотов и их экипажей.
Мы потащились вверх, к своим казармам, чтобы сбросить снаряжение перед тем, как спуститься в дежурку для разбора. За 4 дня, проведенные в буше, мы прошли весь наш район разведки. Во всей четырехкликовой зоне ответственности противник не предпринимал активных действий. Однако NVA использовали реку по ночам для перемещения через район предметов снабжения и личного состава.
После разбора Бернелл, мой взводный сержант, сказал, что я снова буду ходить в 30-й группе в качестве зама Зощака. Как я был рад! По моему мнению, Зо был лучшим командиром в роте. Былой энтузиазм вернулся, и я понял, что справился со своей проблемой. Ходить на задачи с Зо и его "Воющими Коммандос" – это уже прямо как глазурь на тортике! Он побывал на одних из самых рискованных выходов, которые выполняло наше подразделение, и всегда возвращался, благоухая как майская роза. Он был командиром на том двойном выходе 4 ноября, когда в течение 12 часов мы вступали в перестрелки в двух зонах ответственности. Северовьетнамцы обстреливали нас из минометов, а потом атаковали "со свистками и горнами", но Зо оба раза благополучно вытащил нас всех оттуда. Нет, этот крутой маленький сержант из Вустера, что в Массачусетсе, знал свое дерьмо и умел держать его прохладным даже в самой отчаянной ситуации. Было сложно паниковать, если там был Зо с широкой улыбкой на лице.

29 января 1969

В 13.00 мы с Зо отправились на облет нашей зоны ответственности. На рассвете тридцатого нас высадят в двухъярусных джунглях к северу от горы Нуйки. Все то же самое дерьмо – найти позиции, с которых обстреливают ракетами Кэмп Игл.
В районе было полно воронок от бомб, оставшихся от нескольких налетов бомбардировщиков B-52, так что подбор площадки для высадки превратился в простой выбор дырки в джунглях. Зо выбрал ту, что находилась на полпути вниз по отрогу, отходящему от главного хребта, являвшегося западной границей нашего района разведки. Выбор выглядел замечательно. Гребень отрога простирался еще на двести метров к центру нашей зоны ответственности, а затем начинал плавно понижаться к главному местному ориентиру нашего района разведки – большой чашеобразной долине, разделенной пополам протекающей через джунгли речкой трехметровой ширины. Мы быстро нашли запасную площадку в 400 метрах к северу, у основания более низкого хребта, а затем наметили основную и запасную площадки на восточном краю долины, которые будут нашими точками эвакуации. Все 4 места представляли собой глубокие воронки от авиабомб. Эвакуационные борта должны быть оснащены 40-футовыми лестницами.
Восточная граница нашей зоны ответственности простиралась до западного склона Лысой Горы, которая находилась именно там, откуда в последний раз запускали ракеты, поразившие Кэмп Игл 11 января.

30 января 1969

Небо позади нас едва начинало светлеть, когда высаживающая нас вертушка взлетела с нашей площадки и направилась на запад, к горе Нуйки. Заглядывая через плечо пилота, я едва различал общие очертания местности на горизонте. К нашему борту вскоре присоединились вертолет управления и 2 "Кобры" эскорта. Когда мы приблизились к Реке Благовоний, наш строй из 4 машин повернул к северу, в направлении Лысой Горы. Наш маршрут пролегал вокруг северной стороны Старины Лысого, к тянущемуся позади него с юга на север хребту, и затем вниз по его склону к зоне высадки. Мы рассчитали высадку так, чтобы площадка приземления еще была в тени, отбрасываемой Лысой Горой.
Я почувствовал, как желудок подскочил к кадыку, когда пилот потянул рукоятку, позволяя Хьюи выпасть из строя и опуститься в лежащую внизу долину. Мы полетели на юг, держась чуть ниже гребня главного хребта, отыскивая отрог, на котором укрывалась наша площадка приземления. Внезапно я услышал, как изменился звук турбины Хьюи, когда мистер Поли скользнул налево и взмыл над гребнем отрога. Когда он перевел вертолет в зависание, наша воронка была прямо под нами. Я бросил взгляд вниз, не уверенный, сколько там до земли – 5 футов или 15, и спрыгнул. Это было явно не 5 футов. Я приземлился на четвереньки на мягкую, красную землю на склоне воронки. Краем сознания я отметил, что вокруг меня высадились остальные LRP. Пара из них оказалась на краю воронки, пролетев всего пару футов. Я увидел, что Зо лежит на спине на самом дне воронки. Его высадку следовало бы расценивать как затяжной прыжок. Как ни странно, он совершенно не пострадал при приземлении.
Мы четверо, оказавшиеся в воронке, потратили несколько весьма неприятных секунд, пытаясь вскарабкаться наверх, однако рыхлая почва на склонах делала подъем почти невозможным. Рюкзаки, которые мы несли, угрожали опрокинуть нас на спину и вновь отправить катиться на дно ямы. Но нам, наконец, удалось проложить путь наверх и присоединиться к двум нашим товарищам, несущим охранение. Мы переместились прочь от воронки метров на 50 к востоку, оставаясь на гребне отрога, пока наш пойнтмен не рванул направо, в сторону группы папоротников, растущих среди скопления больших махагоновых деревьев.
Мы залегли на 15 минут, чтобы поймать тишину, отдышаться и услышать звуки возможной погони. Наконец, Зо просигналил приготовиться к движению. Он хотел сойти с хребта и углубиться в долину, пока мы все еще находились в тени Лысой Горы. Мы спустились с хребта, не прямо по склону, а траверсом, с разворотами. Чтобы пройти 300 метров, нам потребовался почти час. Наконец, мы добрались до густых зарослей кустарника в 25 метрах выше дна долины. Отсюда нам был слышен плеск и бульканье речки, скачущей по камням в 50 метрах от нас.
Прямо под нами лежала хорошо натоптанная ровная тропа, огибающая подножье хребта, с которого мы только что спустились. Она была не намного больше метра в ширину, но полное отсутствие растительности указывало, что совсем недавно по ней прошло множество народу. Джунглям требовалось совсем немного времени, чтобы залечить раны, причиненные им людьми.
Зо хотел провести немного времени, наблюдая за тропой, прежде чем спуститься в долину. Обычно противник много передвигался ранним утром, а у нас была отличная позиция, позволяющая обнаружить его, если он воспользуется этим путем. Так что Зо просигналил, что мы остаемся тут на час или больше. По тому, как он продолжал смотреть вверх по склону, в направлении, откуда мы пришли, я бы сказал, что ему не нравится устраиваться так близко к точке высадки, но это было единственное место, где мы могли наблюдать за тропой с высоты, не возвращаясь и не выходя обратно на хребет. Так что мы оставались там, укрывшись среди папоротников, в течение 3 часов, после чего Зо жестом скомандовал готовиться двигаться дальше. Мы потратили изрядно времени, выдвигаясь к тропе. Дойдя до нее, мы по одному пересекли ее, и углубились в густые заросли между тропой и речкой.
Осторожно переступая через тропу, я не мог не заметить следы на ее влажной, уплотненной поверхности. Их было много, идущих в обоих направлениях. И они были оставлены не сандалиями Хошимина – там безошибочно читались следы подошв парусиновых ботинок наподобие кедов, которые носили в NVA. Давность некоторых следов, похоже, была менее 48 часов. Мы заняли оборону, расположившись "тележным колесом" и лежали неподвижно, пока Зо, взяв у радиста гарнитуру, докладывал о наших наблюдениях. Мы находились посреди большого количества NVA, теперь мы точно знали это. Группа связи передала, что наш "Шестой" (позывной командира роты) хотел, чтобы в течение следующих двадцати четырех часов мы оставались поблизости и наблюдали за тропой. Зо дал "роджер" о получении распоряжений, после чего жестом указал, что мы устраиваемся там, где оказались.
Мы находились метрах в пятнадцати от тропы и почти на таком же расстоянии от речки. Саму тропу было не видно, но если кто-нибудь пойдет по ней в любом направлении, нам не составит проблем заметить его сквозь растительность. Шум, производимый водой, скроет любые звуки, которые мы можем издавать, но он же будет заглушать звук приближающихся сил противника. Нам нужно будет соблюдать особую осторожность и скрестить пальцы, надеясь, что высадка прошла незамеченной. Пойнтмен и я выползли за периметр и установили 5 Клейморов. Два мы направили на тропу перед нами. Еще два я поставил сзади, так, чтобы их сектора поражения перекрывались крест-накрест, прикрывая подходы к нам со стороны ручья. Всякий раз, когда была такая возможность, я старался устанавливать их именно таким образом. Майк Тонини, мой предыдущий командир группы, рассказывал, что если поставить Клеймор перпендикулярно позиции, а потом провести провод прямо к периметру, подкравшийся сапер NVA, руководствуясь положением мины и направлением, в котором идет провод, сможет предположить, где вы находитесь. Помимо того, что он будет знать о вашем местонахождении, он также может перевернуть Клеймор, нацелив его по ходу провода. После этого он отступит и немного пошумит, чтобы заставить вас взорвать мину. БАХ! – и от вас остается одно воспоминание. Если же поставить Клейморы, повернув их под 45 градусов к периметру, а провода проложить так, чтобы первые несколько метров они шли прямо от мин, и лишь потом поворачивали к вам, можно было ввести противника в заблуждение, заставив поверить, что ваше расположение находится под 45 градусов, а не там, где на самом деле. И если он развернет Клеймор и начнет отходить, то как раз окажется в зоне поражения второго, нацеленного крест-накрест. Перевернутый Клеймор не окажется направленным на его владельцев, а резервный все равно сможет уничтожить сапера.
В то время как я был занят установкой ловушек, пойнтмен устанавливал пятый Клеймор к востоку от нашей ночной позиции. Его можно будет использовать, чтобы пробить путь сквозь пытающихся взять нас в кольцо солдат NVA в случае, если ночью нам потребуется E&E в направлении точки встречи, находящейся на другой стороне долины, на гребне Банановой Горы. Закончив работу, мы вернулись к группе. До наступления темноты оставалось еще часа три.
Мистеру Чарли нравится передвигаться на исходе светлого времени суток – почти так же, как и утром, в течение 2 - 3 часов после восхода солнца. Мы быстро уничтожили свои вечерние пайки и избавились от мусора. Чтобы нам было удобно ночью, мы убрали все камешки и сучки с наших лежек. Если ночью начать ворочаться, пытаясь изменить положение тела, это вызовет слишком много шума.

31 января 1969

Ночь прошла спокойно. Джунгли были черны как смоль, делая визуальное наблюдение за тропой невозможным. В могильной тишине ночи шум текущей воды в нашем тылу казался еще громче, заглушая любые звуки, которые могли бы издавать проходившие северовьетнамцы. Вряд ли они возьмутся маршировать по долине с оркестром, во всех же остальных случаях они смогут пройти незамеченными.
Зо решил остаться на месте на протяжении светлого времени, наблюдая за тропой. Если к концу дня мы ничего не увидим, то в сумерках пересечем речку и устроим ночную позицию на другом берегу. Это позволит нам провести 2 заключительных дня нашего выхода, обследуя оставшуюся часть долины.
Время тянулось медленно. Мало что может быть столь же утомительным, как наблюдение за тропой. К концу второго дня я начал задумываться о том, как здорово было бы сыграть в бридж.
Перед самыми сумерками Зо дал общую команду влезать в рюкзаки и готовиться к выдвижению. Через несколько минут мы были по колено в прохладной воде ручья, медленно пробираясь к противоположному берегу. Не успели мы пройти и тридцати метров среди деревьев на другой стороне, как тут же наткнулись на еще одну тропу – полного близнеца той, присмотром за который мы занимались прежде.
Дойдя до нее, пойнтмен замер и дал группе сигнал оттянуться назад. В нескольких метрах вверх по течению от нашей переправы мы нашли группу больших валунов, где устроили следующую ночную позицию. Она находилась лишь в 10 метрах от вновь обнаруженной тропы, но наше укрытие было просто замечательным. Мы установили вокруг наших позиций 4 Клеймора, расположив их перед самыми крупными валунами, ограждающими наш периметр. Если ночью придется ими воспользоваться, взрыв не причинит нам вреда.
Мы были очень близко к тропе, едва ли не слишком близко. Придется быть особенно осторожными, соблюдать звуковую дисциплину и сохранять неподвижность. Вторую ночь подряд близость к часто используемой, натоптанной тропе не давала воспользоваться репеллентом, чтобы отогнать москитов. Многочисленным пиявкам, которых мы подцепили, пересекая ручей, пришлось позволить наесться и отпасть по окончании обеда. Мы не могли пользоваться пахучим средством от насекомых или зажженной сигаретой, чтобы снять их, просто отрывать их тоже не годилось, так можно занести инфекцию. Этой ночью мы были едой!
Ранним утром нам дважды чудилось движение на тропе перед нами, но полной уверенности у нас не было. Возможно, это были животные. Утром во время высадки мы слышали отдаленные крики обезьян. Если бы это было передвижение войск противника, в ночной тьме они бы, вероятно, воспользовались фонарями или еще каким-нибудь освещением. Северовьетнамцы были крутыми парнями, но их ночное зрение было не лучше нашего, а мы не могли разглядеть ничего за пределами нашего десятифутового периметра.
Через несколько минут после 08.00 Зо слегка прищелкнул пальцами, привлекая наше внимание. Потом он дал знак сохранять тишину и поднял 4 пальца, указывая вдоль тропы на запад. Группа приготовила оружие, а затем замерла, когда в 20 метрах в наше поле зрения вышел одиночный солдат NVA. Сразу следом за ним появилось еще трое, одетые в одинаковую чистую форму цвета хаки. Ни у одного из них не было рюкзаков, и только двое были вооружены, оба с AK. Они, выглядели, не слишком осторожными, так что мы были поражены, когда они остановились на тропе меньше чем в 20 футах от нас.
Я попытался превратиться в куст и почувствовал, как кожа у меня на спине пытается сморщиться и заползти в задницу. Задержав дыхание, я ждал, что кто-нибудь из них взглянет на россыпь валунов, в которой мы лежали. Двое, шедшие впереди, начали о чем-то спорить. Один из них принялся жестикулировать, показывая на тропу перед ними, громко говоря и наклоняя голову. Второй и третий NVA, похоже, были абсолютно не согласны с ним. Но он продолжал что-то кричать, очевидно, пытаясь придать своим словам значимость. Четвертый, казалось, игнорировал происходящее, предпочитая не лезть во все это дело.
В конце концов, командир добился успеха. Остальные пожали плечами и последовали за ним, когда он повел их вниз по тропе.
Все переглянулись, и я едва не расхохотался, когда Зо оскалился в широкой улыбке и покрутил пальцем у виска, что означало "боку динки дау". Абсолютно точное определение! Они или спятили ко всем чертям, или заблудились в джунглях.
Какая досада, что нам нужно было искать ракетные позиции. Мы только что упустили превосходный шанс открыть счет и захватить пару пленных. Можно было запросто прикончить двоих с оружием, прострелить ноги двоим оставшимся и за 10 минут добраться до точки эвакуации. У нас было слишком мало времени, чтобы оценить варианты и составить какой-нибудь план. Однако мы установили, что в районе присутствуют северовьетнамцы, и что они, по-видимому, пришли из находящегося поблизости базового лагеря. В противном случае на них были бы рюкзаки и снаряжение, а их одежда не была бы такой чистой.
Либо эти четверо NVA плохо знали местность, или мы стали свидетелями того, как четверо вражеских REMF, пытаются найти путь в сортир. Тыловые крысы действуют одинаково, вне зависимости от того, на какой стороне находятся! Мне стало любопытно, что бы они подумали, узнай о том, что пока они там стояли и лаялись, на них было направлено 6 стволов со снятыми предохранителями. Они, пожалуй, сделали бы все, не успев добежать до сортира.
Мы доложили об увиденном и решили оставаться на месте до следующего дня. Эвакуация была назначена на 09.00 следующего утра. Нам не нравилось оставаться на одном и том же месте 2 ночи подряд, но было вероятно, что противник не подозревал, о нашем нахождении в этом районе. Возможно, при наличии поблизости войск противника, перемещаться, пытаясь найти новую ночную позицию окажется опаснее. По крайней мере, место, в котором мы находились, обеспечивало укрытие и маскировку.
Где-то около 22.30 в четырех сотнях метров к востоку от нашей позиции стартовало 6 ракет. Мы увидели красные всполохи на ночном небе, когда они взмыли со стартовых площадок, направляясь в сторону Кэмп Игл. Это было так близко, что мы даже слышали, как они летят над джунглями, набирая высоту. Место запуска находилось в пределах ста метров от одной из точек с предварительно подготовленными данными для артиллерии. Зо немедленно вызвал огонь, оценив местонахождение цели и дав поправку для первого залпа.
Через считанные секунды с северной стороны провыли 155-миллиметровые снаряды с базы огневой поддержки "Бастонь", разорвавшиеся почти точно на цели. В течение почти 5 минут Зо давал корректировки, укладывая их тут и там в месте предполагаемого нахождения ракет NVA, после чего радировал прекращение огня. Пока шел обстрел, не стартовало ни одной ракеты. По всему выходило, что этой ночью противник получил серьезный урок: выпустив снаряды, нечего болтаться возле стартовой площадки. Какое-то время они дважды подумают, прежде чем соберутся нанести удар по Кэмп Игл.
Возбуждение от огневого налета быстро улеглось. Мы решили дежурить парами по 2 часа, чтобы дать всем шанс немного вздремнуть.

2 февраля 1969

Около 03.00 я услышал, как Зо будит остальную часть группы. Я выработал привычку, находясь в поле, обходиться четырьмя часами сна, а то и меньше, так что я еще не спал. Когда все проснулись и пришли в себя, Зо зашептал на ухо человеку справа от себя. Он, в свою очередь, передал сообщение лежащему рядом с ним, и так до тех пор, пока оно не дошло по кругу до меня. Зо показалось, что он слышал, как за последний час мимо нашей НОП прошли две группы солдат противника. Его позиция находилась ближе всего к тропе, так что если кто и сможет обнаружить движение, это будет Зо.
Зо перевел всех в полную готовность. Два подразделения NVA двигались тихо и без какого-либо освещения. Очевидно, они обшаривали джунгли в поисках тех, кто вызвал огонь артиллерии по их позициям. Точность и скорость, с которой последовал ответ, послужили им предупреждением о нашем присутствии. Были неплохие шансы, что они не наткнутся на нас в темноте, но с наступлением дня все станет совсем по-другому.
Перед наступлением рассвета на связь вышел ротный, сообщивший, что уже находится в воздухе и прибудет вместе с эвакуационным бортом и парой "Змей" (боевых вертолетов "Кобра"). Он приказал нам сниматься с лагеря и выдвигаться к ближайшей точке эвакуации. Нас должны будут забрать на два часа раньше, чем предполагалось. Капитан Экланд не собирался давать NVA время на отправку комитета по встрече в район предполагаемой площадки приземления.
Мы забрали Клейморы и в быстром темпе двинулись на юг к группе из 3 воронок от авиабомб, расположенных посреди заросшего слоновой травой поля, обнаруженного нами во время предварительного облета. Они находились почти в трех сотнях метров от нас и давали прекрасный шанс быстро и безопасно эвакуироваться. Нам нужно было пересечь тропу, на которой мы наблюдали всю эту деятельность, и которая с прошлой ночи в нашем воображении разрослась до ширины восьмиполосного шоссе.
Наконец, мы все благополучно перебрались на другую сторону и направились к точке эвакуации. Мы двигались быстро, но каждые 20 - 30 метров останавливались для прослушивания местности. Мы производили больше шума, чем обычно, и хотели убедиться, что не попадем в засаду, которую могли устроить NVA, услышь они наше приближение. Шварц шел в голове, а Зо за ним в качестве ведомого. Я заметил, что Ракер поддерживает постоянную связь с вертолетом управления, с ротным на борту и просит его держаться в стороне, пока мы не доберемся до точки.
На то, чтобы покрыть 300 метров, нам понадобилось более получаса, но наконец мы проломились сквозь восьмифутовую слоновую траву и выбежали прямо к группе воронок, которые разыскивали. Зо приказал группе занять круговую оборону у самого края первой воронки и дал мне сигнал пройтись вокруг, доразведав ближайшие окрестности. Я прихватил Келхауна, и мы двинулись в траву, чтобы осмотреть местность вокруг воронок.
Обойдя местность в радиусе 50 метров от нашего периметра, мы не обнаружили ничего до тех пор, пока не дошли до западной воронки. Раздвинув высокую траву, я оказался прямо на узкой свежей тропинке, направляющейся к нашей точке эвакуации. Она была всего в 50 метрах от нынешнего местонахождения группы и шла примерно в его направлении. Трава на ней, все еще влажная от утренней росы, еще не распрямилась: кто-то прошел тут в течение последних 15 минут. Похоже, это лишь один-два человека, чьей задачей было наблюдение за вероятной площадкой приземления. Как бы то ни было – кто-то шлялся по соседству.
Мы с Келхауном завершили круг, больше не обнаружив никаких следов. Я взял у него гарнитуру и связался с Ракером, сообщив, что мы подходим с севера, и предупредив, что в непосредственной близости находится противник в количестве одного-двух человек.
Вернувшись обратно к группе, я поделился увиденным с Зо. Сукин сын лишь усмехнулся! Он вышел на связь и передал ротному, чтобы тот отправлял вертолет подбирать нас, предупредив, что мы не будем давать дым. Он будет сигналить вертушке зеркалом, а потом направит ее, размахивая красным сигнальным полотнищем. Дым лишь выдаст нашу позицию, а у нас тут поблизости гуки в неизвестном количестве. Зо попросил, чтобы Кобры встали в круг над площадкой, когда к ней подойдет эвакуационный борт. Если уж у пары Кобр не получится прижать NVA, этого не сможет сделать никто! Он дал Кобрам указание обстрелять заросли травы к "новембер-виски" и "сьерра-эхо" (Указания сторон света согласно правилам фонетического алфавита: северо-запад (November-Whiskey – NW, норд-вест) и юго-восток (Sierra-Echo – SE)) от нас, когда птичка окажется над нашей позицией.
Не желая подвергать группу опасности во время эвакуации, выводя ее в воронку, Зо приказал рассыпаться и вытоптать в слоновой траве как можно больший участок. Мы сделаем свою собственную посадочную площадку посередине нашего укрытия. За несколько минут нам удалось протоптать в траве круглую поляну диаметром в 50 футов. Зо вышел в ее центр и принялся подавать сигналы с помощью зеркала. Как только нас заметили с борта кружащегося эвакуационного вертолета, они вышли на связь и подтвердили получение сигнала. Я выхватил сигнальное полотнище, и, размахивая им, начал отступать к западной стороне поляны, заводя вертушку на посадку.
В считанные секунды Хьюи был над нами, и, медленно снижаясь, начал опускаться в созданную нами прогалину. Поток воздуха от его винта хлестал по траве вокруг нас, заставляя ее неистово раскачиваться, как будто несколько тысяч северовьетнамцев пытались проломиться сквозь заросли и добраться до нас прежде, чем мы сможем взобраться на борт. Когда он приземлился, мы набились в кабину, показав рекордное время. Уорент-офицер Дабл-Ю Ти Грант наряду с мистером Поли и капитаном Мичемом был одним из лучших пилотов. Грант оглянулся на нас через плечо, показал большой палец, затем снова взялся за шаг-газ и начал набирать высоту, уходя от точки эвакуации. И лишь тогда я услышал ровный гул миниганов "Кобр", выкашивающих остатки слоновой травы. Насколько я мог судить, ответного огня не было.
Вскоре джунгли и Лысая Гора остались далеко под нами, в то время как Хьюи прокладывал свой путь сквозь плотный воздух раннего утра, направляясь обратно в Кэмп Игл. Выглянув с левой стороны вертолета, я увидел, как к северу от нас проплывает база огневой поддержки "Бирмингем". Мы записали на свой счет еще одно успешно выполненное задание.

4 февраля 1969

Проснувшись, я сообразил, что сегодня мой 22-й день рождения. Забавно! Ощущение такое, как будто с прошлого раза я постарел лет на десять. По крайней мере, я был удовлетворен тем, что действовал именно так, как и предполагал, когда возвращался в подразделение. И результатом выхода, похоже, была лишь физическая усталость. Вьетнам мог лишь что-либо забрать, не отдавая взамен ничего, представляющего равную или большую ценность.
Я получил посылку от невесты (невероятно ко времени!). Открыв ее, я обнаружил 2 больших палки твердокопченой колбасы, 20 пакетов Кул-эйда, 4 черные футболки "Фрут оф зе Лум", дюжину баночек консервированных персиков, и несколько пакетиков соленых крендельков. По какой-то причине колбаса покрылась зеленым налетом. Что бы то ни было, мы соскоблили его и съели обе палки. Они были просто превосходны.
Группа Билли Волкэбаута затребовала экстренную эвакуацию на следующее утро после заброски. Они не были замечены, и не вступали в контакт. Просто Билли очень тревожно вел себя ночью, подвергая группу опасности. Это был его первый выход после возвращения в роту из дополнительного отпуска. Напряжение оказалось непосильным для него. Это было чертовски печально. Очевидно, что 20 ноября этот крутой LRP получил не только физические раны.
Капитан Экланд решил перевести его на SERTS (курсы подготовки молодого пополнения 101-й дивизии) в Бьенхоа. Для Билли время боев закончилось. Он был славным малым, настоящим героем, но его нервы были совершенно расшатаны. Мне было тяжело воспринять это. Когда я последний раз был с ним в буше, его нервов хватило бы на всю роту. Теперь же я мог лишь посочувствовать ему. Я ведь тоже "повидал слона" (побывал в дикой передряге). Это ослабило мою решимость и подорвало уверенность в своих силах.
Снова начал поливать дождь. Проклятье, как раз тогда, когда мы начали привыкать быть сухими! С дождем вернулся холод. Этой ночью температура упала до 39 градусов по фаренгейту. По мне так лучше бы было 120. Бернелл сказал, что я снова пойду на выход, как только изменится погода. Мне придется покинуть "Ревунов Зо" и вернуться в группу Клоссона.

6 февраля 1969

Мы "наслаждались" третьими сутками непрерывного дождя и холода, и мой организм отреагировал, подхватив что-то похожее на вирус. Я решил обратиться в медпункт и был "счастлив" обнаружить, что медики согласны с моим предварительным диагнозом – у меня был какой-то вирус. Что бы там ни было, температура подскочила до 102 градусов по фаренгейту и появилась кровь в дерьме. Для госпитализации требовалось, чтобы температура была выше 103 градусов, так что они сделали мне холодный компресс и отправили обратно в подразделение. Что же до крови в моем стуле, медик сказал, чтобы я не беспокоился, рассматривая это лишь как дополнительный оттенок.
Он выписал мне справку о медицинском освобождении сроком на неделю и порекомендовал постараться не попадать под дождь. Ага! А куда я, чтоб его в задницу, сейчас собираюсь идти? Еще он дал мне с собой пару видов таблеток, но и сам толком не мог сказать, помогут они или нет. Я решил, что это от того что я что-то съел – или, может быть, от того, что кто-то ест меня.

10 февраля 1969

Я был все еще очень болен, слишком болен, даже чтобы снова пойти в медпункт. Так что я просто остался на своей койке, пытаясь согреться и стараясь не слишком сильно трясти эту долбанную штуку. Нос и горло были заложены и меня сильно лихорадило. Я был уверен, что дождь и холодная погода сыграли свою роль в том, что я никак не могу поправиться. Оказалось, что я не единственный из LRP, свалившийся с болезнью.
Из Кэмп Зама вернулся Джон Соерс. Он пришел и заявил, что когда видел меня в последний раз, я тоже был в кровати. Он решил, что я, похоже, становлюсь лентяем. Я напомнил ему, что он тоже валялся в кровати и провел на медицинском ограничении больше 2 месяцев. Выглядел он отлично, и было здорово снова видеть его. Он был уверен, что получит собственную группу, и когда Зо окажется накоротке, мне хотелось бы ходить ЗКГ у Джона. Рота отчаянно нуждалась в еще одном опытном командире группы. Пока он был рядом, я попросил его быть шафером на моей свадьбе в июне. Он поблагодарил меня и сказал, что будет польщен такой честью.
Группа Клоссона вышла ранним утром, невзирая на продолжающийся легкий дождик. Мое место в группе занял сержант Билл Марси. Около 14.00 ко мне в казарму пришел Зо и сообщил, что группа захватила пленного, но вокруг их позиций полно гуков. Зо предстояло возглавить тяжелую группу, которая должна была захватить площадку для их эвакуации и действовать в качестве подразделения быстрого реагирования, если им не удастся разорвать контакт. Обе группы благополучно эвакуировались около 17.30.
Группа №22 под командованием Клоссона взяла в плен сержанта NVA, когда он отошел поискать место, чтобы погадить. Какой замечательный момент для захвата!

11 февраля 1969

Ну наконец-то, моя лихорадка прошла. Когда я проснулся около 07.00, ее уже не было. Заложенность тоже исчезла. Я больше не ощущал себя больным, зато мог прекрасно представить себе, что чувствовал Джонни Куик, когда на высоте 80 футов пуля перебила его седло Макгвайра. Ощущения были, как будто я свалился с этой высоты, приземлившись на голову. Я чувствовал слабость и общую разбитость. Пожалуй, я опять стану как новенький, если приму внутрь парочку старых добрых пайков LRP.
Я услышал, что группа №22 двенадцатого пойдет в район реки Сонгбо, чтобы установить несколько датчиков на тропах, идущих по ее берегам. Бернелл сказал, что отправляет Соерса вместо меня. Моему измученному очку, похоже, нужен был еще денек отдыха, чтобы окончательно оправиться от случившегося у меня небольшого ''контакта" с гриппом.
После обеда капитан Экланд сдал командование ротой F. Похоже, до него добралась армейская политика ротации офицеров с командных должностей на штабные раз в 6 месяцев. Генерал Зэйс, командир дивизии, лично желал видеть его в G-3 (Оперативный отдел штаба), помогающим планировать операции. Ротный объявил общее построение, на котором сказал, что для него было честью возглавлять нас в течение прошедших 6 месяцев. Мы были самой лучшей группой солдат, которыми ему когда-либо доводилось командовать. Он пригласил нас в любое время приходить в штаб дивизии повидать его. Было очевидно, что он не считал свой перевод поощрением и предпочел бы остаться командовать LRP. Мы будем скучать по нему. Жаль будет офицера, который придет ему на смену. Ему придется крепко попотеть, чтобы заменить капитана Экланда.
В конце построения первый сержант сообщил нам, что мы больше не рота F 58-го пехотного полка (LRP). В приступе непонятного священного военного безумия роту F официально расформировали, чтобы тут же сформировать роту L 75-го пехотного полка (Рейнджеров). Такая же метаморфоза, официально вступившая в силу с первого февраля, произошла со всеми ротами LRP в Наме. Теперь наше подразделение могло возводить свое происхождение к старым "Мародерам Меррилла", которые во время Второй мировой войны так отважно сражались в Бирме против японцев. Никто из нас не знал, повлечет ли смена названия подразделения изменение в наших основных задачах, которые до сих пор были, прежде всего, разведывательными. Кое-кто из старых LRP предсказывал, что нас ждут действительно глубинные операции – рейды в стиле диверсантов-коммандос. Интересно, даст ли нам армия на сей раз какую-нибудь специальную подготовку, или предоставит учиться по ходу выполнения работы? Время покажет. Должен признать, что перспектива предпринять какие-нибудь наступательные действия выглядела привлекательно. Когда все время прячешься, развивается легкая паранойя.

13 февраля 1969

Я все еще ждал приказа о направлении в офицерскую школу по окончании срока службы во Вьетнаме. Прошло уже 4 месяца, и до сих пор ни черта в ответ. Я никак не мог понять, почему не могу быть зачислен туда. Мне довелось столкнуться с очень многими офицерами, вообще никогда не учившимися в колледже, не способными даже заставить пиявку отправиться к открытой ране. Как они смогли попасть в офицерскую школу? А у меня за плечами 2 года колледжа, 2 года ROTC, 2 Пурпурных Сердца, Серебряная Звезда, Бронзовая Звезда и стойкое желание сделать военную карьеру, а я даже не могу заставить Министерство Обороны ответить на мой рапорт о зачислении. Может быть, лоботомия сможет повысить мои шансы?!
Я был приятно удивлен, узнав, что последним действием капитана Экланда как командира роты F была рекомендация присвоить в рамках полевого производства (Полевое производство в офицерское звание (battlefield commission или field commission) – вид поощрения, при котором нижним чинам присваивается офицерское звание (обычно 2-го лейтенанта в армии и морской пехоте или энсайна на флоте). Применяется в случае, если военнослужащий проявил выдающиеся лидерские качества на поле боя) звания вторых лейтенантов мне и Филу Майерсу, сержанту из первого взвода. С учетом всей предшествующей истории я сильно сомневался, что этот вариант повысит мои шансы стать офицером. Первый сержант сказал, чтобы я написал домой и попросил как можно быстрее выслать копии бумаг из колледжа. При рассмотрении моей кандидатуры на производство в дивизии потребуются вся информация, которую я смогу собрать. Первый сержант также сообщил, что если я и Майерс получим производство, то для дальнейшего прохождения службы нас переведут в какую-нибудь другую из находящихся во Вьетнаме дивизий – стандартная практика в армии. Это было единственное, что беспокоило меня во всем этом деле. Мне не хотелось бы покидать роту F, или, как теперь следовало бы сказать, роту L.

16 февраля 1969

15-го меня вернули к Клоссону, в 22-ю группу. Ранним утром 16-го мы высадились на северной стороне Сонгбо, в нескольких кликах к востоку от посадочной площадки "Салли" и к северо-западу от Хюе. Мне не очень понравилась площадка приземления, расположенная на лишенном растительности гребне, возвышающемся над зоной ответственности. Хуже того, пилот, для которого это была первая высадка разведгруппы, перед тем как высадить нас сделал круг над районом разведки. Почему бы ему не слетать туда за день до этого, и не разбросать рекламные листовки, объявляющие о времени нашего прибытия и координатах.
Нам потребовалось полчаса, чтобы добраться до укрытия. Мы были на столь открытой местности, что даже не озаботились "поймать тишину". Когда мы, наконец, дошли до джунглей, нам показалось, что там успела побывать каждая из находившихся во Вьетнаме линейных рот. В пределах ста метров нам пришлось пройти мимо четырех взводных ночных стоянок. Больше всего это место походило на свалку. По кустам валялась драная форма, пустые консервные банки от пайков, гранатные укупорки, пластмассовые ложки, размокшие картонные коробки и даже несколько тронутых коррозией 7.62-мм патронов. В сравнении с убожеством и расточительностью линейных подразделений мы в LRP были фанатично хозяйственными. Когда они проходили по тропе, ее невозможно было отыскать под завалами оставшегося после них мусора.
В первый день ничего не случилось. По какой-то непонятной причине NVA оставили нас в покое. Должно быть, они решили, что мы спятили, появившись тут таким способом, как мы это сделали. Возможно, они испытывали суеверное уважение к "чокнутым", которое заставило бы их потерять лицо и принесло бы вечное проклятие, причини они нам вред. Как бы то ни было, они оставили нас в покое. Мы обнаружили заросли бамбука на крутом склоне хребта и залезли в них, чтобы устроить ночную позицию. Хоть какое-то укрытие.
Я сбросил рюкзак и уселся рядом с ним, пока Ракер выходил на связь, чтобы доложить о нашем местонахождении. Мне показалось, что я почувствовал, как что-то движется подо мной, но не обратил на это внимания, пока не увидел, как округлились глаза "Мамаши". Я глянул налево – как раз вовремя, чтобы увидеть зеленую голову бамбуковой гадюки, извиваясь выползающей из-под моей ягодицы. Только действие силы тяжести не позволило мне выйти на орбиту, когда я взял мировой рекорд по прыжкам в высоту из положения сидя. Я приземлился на ноги, дрожа настолько сильно, что стекающее по моим ногам дерьмо не могло понять, в каком направлении ему двигаться.
Ракер, поняв, что меня не укусили, попытался затолкать висевшее у него на шее полотенце в рот, чтобы не дать своему смеху поставить под угрозу нашу позицию. Остальные члены группы толком не видели, что случилось, и недоуменно пялились на меня, как будто я спятил на ровном месте.
Когда Ракер, наконец, смог взять себя в руки, он тихонько рассказал им о случившемся. Появившиеся на лицах улыбки отразили их беспокойство о моем психическом благополучии. Я огляделся в поисках змеи, но не нашел ее. Ракер жестом показал, что видел, как она уползла под гору. Он все еще держал полотенце прижатым к своему сияющему лицу. Я не мог заснуть всю ночь, жалея, что не взял гамак, чтобы спать в нем.

17 февраля 1969

На следующее утро группа спустилась с хребта и продолжила патрулирование, двинувшись на запад. Мы нашли хорошее укрытие на вторичном хребте в клике к западу от места нашей высадки. Отрог тянулся на юг к Сонгбо и плотно зарос слоновой травой и густым кустарником. Мы проследовали по нему сто метров на север, делая зигзаги туда-сюда, чтобы запутать того, кто мог выслеживать нас, а потом, решив, что оставили достаточно ложных следов, повернули обратно к реке. Когда мы подошли к Сонгбо, хребет закончился, и там мы нашли прекрасное место для устройства наблюдательного пункта (НП) для наблюдения за рекой.
Хребет заканчивался у самой воды 20-футовым обрывом. Самая кромка обрыва густо заросла бамбуком. Сразу позади маскирующего экрана из бамбука была канава глубиной около трех и длиной в 15 футов, тянувшаяся поперек гребня хребта. Это место выглядело, как будто несколько лет назад кто-то специально подготовил его для тех целей, в которых мы его сейчас использовали.
За нашими спинами был густо заросший хребет, с которого мы только что спустились. Любой, кто попытается пойти следом за нами, будет производить не меньше шума, чем мы, добираясь сюда. Мы установили Клейморы, направив их в слоновую траву в нашем тылу. Ракер нашел ровную прогалину размером 4 на 8 футов, находящуюся между двумя пучками бамбука на обращенной к реке стороне нашей ночной позиции, откуда залегший рейнджер мог обозревать реку более чем на 200 метров вверх и вниз по течению. Мы нашли себе дом на следующую пару дней. Это было исключительно удачное место, меня лишь немного беспокоило, что из-за находившейся перед нами реки количество путей отхода уменьшалось ровно вдвое.

18 февраля 1969

Полная луна обеспечивала достаточное освещение на протяжении всей ночи и в ранние утренние часы, так что видимость вверх и вниз по реке составляла добрую сотню метров. Мы не наблюдали никакого движения по Сонгбо, но пару раз слышали, как что-то или кто-то движется сквозь траву в нашем тылу. Что бы там ни было, оно не приближалось настолько близко, чтобы имело смысл взрывать Клейморы.
Мы оставались на месте весь день, расслабляясь и пытаясь найти какой-нибудь способ провести время. Температура приближалась к 100 градусам Фаренгейта, но низкая влажность и легкий ветерок делали условия относительно комфортными. После утреннего ситрепа у нас пропала связь, восстановившись вновь лишь перед самым наступлением темноты. Наша ретрансляционная группа, находившаяся на базе огневой поддержки "Раккассан", была серьезно обеспокоена. Той же ночью около 23.00 мы услышали переговоры между группой №21 и группой ретрансляции. "Снаффи" Смит, 21-летний командир группы, вступивший в должность до возвращения Грегори из отпуска, докладывал о движении вокруг своей ночной позиции. Он сообщил свои координаты для подготовки артиллерийского удара и передал, чтобы они были наготове и открывали огонь только по его команде. Солдаты противника находились слишком близко, чтобы от артиллерии был какой-либо прок.
Ракер, Клоссон и я, собравшись под подстежкой к пончо, вытащили карту, чтобы посмотреть, не находимся ли мы достаточно близко, чтобы двинуться на помощь, если они окажутся под ударом. Они находились примерно в 6 кликах на юго-юго-восток от нас и к северу от базы огневой поддержки "Бирмингем". Чтобы добраться до них, нам придется пересечь реку и главный хребет. 21-я группа вышла через день после нас и состояла из Смита, Соерса в качестве зама, Джексона, "Дока" Глэссера, и пары "вишенок". Наш командир роты высадил группы по краю горной цепи на всем протяжении от Пиявочного острова до Кэмп Эванса на севере, пытаясь отследить проникновение NVA из Руонг-Руонг и долины Ашау к городам Хюе и Фубай, и находящимся поблизости военным базам. Тет 69-го года был еще жив в нашей памяти, и никто не хотел его повторения в 68-м.
Через 30 минут мы услышали, как "Снаффи" прошептал в гарнитуру, что у него множественное движение с фронта и, похоже, что 2 из его Клейморов развернули в сторону группы. Через несколько секунд он радировал, что кто-то швыряет в периметр рейнджеров палки. В течение следующих нескольких минут не происходило ничего, а затем Смит сообщил, что у него был один человек ранен, а второй "выбыл из строя". По тембру голоса можно было предположить, что он в большом напряжении. Группа ретрансляции запросила, находится ли он под огнем. Он ответил, что нет, но, похоже, нападение неизбежно. Никто из нас не мог понять, откуда у него появился раненый и еще один выведенный из строя, если на них не нападали. Ответ на наш вопрос появился, когда он снова вышел на связь и пользуясь фонетическим алфавитом сообщил имена раненого и второго рейнджера, добавив, что был вынужден разоружить последнего. Джексон был ранен, а второй, который оказался одним из "вишенок", "спятил".
Чуть позже Смит вновь вышел на связь и сообщил, что медик перевязал раненого, и что на рассвете им потребуется медэвак и подразделение быстрого реагирования. Они не могли начать маневр отхода и уклонения, а для того, чтобы предпринять медэвак немедленно, противник находился слишком близко. Они, похоже, оказались в действительно трудной ситуации. Все оставалось спокойно примерно до 04.00, когда противник вновь начал движение в направлении позиций группы рейнджеров. Ранее Смит был вынужден разоружить молодого рейнджера после того, как тот, пересравшись, принялся поливать из своей М-16 через весь периметр в направлении движения. "Снаффи" только что предостерег их насчет подрыва Клейморов и стрельбы. Он сказал, чтобы они бросали гранаты, чтобы не выдать свое местоположение. Теперь, когда NVA снова пытались проникнуть через периметр, Смит был вынужден вернуть парню его оружие. Внезапно "вишенка" вновь открыл огонь, вторично попав в Джексона, ранив "Дока" Глэссера в ступню и раскромсав Соерсу рюкзак.
Вся эта суматоха, похоже, вспугнула противника, поскольку он больше не пытался беспокоить группу. Когда взошло солнце, Джексона эвакуировали. "Вишенку" отправили обратно на втором вертолете. Глэссер отказался эвакуироваться, решив остаться с группой до конца выхода. Когда мы докладывали наш утренний ситреп, команда связи сообщила, что в течение ночи многие американские военные объекты подверглись нападениям – не таким серьезным, как во время прошлогоднего Тета, но достаточным, чтобы задуматься, не будет ли это происходить вновь и вновь.
Происшествие с группой №21 продержало нас всю ночь в напряжении и без сна, и не дало повода для поднятия духа. Джексон был одним из немногих черных, добровольно вызвавшихся служить в нашей роте, и он был хорошим солдатом. Он прекрасно работал в поле и ни разу не произнес злого слова в чей-либо адрес. Помню, как он ходил повсюду со здоровенной сигарой, торчащей из угла рта.
Никто из нас толком не знал "вишенку". Он попал в подразделение в декабре, когда я был в 6-м центре выздоравливающих. Он прибыл вместе с Килберном, Андерсоном, Гроффом, Томасом, Кралем, и Крокером. Я помнил его как саркастичного, пожалуй, даже с некоторым перебором. В процессе подготовки он выглядел неплохо и буквально жаждал учиться. Ему нравилось повалять дурака – но, черт возьми, мы все это делали.
Группа связи передала, что парнишка, пытаясь не заснуть, проглотил слишком много таблеток декседрина. Возможно, это и стало причиной его перевозбуждения. Я был рад, что не оказался в его шкуре. Такой вины я бы не перенес.
Позже утром все улеглось и пошло как обычно. Остаток дня мы потратили, бездельничая и пытаясь перехватить немного сна. Из-за жары было сложно сомкнуть глаза на сколь-нибудь длительное время. Но мне удалось записать на свой счет где-то 2 или 3 часа до того, как я отказался от этого бесполезного занятия.
Около полудня я отполз на несколько метров в траву и облегчился. Когда я раскорячился над "кошачьей дыркой", выкопанной в сухой, песчаной почве, то, кажется, услышал, как кто-то стремительно бросился от меня вверх по склону хребта. Это не было похоже на человека, так что я не придал этому особого значения.
В сумерках мы закончили второй за день прием пищи и приготовились провести вторую ночь на нашем НП у реки. Несмотря на превосходную позицию, нас немного волновало столь длительное пребывание на одном месте. Нас учили находиться в движении и менять ночную позицию каждую ночь.
Около 21.15 Ракер зашипел, а потом прижал палец к губам, указывая через плечо на покрытый слоновой травой хребет в нашем тылу. Он услышал, как что-то движется в зарослях. Мы замерли, прислушиваясь к чему-то, что, как мы надеялись, было лишь ветром, колыхающим растительность. Но никакого ветра не было. Я приложил к ушам сложенные чашками ладони, пытаясь усилить любые звуки, исходящие из слоновой травы. Да, я тоже слышал это! Похоже, что 2, может быть, 3 человека двигаются через заросли позади нас. Они пытались избежать какого-либо шума, но в сухой растительности невозможно соблюдать полную тишину.
Я кивнул, соглашаясь с Клоссоном и Ракером, в то время как по моей спине побежали мурашки. Противник заметил нас и проследил до нашей ночной позицией. Теперь он, вероятно, выдвигался, чтобы отрезать любые пути отхода, собираясь ударить по нам на рассвете.
Ракер уже передавал ситреп нашей группе ретрансляции, докладывая им, что у нас движение менее чем в 50 метрах. Клоссон вошел в радиосеть артиллерии и вызвал батарею 155-миллиметровок с базы огневой поддержки "Джек", запросив огонь по предварительно намеченному рубежу, находящемуся в ста метрах по хребту от наших позиций. У нас было слишком мало времени, прежде чем NVA подойдут слишком близко, и от артиллерийской поддержки станет мало проку. Мы оказались в ловушке, прижатые спиной к реке. Скорее всего, выше и ниже по течению у них подготовлены засады на тот случай, если мы попытаемся прорваться и уйти вдоль реки в ту или иную сторону.
Попытка прорваться через их маневренный элемент, скрывающийся в высокой траве на хребте перед нами, будет самоубийством. Клоссон запросил пристрелочный снаряд с белым фосфором прямо по предварительно подготовленным координатам и предупредил офицера управления огнем, что будет корректировать огонь, и все остальные снаряды должны быть осколочно-фугасными.
Клоссон повернулся и махнул всем залечь, пока пристрелочный снаряд со свистом приближался с востока. Мы услышали тупой удар и увидели яркую вспышку, когда снаряд ударил в горный хребет в 100-120 метрах от нас. Клоссон, привстав на колено, прошептал: "Снижение пять-ноль, огонь на поражение".
Он распластался на земле и сказал, чтобы мы оставались лежать, когда первый залп 155-миллиметровых осколочно-фугасных снарядов проревел над нами, упав примерно в 70 метрах. Земля содрогнулась, когда взрывная волна всколыхнула хребет.
Мы вцепились в землю, когда командир группы запросил второй залп: "Правее пять-ноль". Я съежился, когда Клоссон прошептал это в гарнитуру. 155-е имеют намного больший радиус поражения, чем 105-мм, которые обычно работали с нами. Снаряды рвались очень близко от нашей позиции.
После второго залпа Клоссон запросил прекращение огня. Мы замерли, прислушиваясь к движению в траве, и вскоре услышали его – звуки людей, мчащихся, продираясь через заросли. Было сложно сказать, сколько их, но мы знали, что их хватит, чтобы наделать дел. Снаряды разорвались позади них, вынудив броситься вперед, чтобы избежать летящих раскаленных добела осколков.
Клоссон быстро дал поправку: "Левее пять-ноль, снижение пять-ноль. Огонь на поражение!" Офицер управления огнем запросил дополнительное подтверждение, предупредив Клоссона, что снаряды при этом почти накроют наши позиции. Командир группы дал подтверждение, сказав ему: "Именно тут и находится противник".
Мы уткнулись лицами в грязь, вжавшись в ложбинку, служившую нашей НОП. Мы знали, что при "снижении пять-ноль" следующий залп ляжет прямо перед нашими Клейморами. И если уж это не остановит противника, он окажется прямо внутри нашего периметра.
Клоссон, прижав лицо к земле, пробормотал: "Стреляйте!" Спустя несколько секунд мы услышали оглушительный свист, с которым здоровенные стальные чушки проделывали дыры в небесах. Звук подлетающих снарядов напоминал шум приближающегося поезда... в то время как мы находились в депо. Стиснув зубы так, что едва не лопнули глаза, я ждал, когда огромные снаряды завершат мой жизненный путь. Сотрясение было жутким. Меня подбросило над землей. Казалось, я на мгновение завис в воздухе, прежде чем земля, содрогаясь в конвульсиях от разрывов снарядов, вновь поднялась и тяжко ударила меня. На нас дождем сыпались грязь и мусор.
Я услышал, как Клоссон завопил, что в него попали. На какое-то мгновение я оказался бессилен что-либо предпринять по этому поводу. Последовал еще один залп, повторяя массированное избиение, которое мы только что пережили. Как мог кто-нибудь там, в траве выжить после этого? Мои сознание и тело оцепенели, в ушах стоял звон как от китайского гонга. Я услышал Клоссона, кричащего в гарнитуру: "Прекратить огонь! Прекратить огонь!".
Насупившая тишина была более пугающей, чем предшествовавшее смятение, вызванное артобстрелом. Мы задыхались, пытаясь вновь набрать воздух в наши легкие. Один из новичков скулил и хныкал, и, судя по запаху, кто-то навалил в штаны. Мы с Ракером подползли к Клоссону. Он осматривался на предмет ран.
Водя руками вверх-вниз по ногам, он бормотал, обращаясь больше к себе, чем к нам: "Господи Иисусе, я знаю, что мне прилетело, я почувствовал это!".
Ракер схватил его и сказал: "Глянь, Клоссон, у тебя каблука нет!".
Сделанный из твердой резины, каблук его левого ботинка был срезан так чисто, как будто его ампутировал хирург. Клоссон был на волосок от потери ноги.
Когда звон в ушах начал утихать, мы услышали доносящиеся из травы низкие протяжные стоны. Кто-то лежал там, страдая от ужасных ран, нанесенных разорвавшимися 155-миллиметровками. Артиллерия сделала свое дело. Никто не сможет остаться в живых после обстрела и оказаться в состоянии добраться до нас.
Клоссон запросил беспокоящий огонь на оставшуюся часть ночи. Он дал координаты места примерно в 150 метрах по хребту от нашей позиции и еще нескольких точек вдоль берега реки вверх и вниз по течению. На рассвете должно будет высадиться подразделение быстрого реагирования, которое обыщет хребет в поисках убитых и раненых солдат противника.
Остаток ночи мы провели в полной готовности. Мы не думали, что они вернутся, но в этом никогда нельзя быть уверенным на сто процентов.

19 февраля 1969

В 06.00 нам сообщили, что подразделение быстрого реагирования не прибудет. Группа Марси с Миллером в качестве ЗКГ обнаружила множество NVA в широкой долине по ту сторону горы Нуйки. Подразделение быстрого реагирования было наготове на случай, если они будут замечены или подвергнутся нападению. Нам посоветовали сидеть на жопе ровно и ждать, когда нас заберут.
В ожидании команды к эвакуации мы посменно съели наши утренние пайки. Один из "вишенок" сползал вниз, к стоячему пруду рядом с рекой, чтобы прополоскать штаны. Оставшиеся были на стреме. На самом деле мы не предполагали, что противник вернется к нам средь бела дня, но чувствовали, что они выжидают, когда мы попытаемся уйти от реки.
Мы решили, что будем эвакуироваться из зарослей травы, в которых 155-миллиметровки проделали несколько площадок, достаточных по размеру для посадки Хьюи. В 09.30 была моя очередь отправляться на наблюдательный пункт в бамбуковых зарослях и следить за рекой и ее противоположным берегом. Едва я занял позицию и собрался отпустить Джилетта, как обнаружил человека в оливковой форме, идущего вдоль по галечной косе, находящейся на другой стороны реки, примерно в 150 метрах вверх по течению.
Он не выглядел настороженным и, похоже, не пытался что-нибудь обнаружить. К тому же у него, вроде бы, не было никакого оружия. Я послал Джилетта позвать Клоссона. Ожидая командира группы, я прикинул возможность дальнего выстрела по солдату противника, но мой CAR-15 был пристрелян всего на пятидесяти метрах, и на такой дистанции я не доверял его точности. Внезапно вьетнамец свернул и исчез из виду, войдя в окаймляющие реку джунгли.
Я почувствовал Клоссона возле своего бока и, не оборачиваясь, сказал: "У нас появилась компания – на том берегу, вверх по течению. Один гук… и, кажется, он про нас не знает".
Клоссон ответил: "Хорошо, давай не будем его тревожить. Думаю, мы уже разозлили дохрена народу по эту сторону реки". По мне так и хорошо. Когда некуда идти и время поджимает, я был более чем за то, чтобы не раскачивать лодку.
Примерно через час я в очередной раз глянул вверх по течению и увидел одинокого вьетнамца в сампане, направляющегося в сторону наших позиций. Этот был одет в черное, и, похоже, не спешил, двигаясь по течению. Это какое-то сумасшествие! У них что, нет радио? Разумеется, они должны знать, что поблизости находится группа рейнджеров! Я отполз назад и сообщил Клоссону об увиденном. Мы вернулись на НП вдвоем, как раз когда вьетнамец проплывал мимо.
Клоссон решил попросить артиллеристов нанести удар по сампану и его обитателю. Он не хотел привлекать дополнительного внимания к нашему местонахождению, позволив группе открыть огонь. Вокруг было слишком много неприятельских войск, чтобы действовать подобно хулигану на квартале. Он запросил один осколочно-фугасный снаряд с воздушным подрывом на высоте 10 метров с тем расчетом, чтобы прихлопнуть вьетнамца, когда тот будет проплывать мимо лежащей вниз по течению точки с предварительно определенными координатами.
Мы вытянули головы, чтобы поглядеть на разрыв снаряда, со свистом летевшего с базы огневой поддержки "Джек". Это было красиво! 155-миллиметровый лег прямо в точку. Бедняга вьетнамец замер, услышав свист подлетающего снаряда. В последнее мгновение до него, похоже, дошло, что он мертвец. Я инстинктивно съежился, когда снаряд разорвался над самым сампаном. ТРАХ! Я не верил своим глазам! Эта чертова штука оказалась всего лишь пристрелкой… и дала лишь облако дыма!
Мы сидели совершенно ошеломленные, не в силах вымолвить и слова. К тому моменту, когда мы пришли в себя, вьетнамец осознал свое счастье и отчаянно гнал свой сампан к дальнему берегу в 200 метрах ниже по течению. Он затащил деревянную лодку под деревья и мгновенно исчез в джунглях.
Клоссон был разъярен. Он связался с офицером управления огнем с базы "Джек" и от имени всей северовьетнамской армии поблагодарил его за своевременное предупреждение, которое они только что отправили одному из их солдат. Бывает, что люди ошибаются. Но ошибки такого рода нам совершенно не нужны. Мы не стали ждать ответа, потому что внезапно затрещала и ожила другая рация. Это был капитан Кардона, наш новый командир роты, летящий на нашу эвакуацию на борту вертолета управления. 2 слика и сопровождающие их "Кобры" находились в 5 минутах лета от нас, приближаясь вдоль Сонгбо.
У нас не было времени снимать Клейморы, так что командир группы приказал дождаться, пока не услышим вертушки, а потом взрывать их на месте. Коли уж не пригодились ни для чего другого, так хоть помогут нам расчистить посадочную площадку для вертолетов.
Через пару минут послышалось характерное "вупп-вупп-вупп" Хьюи, отражающееся от склонов узкой речной долины. Клоссон проревел, "Взрываем их!".
4 прозвучавших одновременно взрыва разорвали слоновую траву, завершая начатое артиллерией. Внезапно Хьюи оказался над нами, разворачиваясь в сторону фиолетового дыма, который Клоссон бросил на гребень хребта. Другой Хьюи и 2 Кобры принялись кружить метрах в трехстах над нами, прикрывая эвакуационный борт, который приземлился в дымящуюся траву прямо перед нами.
Я как раз закончил сматывать остаток провода от Клеймора и запихнул его вместе с замыкателем в боковой карман штанов. Пробежав 15 метров сквозь прогалину, мы запрыгнули на борту Хьюи. Пилот поднял слик с хребта, клюнул носом влево и повел машину вдоль реки вниз по течению туда, где она вырывалась из гор на холмистую равнину к северо-западу от площадки приземления "Сэлли".
Что-то подсказывало, что я становлюсь слишком короток для всего этого дерьма! Мне осталось 105 дней.

20 февраля 1969

Мы получили предварительное распоряжение на выход ранним утром двадцать второго. Мы возвращаемся на Сонгбо, на сей раз на южную сторону реки. В разведотделе хотели, чтобы мы проверили тот район на предмет присутствия противника.
О господи, подумал я, мы же только что сделали это! Не то они хотели еще одного подтверждения, не то просто не поверили нам в предыдущий раз. Я поклялся никогда больше не жаловаться на отсутствие заданий. У нас получалось по два дня на передых, после чего мы снова отправлялись в поле. За два прошедших месяца никто из нас не заработал поездку на Коко Бич.
Похоже, кто-то старался набрать очки для дальнейшего карьерного роста. Мы подозревали, что это наш новый ротный. Он, кажется, никогда не появлялся в расположении роты, если мы не высылали группы в поле. Определенно, это был не тот офицер, каким был капитан Экланд.
У нас появился новый первый сержант. Его звали Карден. Про него никто ничего толком не знал, но, похоже, он пришел к нам из Сил Спецопераций и успел не раз побывать в бою. Он производил впечатление самонадеянного лайфера-уставника, страдающего тяжелой формой синдрома маленького человека. Мы прозвали его Кэби.
Я получил письмо с вложенным ежемесячным бюллетенем совета Рыцарей Колумба штата Миссури. Кажется, в феврале мои братья-рыцари выбрали меня Рыцарем Месяца. Я ощущал признательность за почет, но был несколько сбит с толку. Я вступил в совет после окончания средней школы, но не смог посетить ни одного собрания. Из-за колледжа и армии прошедшие 4 года я провел вдали от дома.
До нас дошли известия, что Джексон на пути обратно в Штаты. Его ранения были тяжелы, и была серьезная вероятность, что, если он выживет, то останется парализован. Одна из пуль попала ему в голову и вызвала повреждение мозга. "Вишенку", пережравшего "декса", на следующий же день после возвращения с задачи перевели в линейное подразделение. Ну да и хрен с ним. Никто не согласился бы снова пойти с этим парнем в поле. Таких проебов мы в подразделении не потерпим.
После задания Соерс больше всего винил в произошедшем себя. У этого талантливого командира группы развился чрезмерный комплекс вины, жить с которым, пожалуй, будет тяжело. Самое скотство заключалось в том, что он этого не заслуживал.

21 февраля 1969

Намеченная на 22-е задача была перенесена на сутки из-за ненастной погоды. В горных долинах, где нам предстояло действовать, собрался густой туман. Полеты в таких условиях становились опасными, а во многих случаях и вовсе невозможными.
Не могу сказать, что я не был рад этому. Большинству рейнджеров был нужен перерыв. Мы запарились, вкалывая без передышки больше месяца, и напряжение начинало сказываться. Кроме того, я и близко не испытывал такой уверенности в решимости капитана Кардоны вытащить нас из тяжелой ситуации, какая у меня была в отношении капитана Экланда.
Это имеет большое значение, когда сидишь в буше с дерьмом, летящим по ветру, и знаешь, что твой ротный, если надо, своротит горы чтобы вернуть вас обратно. Возможно, я был несправедлив к новому командиру, но не у одного меня в роте были похожие ощущения. Только время покажет, если я неправ.

22 февраля 1969

Задачу перенесли на 09.00 23-го в надежде, что к тому времени туман рассеется. На выход должны будут отправиться 4 группы – глубже в горы, чем мы считали благоразумным. Если туман будет представлять проблему, то группы могут оказаться в реальной опасности, высадившись в такой далекой глуши.

23 февраля 1969

Выход снова перенесли, но на сей раз не из-за тумана. Ночью 22-го было атаковано более сотни американских и южновьетнамских военных баз. До прекращения угрозы все военные объекты были переведены в режим красной тревоги. Мы были очень удивлены этими новостями, потому что Кэмп Игл остался не тронут. На самом деле NVA так боятся нас, или они приготовили нам что-то особое?

25 февраля 1969

Ранним утром со стороны моря задул крепкий ветер и унес облака обратно в Лаос. У нас установилась самая лучшая погода, какую я видел с самого прибытия в страну. Температура была далеко за 80 градусов по фаренгейту, но с другой стороны влажность упала ниже 50%.
Ротный решил воспользоваться переменой погоды и сразу после обеда вывести 4 группы. Нам не понадобилось много времени на подготовку, поскольку в течение трех прошедших дней наше снаряжение так и оставалось собранным.
В 13.20 мы погрузились на слики для длительного перелета к нашему району разведки. Нас должны будут высадить в трех точках, образующих воображаемый треугольник, охватывающий Сонгбо.
Заместитель командира роты должен будет высадить группу Грегори под номером 21 в том же районе, который мы патрулировали во время нашего последнего выхода. Потом ему предстояло пролететь 8 кликов вверх по течению и высадить Марси с группой №11 дальше по реке у горловины широкой долины. В то же время капитан Кардона высадит две другие группы, группу №22 Клоссона и группу №12 Рейнолдса, в большую воронку от авиабомбы на южной стороне реки, на полпути к гребню длинного хребта.
Мы окажемся в вершине треугольника. Группа Рейнолдса должна будет двинуться на запад, к Ашау, в то время как нам предстоит работать к востоку и юго-востоку, в сторону базы огневой поддержки "Вегель". Нашей задачей было обнаружение местонахождения 5-го полка NVA. Дивизия предоставляла в наше распоряжение всю огневую мощь, необходимую, чтобы стереть его с лица земли. Артиллерия будет работать с пяти разных баз: "Орлиное Гнездо", "Джек", "Вегель", "Бастонь" и "Бирмингем". В готовности будут эскадрон боевых вертолетов "Кобра" и два звена "Фантомов" F-4 из ВВС.
Я помнил 5-й. Это был тот самый полк NVA, с которым моя группа столкнулась 4-го ноября и потом снова 20-го. Я помнил, что они не боялись встать и сразиться, и отличались редкостным самообладанием. Я разрывался между желанием быть в группе, которая найдет их, и страхом перед тем, что может случиться, когда мы это сделаем.
По пути мы пролетели над базой "Бирмингем". Прохладный ветер, продувающий открытую кабину, был освежающим. Это был слишком хороший день, чтобы умереть! Мы перескочили через нескольких горных цепей прежде, чем увидели Сонгбо с правой стороны. Первый слик ушел вниз, прямо под наш вставший в круг Хьюи. Посмотрев вниз, я увидел, что первый вертолет подлетел к воронке и высадил группу Рейнолдса. Я видел рейнджеров размером с муравья, когда они бежали от воронки к джунглям на западе, чтобы освободить место для нашей группы.
Наш слик заложил крутой вираж, и направился к той же точке. Я вылез на посадочную лыжу, удерживаемый лишь центробежной силой нашего спирального спуска. Внезапно, я увидел, что группа Рейнолдса бежит обратно к воронке. Что-то пошло не так, как надо. С нашей высоты я заметил облачка дыма и крошечные огоньки, вспыхивающие тут и там по краю джунглей, окружающих точку высадки. О господи, это засада! Я оглянулся через плечо и закричал: "Горячо, горячо, горячая площадка!".
Я снова глянул вниз, как раз вовремя, чтобы увидеть зеленые трассеры, пролетающие мимо нашего Хьюи.
Пилот рванул шаг-газ и начал широкий разворот вправо с набором высоты, от которого я едва не улетел с лыжи. Только моя рука, мертвой хваткой сжавшая каркас сиденья, и кто-то, ухватившийся за мой рюкзак, помешали мне нырнуть вперед и отправиться навстречу смерти в лежащие под нами джунгли. Сильные руки затащили меня в кабину, пока пилот продолжал набирать высоту, уходя от засады.
Я услышал звонкие звуки, с которыми пули попадали в наш вертолет. Через несколько секунд мы были вне досягаемости, кружась в вышине. Мы останемся на месте, пока не будет эвакуирована группа Рейнолдса. Ракер на минутку дал мне гарнитуру своей рации. Группа №12 была окружена и уже имела одного раненого, их старшего радиста. Они потребовали, чтобы ганшипы отработали по джунглям вокруг их периметра и запросили "даст-офф" для раненого. Они пока держались, но вытащить их из этого осиного гнезда шершня представлялось почти невозможным.
Пока группа Рейнолдса вела сжирающий боеприпасы огонь на подавление, подошли 2 "Кобры", превратившие джунгли в свалку, кромсая растительность вокруг края воронки огнем пушек и миниганов. После их третьего захода Рейнолдс сообщил, что вражеский огонь ослабел.
Внезапно мистер Поли, пилот, высаживавший группу №12, направил свой слик на точку и завис над самым краем воронки. Лопасти его ротора срубали листья с деревьев, когда Рейнолдс и его зам забросили внутрь раненого радиста, а затем забрались сами вместе с остальными членами группы. Хьюи, пьяно раскачиваясь, начал подниматься к нам, в то время как стрелки NVA вновь открыли огонь, пытаясь сшибить его с неба.
"Кобры" все еще раскатывали в блин окрестности воронки, когда мы присоединились к борту управления и вертолету мистера Поли для обратного перелета в Кэмп Игл. Когда мы приземлились, то обнаружили, что наш слик получил 6 попаданий в хвостовую балку. В вертолете мистера Поли насчитали более 20 пробоин.
Досталось даже "Кобрам". Но нам снова повезло. Засада NVA начала действовать слишком рано. Если бы они повременили с открытием огня хотя бы еще секунд 60, они, возможно, уничтожили бы обе группы.
2 другие группы, высаженные лейтенантом Уильямсом к северу от реки, через несколько минут тоже вступили в перестрелку. Они не понесли потерь. 4 группы, в течение 20 минут попавшие под обстрел на трех разных точках высадки – это было новый рекорд роты. 5-ый Полк NVA вернулся. В 68-м году наши группы LRP слишком часто пускали им кровь. На сей раз, они, похоже, настроились на то, чтобы не позволить нам проникать в их убежища, независимо от того, чего это им будет стоить.

26 февраля 1969

Погода вновь скисла. Мы были вне себя от радости, от того, что вчера противник нашел время озаботиться тем, чтобы не дать нам успешно высадиться по соседству. У нас были бы реально большие проблемы, напади они на нас среди густого тумана, окутавшего район в ночь на 26-е.
За пару прошедших недель несколько наших групп были вынуждены продлить выполнение задач без пополнения припасов. Некоторым из них пришлось провести в поле целую неделю сверх намеченного времени. Во всех группа начали брать с собой дополнительные пайки и батареи к радиостанциям. Застрять в 20 кликах от своих посреди джунглей без еды и связи – это было пугающее испытание, через которое никто не хотел проходить дважды.
26-го я стал "карликом" с двузначным числом. Всего 99 дней, и на следующее утро моя задница отправится обратно в США. Я стал официально короток!

27 февраля - 1 марта 1969

Наш взводный сержант сказал, что, по его мнению, я готов получить собственную группу. Это был сюрприз. Со дня на день я ожидал повышения до E-5 и думал, что, получив это звание, буду иметь неплохие шансы возглавить группу. У очень немногих специалистов 4-го класса были собственные группы. Единственными, кого я знал, были Тонини, Соерс и Миллер. Я не знал, чувствовать себя польщенным тем, что меня назначают командиром группы, или стыдиться того, что меня еще не повысили.
Я получил группу №22. Клоссон возьмет группу №23. Нашим позывным будет "Группа Линвуд 22". Джим Шварц стал моим замом, а Кен Муноз старшим радистом. Хиллмен, Грофф и Килберн – все "вишенки", заполнят остальные штатные должности.
Я постоянно задумывался, есть ли у меня качества, необходимые, чтобы стать командиром группы. В гражданской жизни и даже в ходе начальной подготовки мне часто случалось занимать руководящие должности и я никогда не испытывал проблем, могущих поставить под сомнение мои лидерские способности. Однако некоторые свойства и качества, которые я наблюдал у людей, возглавлявших группы LRP и рейнджеров, лежали за пределами обычных лидерских качеств. Некоторые обладали всеми классическими качествами: силой, выносливостью, самообладанием, интеллигентностью, мотивацией, подготовкой, целеустремленностью, присутствием духа и способностью открывать и развивать эти черты в людях, которыми они командовали. Однако к некоторым приходило нечто большее – инстинкты, здравый смысл и потрясающий инстинкт выживания.
Прекрасными примерами первых были Билл Марси, Джон Соерс, Лу Ондрюс, Рон Рейнолдс, Джо Грегори и Эл Контрерос – классические лидеры. А Ричард Бернелл, "Большой Джон" Берфорд, Майк Тонини и, в особенности, Зо и Рей Мартинес являлись лучшими образцами вторых.
Авторитет классического лидера устанавливался его званием и поддерживался способностями. Если он знал свою работу и делал ее хорошо, люди подчинялись и шли за ним, поскольку он был их командиром. Другой тип, назовем его харизматичным лидером, устанавливал и поддерживал авторитет одной лишь силой своей личности. Для установления власти ему не было нужды в звании. Люди инстинктивно шли за таким лидером, поскольку чувствовали, что он будет делать дело и одновременно заботиться о подчиненных. Солдаты повиновались такому командиру не в силу обязанности, а по собственному желанию. Харизматичный лидер носил свое звание в душе, а не на рукаве.
Не поймите меня неправильно. Классические лидеры, перечисленные мною ранее, были первоклассными командирами групп. Я пошел бы за ними куда угодно. Разница заключалась в том, что эти люди стали командирами групп в силу своего звания, опыта и способностей. Иных же члены их групп выбирали на эту должность независимо от их званий, опыта или подготовки.
Я понятия не имел, командиром какого типа смогу стать. Да я даже не был уверен, что готов к этому. На этой должности я буду нести большую ответственность – возможно, намного большую, чем мне бы хотелось. Я буду отвечать за жизни пяти человек. Моей задачей будет внушить каждому из них уверенность в себе и уверенность в группе в целом. Я должен буду оценить личные таланты каждого человека и использовать их так, чтобы их совместных действий в группе оказалось достаточно для выполнения задачи. Моим делом будет вдохновить каждого человека всегда находиться на пике формы и самому поддерживать такой же уровень мастерства.
Если я не смогу достичь самых высоких стандартов и поддерживать их, то не в праве ожидать, что вверенные моей заботе люди будут делать то же самое. Я чувствовал, что большинство командиров мотивировалось в большей степени страхом ошибки, чем выгодой и славой. Моим единственным желанием было выполнение своих обязанностей наилучшим образом и забота о здоровье и благополучии своих людей. Успех и признание всегда должны быть результатом лидерских способностей, а не поводом для них.
Мы со Шварцем отправились в дежурку для предварительного инструктажа. Его провел заместитель командира роты, сделав это, к моей радости, быстро и просто. Нас высадят на закате возле реки Благовоний, к северу от Пиявочного острова. Месяц назад у меня было задание примерно в том же районе, но на этот раз мы будем действовать к востоку от реки. Местность в основном была равнинно-холмистой, с плотной растительностью в виде бамбука, одноярусных джунглей и участков со слоновой травой вдоль реки. Примерно в ста метрах от реки начинались низкие, поросшие травой холмы, тянущиеся до самого Кэмп Игл.
Нашей задачей будет разведка. Нам надлежит проверить береговую линию на предмет переправ, мест отдыха и мелких тайников. Ночью мы должны будем устроиться возле воды и контролировать реку, отслеживая движение плавсредств. Мы могли рассчитывать на поддержку в виде батареи 105-миллиметровок с базы огневой поддержки "Кирпич" и взвода "Блюзов" из 2 батальона 17-го кавалерийского в качестве подразделения быстрого реагирования на случай возникновения проблем.
Задача казалась не слишком впечатляющей. Как я помнил, большинство троп, найденных нами к западу от реки, были старыми. Один раз ночью мы слышали сампан, двигавшийся вверх по течению, но из-за густого тумана не смогли с ним ничего поделать. Вдоль противоположного берега тянулись поля слоновой травы, в двух сотнях метров от реки, у подножия гор, сменяющиеся двухъярусными джунглями.
Единственное, что не вызывало сомнений, нам нужно будет приложить все усилия, чтобы при перемещении использовать все возможные укрытия. Весь наш район разведки будет доступен взорам наблюдателей NVA, контролирующих реку с расположенных к западу от нас гор.
Предварительный облет также подтвердил мои предположения. Действительно, район наших действий обеспечивал не слишком хорошее укрытие. Условия для ведения разведки были далеко не идеальными. Мне пришло в голову, что если нам нужно будет двигаться, это придется делать только ночью. Я не стану рисковать безопасностью группы, средь бела дня маршируя взад-вперед как на параде среди редких деревьев на берегу реки. По крайней мере, если бы мы были вынуждены E&E, не понадобится переправляться через реку. Нам будет нужно пройти примерно 8 кликов по низким холмам, чтобы добраться до Кэмп Игл. Правда укрытий там будет не больше, чем на свежеподстриженном футбольном поле.
Задание выглядело совершено ерундовым, из тех, что заставляют задуматься, а был ли в здравом уме тот, кто его выдумал? К сожалению, прошлый опыт показывал, что на такой вот ерунде было убито и ранено больше людей, чем на всех более трудных и опасных заданиях, которые мы выполняли. Думаю, это из-за естественной тенденции к снижению бдительности, когда вероятность контакта казалась небольшой. Я решил, что нас не застанут со спущенными штанами.
Из разведотдела нам передали 35-миллиметровую камеру с требованием заснять тропы, переправы и любые другие признаки деятельности противника, которые мы обнаружим. Это был сюрприз. Я часто задумывался, почему камеры не входят в состав основного снаряжения группы. Как говорили в старину – "Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать". Я помнил все разборы после заданий, на которых приходилось присутствовать, где офицеры разведотдела делали вид, что мы несем полное дерьмо, когда мы описывали обнаруженное нами. Уж к фотографии-то у них не будет недоверия!
Отправляясь на задание, я обычно брал свою 35-миллиметровую камеру "Пен ЕЕ". Однако снимки, которые я делал, были личного характера, и их содержание не могло сильно заинтересовать парней из разведки. Кроме того, я сомневаюсь, что они удосужились бы вернуть пленку. Я запросил разрешение взять ночной прицел, полагая, что прибор ночного видения весьма помог бы при наблюдении за рекой и для обзора нашего района разведки в случае, если мы будем двигаться ночью, как я планировал. Запрос был отклонен. Армия ценила эти проклятые приборы больше, чем нас.
Шварц и я вернулись в нашу казарму, чтобы поставить задачу остальной части группы. Пока мы с Джимом были на облете, они уже уложили рюкзаки. Это должен быть всего лишь двухсуточный выход, и я предупредил всех, что мы пойдем налегке. Мы сможем брать воду из реки, а если поедим перед высадкой, то сможем обойтись двумя приемами пищи, поскольку нас должны будут эвакуировать в 09.00 на третий день.
Я порекомендовал взять несколько дополнительных Клейморов и гранатомет М-79 с 24 осколочными гранатами и 6 со слезоточивым газом CS. На той местности, где нам предстоит действовать, "тампер" мог оказаться бесценным.
За пару часов до вылета мы проверили снаряжение. Я не удивился, обнаружив, что двое из наших новичков дребезжат. Использовав стандартную дозу зеленой липкой ленты, мы со Шварцем решили эту проблему. Я написал короткое письмо невесте и еще одно родителям, сообщив им, что собираюсь идти на свое первое задание в качестве командира. Я постарался, чтобы это не звучало как проявление самомнения, но потерпел прискорбную неудачу. В конце концов, стать командиром группы – конечная цель для любого хорошего рейнджера.
Когда, наконец, настало время, мы вшестером спустились вертолетную площадку для погрузки в наш слик. Борт управления капитана Кардоны стоял прямо перед нашим Хьюи. Ротный прошел мимо нас, кивнув и не произнеся ни слова, и сел в свой вертолет. Сержант Бернелл показал нам пальцы, растопыренные буквой "V" и залез к нам на борт. Он будет беллименом на нашей высадке.
Турбины обоих Хьюи начали посвистывать, когда мощные двигатели пробудились к жизни. Это был сигнал нам грузиться на борт. Убедившись, что все разместились должным образом, я спиной вперед влез в кабину, усевшись на пол и свесив ноги на посадочную лыжу. Я буду сваливать первым с левого борта, сразу за мной последуют Муноз и Грофф. Килберн и Хиллмен во главе со Шварцем десантируются с правого борта.
Я кивнул Бернеллу, что-то произнесшему в микрофон своего шлема, и мы взлетели. До нашего района было всего семь минут полета. Местность по всему маршруту была открытой. Всю дорогу до реки Благовоний мистер Грант наш пилот, держал Хьюи над самой землей, ведя его на бреющем. Оказавшись над водой, он свернул к югу и направился вверх по течению, держась всего в 50 футах над поверхностью реки.
В трех минутах от точки, он взмыл над западным берегом и на несколько секунд завис над самой землей. Ложное десантирование было произведено с целью запутать противника относительно места нашей настоящей высадки. Я заметил, что вертушка управления перелетела через нас и произвела еще одну ложную высадку на противоположном берегу в двух сотнях метров вверх по течению. Борт ротного взмыл вверх и в сторону, когда мы проскочили под ним, направляясь к месту настоящей высадки. Если повезет, все NVA в окрестностях отвлекутся на наблюдение за тем вертолетом, что набирает высоту, уходя в сторону от реки, и проморгают нас, приближающихся к точке высадки.
Я спрыгнул на землю, когда Хьюи был еще в 6 футах над ней, и краем глаза заметил, что остальная часть группы тут же последовала за мной. Едва коснувшись земли, я бросился бежать, добравшись до небольшой купы деревьев в 20 метрах. Нырнув в плотные заросли, я краем сознания отметил, как мимо нас по обе стороны реки с ревом пронеслись 2 "Кобры".
Повернувшись, чтобы убедиться, что все действуют как надо, я увидел, что у Килберна проблема с ногой. Муноз подскочил к нему, ухватил за руку, помог подняться и поддержал на пути в укрытие.
Мы залегли в круг, где каждому достался сектор с дугой в 60 градусов, и начали прослушивать местность на предмет звуков передвижения противника. Прилив адреналина заставил всех задыхаться подобно неизлечимым астматикам. Придя наконец в себя, мы тихо пролежали добрых 20 минут, прислушиваясь к шуму реки, находящейся в 20 футах от нас. Вдалеке еще были слышны вертолеты, но по большей части наши уши наполнял звук текущей воды.
Я просигналил Мунозу, чтобы тот занялся проверкой связи с ротой. На этом задании мы находились достаточно близко, так что надобности в группе ретрансляции не было. Он подал знак, что связь есть, четкая и устойчивая. Я вытащил компас и карту, сориентировав ее на истинный север, и взял азимут на известную вершину горы к северо-западу от нашего местоположения. Он составлял 326 градусов. Обратный азимут будет 146 градусов. Потом я взял еще один азимут на другую вершину в трехстах метрах к юго-юго-западу – 230 градусов. Обратный азимут – 50 градусов. Взяв угольник, я провел восковым мелком линии на ацетатном покрытии моей карты. Точка пересечения находилась чуть больше, чем в ста метрах к северу от намеченного места высадки. Не так уж и страшно, но достаточно, чтобы я разозлился. Как, черт возьми, можно промазать мимо точки высадки на такой местности, что лежала под нами? Мистеру Гранту придется выставить по пиву всей роте за такой пролет. Нечасто ему случалось так ошибиться.
Нам нужно было двигаться, и двигаться быстро. До темноты я хотел углубиться в наш район на пару сотен метров, чтобы оценить обстановку. Так что меньше, чем за полчаса, нам нужно было пройти триста метров. Я махнул Шварцу выдвигаться в голову, зная, что он постарается соблюдать скрытность и двигаться настолько быстро, насколько позволит соблюдение звукомаскировки.
Он пошел сквозь одноярусные джунгли, виляя среди деревьев и 15 - 20-метровых стволов бамбука, останавливаясь для прослушивания через каждые несколько минут. Хорошо, он не жертвовал осторожностью в угоду скорости. Прежде чем нас окутала темнота, он успел пройти почти 200 метров.
Шварц поднял руку, останавливая группу. Я прошел мимо Гроффа, оказавшись сбоку от пойнтмена. Было уже слишком темно, чтобы двигаться дальше, не производя шума. Мы были не в состоянии определить, насколько укрыто расположились, а размещаться на ночь, не зная, что находится вокруг, это прямое приглашение устроить нам засаду на рассвете. Джим указал на восток. Через несколько минут взойдет луна, и видимость станет достаточной, чтобы пройти оставшуюся сотню метров и найти приличное место для устройства ночной позиции и НП у реки.
15 минут спустя, мы двинулись вновь. Бледный лунный свет отбрасывал на наш путь жуткие тени, давая едва достаточно света, чтобы различать растительность перед нами. Мы вошли в густые заросли бамбука, похожие на те, что я видел во время предварительного облета. Если это они, прямо справа от нас должна быть переправа, и, вероятно, тропа, ведущая прочь от реки.
Шварц остановил группу и дал мне сигнал. Он стоял на краю узкой тропинки, бегущей перед ним слева направо. В лунном свете ее поверхность отливала серым. По обеим сторонам от нее тянулись заросли кустарника и бамбука. Я просигналил группе наблюдать за флангами, показав, что собираюсь оценить обстановку впереди. Повернув направо и, держась в метре - двух от тропы, я прошел вдоль нее на запад около 20 метров, туда, где она спускалась в низину на берегу, выводящую прямо к лежащей под нами реке. В сиянии восходящей луны я смог разглядеть темные следы нескольких человек, вышедших из воды и двинувшихся дальше по тропе. Все, что я мог сказать – они были оставлены не позднее двух-трех дней назад.
Я вернулся к группе, убедившись, что они слышат, как я подхожу. Мне меньше всего хотелось быть принятым за гука и оказаться подстреленным кем-нибудь из своих же людей. Я шепотом рассказал Шварцу о своей находке, после чего дал группе знак следовать за нами, и мы выдвинулись на высокий берег к северу от переправы.
В 15 метрах от тропинки мы нашли участок, плотно заросший бамбуком, и тихо заползли в него. Мы замерли, и, вслушиваясь, пролежали двадцать минут. Я дал знак Хиллмену и Килберну снять рюкзаки и установить 5 Клейморов, расположив их полукругом, оставив без прикрытия лишь берег реки с 8-футовым обрывом. Мы тут не для того, чтобы устраивать засаду. Шварц решил пойти с ними и убедиться, что при подрыве наша позиция не окажется в опасной зоне. Я кивал, соглашаясь. Он жестом подозвал меня поближе и прошептал на ухо: "Пока ты ходил направо, я проверил тропу в левую сторону. Она идет около 10 метров, а потом раздваивается. Одна ветвь идет к северу и примерно через 5 метров уходит под деревья, а другая проходит через ту открытую местность к востоку от нас". Я кивнул вновь. Нам повезло. Выдвигаясь к нашей позиции, мы около 300 метров шли параллельно этой чертовой тропе, и до нее было меньше 10 метров. Если бы навстречу нам в темноте шел взвод NVA, нас могли крепко прижать.
Мы были абсолютно уверены, что засели на действующей переправе, так что все, что нам надо будет делать – это дождаться и посмотреть, не собираются ли наши приятели с севера воспользоваться ею этой ночью. Когда трое рейнджеров вернулись после установки Клейморов, я распределил смены в охранении – полная готовность до 01.00, потом половинная готовность со сменами по 2 с половиной часа до рассвета. Мы все еще были достаточно свежи, так что я не думал, что долгие смены кого-нибудь убьют.
Когда мы, наконец, обосновались, было уже около 22.00. Я очень не хотел передвигаться по району разведки и обустраивать позицию в темноте, не разведав полностью окружающую местность, но другого выбора у нас не было.
Килберн, Хиллмен, и я взяли на себя первую смену с 01.00 до 03.30. Я поручил Килберну наблюдать за джунглями к юго-востоку и Хиллмену – отслеживать растительность к северо-востоку, в то время как сам подполз к берегу реки, чтобы следить, не попытается ли какая-нибудь лодка прокрасться в темноте мимо нас.
Около 02.30 мы услышали звук мотора, приближающийся сверху. Маленький движок, должно быть, на моторном сампане, идущем вниз по течению. Я отполз назад, чтобы разбудить Муноза и Гроффа. Шварц уже проснулся. Двигатель, похоже, был в доброй сотне метров выше по течению, и, казалось, уверенно двигался в нашем направлении. Я прижал палец к губам, давая всем знак оставаться неподвижными и хранить молчание.
Внезапно, сампан сбавил обороты и повернул к нашему берегу метрах в 30 - 40 выше по течению. Двигатель выключили до того, как лодка коснулась берега. Мы замерли, пытаясь расслышать хоть какой-нибудь звук, указывающий на действия противника. Прошло полчаса, но мы так ничего и не услышали. Как будто река просто поглотила их. Они знают, что мы тут? Что происходит? Они не могли пройти мимо нас. Я продолжил наблюдать за рекой.
Я прошептал Мунозу, чтобы тот связался с базой огневой поддержки "Кирпич" и те держали наготове 105-миллиметровки. Я хотел, чтобы по запросу они положили первый снаряд "вилли-питер" посередине реки в 50 метрах к югу от нас. Если на нас нападут в нашем узком укрытии, у меня будет чертовски мало времени на корректировку огня. Кроме того, он связался с ротой, отправив им доклад о текущей обстановке. Весь остаток ночи группа провела настороже. Ничего не случилось, притом мы так и не услышали, чтобы сампан отплывал. Инстинкт подсказывал мне, что, вероятно, его обитатели вытащили лодку на берег, а потом ушли пешком через открытую местность на восток или отправились вдоль кромки леса на юг. Они точно не проходили мимо – ни по реке, ни по тропе.
Нам нужно было точно знать, что они делали, так что, когда солнце, наконец, взошло, я передал по цепочке, что нам надо будет прочесать местность по ту сторону тропы. Мы сняли Клейморы и зачистили место стоянки, вернув ему первозданный вид. Потом мы развернулись в цепь, держась в трех метрах один от другого. Шварц обеспечивал левый фланг, а я – фланг со стороны реки. Мы медленно выдвинулись к тропе и остановились, прислушиваясь. Ничего. Мертвая тишина. Мы выждали 5 минут перед тем, как осторожно переступить тропинку и углубиться под деревья. Сампан, если он все еще был там, должен был находиться всего в 20 - 30 метрах впереди. Мы продвинулись еще на 10 метров, после чего я просигналил группе остановиться.
Я жестом указал Шварцу оставаться позади вместе с Гроффом, Хиллменом и Килберном, в то время как мы с Мунозом медленно пойдем вперед, разведывая джунгли. Через 10 метров, мы нашли естественную впадину, идущую на юг параллельно реке. Я никогда не видал ничего подобного во Вьетнаме, она напомнила мне старую заглубленную проселочную дорогу наподобие тех, на которые я часто наталкивался, охотясь на оленей у заброшенных ферм дома, в Миссури. Она была около 3 метров шириной и примерно на метр глубже своих густо заросших лесом краев.
Я попятился на несколько футов, понимая, что это идеальное место для засады. Протянув руку, я взял у Муноза гарнитуру и связался со Шварцем через рацию Килберна. Я прошептал, чтобы он брал остальную часть группы и обходил впадину слева, в то время как Муноз и я двинемся справа. Он должен будет дважды нажать на тангенту, когда они будут на месте. Через 5 минут он просигналил, что они готовы. Мы с Мунозом свернули вправо и медленно двинулись, держась под прикрытием окаймляющей впадину растительности.
Дважды нам пришлось пересекать открытые участки, лежащие на берегу реки. Если кто-нибудь ведет наблюдение с другого берега реки, он не сможет нас не заметить. Шварц подал сигнал тангентой и прошептал, что они нашли укрытый в растительности с левой стороны впадины большой бункер и недавно построенный односкатный навес. Я сказал, чтобы он оставался на месте, а мы, дойдя до конца "дороги", повернем к ним. Мы выйдем к ним с юга. Я предупредил, чтобы он проверил, знают ли остальные члены группы, с какого направления мы будем подходить.
Муноз и я продолжили двигаться вдоль зарослей одноярусных джунглей и бамбука. Скользя взглядом по берегу, я заметил небольшую песчаную косу, уходящую в воду на 5 или 6 футов. Я увидел место, в которое кто-то направил маленькую лодку, а потом вылез из нее, наступив на мягкий песок. Следы не вели к берегу. Кто бы ни причалил к косе, он передумал, столкнув лодку обратно в реку. Как им удалось не услышанными уйти обратно вверх по реке?
Через 30 метров впадина кончилась. Она резко сужалась к месту, где заканчивалась растительность. Мы с Мунозом развернулись и пошли обратно на север, осторожно связавшись со Шварцем, и сообщив ему о нашем приближении.
Когда мы дошли до их позиции, зам показал бункер и навес. Бункер размером 6 на 10 футов не был рассчитан на ведение боя. Его, похоже, построили для защиты обитателей от обнаружения с воздуха. Навес был сделан из грубо связанного бамбука. Его, судя по всему, построили неделю или две назад. Открытой стороной он был обращен к зарослям, окаймляющим "дорогу".
Обе постройки были пусты, хотя и имели признаки недавнего использования. Мы сделали несколько снимков камерой, выданной разведотделом. Это была их пленка, и мы решили, что можем дать и им взглянуть на что-нибудь. Я сказал, чтобы остальная часть группы находилась возле бункера, пока мы со Шварцем вернемся, чтобы сфотографировать тропу и переправу.
Вернувшись к группе, мы двинулись сквозь деревья на юг, к местонахождению другой переправы, обнаруженной во время облета. Нам потребовалось 6 часов, чтобы, используя все возможные укрытия, пройти отделявшие нас от места 1200 метров. Было почти 16.00, когда мы, наконец, добрались до него.
Тропа, отходящая от реки, была старой и заросшей. Я рассмотрел возможность вернуть группу к первой переправе и провести последнюю ночь нашего выхода, засев на ней, но отверг ее, решив, что это будет безрассудно. Мы с Мунозом были слишком близко к берегу реки и, весьма вероятно, выдали группу. Если мы были замечены NVA, этой ночью они могли придти разыскивать нас. Среди растущих вдоль реки деревьев было не так уж много мест, где бы мы могли укрыться.
Я подумал о возвращении к бункеру и устройстве в нем ночную позицию. Такого от нас точно не ждут, и у нас, по крайней мере, будет какое-то укрытие на случай нападения. Я спросил себя, что бы я сделал, будучи командиром взвода NVA и наблюдая группу американских рейнджеров, патрулирующих узкую полосу джунглей по ту сторону реки. Я решил, что буду, вероятно, ждать до темноты и с большей частью взвода прошмыгну через реку по северной переправе. Потом я послал бы через старую южную переправу отделение, чтобы использовать его в качестве заслона. Когда все окажутся на местах, я разверну первую группу в цепь и начну прочесывать заросли в южном направлении до тех пор, пока не вступлю в контакт с янки, или не выгоню их на свой заслон. Так или иначе, я, скорее всего, забью всю группу рейнджеров.
Чем больше я раздумывал над этим, тем больше становились мои опасения. Мы выполнили нашу задачу. Противник пользовался северной переправой. Южная была заброшена. Мы нашли то, что выглядело как лагерь для ночевки отделения, и сфотографировали все это. Мы даже установили, что там был какой-то гук-призрак, посреди ночи носящийся на сампане вверх-вниз по реке. Не было никакого смысла оставаться тут еще на одну ночь.
Я решил выйти на связь и запросить эвакуацию на закате. Проводить вторую ночь в том же перелеске будет контрпродуктивно и исключительно опасно. Капитан Экланд всегда предоставлял командирам групп решать, когда, по их мнению, они находятся в опасности или раскрыты. Когда я передал запрос на эвакуацию, новый ротный пожелал узнать причину. Когда я доложил ситуацию, он ответил, что причина является неприемлемой, и мы должны продолжать выполнение задачи. Нас эвакуируют в 09.00 утра, как предполагалось.
Что за дерьмо! Долбаная кучка тыловых крыс! В роте L так дела не делаются, сэр. Мы находимся там, где куется железо, и эти решения должны приниматься здесь. Вот что мне следовало бы сказать, но я решил проявить некоторую дипломатичность и оставил свои мысли при себе. Я оттянул группу прочь от реки в самые густые заросли, которые нам удалось найти. Впрочем, в них и писающему муравью от солнца не спрятаться.
Мы установили 3 Клеймора и устроились дожидаться темноты. Она наступила так, как это обычно бывает в джунглях – короткие сумерки, когда солнце опускается за горизонт, а затем непроглядная чернота. Я знал, что у нас есть около часа на то, чтобы что-нибудь сделать, прежде чем нас вновь выдаст взошедшая луна. Я дал новичкам команду снять Клейморы. Когда они были уложены, я повел группу через открытую местность к лежащему к востоку перелеску. Я не знал, куда мы направляемся, и с чем придется столкнуться, но сейчас все что угодно было лучше, чем та узкая полоска джунглей.
Через сотню метров, мы наткнулись на то, что, в темноте было похоже на гигантскую женскую грудь. После более близкого осмотра мы обнаружили, что это был один из многочисленных бесплодных холмов, усеивавших равнину между рекой Благовоний и берегом моря. Холмик возвышался над окружающей местностью примерно на 10 - 15 футов. Это нам подходит. На востоке вставала луна. Я остановил группу и переместил их на другую сторону холма. Мы не укрывались в его тени, я просто хотел поместить его между нами и рекой. Устроив тесный, маленький периметр, мы установили все 8 Клейморов.
Холм обеспечивал некоторую защиту со стороны прибрежного перелеска и дал нам повышенное чувство безопасности, которого мы не ощущали на протяжении этих двух суток. Если NVA двинутся к нам со стороны реки, то у нас, по крайней мере, будет что-то впереди. Если же они решат атаковать нас с тыла, то окажутся на еще более открытом месте, чем мы. Я разместил на вершине холмика охранение, распорядившись наблюдать за рекой и лежать не шевелясь, чтобы не светить силуэтом на фоне неба.
Через пару часов, я послал наверх второго человека, наблюдать в сторону востока, дав знать, что поменяю обоих около полуночи. Мне не нравилось так надолго оставлять кого-либо в охранении, но это минимизирует передвижения. Я полагал, что 2 человека, лежа рядом, должны суметь удержать друг друга от сна на протяжении пары часов.
Было почти 02.30, когда меня разбудил соскользнувший с холма Килберн. Когда я спросил его, что случилось, тот уверенно ответил, что видел свет в перелеске, где мы были раньше этим вечером. Он не мог сказать точно, но полагал, что это была спичка или зажигалка. Вспышка длилась слишком долго, чтобы быть светлячком.
Я спросил, видел ли ее Джим, но он ответил, что вряд ли, поскольку тот смотрел в другую сторону. Я приказал ему будить остальную часть группы и передать им, что остаток ночи все должны находиться в полной готовности.
Пока он выполнял мои инструкции, я вскарабкался к Шварцу и спросил его, видел ли он что-нибудь. Тот ответил: "Нет, я наблюдал за местом, где он, по его словам, видел это, но ничего не увидел".
Я сказал, чтобы он на всякий случай оставался настороже и сполз обратно к остальной части группы.
"Килберн, отправляйся и продолжай. Будь внимателен. Если устанешь или начнешь засыпать, спускайся, чтобы кто-нибудь заменил тебя". Он что-то видел, или это была лишь игра его воображения? Такое случалось и с парнями, не столь зелеными, как Килберн. Или это NVA, разыскивающие нас в зарослях? Кто-то из них, обнаружив, что мы давно ушли, с отчаяния зажег сигарету? Если бы мы остались на той старой ночной позиции, лежали бы мы сейчас мертвыми посреди перелеска? Это были вопросы, ответа на которые не последует никогда.
Мы не двинемся с места, пока в 09.00 за нами не прибудет эвакуационный борт. В свете встающего солнца не было видно никакого движения или каких-либо признаков того, что ночью кто-нибудь находился в перелеске. Так это и оставим. Никому из нас не требовались доказательства. Мы были живы! Вот и все, что имело значение. Я подумал было, взяв одного человека, вернуться обратно, просто для пущей уверенности, но вероятность наткнуться на засаду или ловушку лишь ради удовлетворения собственного любопытства делала риск не стоящим.
Ротный вышел на связь в 08.50, сообщив, что будет через 5 минут. Мы дали ему наши координаты и принялись ждать, пока не услышали звук двух Хьюи, несущихся вдоль реки в нашем направлении.
Когда мы заметили в 200 метрах ниже по течению приближающие вертолеты, Шварц бросил зеленую дымовую гранату. Они, казалось, на мгновение заколебались, а потом развернулись над перелеском, облетев нашу позицию. Вертолет управления набрал высоту и, прикрывая нас, встал в круг примерно на 500 футах, в то время как эвакуационный борт проскользнул к нашему холмику с севера и приземлился. Я завопил: "Пошли, пошли, пошли", и мы вшестером вскочили и бросились в кабину.
Приземлившись в расположении роты, мы все отправились под навес дежурки для опроса. Первый вопрос ротного был: "Что вы делали в стороне от воды? Вам было положено следить за рекой".
Я ожидал такой реакции и подготовил историю, которая, как я надеялся, удовлетворит его.
"Сэр, мы ждали эвакуации на нашей ночной позиции, когда усилился ветер. Я подумал, что пилотам будет проще, если мы переберемся на открытую местность, а не будем заставлять их приземляться где-то среди всех этих деревьев".
Он на мгновение задумался над моими словами и решил, что действительно не может найти изъянов в моем оправдании, после чего быстро перешел к собственно опросу. Пока Шварц отвечал на какие-то вопросы об обнаруженной нами тропе и следах, которые мы нашли, двигаясь вверх по реке, я принял решение опустить любые упоминания о свете, виденном Килберном предыдущей ночью, и своих подозрениях относительно происходившего в перелеске. Ему стало бы понятно, что моя первая история была сфабрикована. Когда опрос закончился, я отправился к себе в казарму, проклиная себя за то, что начал со лжи, а затем, чтобы прикрытие не развалилось, утаил то что, возможно, было важной разведывательной информацией. Если бы ротным был капитан Экланд, такой проблемы просто не возникло бы. Его политикой было всегда оставлять принятие решений на земле на усмотрение командира группы. Новый ротный был совершенно другим. Он пытался руководить группами из расположения роты, одобряя или отвергая решения командиров групп без учета того, что происходит на месте. При таком подходе это лишь вопрос времени, когда кто-нибудь из нас заплатит за его нехватку здравомыслия.

1 марта 1969

Я сидел в "рейнджерской ложе", потягивая холодную Пепси (до 18.00 действовали ограничения на Шлитц и Беллентайн), и рассуждая сам с собой, каким крутым сукиным сыном я стал – в конце концов, разве я не получил собственную группу, будучи всего лишь специалистом 4-го класса? И, черт возьми, даже не побывав в школе Рекондо.
Услышав, как хлопнула закрывающаяся фанерная дверь, я обернулся и увидел Тима Лонга, ротного писаря, стоящего у входа с 8 листками бумаги в руке. Он улыбнулся и подошел ко мне, вручив то, что оказалось приказом, производящим меня и 7 других специалистов 4-го класса роты L в звания сержантов категории E-5. Я мгновенно забыл о самокопании, которым занимался несколькими минутами ранее. Наконец-то я стал сержантом, настоящим NCO. Проведя в армии 17 месяцев, я наконец ощутил себя чем-то большим, нежели просто имя в чьем-то гребаном списке. Больше никаких нарядов на кухню и сжигание дерьма. Наконец, я смогу пить пиво в сержантском клубе. Я как-то сразу позабыл о том, что там с моим рапортом о поступлении в офицерскую школу. В тот момент получение сержантского звания, казалось, удовлетворило все мои амбиции.
Я услышал, что нам поручили обучить группу инженеров-саперов искусству спуска по веревке с вертолета Хьюи. Какой-то большой шишке из штаба дивизии взбрело в голову, что наши парни смогут обустраивать базы огневой поддержки гораздо быстрее и эффективнее, если инженерный взвод со всем своим оборудованием можно было бы высадить с вертолета на вершину заросшей трехъярусными джунглями горы прямо посреди "индейской территории".
За 3 - 4 часа инженеры, с помощью бензопил и взрывчатки расчистили бы поляну, достаточную для приема транспортного вертолета CH-47 "Чинук". А в течение 24 часов бедным саперам предстояло выполнить работу по постройке бункеров, рытью траншей, обустройству вертолетной площадки со стальным настилом, огневых позиций для минометов и гаубиц, и даже внешнего периметра с "путанкой" и колючей проволокой. Потом, после ночного отдыха, они смогут выйти за проволоку и расчистить от джунглей полосу шириной в 50 - 100 метров, чтобы обеспечить простреливаемое пространство для пехоты и артиллеристов, которым предстоит занять базу.
Раньше инженерам приходилось карабкаться на вершину вместе с пехотой, или надеяться, что в окрестностях вершины найдется воронка достаточного для посадки Хьюи размера. Пешее восхождение было всегда опасным и утомительным занятием, и отнимало много времени. А высадка на открытое место – естественного или искусственного происхождения – часто вела к тому, что инженеров уже ждали представители "северовьетнамского комитета по встрече переселенцев". Будучи вооруженным лишь бензопилой, очень сложно отбиться от хорошо спланированной засады.
Тренировка уже началось, когда я, наконец, решил покинуть "ложу" и спуститься на вертолетку, собираясь застать заключительную часть шоу. Хьюи как раз оторвался от площадки и прямо над асфальтом. Я увидел сержанта Бернелла, вывесившегося спиной вперед из двери кабины с правой стороны вертолета.
Площадку окружили 50 или 60 рейнджеров и, наверное, вдвое больше инженеров, желающих посмотреть демонстрацию. Поскольку под вертолетом не висело никаких веревок, я предположил, что Бернелл для вящего эффекта решил исполнить перед ничего не подозревающими инженерами "прыжок со слабиной". Даже обыкновенный быстрый спуск по веревке из вертолета, висящего на высоте 120 футов, представляет собой довольно захватывающее зрелище. Обучаемые получили бы должное впечатление, просто увидев, как это исполняет старый мастер. Но нужно знать сержанта Бернелла, чтобы понять, что он вытворит. Он собирался показать рейнджерский способ спуска из зависшего вертолета.
Общего в обычном скоростном спуске по веревке и "прыжке со слабиной" примерно столько же, как в парашютных прыжках: с принудительным раскрытием купола и со свободным падением – только с высоты чуть больше тысячи футов. При спуске с вертолета стандартным способом сначала нужно пропустить спусковую веревку, закрепленную за расположенное на полу вертолета анкерное кольцо, через карабин на поясной обвязке типа "швейцарское сиденье". Затем обернуть ходовой конец вокруг коренного, и снова пропустить его через карабин. Получающегося трения будет достаточно, чтобы не дать силе тяжести в полной мере воздействовать на ваше тело и влепить его в землю со скоростью около 120 миль в час.
Сама по себе петля вокруг карабина уменьшает скорость полета примерно на 50%. Но, к сожалению, даже на такой скорости человеческое тело не в состоянии выдержать взаимодействие с твердым объектом. Но однажды некий изобретательный молодой искатель приключений обнаружил, что если взяться свободной рукой за веревку и крепко прижать ее сзади по центру поясницы, образующееся дополнительное сопротивление будет действовать как аварийный тормоз, и потом можно будет управлять спуском, регулируя силу сжатия одетой в перчатку руки. Комбинация этих двух способов позволит спуститься с зависшего вертолета с большой, но контролируемой скоростью, и потом затормозить перед самым приземлением, сделав касание достаточно комфортным, чтобы пережить его без травм.
Однако существует вероятность оказаться уязвимым для огня стрелкового оружия, открыто спускаясь с вертолета. Если такое случится, возможно, ранения, причиненные последующим неконтролируемым падением на землю, окажутся куда легче, чем последствия пробития тела роем выпущенных из АК смертоносных оболочечных пуль.
Как только эта теорема была доказана полевой практикой, стало очевидно, что требуется какое-то альтернативное решение. К нашему счастью, элита из Сил Спецопераций быстро решила проблему и придумала ответ – "прыжок со слабиной". В самом первом приближении "прыжок со слабиной" не слишком отличается от выполнения обычного скоростного спуска по веревке, кроме одного небольшого момента. Спусковая веревка крепится к карабину не в нескольких футах от места ее крепления к полу кабины, а в 75 – 80 футах дальше.
Вся прелесть этого нововведения состоит в том, что ты фактически свободно падаешь до тех пор, пока не выберешь всю слабину веревки. Легко предположить, что на протяжении этих семидесяти пяти – восьмидесяти футов под воздействием силы тяжести ты, скорее всего, разгонишься, достигнув скорости порядка 75 миль/час. Когда слабина веревки между местом ее крепления к полу вертолета и расположенным чуть ниже пупка карабином будет выбрана, ты испытываешь внезапное, мощное, но краткое сотрясение всего организма, сосредотачивающееся, прежде всего, в плечевом суставе тормозящей руки.
Если внимательно следить за демонстрацией техники "прыжка со слабиной", очевидно, несложно понять, что если позволить петле веревки скользить через карабин, забирая большую часть начального рывка, а потом постепенно погасить остаток, сильно, но постепенно тормозя, есть весьма неплохие шансы, что твое плечо не выскочит из сустава с треском и жуткой болью. Такое часто случалось, если прыгающий тормозил слишком резко и сильно. Это вело к немедленной остановке тормозящей руки, но мало способствовало замедлению тела в целом.
Однако вернемся к сержанту Бернеллу. Увидев, что он стоит в проеме двери спиной к нам, и под Хьюи не висит никаких веревок, я сразу понял, что он собирается выполнить "прыжок со слабиной". Я знал, что рейнджеры должны были показать инженерам, как спускаться по веревке, а не прыгать. И я решил, что старина Берни просто собрался установить критерий, по которому рейнджеров оценивают их коллеги. Он решил показать этим инженерам, что вещи, которым они вскоре будут учиться – детский лепет в сравнении с тем, чем мы обычно занимаемся.
Я был несколько удивлен: когда он соскочил с лыжи, вертолет поднялся над землей всего лишь где-то на 75 футов. Обычно мы прыгали со 100-120 футов. Дело в том, что выбрать слабину веревки нужно, когда останется еще 20-40 футов высоты. Так что тут что-то пошло не так! Берни выполнил превосходный "прыжок со слабиной". На отделении он был в вертикальном положении и плотно сгруппирован. Он сохранял это положение до последней доли секунды перед тем, как удариться об асфальт вертолетной площадки. Должно быть, в тот самый момент он понял, что у него слишком много слабины (или мало высоты – в зависимости от того, с какой стороны посмотреть).
Взводный сержант показал, что на самом деле является профессионалом. Ударившись оземь, он выполнил одно из самых классических приземлений по-парашютному, какое я когда-либо видел. Он приземлился на носки, перенес вес на правую ногу, а потом перекатился через правое бедро и бок, распределяя силу удара по всему телу. Это движение спасло его жизнь!
Когда я добежал туда, над ним уже склонилось четверо. Док Проктор, один из ротных медиков, был там, пытаясь удержать тяжело раненого сержанта от движений, пока не прибудет медицинская вертушка. Было видно, что Берни испытывает страшную боль. Док сказал, чтобы мы держали корчащегося NCO. Судя по виду его голеней и бедер не было никаких сомнений, что у нашего маленького сержанта серьезно повреждены нижние конечности и, возможно, таз.
По прибытия медэвака прошло, должно быть, минут 15. Чтобы облегчить боль, Берни сделали укол морфия, а потом привязали к деревянному щиту на время перелета до госпиталя в Фубай. Мы не знали, выкарабкается он или нет. Похоже, в лучшем случае, его военная карьера закончилась. В армии не было места безнадежным калекам. Но с другой стороны, если кто и мог бы оправиться от таких травм, так это Бернелл. В конце концов, я много раз, сидя в нашем клубе, наблюдал, как Бернелл и Джонни Куик разгрызают бритвенные лезвия, стаканы и шестидесятиваттные лампочки. Бернелл шутил, что обычно ест только стоваттные "пузыри", но сейчас сбавил обороты, поскольку вынужден следить за своим весом.
После того, как его увезли, инженеры, все еще пребывавшие в шоке от столь трагического инцидента, решили, что сегодня уже слишком поздно для проведения каких-либо тренировок. Я не мог винить их. Все, что они знали, им всего лишь продемонстрировали спуск по веревке – в рейнджерском стиле. Окажись я в их шкуре, и решив, что именно так нас и будут тренировать в скоростном спуске, пожалуй, всех NVA в Южном Вьетнаме не хватит, чтобы загнать меня в тот вертолет.
Тем же вечером капитан Экланд заскочил в расположение роты, чтобы повидать нас. Будучи у нас, он полюбопытствовал, не хотел бы я присоединиться к нему в штабе дивизии в качестве оперативного сержанта. Черт, это было заманчиво. Но я не мог представить себя в роли тыловой крысы.

Eyes Behind the Lines: L Company Rangers in Vietnam - ГЛАЗА ЗА ЛИНИЕЙ ФРОНТА - ч.2

2 марта 1969

На утреннем построении нам передали, что специалист 4-го класса Джексон находится в Японии, в госпитале Кэмп Зама. Он впал в кому после ранения спятившим "вишенкой" из группы Соерса несколько недель назад. Операция сохранила ему жизнь, но не исправила повреждений. Если он и выживет, то останется парализован ниже пояса. Почти все в строю склонили головы и вознесли молитвы за нашего раненого товарища.
После обеда я вылетел беллименом в составе "розовой команды" кавалеристов. "Розовые команды" были вертолетными группами "охотников-убийц", специализирующимися на поиске и уничтожении вражеских лагерей, бункеров, транспортных средств, складов продовольствия и узлов связи. Команда состояла из одного-двух разведывательных вертолетов "лоч", Хьюи-слика со свернутой веревочной лестницей и седлом Макгвайра, и пары "Кобр"-ганшипов.
Слик и пара ганшипов должны идти на 5 - 7 тысячах футов, в то время как стремительные "лочи" шастали над самыми верхушки деревьев в поисках всего, выглядящего неестественно. Найдя что-то, они обычно обстреливали это из пулемета М-60 или сбрасывали туда "вили-питер". Если они не могли с этим справиться сами, то отмечали место дымом или "вилли-питером" и оттягивались, давая "Кобрам" возможность уничтожить то, что напугало их маленьких собратьев.
Слик оставался кружить в вышине, присоединяясь к драке лишь для спасения экипажа другого вертолета, если тот сбивали. Я пару раз летал в "розовых командах" с капитаном Экландом и штаб-сержантом "Контактом" Джонсоном. Их обоих это возбуждало, а я, Билл Марси или Рон Ракер обычно отправлялись с ними беллименами. Мне ни разу не выпадало возможности в чем-либо поучаствовать, а Ракер однажды был с ротным, когда они нашли и уничтожили пятитонный грузовик NVA, укрытый среди деревьев где-то в долине Ашау. Потом они потерялись и оказались где-то над Долиной Кувшинов в Лаосе.
Эта задача оказалась довольно возбуждающей. Мы находились в "охотничьих угодьях" уже где-то около часа, и я наблюдал, как пара "лочей" выписывает зигзаги над верхушками деревьев лежащих под нами джунглей. Внезапно я увидел, как левый "лоч" буквально встал на нос, когда бортстрелок выставил закрепленный на резиновом шнуре пулемет в боковую дверь и принялся обстреливать что-то на земле. Другой "лоч" быстро подлетел и сбросил 3 "вилли-питера". Потом один из пилотов радировал, что они заметили среди деревьев 4 бункера и группу хижин. Когда они подлетели взглянуть на них поближе, из находящейся поблизости "паучьей норы" выскочил одетый в "черную пижаму" гук, открывший по ним огонь из какого-то старого полуавтоматического карабина.
А дальше мы наблюдали, как два "лоча" потратили 10 минут, пытаясь расправиться с одним-единственным NVA. Они попеременно зависали прямо над его "норой", пытаясь попасть из пулеметов прямо в нее. Потом они скидывали несколько гранат и отваливали в сторону, давая другому повторить попытку. И каждый раз после этого маленький мужественный вьетнамец выпрыгивал и выпускал в них по паре пуль. Наконец у них кончились патроны и гранаты. Тогда один из пилотов подвел свой "лоч" и с высоты около 10 футов сбросил красную дымовую гранату прямо в дыру. Как только вертолет отвалил, гук снова выскочил и сделал еще пару выстрелов.
Две "Кобры" нацелились на красный дым и принялись разносить окрестности ракетами. Сделав по 6 проходов, они зашли вновь, на сей раз поливая джунгли огнем автоматических пушек. Расстреляв все боеприпасы к ним, он сделали еще пару заходов, на сей раз паля из миниганов. После этого они вышли на связь, и сообщили, что у них закончился боекомплект, осталось мало горючего, и они возвращаются на базу. Мы подтвердили получение информации и дали всем добро на возвращение.
Когда мы закладывали вираж над джунглями, направляясь обратно в Кэмп Игл, из-под земли выскочил все тот же гук, сделавший 3 или 4 выстрела по нашим улетающим вертолетам. Я был в изумлении. Мы потратили, наверное, около 20 000 долларов, пытаясь занести нашего маленького приятеля на счет команды генерала Уэстморленда. А он каким-то образом выжил, продолжая пытаться записать нас на счет генерала Гиапа. Любой, имеющий такие железные яйца, достоин восхищения! Черт, да нам стоило просто отдать ему те деньги, что мы на него потратили, и посоветовать отправиться домой и выйти в отставку. А вы знаете, это была бы неплохая идея! За 20 000 долларов можно купить чертовски много риса и соуса ныок мам. Черт, да даже 5 000 долларов достаточно, чтобы купить до хрена рыбного соуса и риса! Добавить сюда пару ящиков старого доброго пива Ба-Муой-Ба, несколько фунтов опиума, вязанку благовонных палочек, чернозубую мама-сан, и он впереди собственного визга ускачет обратно по тропе Хошимина.
Нам надо бы разбрасывать листовки над джунглями – примерно как в рамках программы Чухой: ЗАБЕРИТЕ СВОИ СЕМЬИ, БРОСЬТЕ ВАШЕ ОРУЖИЕ, И ПРАВИТЕЛЬСТВО США ОТКРОЕТ ВАМ БАНКОВСКИЙ СЧЕТ НА 5000$. МЫ ДАДИМ ВАМ ЕЩЕ КУЧУ ВСЯКОЙ ВСЯЧИНЫ И ДАЖЕ ЗАБРОНИРУЕМ ДЛЯ ВАС И ВАШИХ ЛЮБИМЫХ БИЛЕТ В ЛЮБУЮ СТРАНУ ТРЕТЬЕГО МИРА. ВЫ СМОЖЕТЕ ПРОВЕСТИ ВСЮ ОСТАВШУЮСЯ ЖИЗНЬ КАК КОРОЛИ! С учетом того, сколько денег мы тратим во Вьетнаме каждый год, на то, чтобы купить победу, понадобится, пожалуй, дней 30.
Давайте посмотрим. Если мы потратим 5 миллиардов в год и если считать по $5000 на одного NVA, то мы сможем избавиться от миллиона за год. Черт, давайте будем щедры – дадим каждой семье по $15000 в год. В конце концов, мы же американцы, не так ли? Ладно, все это – лишь благие пожелания. Даже если они и имеют смысл. С другой стороны, стоит заставить южновьетнамскую армию сражаться хотя бы вполовину мужественнее, и мы все сможем отправиться домой, предоставив им выиграть войну.
Дополнительным плюсом этих дополнительных полетов было то, что я смог получить достаточно часов налета для квалификационной Летной Медали ВВС и мне оставалось лишь 12 часов, чтобы получить вторую.

3 марта 1969

Кто-то нарыл несколько реально крутых порнушных фильмов и прошел слух, что их будут крутить поздним вечером в казарме у Миллера. На 4 койках в дальнем конце помещения нас угнездилось человек 40. Порнуха была весьма крута и низкопробна. В особенности один эпизод, где грузная, жутко большегрудая искусственная блондинка отсасывала у маленького тощего дерьмовщика с совершенно отсутствующим подбородком, единственным достоинством которого был хрен, похожий на 60-миллиметровую минометную мину.
Все ржали и отпускали соленые шуточки по поводу "Блондинки Берты", способной отсосать у миномета, когда вошел штабной лайфер, пробывший в роте всего пару месяцев и сказал, "Вот бля! Да будь я проклят, если стану трахаться с бабой, берущей в рот такие штуки!".
Кто-то из сидевших ближе язвительно заметил: "Сардж, чтоб тебя! Ты сколько провел в этой стране?".
В лавку наконец-то завезли нашивки с новым обозначением подразделения: "L Co, 75th Inf. RANGER". Они были черно-красные и смотрелись реально круто. Было тяжело спарывать старые черно-желтые нашивки LRP. Они были для нас предметом гордости. Я положил свои нашивки LRP в конверт и отправил их Барб.
Теперь у нас были новые опознавательные знаки, и нам нужно будет вновь завоевывать репутацию. Подобно нашим черным бейсболкам, ни один из нашивок не была утверждена официально. Не то, чтобы это имело большое значение. Большинство парней, уходя на дембель, покупали черные береты, чтобы носить их дома. На них тоже не было официального разрешения, но все в ротах рейнджеров старались их заиметь.

4 марта 1969

Около 40 наших отправились в расположение MACV SOG к северу от Фубай попрактиковаться в спусках по веревке с имеющихся у них 60-футовых вышек. Их лагерь был больше известен под наименованием FOB 1 (Передовая База Наблюдений №1). Он находился к востоку от Шоссе №1, чуть севернее аэропорта Фубай. Мы ни разу не видели, чтобы там размещалось много американцев – вместо этого на огневых позициях и в бункерах там постоянно околачивалось множество улыбающихся, сверхдружелюбных вьетнамцев.
Это место было настоящей крепостью. Не хотел бы я оказаться сапером NVA, получившим задачу пробраться на базу. Мне очень нравились спуски по веревке с вышек FOB 1. С одной стороны они были открытыми, чтобы имитировать спуск с вертолета. Другая сторона была обшита листами дырчатого металлического настила, которые парни из SOG потырили с соседней авиабазы. Таким образом, получилась прекрасная поверхность для отработки спуска по стене здания или скальной стене.

6 марта 1969

После обеда у нас случилось неожиданное развлечение. Первый сержант сообщил, что через час в расположение роты прибудет парочка "пышечек" из Красного Креста. Нам надлежит предстать перед ними в лучшем виде. Любой, застигнутый за попыткой заигрывать, прикоснуться или предпринять в отношении какой-либо из девушек что-либо, начинающееся на "х", "п" или "ё", будет отдан под трибунал, повешен, расстрелян и кремирован. Этого не произойдет лишь в случае, если он до этого был канонизирован, кастрирован, произведен в офицерский чин или награжден Медалью почета Конгресса – в этих случаях будет сделано исключение.
Ожидая от наших крутых, измученных воздержанием, неотесанных рейнджеров самого худшего, я был совершенно изумлен, увидев, как они вдруг превратились в группу куртуазных, манерных и учтиво-вежливых джентльменов. Мы послушно уселись в кружок возле складской палатки и принялись играть в "эрудит", "угадай слово" и "20 вопросов". Мы были слишком смущены, играя в эти дурацкие игры, чтобы протестовать. Никому не хотелось нарушать ход дела первым. Так что мы, подобно пай-мальчикам сидели, страдая от жажды, пока эти 2 девушки рассыпались в комплиментах о том, какие мы милые ребята. Если противник когда-нибудь узнает об этом, наша репутация пойдет по цене дерьма.
Прошел слух, что вечером 6-го числа находящийся на Центральном Нагорье лагерь Сил Спецопераций подвергся нападению NVA при поддержке легких танков советского производства. Атака, вроде бы, была отбита, при этом было подбито несколько танков. Это был первый случай использования противником бронетехники, о котором мы услышали со времен разгрома лагеря Лангвей во время Тета 68-го года.
Одна из наших групп, находившихся в начале ноября в Ашау, слышала, как ночью какая-то гусеничная машина двигалась вдоль долины. Было сложно поверить, что NVA смогли бы провести танки через эти джунгли настолько скрытно, чтобы их не обнаружили группы наших рейнджеров и Сил Спецопераций. Если Никсон пойдет на обещанный им вывод войск, в течение нескольких следующих лет Вьетнам ждет кровопролитие, которое сможет поспорить с кровавыми чистками в СССР. Южновьетнамские вооруженные силы никоим образом не смогут противостоять NVA. Им не хватит духу, а их правительство и изрядная часть военных были безнадежно коррумпированы.
Первый Сержант Карден сообщил нам с Филом Мейерсом, что мы вряд ли получим производство в офицеры, поскольку ни один из нас не прослужил достаточно времени в ранге Е-5. Похоже, прошедшие 5 лет были одной безуспешной попыткой получить офицерское звание. Я знал, что после дембеля смогу получить направление в офицерскую школу, но понимал, что никогда не смирюсь с придирками со стороны какого-нибудь "гологрудого" (не имеющего боевых наград) инструктора, не видавшего никаких боев кроме тех, что проходят на арене в Финикс-сити, и в результате очень скоро окажусь в кутузке.
Ну да ладно, я сделал все, что мог. Если я окажусь не нужен армии, то вернусь к обучению согласно закону о правах военнослужащих, и получу степень в менеджменте или юриспруденции.

7 марта 1969

Cразу после возвращения с обеда в казарму в поисках добровольцев ворвался штаб-сержант Боумен – наш новый взводный сержант. Нужно было спуститься по веревке на склон горы где-то южнее Кэмп Игл для спасения экипажа упавшей в джунгли "Кобры" и "лоча" с тремя офицерами на борту, разбившегося неподалеку в попытке найти место падения ганшипа. Поблизости, вероятно, были NVA – "Кобра" получила несколько попаданий при нанесении удара по группе бункеров. "Лоч", похоже, упал из-за технических неполадок. С него не сообщали, что по ним стреляли.
Район, где потерпели крушение "Кобра" и "лоч", был окутан плотным туманом. Никто не видел дыма, так что у этих 5 человек были весьма неплохие шансы на выживание. На место вылетел еще один "лоч", обнаруживший место падения "Кобры". Однако другую "птичку" он найти не смог.
6 наших групп уже было в поле, так что в роте оставалось мало личного состава. Двое из моих людей были в отпусках, а еще один убыл в школу Рекондо. Я сидел, вспоминая все те случаи, когда пилоты "Кобр" и "лочей" рисковали своими жизнями, чтобы вытащить мою жирную задницу из-под огня. Да, я обязан пойти! Если я этого не сделаю, то никогда не смогу смотреть в глаза ни одному из пилотов.
Рич Фэдели вызвался пойти во второй группе.
В дивизии решили, что будет безопаснее, если одновременно высадится 12 человек. Поскольку в районе есть войска противника, для 6 человек будет слишком сложно пытаться найти упавшие вертолеты и эвакуировать их экипажи, одновременно обеспечивая охранение.
Моя группа высадится первой. Мы должны будем удерживать зону высадки, пока будет высаживаться группа Фэдели. Нам сказали не брать рюкзаки. Только полевое снаряжение и оружие. От высадки до эвакуации пройдет меньше 3 часов.
Я пошел искать добровольцев себе в группу. Вместе с Гроффом и Килберном нас было трое. Выходя из казармы, я столкнулся с Ларри Сэензом. Он уже был в курсе новостей и предложил взять его в состав группы спасения. Найдя Бидрона и Муноза, я спросил, не хотят ли они воспользоваться шансом отработать жалование. Оба согласились. Нас стало шестеро. Я еще раз напомнил всем, что мы идем налегке: снаряжение и оружие – вот и все, что на нас будет. Каждый должен будет взять по дополнительной бандольере с патронами. Можно смириться с тем, что у нас кончится вода или еда – хотя это и может создать нам некоторые проблемы – однако оказаться без боеприпасов в ходе боя, это едва ли не самый быстрый из известных мне способов потерять лицензию на работу.
Муноз будет старшим радистом, Килберн – младшим. Оба рейнджера закрепили свои рации PRC-25 прямо на грузовые рамы. Муноз предусмотрительно повесил прямо под рацию баттпек, в который запихнул запасную батарею. Я сказал Килберну сделать то же самое и посоветовал взять в довесок Клеймор.
Бидрон, Сэенз, и я встретились у склада боеприпасов, чтобы взять дополнительные бандольеры. Бидрон и Сэенз прихватили по сумке с Клейморами. Я вынул одну из фляг и запихнул в освободившийся подсумок четыре гранаты.
Нужно было спешить: мы услышали, что на вертолетную площадку уже прибыли 2 слика. Первому сержанту Кардену и штаб-сержанту Боумену не понадобилось много времени, чтобы закрепить спусковые веревки. В воздухе витала спешка. Через 5 часов стемнеет – у нас остается не так уж много времени. Заскочив напоследок в казарму, я засунул в карман пару батончиков из комплекта выживания, компас и сигнальную ракетницу.
Я испытывал дискомфорт, чувствуя, что забыл что-то важное. Учитывая отведенное на сборы время, в это было нетрудно поверить. У меня были кожаные перчатки для спуска по веревке, карабин и сделанное из веревки "швейцарское сиденье". Я проверил, чтобы они были и у всех остальных. Ни у кого не было времени на нанесение маскировочного грима. Только Бидрон и Грофф успели надеть камуфлированную форму для джунглей. Остальная часть группы была в оливковой повседневке.
Мы оставили в казарме наши черные бейсболки с белыми эмблемами Рекондо, но только Бидрон и Сэенз надели панамы. Остальные разодрали на куски чью-то оливковую футболку, висевшую перед "рейнджерской ложей", понаделав повязок, чтобы прикрыть волосы. Наверное мне стоило бы нервничать, но тот безумный порыв, с которым мы собирались и взлетали, заставил сосредоточиться лишь на том, что делалось в данный момент. О деталях можно будет побеспокоиться позже.
Группа Фэдели прибыла на вертолетку одновременно с нами. Там уже были "Контакт" Джонсон и Боумен, обоим сержантам не терпелось начать движение. Они полетят беллименами на сликах. Их заботой будет проверить, что каждый из нас правильно пристегнулся и покидает борт в должном порядке. Как только группа высадится, они должны будут как можно быстрее втянуть веревки обратно, чтобы, они, развеваемые потоком от винта набирающего высоту Хьюи, не зацепились за лопасти. Это привело бы к катастрофе.
Прока мы толкались, натягивая обвязки, они призывали нас поторапливаться. У Килберна случилась какая-то заминка, тогда Боумен выпрыгнул из слика и помог ему справиться. Наконец мы взобрались на борт, и пара сликов немедленно взлетела, направившись на юг. Боумен прокричал мне ухо, что мы сделаем остановку на базе огневой поддержки "Томагавк", чтобы дождаться "Кобр" эскорта и получить свежие данные об обстановке.
Я никогда не работал к югу от Кэмп Игл, но помнил, что тот самый горный массив, что высился к западу от нашего базового лагеря, южнее Пиявочного острова поворачивал к побережью. Мы увидели появившийся в отдалении "Томагавк". Это была типичная американская база огневой поддержки. Она напомнила мне базу "Джек", что возле посадочной площадки "Салли", разве что "Томагавк" находился на чуть более высоком холме. Ни одна из этих баз не находилась собственно в горах. Они располагались в предгорьях и должны были поддерживать войска, патрулирующие окрестности.
Мы приземлились на покрытую перфорированными металлическими листами вертолетную площадку, размеров которой едва хватило для пары Хьюи. Я сказал остальным членам группы оставаться на борту, пока я не разузнаю, что происходит. Мы с Фэдели двинулись было в сторону группы офицеров, столпившихся на противоположной стороне площадки, но остановились, когда к нам подбежал лейтенант, приказавший построить группы на краю вертолетки.
Мы развернулись и дали остальным членам групп знак подойти в тот самый момент, когда над горизонтом появился "лоч". Сделав круг, он опустился между двумя бункерами по центру базы. Из него вылезли двое офицеров, направившихся в нашу сторону. Первым был генерал Мелвин Зэйс, командир 101-й дивизии, а вторым – "цыплячий" полковник ("Цыплятами" или "курицами" называли полковничьи знаки различия в виде орлов) из его штаба. Это был третий раз, когда я видел генерала. Он некоторое время беседовал со мной в ноябре, при награждении меня Серебряной Звездой. Я также имел краткую встречу с ним в декабре, на отборочной комиссии на звание "солдата месяца". Я был рад, когда он взглянул на меня и кивнул. Он все еще помнил меня.
Мы выстроились перед ним на краю вертолетной площадки. Он поблагодарил нас за то, что мы добровольно вызвались отправиться за этими двумя экипажами. Для меня не стало откровением, что все 5 пропавших – офицеры. Трое уоррентов, капитан и подполковник. Закончив говорить, генерал представил нашему вниманию стоящего рядом штабного офицера. Тот также выразил благодарность за то, что мы вызвались добровольцами, и немедленно приступил к постановке задачи.
Оба упавших вертолета находились на расстоянии 200 метров друг от друга. "Кобра" от удара разломилась пополам и находилась в двухъярусных джунглях примерно на двух третях высоты проходящего через район крутого горного хребта. "Лоч" лежал в двухстах метрах к западу от "Кобры" и вниз по склону. Кобра была подбита во время нанесения удара по группе бункеров, как сообщалось, из 12,7-мм пулемета. "Лоч" упал через 20 минут, и с него не поступало никаких сообщений об огне противника. Они лишь передали, что влетают в полосу тумана, чтобы найти сбитую "Кобру". Обратно они не выходили. Другой "лоч", прошедший ниже слоя облачности, обнаружил местонахождение "Кобры" и, после продолжительных поисков, то, что, по их мнению, было местом падения первого "лоча".
На протяжении нескольких предыдущих дней в районе наблюдалась повышенная активность противника, невзирая на то, что местность регулярно патрулировалась несколькими пехотными ротами. Из разведотдела сообщали о нахождении в непосредственной близости двух батальонов NVA. Он также сказал, что карт для тех мест, куда нам предстоит отправиться, не существует, но будут предприняты все меры, чтобы высадить нас непосредственно на место падения.
Фэдели заметил, что без карт мы в случае контакта с противником не сможем определить координаты и вызвать артиллерийскую поддержку. Полковник ответил, что поддержку будут обеспечивать 4 "Кобры". Можно подумать, это нас впечатлит. Господи, у них уже 2 вертушки навернулось в тумане, а они хотят предложить нам воздушную поддержку! Ладно, уж если они смогут высадить нас прямо на упавшие "птички", насколько сложным все это может оказаться на самом деле?
Мы с Фэдели решили, что высадимся одновременно, настолько близко друг к другу, насколько это сможет сделать пара сликов. Оказавшись на земле, мы соединимся и отправимся к месту падения "Кобры", полагая, что 2 человек мы сможем эвакуировать быстрее, чем трех. Кроме того, поскольку "Кобра" находится выше по склону, катящийся сверху вал тумана накроет ее гораздо быстрее, оставив мало времени на эвакуацию экипажа ганшипа прежде, чем он полностью окутает нас.
Как только мы эвакуируем экипаж "Кобры", то спустимся по склону, двигаясь к экипажу "лоча". Хотелось бы надеяться, что к тому времени, как мы доберемся туда, слой тумана все еще будет держаться выше нас, позволив Хьюи вернуться и забрать всех до того, как погодные условия ухудшатся настолько, что полеты станут невозможны.
Мы спешно погрузились в 2 слика и вылетели, направляясь к горам на юго-западе. План выглядел неплохо. Пожалуй, если не придется столкнуться с проблемами, мы сможем высадиться и вернуться обратно через девяносто минут.
Километрах в двух от "Томагавка" к нам присоединилась пара "Кобр". Собравшись в группу, мы полетели к виднеющейся неподалеку горной цепи. По крайней мере, можно было предположить, что это горная цепь, потому что ее верхнюю половину полностью укрывал плотный вал серо-белых облаков, в котором было невозможно разглядеть никаких признаков хребта, который мы искали.
Информация, данная нам на инструктаже, была основана на устаревших данных. Нам не успеть найти и эвакуировать эти 2 экипажа до темноты. Было уже слишком поздно заниматься этим. Места падения были в самой глубине тех нависающих слоев низких облаков. Вертолеты начали кружить у края облачности – было непонятно, что делать дальше. Наш пилот сообщил штаб-сержанту Боумену, что для выполнения задачи погодные условия слишком плохие. Он вышел на связь с базой для получения новых инструкций. Оттуда ответили, что нам следует продолжать выполнять задачу. Мы кивнули, соглашаясь – попытаемся, если пилоты смогут нас высадить.
Пара Хьюи разошлась на сто метров друг от друга и вошла в гряду облаков на высоте, рассчитанной так, чтобы мы оказались на сотню футов выше упавшей "Кобры", если, конечно, раньше не врежемся в кроны деревьев или склон горы. Никто из нас не смел вздохнуть, пока наш вертолет прокладывал свой путь сквозь серую пелену.
Когда мы углубились в туман, я с удивлением обнаружил, что могу разглядеть под нами что-то серое, но более темного оттенка. Оказалось, это были вершины деревьев, едва виднеющиеся под нами. По крайней мере, теперь мы знали, что летим не вверх ногами. Изломанная линия джунглей давала точку отсчета, позволяющую избежать полной дезориентации. Едва войдя в облачность, мы потеряли визуальный контакт с другим Хьюи. Я точно знал, что мы двигались навстречу неприятностям.
После пары минут движения на ощупь сквозь густой, почти твердый слой воздуха наш пилот просигналил, что мы над местом падения "Кобры". Я выгляну за борт, и едва смог различить окутанные туманом деревья, видневшиеся в шестидесяти-семидесяти футах. "Кобру" было не видно. От джунглей, казалось, исходила какая-то жуткая, бесплотная дрожь, грозящая возобладать надо мной. Я чувствовал полнейший, неподдельный ужас и пытался справиться с приступом паники, приковавшей меня к месту. Я не мог спрыгнуть туда. В это... да не важно, что это было. Это походило на что-то из фильма ужасов. Единственно, чего не хватало – так это надгробных плит.
Боумен крикнул, чтобы мы пристегивались, и сбросил по веревке с каждого борта Хьюи. Они, разматываясь, канули в курящуюся туманом утробу джунглей под нами. Я встал и шагнул к краю кабины, заставляя двигаться тело, которое, казалось, потеряло способность реагировать. Я видел собственные руки, пропускавшие петлю спусковой веревки через карабин на моей обвязке. Они делали свое дело без моего участия. Я пытался восстановить контроль: черт возьми, я обязан собрать свое дерьмо в кучу. Что я тут делаю? Единственная мысль, промелькнувшая в моей голове, была о неизвестных опасностях, которые могли подстерегать нас. Как командир группы, я буду первым.
Я не помнил, как спрыгнул с посадочной лыжи в почти ощутимый туман внизу. Я не мог даже вспомнить сам спуск. Первым воспоминанием был толчок, который я ощутил, когда тормозящая рука прижалась к пояснице, чуть выше фляжного подсумка, набитого гранатами. Я снова осознавал происходящее. Я знал, что у меня есть лишь несколько секунд, чтобы оказаться на земле, освободиться от веревки и предоставить ее следующему человеку. Я приземлился на середину хорошо натоптанной тропы шириной около 6 футов. Моя кожа покрылась мурашками, когда я поспешно выдергивал конец веревки из карабина. Мне хотелось обернуться: что-то зловещее угадывалось там – подобное гигантскому саблезубому тигру, готовому к прыжку. Мое оружие было заброшено за спину. Мне было нужно иметь его в руках – сейчас, прямо сейчас! Я дотянулся и потащил его через голову, одновременно пытаясь увидеть, что там позади меня. Я развернулся. В 3 метрах от тропы, укрытый среди растительности, находился бетонный бункер. Я ни за что не разглядел его, если бы не идущий сверху поток воздуха от ротора Хьюи.
Вокруг меня спускались остальные рейнджеры. Муноз, Бидрон и Грофф благополучно достигли земли. Один... два... три... я сам – четыре... кого нет? Я взглянул вверх и увидел Килберна, который должен был спускаться вторым по моей веревке, застрявшего в 5 футах надо мной. Сэенз стоял в проеме двери, оглядываясь в ожидании, когда Килберн закончит спуск. Из кабины появилось лицо Боумена, пытающегося выяснить, что случилось. Он дал мне знак снять Килберна с веревки. Я инстинктивно потянулся к груди и вытащил Ка-бар, который носил примотанным рукояткой вниз на лямке полевого снаряжения. Ухватившись за болтающийся под Килберном конец веревки, я попытался подтянуть его и обрезать над тем местом, где он перепутался со шнуром гарнитуры радиостанции. Мне было никак не дотянуться.
Я помахал Боумену, чтобы тот сказал пилоту опустить Хьюи ниже. Казалось, прошла вечность, пока тот отреагировал и спустился на пару футов. Я смог протянуть правую руку настолько, чтобы полоснуть ножом по веревке над головой Килберна. Сэенз немедленно отправился вниз. Зависший вертолет, должно быть, поднялся на несколько футов, потому что веревка Сэенза кончилась, когда он был в 6 футах над тропой.
Боумен помахал рукой, и Хьюи, взмыв подобно воздушному шару, исчез в пасмурном небе. Мы слышали, как он уходит прочь от хребта, направляясь к северо-востоку, на открытую местность. Когда этот звук стих, на нас опустилась мертвая тишина. Мы поспешили уйти с тропы в джунгли, заняв круговую оборону в 15 метрах от нее. Я приказал Мунозу связаться с Фэдели, узнать, где он, и организовать наше соединение.
Он прижал гарнитуру к голове и в течение нескольких минут что-то шептал в нее, а потом обернулся и сказал, что не может установить связь. Он попытался еще раз, на сей раз с помощью рации Килберна, но ответом был лишь шум статики. Я не имел никакого понятия, что случилось со второй группой. Они вошли с туман сразу за нами. Даже в сплошной облачности они, пожалуй, не могли находиться дальше двух сотен метров от нас. У нас не должно быть проблем с радиосвязью.
Муноз вызвал борт управления и спросил, есть ли у них связь со второй группой. Те попросили подождать, пока они попытаются вызвать их. Через несколько секунд они вернулись на наш канал, сообщив, что те на связи, но их слышно так же слабо, как и нас. Похоже, висевшая в воздухе влага глушила наши сигналы.
С вертолета управления передали, что Фэдели собирается пустить ракету из "сигнальной ручки", чтобы мы смогли определить местонахождение друг друга. Они дали обратный отсчет и сообщили о моменте пуска, но мы не смогли его засечь. Я радировал, что мы сделаем одиночный выстрел, ориентируясь на который они смогут выйти к нам. Мы были в головной вертушке, и если только наш пилот не налажал, должны находиться возле упавшей "Кобры". Мы вновь дали обратный отсчет, и я выстрелил из своего CAR-15, направив его вертикально в кроны деревьев. Мне не нравилось делать это, но я знал, что засечь направление на одиночный выстрел практически невозможно – если только не ждать его специально.
Через несколько секунд нам передали, что Фэдели услышал выстрел и выдвигается в нашем направлении. Я попросил узнать азимут, с которого он идет. Нам ответили, что Фэдели не знает. Ни у кого из его группы не было компаса. Охренеть! У нас он был, но той группе это точно не поможет. Ну что за ебанное шоу уродов! Ни карт, ни жратвы, ни подстежки к пончо, ни репеллента от насекомых, ни переговорных таблиц, ни артиллерии, ни поддержки с воздуха... Ну да, точно как обещали – через 2 - 3 часа обратно! Дерьмо, приятель! Похоже, мы пробудем здесь, пока не разойдутся облака. А это может быть несколько суток.
Прошло 15 минут. Мы укрылись, ожидая услышать группу Фэдели, движущуюся сквозь джунгли. На самом деле я не знал, чего ожидать. Те парни тоже были рейнджерами. А рейнджеры не производят шума. Внезапно я услышал, как кто-то заорал: "Йо, рейнджеры!".
Это был Фэдели! Я не мог поверить, что он станет вопить посреди джунглей, когда поблизости есть NVA, но с другой стороны, а что еще ему оставалось? Я крикнул в ответ: "Рейнджеры! Здесь!".
По звуку голоса казалось, что он чуть не в полукилометре, но я понимал, что в джунглях, особенно окутанных глушащим звук туманом, до него, наверное, меньше 50 метров. Я решил дать им выйти прямо к нам. Если мы двинемся навстречу, будет слишком большой шанс пройти друг мимо друга и двинуться в противоположных направлениях. Чтобы успешно соединиться, нам пришлось покричать еще пару раз.
Их пойнтмен, Фил Майерс, пересек тропу чуть выше места нашего укрытия, и они двинулись к нам вдоль нее. Не припоминаю, когда бы еще двенадцать парней были столь рады видеть друг друга. Штаб-сержант Фэдели взял на себя общее командование объединившимися группами. Мы решили, что пилоты сликов, похоже, тормознули и высадили нас слишком далеко вниз по склону от места падения "Кобры". Они шли в нужном направлении, но не смогли правильно рассчитать расстояние.
Нам придется выстроиться цепью с интервалом в 4 - 5 метров, и двигаться вверх, пока не наткнемся на место аварии. Если, добравшись до гребня, мы не найдем его, то пройдем пятьдесят метров вдоль него и сделаем второй проход, двигаясь вниз по склону и осматривая новый участок местности.
Мы отправились вверх по склону, не спеша и методично осматривая местность в поисках обломков. Что могло скрыть от нас такой вертолет, как "Кобра"? Мы понимали, что найти его – лишь вопрос времени, и лишь надеялись, что найдем членов экипажа живыми.
Мы прошли, должно быть, метров сто, когда Фэдели увидел кабину и фюзеляж "Кобры". Он сообщил по цепочке о своей находке. Когда мы добрались туда, он, качая головой, стоял рядом с фюзеляжем. Фонарь был открыт, экипажа внутри не было. Трое рейнджеров из группы Фэдели остались у обломков, в то время как остальные вновь развернулись в цепь, возобновив прочесывание местности.
Через 20 минут нам попались ботинок и летный шлем, но мы не нашли никаких следов двоих человек или любых других признаков их нахождения поблизости. Не было ничего, говорившего о том, что NVA добрались до них раньше нас. Единственный вывод, который мы могли сделать, состоял в том, что пилот и его стрелок выжили и скрываются где-то в этом районе, или пытаются выбраться отсюда самостоятельно. В конце концов, для них будет вполне естественно предположить, что пока не рассеется туман, мы не сможем предпринять никаких действий по их спасению. Нам оставалось лишь гадать, зачем один из них снял ботинок и бросил его. Он был расшнурован, как если бы у его владельца было время на то, чтобы расслабить шнуровку и спокойно снять его. Не было никаких следов крови, указывающих на ранение или травму владельца. Никто из нас не мог объяснить это.
Мы попытались отправить ситреп, но смогли связаться лишь с артиллерийской батареей на базе огневой поддержки "Томагавк". Вертолеты вернулись в Кэмп Игл. Офицер управления огнем, руководивший батареей 105-миллиметровок на "Томагавке", согласился передать наше сообщение в Кэмп Игл. Мы сообщили, что определили местонахождение "Кобры", но не нашли следов экипажа, а также рекомендовали отложить любые попытки эвакуировать нас до следующего дня – пока не рассеется туман.
Минут через 15 артиллеристы вышли на связь, сообщив, что наше сообщение передано. Наш "Шестой" (командир роты) согласился с тем, что нам придется остаться на месте на ночь и утром ждать дальнейших распоряжений. Ни для кого из нас это не было неожиданностью, хотя определенно производило впечатление на услышавшего такое постороннего. Никто не мог ничего поделать, чтобы эвакуировать нас до наступления утра. Нам остается лишь надеяться, что на следующий день облака рассеются на время, достаточное, чтобы пара "птичек" могла прилететь за нами.
Мы двинулись вверх по склону. Нам не хотелось слишком удаляться от места падения, и в то же время не стоило слишком долго оставаться в непосредственной близости к нему. Нужно было найти легко обороняемое место для ночной позиции, обеспечивающее хорошее укрытие и маскировку, и достаточно большое, чтобы там разместилось 12 человек.
Фэдели, Майер, и я обсудили возможность разделиться на 2 подгруппы и укрыться до рассвета в сотне метров друг от друга. Нас сильно беспокоило нахождение поблизости от широкой, хорошо натоптанной тропы, проходившей ниже по склону, и обнаруженного мною бетонного бункера. Наверняка в этом районе были еще такие же. И, черт возьми, даже американская армия не строила тут бункеров из бетона.
В конце концов, мы решили остаться вместе. У 12 человек будет намного больше шансов защитить себя, чем у шести. Вскоре мы нашли ровное место, размеров которого было едва достаточно, чтобы в его пределах могли залечь 12 человек. Его окружало несколько больших, обвитых лианами махагониевых деревьев. Со стороны, обращенной к идущему вверх склону, был естественный бруствер, который мог обеспечить какую-то защиту в случае, если противник решит открыть по нам огонь сверху. Трава была недостаточно плотной, чтобы скрыть нас, но в густом покрывале тумана, к тому времени начавшего виться вокруг наших ног подобно струям дыма, маскировку обеспечивала сама мать-природа.
Мы не напрашивались на драку, поскольку знали, что оказались без поддержки. Без карты мы не сможем вызвать артиллерию, и никто из нас не ожидал, что какой-нибудь пилот рискнет полететь в то туманное варево, в котором мы оказались. Ни у кого и близко не было того количества патронов и гранат, что мы обычно брали на задания. Если придется ввязаться в продолжительный ночной бой, нам не продержаться и часа. Все, чего нам хотелось – спокойно просидеть тут до рассвета, выполнить наше задание и свалить отсюда ко всем чертям.
Есть места, над которыми прямо таки витает зловещий дух. Мы чувствовали, что именно таковы джунгли вокруг нас. Как только сгустилась тьма, мы заползли под защиту огромных деревьев. Моя группа взяла с собой три Клеймора. Мы решили поставить по одному на каждом фланге, а третий разместить, направив вверх по склону, на предполагаемом пути нашего отхода. На случай ночного нападения и отхода поодиночке мы назначили пункт сбора на гребне прямо над нашей позицией. Мы знали, что туман опускается сверху, и дольше всего задерживается внизу, в долинах. Если утренний туман будет вести себя как положено, на вершине горы у нас будет больше шансов на спасение.
Мы установили Клейморы возле самого периметра. Большие махагониевые деревья гарантировали, что мы не пострадаем от взрывов, если придется привести их в действие. У нас не было никакой еды кроме нескольких питательных батончиков из комплекта выживания и еще каких-то закусок, которые мы поделили между собой. Если придется остаться голодными, так уж всем.
У каждого было по 2 фляги, так что о воде пока беспокоиться не стоило. Самой насущной проблемой было отсутствие подстежек для пончо, чтобы защититься от сырого, холодного воздуха, наползавшего вместе с туманом. Я порекомендовал Фэдели, чтобы охранение несло трое человек, пока остальные 9 отдыхают. Смена должна производиться каждые 2 часа начиная с 22.00. Однако Фэдели предпочел индивидуальные смены по 45 минут каждая с началом в 21.00. Командиром объединенной группы был он, так что мы согласились с его планом.
В любом случае, я сомневался, что смогу долго спать. Я не очень устал, и было уже слишком холодно, чтобы чувствовать себя комфортно. Так что я лишь молился, чтобы мы продержались эту ночь. Находящиеся в округе NVA наверняка слышали, как мы высаживались, и вряд ли они не обратили внимания на выстрел и крики. Первые несколько ночных часов прошли спокойно. Не было никакого движения. На джунгли опустилась тишина, заглушившая естественные звуки их обитателей, создав для несущих свою стражу часовых совершенно кладбищенскую атмосферу. Плотный, почти осязаемый туман медленно опускался на нас подобно тяжелому похоронному савану, окутывая удушливым покрывалом застойного, спертого, сырого воздуха.
Жуткий, рассеянный белый свет шел вроде бы и сверху, но, в то же время, казалось, лился со всех сторон. На самом деле это был даже не свет… скорее какое-то сияние. По мере удаления от нас оно, казалось, становилось ярче. Неверный свет разрушал очертания деревьев вокруг, создавая эффект свисающих сверху темно-серых, пятнистых лохмотьев болотного мха. Я оглянулся на остальных рейнджеров, раскинувшихся во сне как попало. Было не видно, где их тела встречаются с липкими, сырыми объятьями почвы джунглей. Казалось, они невесомо парили среди слоев окутывающего их тумана. Это выглядело как поле битвы, на котором остались лишь духи павших.
Я не мог осмелиться заснуть. Казалось, в тумане блуждает зло. У меня было стойкое предчувствие опасности. Я не мог понять, как остальные рейнджеры смогли отбросить его и заснуть. Может быть, они лишь притворяются спящими? Разве я не поступил бы так же? Я был начеку, пока первые трое человек несли свои смены в охранении, и был рад видеть, что каждый из них вовремя будил своего сменщика. Хорошо! Они не спали на посту. Я задумался – испытывали ли они такой же страх, что и я, лежа и пытаясь услышать посторонние звуки или увидеть нехарактерное движение? На меня начала накатывать сонливость, несущая даруемое сном облегчение, но я старался побороть ее. Если что-то произойдет, я хотел встретить это бодрствуя.

8 марта 1969

Чуть после полуночи я скорее почувствовал, чем увидел, как Муноз разбудил Бидрона. Потом будет моя очередь. Всю свою смену Дейв пролежал неподвижно, пошевелившись лишь однажды, чтобы убрать что-то, лежащее под ним. Я был очень сонным, и понимал, что могу облажаться. Черт, все-таки мне надо было спать. Скоро моя очередь нести охранение, а я не знаю, смогу ли не заснуть. Наконец, я почувствовал, как Дейв повернулся на бок и прошептал мне на ухо: "Линдерер, твоя очередь".
"Хорошо", шепнул я в ответ. Он откинулся на спину и тут же провалился в сон. Я услышал, как его дыхание стало медленным и неглубоким, когда он оказался в комфорте и безопасности, ощущение которых давал ему глубокий сон. Я позавидовал ему. Никогда не был настолько близок к погружению в сон, как на этом задании. Я никогда не верил людям, несущим охранение настолько, чтобы доверить им свое бренное тело. А теперь, похоже, я не могу доверять самому себе.
Через 10 минут после начала моей смены я вздернул голову, растопырив глаза. Я заснул. Блядство! Повернувшись, я посмотрел на светящиеся стрелки своих часов. Всего лишь 01.10. Похоже, я спал не больше нескольких секунд! Я медленно сел. Может быть, если я буду сидеть, то не засну! Через 10 минут затекшая поясница вновь заставила меня улечься. Сонливость вернулась с удвоенной силой. Я потянулся к острому камню, который убрал со своей позиции. Он был там же, куда я его положил. Когда в самом начале я пытался заснуть, он впивался мне в бедро, так что я выковырял его и отложил в сторону. Теперь я засунул его обратно под бедро, надеясь, что причиняемый им дискомфорт отгонит сон.
На какое-то время это сработало, но вскоре я почувствовал, что мои глаза пересыхают. Достав флягу, я вылил немного воды в ладонь правой руки, плеснув ее в глаза и энергично растерев, стараясь, чтобы жидкость попала туда, где сможет принести какую-то пользу. Я вновь поглядел на часы. Было уже почти 01.35. Еще 10 минут, и я смогу поменяться местами с Килберном. "Вишенка" произвел на меня хреновое впечатление, зацепившись шнуром гарнитуры за спусковую веревку. Ну что за тупую долбанную херню он сотворил! А как насчет того момента, когда он увидел вспышку спички в перелеске возле Реки Благовоний? Мелкий коренастый пердун! Черт, да он даже по сложению не похож на рейнджера. Хотя какого телосложения должен быть настоящий рейнджер? Такого как я? Может быть, в том перелеске и была спичка. В конце концов, что-то же заставило меня убраться оттуда! А это застревание на веревке – да вспомнить меня, когда на первом задании - я протормозил, выпрыгивая из Хьюи, а потом растянулся на ровном месте, пока остальные члены группы мчались в укрытие. Не, с парнишкой все в порядке! Он нигде не напортачил, и, по крайней мере, пытался делать свою работу. Пора его будить.
Я наклонился и осторожно потряс его – он лишь перевернулся на другой бок. Проклятье, мне бы так сладко спать. Я снова пошевелил его. На сей раз он сел, протирая глаза. Я подождал, пока не убедился, что он не заснет, а потом улегся сам. Сонливость, одолевавшая меня ранее, пропала. Черт побери, опять эта сраная бессонница! Это длилось, наверное, минут 10 - 15. Потом я, наконец, почувствовал, что отрубаюсь. Я вспомнил, что, судя по звуку, Килберн снова лег, и забеспокоился было, а не заснет ли он вновь. Да и черт с ним! Это его проблемы. Я оттарабанил свою вахту, а теперь собираюсь немного поспать.
Не знаю, что случилось, но через некоторое время я внезапно проснулся. Мои глаза распахнулись, и потребовалось несколько мгновений, чтобы сфокусироваться. Стало темнее, гораздо темнее, чем во время окончания моей смены в охранении. Что-то было не так, я чувствовал это. Тень! Да, тень справа, тут же выскользнувшая из поля зрения. Я хотел было сесть, но что-то подсказывало мне не двигаться. Сдвинув левую руку на несколько дюймов, я почувствовал комфортное ощущение рукоятки и спусковой скобы моего CAR-15. Она была именно там, где я ожидал ее найти. Очень-очень медленно я повернул голову вправо, напрягая зрение в попытке обнаружить призрак, ускользнувший у меня из виду. Ничего! Ни черта нет. Он мне что, во сне явился? Или мое разыгравшееся воображение вздумало шутки шутить? Господи, что со мной делает Вьетнам?
Потом я почувствовал, что Килберн не спит. Я повернулся к нему и зашептал, что мне не спится, и я подежурю за него остаток смены. И тут я заметил, что он весь сжался и сильно дрожит, как будто замерз до смерти. Свою М-16 он держал, прижав к груди. Что-то было не в порядке. Да, было довольно-таки прохладно, я чувствовал это. Однако он дрожал настолько сильно, что, казалось, сейчас развалится на куски.
"Что, черт побери, случилось?" - прошептал я, прижавшись его уху.
Он дернулся, повернув голову ко мне, и прошептал в ответ: "Сардж, гуки, гуки, трое! Они прошли прямо внутрь периметра, наклонились над Сэензом, посмотрели на него, а потом развернулись и ушли обратно. Я не мог стрелять, не мог направить на них оружие. На пути было дерево". Он оцепенел от ужаса.
Я замер. Проклятье! Сукин сын! Я знал это. Что-то разбудило меня. Я почувствовал опасность. Эти хуилы побывали прямо внутри нашего периметра. Я лег обратно и сказал Килберну, чтобы тот начинал будить всех, кто справа от него, предупредив, что это нужно делать тихо. Повернувшись налево, я разбудил Бидрона, сказав ему будить тех, что слева. Мы переходим на полную готовность. Чертовы гуки нашли нас.
Когда все проснулись, я подполз к Фэдели, чтобы обсудить план действий. До восхода солнца нас ждет еще 4 часа темноты. И еще, наверное, 4 - 6 часов до того, как солнце выжжет туман. Так что до тех пор, пока не прибудет помощь, нам предстоит избегать NVA в общей сложности часов 8 - 10.
Я был за то, чтобы уходить оттуда прямо сейчас. Фэдели сказал, что, по его мнению, нам следует оставаться на месте. Если мы двинемся в темноте, то можем попасть прямо в руки к противнику. Они обнаружили, где находится наша позиция, и, по-видимому, определили нашу численность. И если они до сих пор не напали, так это потому, что либо у них недостаточно сил, либо они залегли в ожидании, чтобы перебить нас, когда мы начнем движение. Как бы там ни было, у нас большие проблемы.
В словах Фэдели был смысл. В конце концов, у нас есть несколько Клейморов. Мы находимся на обороняемой позиции. В случае обстрела нас будут прикрывать деревья и бруствер. Если же нас застигнут вне периметра, то мы окажемся на открытом месте и будем полностью в их власти. Кроме того, у нас толком не было никаких идей, как, черт побери, выбираться оттуда, если придется прорываться. Все, что было понятно – мы можем отправиться в Лаос.
Остаток ночи все провели настороже, готовые действовать. Мы ждали, что в любой момент нас снова могут прощупать. Лично я полагал, что они подкрадутся под прикрытием тумана, а потом, по сигналу свистков и горнов, вскочат и бросятся на наши позиции. Они не подозревают, что мы в курсе того, что они нас обнаружили. Разумеется, они считают, что элемент неожиданности будет на их стороне.
Около 06.00 я начал задумываться, а не лажанулся ли Килберн снова. Действительно ли он видел NVA внутри нашего периметра? Возможно, это были обезьяны! Это был бы далеко первый раз, когда обезьян принимали за северовьетнамских солдат. Нет, он наверняка что-то видел. Я тоже чувствовал это. Почему эти херососы не идут? Чего они дожидаются?
Связь, от которой не было никакого толку всю ночь, восстановилась с наступлением дня. Если конечно посветлевший туман можно считать таковым. Лишь некоторое улучшение видимости указывало, что наступил рассвет. Не было никаких признаков того, что окутывающее нас покрывало тумана собирается рассеиваться. Мы связались с офицером управления огнем на "Томагавке", и сообщили ему, что ночью были обнаружены, и запрашиваем подразделение быстрого реагирования либо немедленную эвакуацию. Мы попросили передать это сообщение в наш тыл.
Через 10 минут, он вновь вышел на связь и сообщил, что наш "Шестой" распорядился, чтобы мы оставались на месте, пока он не прибудет в район. После этого он сообщит, что нам делать. Офицер-артиллерист добавил, что все вокруг затянуто туманом, и не похоже, чтобы он рассеялся в ближайшие часы. Ладно, все, что нам остается – сидеть и ждать. Должна быть какая-то причина, по которой NVA еще не добрались до нас. Единственным логическим объяснением могло быть то, что в окутавшем всю округу густом тумане они ориентировались не намного лучше нас. Уверен, это была единственная причина. Ночью их разведчики наткнулись на нас, но заблудились, отправившись обратно за подкреплением. Хотя, может быть, они вернулись к своим приятелям, а найти нас вновь не могут.
Мы были в безопасности, пока не рассеется туман, или пока мы способны бороться с голодом, который потихоньку начинал грызть наши кишки. О да, мы были в безопасности – как 12 крыс в коробке. Мы были по уши в дерьме, и знали это. Оставалось лишь надеяться, что помощь из дивизии доберется до нас раньше, чем гуки.
Около 10.00 с базы "Томагавк" нас вызвал капитан Кардона. Он сообщил, что к нам направляется рота "Чарли" 2-го батальона 501-го полка. Их позывной – Альфа-Танго. В данный момент они находятся всего в километре от нашего местонахождения и двигаются в нашем направлении. Они выйдут к нам с юго-востока, перевалив через находящийся выше нас гребень горного хребта.
По-видимому они вели патрулирование неподалеку от места, где сбили "Кобру", и получили приказ выдвинуться в район падения тогда же, когда нам дали команду собираться. Это было приятно слышать! "Линейные подразделения" – это еда и вода... а еще дружеская компания. Большая дружеская компания. Соединившись с сотней парашютистов, мы почувствуем себя чертовски более безопасно. Эти парни могут долго шляться по бушу без посторонней помощи. Никто не говорил им, что они отправляются всего на пару-тройку часов. Наверное, у них даже найдется лишняя подстежка к пончо, а то и две.
Сейчас мы не то чтобы боялись – просто наша тайна была раскрыта, мистер Чарли знал, что мы находимся у него под боком. Когда такое случается, а вас очень мало, наступает время уходить. Все было бы по-другому, будь мы лучше экипированы, или если бы у нас была хоть одна карта. Тогда мы смогли бы спокойно дожить до тех пор, пока не поменяется погода. Но ситуацию, в которой мы оказались, можно было квалифицировать как "дерьмо в беспорядке". Когда мы разделим нашу позицию с парнями из роты "Чарли", у нас появится некоторая видимость комфорта.
Прошло 2 часа, прежде чем мы смогли установить радиосвязь с ротой. Интересно – их командир почему-то считал, что мы находимся прямо над ними. Он сказал, чтобы мы прислушались, в то время как он даст своему головняку команду окрикнуть нас. Разумеется, мы услышали их выше по склону хребта. Они были еще не совсем над нами, но, похоже, находились не дальше 150 метров и приближались.
Мы подтвердили, что слышим их, и их ротный попросил нас сделать несколько выстрелов, чтобы они знали, где мы находимся. Фэдели сказал ему, что считает это нежелательным. В непосредственной близости от нас находятся NVA, но поскольку мы знаем, где находится рота "Чарли", то сможем дать им знать, когда они окажутся поблизости. Через некоторое время капитан вновь вышел на связь и сказал, чтобы мы начинали двигаться вверх по склону, навстречу его головному дозору. Он сообщил, что они следуют по широкой тропе, ведущей к гребню, двигаться по которой весьма легко.
Фэдели вновь отклонил совет, сообщив, что, как только они окажутся прямо над нами, им лучше остановиться и организовать периметр, а потом направить одно-два отделения к нашей позиции. Объединившись, мы сможем осмотреть район в поисках 2 летчиков со сбитой "Кобры". В конце концов, мы все находимся тут, прежде всего, из-за них.
Пехотному командиру идея не понравилась, но Фэдели, наконец, убедил его, что мы не пойдем наверх, не сделав еще одной попытки найти пилота и его стрелка. Он попросил, чтобы мы дали знать, когда они окажутся непосредственно над нами, и тогда он направит вниз, на соединение с нами, свой разведвзвод. К тому моменту они были уже ближе. Голоса американцев были слышны примерно в 60 метрах. Фэдели приказал всем быть настороже на случай, если NVA, привлеченные раздающимися сверху голосами, вновь наткнутся на нас.
Едва пехотная рота достигла места, находившегося непосредственно над нами, вспыхнула ожесточенная перестрелка из автоматического оружия. Фэдели, не зная, что произошло, попытался вызвать роту "Чарли" по радио.
Через несколько секунд их капитан ответил, его голос был переполнен досадой: "Группа Линвуд Один-Один, это Альфа-Танго Шесть. Контакт, контакт. Мой головной дозор под огнем. Новембер Виктор Альфа между вами и мною. Оставайтесь на месте. Оставайтесь там, где находитесь. Прием!"
Фэдели выхватил гарнитуру у старшего радиста и ответил: "Альфа-Танго Шесть, группа Линвуд Один-Один. Принял вас Лима Чарли (четко и разборчиво). Будем ждать вашей следующей передачи. Удачи. Конец связи!".
Со стороны гребня доносились крики: "Медик! Медик!". По-видимому, их головной дозор натолкнулся на наблюдателя, охранявшего тропу. Важный вопрос – он один, или с ним есть кто-нибудь из друзей? Фэдели обернулся и приказал всем залечь. Северовьетнамцы находились выше нас, и мы рисковали оказаться на линии огня, если парашютисты откроют ответный огонь вниз по склону.
Внезапно мы услышали, как выше нас затрещали кусты. Кто-то со всех ног мчался вниз по склону прямо к нашему периметру. Они не пытались быть тихими, и, судя по звуку, их могло быть где-то от одного до трех.
Я услышал "щелк-щелк-щелк" предохранителей, переключаемых на автоматическую стрельбу, и сделал то же самое. Треск приближался. Фэдели привстал на колени, глядя за бруствер в надежде хоть мельком увидеть, кто приближается.
Я присел на корточки, держа оружие наготове и пытаясь выглянуть из-за командира группы. Я сместился вправо, чтобы было лучше видно, и вот он… в 15 футах, в смертельном рывке.
Северовьетнамский солдат направлялся прямо к нам, и приближался на скорости, слишком большой, чтобы обогнуть наш периметр.
Как это часто бывает в бою, все замедлилось. Вьетнамец все приближался, но очень медленно. Я смотрел прямо в его глаза, широко распахнувшиеся от неожиданности и внезапного осознания опасности. Он знал, что вот-вот умрет. По его лицу, сменяя друг друга, пробежали выражения волнения, шока, страха, и затем решимости – все на протяжении какой-то секунды.
Я заметил, что он одет в оливковые шорты и такого же цвета рубашку с коротким рукавом. На шее у него был красный платок. На голове не было ничего, кроме густых, угольно-черных волос, которые стояли дыбом, словно наэлектризованные. Я видел, что он держит левую руку поднятой над головой, в то время как правой раздвигает кусты. Мое внимание привлекла пара сандалий Хошимина, которые он держал в вытянутой вверх левой руке. Я подумал: "На нем нет обуви!"
Мимо моей головы просвистел рой разъяренных пчел. "Откуда они, черт возьми, взялись?" удивился я. Тогда я заметил AK-47, зажатый в той же руке, которая держала сандалии. Он держал свое оружие и обувь так, чтобы они ни за что не зацепились во время его бегства от находившихся на гребне парашютистов. Он заметил нас в последний момент, но ему хватило присутствия духа, чтобы одной рукой направить AK и выпустить длинную очередь в нашем направлении. По-видимому, он был правшой, или ему просто не повезло. А может быть кто-то там, наверху приглядывал за мной и Фэдели. Так или иначе, но пули прошли в считанных дюймах от нас.
Бросившись вправо, чтобы уйти от очереди, я увидел, как Фэдели упал прямо передо мной. Мы с ним одновременно выкрикнули: "Взрывай Клеймор… рви… рви его!"
Муноз схватил замыкатель, нажав на рукоятку в тот самый момент, когда NVA перепрыгивал через мину. Сила внезапного взрыва, казалось, была сравнима с двухсотфунтовой бомбой. Он был всего в 5 футах от нас, на обратной стороне бруствера. Ударная волна от Клеймора буквально вышибла ноги из-под NVA, швырнув его на землю по другую сторону насыпи, в то время как на нас сыпались грязь и обломки.
Вьетнамец упал на расстоянии вытянутой руки от нашего периметра.
Фил Майерс, ЗКГ Фэдели, вскочил на ноги и меньше чем с 3 футов выпустил прямо в раненого солдата NVA длинную очередь из своей М-16. Тот начал громко стонать. Я привстал и дал короткую очередь в упор, укрывшись затем за одним из больших махагониевых деревьев. Стоны продолжались, пока Бидрон не выдернул кольцо гранаты, отпустил рычаг, и затем плавно перекинул ее через бруствер.
В сравнении с Клеймором второй взрыв был не более чем хлопком, но стоны прекратились. Никто не двигался. Мы не знали точно, был ли он мертв или только ранен. Была вероятность, что он не один. В этот самый момент трое или четверо его приятелей могли заходить с фланга.
Я прислонился к стволу дерева, молясь, чтобы он был один. На мгновение я совершенно выбыл из строя. Меня затрясло так, что я не мог попасть по защелке магазина, чтобы перезарядить свой дымящийся CAR-15. Сердце бешено забилось, когда я внезапно понял, насколько близко к моей голове прошли его пули. Боже, я едва не огреб снова.
Фэдели взял гарнитуру и передал Альфа-Танго Шесть, что у нас один убитый со стороны противника, по-видимому, тот самый NVA, что обстрелял головной дозор роты "Чарли". Альфа-Танго Шесть тут же отозвался и сообщил, что у него 4 раненых, все в ноги.
Поняв, что все кончилось, мы все вздохнули с облегчением. Северовьетнамец был один – всего лишь наблюдатель на тропе. Он добился, чего хотел, поразив 4 американских солдат. Да, он лишь ранил их, однако, в данном конкретном случае лучше ранить, чем убить. Вместо того чтобы иметь дело с 4 трупами, рота "Чарли" получила 4 раненых, которых было невозможно эвакуировать. Для того чтобы их можно было транспортировать в порядках роты, ранения были слишком тяжелы. Рота Чарли оказалась обездвижена. Ее наступательный потенциал был только что сведен к нулю одним-единственным движением руки босоногого парня откуда-то с севера от DMZ.
Бидрон и Майерс выдвинулись проверить тело. Он был мертв – мы сделали его несколько раз подряд! Взрывом Клеймора ему изрешетило обе ноги. В теле было множество дыр от пуль и осколков брошенной Бидроном гранаты.
До того как присоединиться к предкам, ему удалось натворить дел. Занятно – я не испытывал к нему никакой враждебности. Он был всего лишь еще одним солдатом, пытающимся выполнить свою работу, когда удача покинула его. Я даже восхищался им, представляя себе страх, который он, наверное, испытал, когда к нему подходила рота американских пехотинцев. Он должен был подавить панику, когда их головной дозор проходил мимо его позиции. Вне всякого сомнения, самоуверенные американцы должны были обнаружить его до того, как он пустил оружие в ход. Но нет – они его не увидели. Должно быть, его переполнял ужас, когда он вглядывался вдоль ствола своего АК-47 и выпускал длинную очередь в приближающуюся к нему цепочку парашютистов. Потом он опрометью покинул поле боя, даже не пытаясь оглянуться, чтобы понять, преследуют ли его. В какой-то момент он понял, что должен сделать это. Он хотел выжить.
Двое рейнджеров вернулись, неся его поврежденный AK-47, бумажник и письмо. Последние два были у него в карманах. Письмо было на вьетнамском языке – три страницы, исписанные прекрасным женским почерком. По-видимому, оно пришло от молодой вьетнамской девушки, фотографию которой мы нашли в бумажнике. Меня поразило – обернись удача другой стороной, с той же легкостью здесь мог оказаться северовьетнамский солдат, стоящий над моим трупом, разглядывая фотографию моей девушки. Эта мысль буквально взорвалась в моем мозгу. Я отвернулся, не в силах смотреть на груду изорванной плоти, лишь минуту назад бывшую энергичным, молодым, здоровым человеком. У него, наверное, как и у меня, были надежды, желания и амбиции. Он мог любить, и был любим.
Это был второй раз со времени моего прибытия во Вьетнам, когда на меня так подействовала смерть противника. Впервые это было в ноябре, когда, устроив засаду, мы убили трех медсестер. Тогда я испытывал тяжелое чувство горечи и вины. Я был здесь, чтобы защищать женщин, а не убивать их. Только находка у двух из них автоматических пистолетов .45 калибра помогла мне дать рациональное объяснение совершенному. Я сказал себе, что если бы я дал им шанс, они убили бы меня в то же мгновение. И, тем не менее, я еще долго ощущал лежащее на мне клеймо вины и ответственности. Война – страшная штука. Почему же она является неотъемлемой частью существования рода человеческого?
Альфа-Танго Шесть сообщил, что его подразделение осмотрело оба склона хребта на десять-пятнадцать метров от гребня, и не обнаружило никаких других признаков присутствия противника. Его рота заняла круговую оборону и не двинется дальше, пока не эвакуирует своих раненых. Он был вне себя от радости, узнав, что мы убили "того хуесоса-NVA", что стрелял в его людей. Я не мог его винить! Он, должно быть, испытывал глубочайшее удовольствие, видя, как стремительно месть постигла того, кто только что причинил ему ущерб. Он поблагодарил нас за то, что мы "взяли этого ублюдка."
Фэдели сказал Альфа-Танго Шесть, что будет лучше, если мы выйдем к ним на позицию. Он согласился. Имея четырех раненых, ему отнюдь не улыбалось делить подразделение. Фэдели приказал готовиться выдвигаться вверх по холму. Майерс пойдет в голове. Он сказал, чтобы мы трепались, смеялись, ломали кусты – в общем, делали как можно больше шума. Он знал, что у сидящих выше нас "джи-ай" от желания отплатить хоть кому-нибудь сводит пальцы на спусковых крючках. Мы должны принять все меры предосторожности, чтобы не окончить свой путь под огнем своих.
Когда мы начали движение, было чуть позже 12.30. Нам хотелось как можно быстрее присоединиться к парашютистам, но мы знали, что будет лучше, если мы не станем просто ломиться сквозь кусты. Так что мы затеяли разговор о консервированных сухих пайках, которые обычно таскала с собой пехота. Они, конечно, были изрядным дерьмом, но если очень сильно захотеть, они определенно могли сойти за еду. В конце концов, все, что организм может превратить в дерьмо, можно считать едой. Мы очень старались говорить громче, чем это требовалось для общения внутри группы.
В 30 метрах вверх по склону Майерс вышел прямо на двоих "Кричащих Орлов", склонившихся над своим М-60. На мгновение они уставились на нас, а потом поблагодарили за то, что мы убили гука, стрелявшего в их товарищей. Кивнув в ответ, мы прошли мимо их позиции и направились к вершине хребта. Прямо к гребню шла широкая, прямая тропа – как и говорил капитан. На самом гребне практически не было укрытий. По-видимому, здесь уже не раз останавливались линейные роты. Если бы этим местом пользовались NVA, они не стали бы так очищать его от растительности. Оставив группы в центре периметра роты "Чарли", мы отправились вниз по склону в поисках их ротного. Нам нужно было доложить ему о месте падения, которое мы обнаружили на склоне, и, пока не прошло совсем уж много времени, скоординировать наши дальнейшие действия по поиску пропавших членов экипажа.
Мы подошли к капитану с детским лицом, который, за исключением впалых щек и теней под глазами, выглядел лет на 18. Он разговаривал с двумя вторыми лейтенантами и не видел нашего приближения. Наконец, заметив нас стоящих поодаль, он пожал нам руки и представился как капитан Росс. Мы ответили на его любезность и поблагодарили за то, что он прибыл к нам на помощь.
Он сказал, что патрулирует этот район со своим подразделением на протяжении целых четырех месяцев. Местность здесь очень пересеченная, а джунгли необычайно густые, рассказывал он, и NVA хорошо окопались. У них множество тоннелей, "паучьих нор" и укрепленных бункеров. Мы рассказали ему о тропе, которую нашли, и о бетонном бункере возле нее. Он присвистнул. Его подразделению такие бункера еще не попадались, но он ничуть не сомневался, что они могут существовать.
Капитан сказал, что попытался вызвать эвакуационный борт для своих раненых, но перспектива была не слишком обнадеживающей. Согласно прогнозу, туман продержится еще как минимум 3 суток. Была высокая влажность и совершенно отсутствовал ветер, способный снести низкую облачность в сторону Лаоса. Он спросил, будем ли мы эвакуироваться, если он сможет добыть вертолеты. Мы ответили, что будем, если сможем. Мы высаживались, рассчитывая на действия в течение 2 - 3 часов, и не были должным образом экипированы для выполнения длительных задач.
Он спросил, ели ли мы. Когда в ответ мы помотали головами, он послал штаб-сержанта, чтобы тот собрал дополнительные пайки у личного состава, напутствовав его: "Сержант Брэдли, проследите, чтобы эти рейнджеры получили все, что им понадобится".
Фэдели спросил, как он будет принимать медэвак. Тот ответил, что собирается предложить ему набрать достаточную высоту и начать описывать круги над их позицией, пока они не смогут точно определить, где он находится. Как только он окажется точно над ними, он сообщит об этом пилоту, и тот начнет снижаться, чтобы приземлиться прямо на вершину соседней седловины. Там была прогалина размером примерно 60 на 80 футов, достаточно ровная, чтобы посадить вертолет. Когда мы кивали, он добавил: "Как только будут эвакуированы мои раненные, я попробую добыть пару сликов для вас и ваших людей".
Мы поблагодарили его и спросили, хватит ли у них воды, чтобы выделить нашим флягу-другую. Он улыбнулся и предложил подойти с этим к штаб-сержанту, который, он уверен, удовлетворит все наши нужды. Того мы встретили на обратном пути к нашим группам. Он бросил на землю рядом с нами коробку пехотных сухих пайков и четыре фляги воды. "Постарайтесь протянуть на этом подольше, рейнджеры. По всей видимости, мы не скоро сможем пополнить припасы".
Мы кивнули в знак согласия и дали нашим людям команду разобрать еду. Поев, мы попытаемся взять у капитана Росса несколько человек и повторно попытать счастья с "Коброй". Нужно было поторопиться. В конце концов, нас еще ждал "лоч", до которого предстоит добраться после всего этого.
Пехотинцы заняли периметр в форме вытянутого просторного овала. Он более или менее покрывал обе вершины высотки, фланкирующей седловину, и ее саму. Я заметил, что в охранении никого нет. На склонах каждой из двух вершин находились пулеметные позиции. Одну из них мы миновали, подходя снизу. Никаких других мер безопасности не наблюдалось.
Оглянувшись на остальных рейнджеров, я ничуть не удивился, обнаружив, что был не единственным, кто это заметил. Когда же я сказал об этом одному из находившихся по соседству парашютистов, тот ответил лишь: "А, не беспокойтесь об этом, у нас тут НП по обе стороны хребта. И Чаки никаким образом не удастся подобраться к нам".
Мы постарались не заржать. Придурки! Да в эдаком густом тумане "Чаки" сможет протащить целый батальон саперов прямо за спинами сидящих на этих ваших НП! И они ничего не заметят, пока не будет уже слишком поздно.
Мы перекусили, а потом решили немного вздремнуть, пока капитан Росс не будет готов отправиться к сбитым вертолетам. Мы понимали его решение отдать приоритет вывозу собственных раненых. Я был бы разочарован, поступи он иначе.
Из глубокого сна меня вырвал Грофф. Я сел, пошатываясь и пытаясь продрать глаза. Большая часть рейнджеров и пехотинцев все еще спали. 5 рейнджеров были настороже, готовые поднять тревогу в случае появления противника. Грофф сказал: "Ротный хочет видеть тебя и Фэдели возле позиции того наблюдателя у тропы. Он сказал, что это важно".
Я поднялся, чувствуя себя одеревенелым, и поглядел на часы. Было почти 15.00. Я проспал 3 часа. Фэдели присоединился к мне и мы вдвоем направились посмотреть, что там понадобилось нашему доброму капитану. Я с удивлением обнаружил, что туман ничуть не поредел. Фэдели заявил, что, похоже, некоторое время нам придется побыть пехотинцами.
Когда мы добрались до места, капитан сказал: "Джентльмены, у нас проблема. "Даст-офф" дважды попытался добраться до нас, и оба раза неудачно. Пилот сказал, что это все равно, что плыть в котле с ватой. Ни малейшего шанса приземлиться тут, не рискуя вертушкой и ее экипажем. Во время второй попытки они едва не срезали верхушку дерева". В сердцах он отвесил пинка валявшейся под ногами ржавой консервной банке. "Похоже, вам с вашими группами придется выбираться отсюда пешком вместе с нами. Мне совершенно не нравится бросать поиски этих 2 вертолетов, но у меня 4 раненых, которых я должен доставить в госпиталь".
Мы оба кивнули, соглашаясь. "Похоже, это единственное, что мы можем сделать, сэр", ответил я с улыбкой на лице. Мне тоже захотелось пнуть эту чертову банку.
Фэдели и я вернулись к группе и сообщили новости ребятам. Как я и предполагал, те ничуть не расстроились. Они и сами прекрасно понимали, что хоть какая-то надежда выбраться у нас будет только вместе с пехотой. В конце концов, мы больше не будем голодать, оказавшись брошенными в одиночестве. Это будет существенно лучше той ситуации, в которой мы были предыдущей ночью.
Когда пехотная рота принялась сворачивать лагерь, готовясь вновь двинуться вдоль хребта, с нами связалась пара "Кобр", сообщив, что они собираются попробовать добраться до нас с несколькими ящиками пайков и свежими батареями для раций. Они видели, с какими трудностями столкнулись эвакуационные борта, пытавшиеся добраться до нас ранее. Пилоты этих двух "Кобр" были из того же эскадрона, что и сбитый ганшип, лежащий на склоне горы ниже нас.
Капитан Росс дал добро на их попытку, сообщив, что будет на связи. Вскоре мы услыхали низкий, пульсирующий звук первой "Кобры", когда она заняла позицию над нами. Казалось, она находится в доброй тысяче футов над нами, однако при таком густом тумане, глушащем все звуки, по всей видимости, она была намного ниже. Капитан Росс установил свою рацию в центре седловины и разместил на фланкирующих ее высотках пару человек с сигнальными полотнищами. Ему хватило ума не использовать никаких дымовых гранат, которые лишь послужили бы добавкой к туману, накрывшему горную вершину.
Мы наблюдали, как он направляет ведущий ганшип вниз сквозь густую облачность. Гул двигателя становился все громче, пока не начало казаться, что он находится прямо внутри нашего периметра. Внезапно поток от ротора "Кобры" взвихрил плотный слой тумана вокруг нас, и мы увидели посадочные лыжи вертолета, прорывающегося сквозь плотный, насыщенный влагой воздух нашего периметра. Казалось, он шел на высоте около пятидесяти футов, а то и меньше. Когда летишь в тумане, а вокруг деревья и горы, пятьдесят футов – это совсем немного.
Ганшип завис на несколько секунд, пока пилот пытался понять, что у него внизу. Наконец, он заметил на восточном склоне седловины парашютиста, размахивающего над головой оранжевым сигнальным полотнищем. Он медленно развернул свой обтекаемый вертолет в сторону маленькой поляны на гребне высоты и мягко приземлил его в самом центре выбранной площадки. Оставив двигатель работать на холостом ходу, он открыл фонарь кабины, в то время как вторая "Кобра" начала снижение. Было непохоже, что двум мощным машинам хватит места на гребне. 2 минуты спустя в нависших над нами облаках материализовалось брюхо второй "Кобры", сместившейся к западной стороне седловины и совершившей довольно жесткую посадку по другую сторону, на большом выступе скалы у самого гребня.
Стрелки "Кобр" быстро выгрузили ящики с пайками, 4 запасные батареи и пару пятигаллонных канистр с водой. Добыча выглядела не слишком впечатляюще в сравнении с риском, на который пришлось пойти этим двум храбрым пилотам, однако для нас, находящихся в нескольких днях пути от всех источников снабжения, она представляла исключительную ценность. Оба пилота оставались в кабинах своих машин, молотящих винтами на холостом ходу. Судя по всему, они переговаривались с капитаном Россом, остававшимся на своей позиции в центре седловины.
Внезапно я увидел, что капитан передал гарнитуру своему радисту и бегом бросился туда, где лежали его 4 раненых парашютистов. Переговорив с ними и 3 медиками, занимавшимися их ранами, он позвал на помощь еще несколько человек.
"Какого черта они собираются делать?" - спросил я Муноза, стоявшего рядом наблюдая за происходящим.
8 солдат похватали своих раненых товарищей на руки, и понесли туда, где их ждали вертолеты – по паре раненых на каждый борт. Я знал, что в кабине "Кобры" не хватит места для еще одного человека, а для двух и подавно. Потом я увидел, что ротный подошел к фюзеляжу одной из "Кобр" и откинул маленькую прямоугольную металлическую панель на правом борту, прямо под кабиной. Это было сиденье! Без балды, самое настоящее сиденье! Его размера было как раз достаточно для размещения одного человека, если он будет пристегнут.
Теперь я понял, что они делают. На этих двух "Кобрах" собирались попытаться эвакуировать раненых, разместив их на маленьких откидных сиденьях, расположенных по бортам фюзеляжей. Раны двоих из них, похоже, причиняли им очень сильную боль. К ним подбежали медики, вколовшие каждому морфий. Двум другим, вроде бы, было полегче и они, похоже, старались не создавать никому лишних проблем.
Когда их, наконец, пристегнули, "Кобры" добавили обороты турбинам и медленно поднялись в нависающий сверху туман. Синхронно развернувшись в южном направлении, они на небольшой скорости двинулись сквозь облака.
Я был в полном изумлении. Никогда не видел ничего подобного, и даже не подозревал, что "Кобру" можно использовать для экстренной эвакуации. Я задумался, изменит ли эвакуация раненых планы капитана Росса отправиться топать в сторону "Томагавка".
Обернувшись, мы увидели, что он пересекает периметр, направляясь к нам. Подойдя, он сказал Фэдели, что мы остаемся искать экипажи упавших вертолетов. Таково было обещание, данное им пилотам "Кобр". Пропавшие были их друзьями.
Фэдели согласился. Не стоило рисковать жизнями экипажей еще 2 вертолетов лишь для того, чтобы попытаться забрать нас. Мы останемся, пока не улучшится погода. В противном случае мы все вместе выйдем отсюда пешим порядком. Капитан Росс решил, что, поскольку до наступления темноты есть еще час-другой, он отправит свой первый взвод вниз, к месту крушения "Кобры", чтобы еще раз обыскать местность.
Мы предложили отправиться с ними, но он отказался, сообщив, что пытается получить из штаба бригады координаты, чтобы определить место падения "лоча". Если это окажется поблизости, он хотел бы, чтобы мы взяли его разведвзвод и попытались засветло найти его.
Мы вернулись к нашим рейнджерам и проинформировали их о наших планах. Была надежда, что нам все-таки удастся справиться с этим делом до темноты. Ни у кого из нас не вызывала энтузиазма идея остаться под покровом этих чертовых облаков дольше, чем мы уже пробыли.
Прошел час, прежде чем капитан Росс вернулся и сказал, что имеются определенные вопросы относительно точного места падения "лоча", и только сейчас стало понятно, что оно находится в одном клике к западу от изначально предполагаемого района. Наш ротный хотел, если позволит погода, ранним утром следующего дня с помощью веревок высадить в непосредственной близости еще 2 группы рейнджеров.
В сумерках к периметру вернулся первый взвод. Они не нашли никаких следов пилота "Кобры" и его стрелка, но обнаружили, что после нас на место падения обшарили северовьетнамцы. Они сняли радиоаппаратуру и уволокли весь боекомплект. Само вооружение и ракетные подвески все еще были на месте, но было видно, что противник пытался снять и их.
Пехотинцы заложили в обломки взрывчатку и установили замедление на 30 минут. Прозвучавший в полутора сотнях метров вниз по склону взрыв был внезапен, хоть мы и ждали его. Хотел бы я, чтобы в этот момент там был противник, вернувшийся снимать вооружение, и взрыв застиг его за этим.
Первый взвод обнаружил и место нашей последней ночевки. Тело мертвого северовьетнамца пропало. Где-то в течение дня за ним пришли его товарищи. Тут было о чем подумать! Он бросился бежать под гору, подстрелив тех 4 парашютистов. Разумеется, он бежал не для того лишь, чтобы скрыться от американских империалистов. Нет, он, похоже, бежал куда-то – например, к базовому лагерю, полному северовьетнамских солдат. И у него бы все получилось, лежи его путь к спасению на 10 градусов вправо или влево от того, что он выбрал.
Ему не повезло выбрать единственный путь, который привел его к смерти. Он не добрался до своей цели. Но по направлению его маршрута мы знали, что его друзья должны быть внизу, в долине – где-то там... Они знают, что мы находимся в этом районе, и если они так хороши, как говорил капитан Росс, то они будут ждать нас там. Я вернулся мыслями к тому бетонному бункеру. Если у них там много таких же, мы окажемся по уши в дерьме.
Темнота принесла расположившимся на хребте 12 рейнджерам новое беспокойство. Мы разбились на 4 элемента по 3 человека каждый. Нам дали пончо и показали, как привязать их к коротким стойкам, чтобы иметь над головой укрытие от влаги. Нам не назначили какого-либо определенного места на периметре и не поручили нести охранение в нашем расположении. Мы не придали этому значения, пока не поняли, почему.
Парашютисты роты "Чарли" поставили 8 или 10 сигнальных растяжек, около десятка Клейморов, и все, за исключением одного человека, следившего за батальонной "кнопкой" (радиочастотой), дружно завалились спать.
А теперь представьте себе, какое впечатление это произвело на рейнджеров с бытовавшим в их среде маниакальным отношением к безопасности. Мы охренели! Святый боже, да что же это творится? 137 американских солдат посреди индейской территории – и 124 из них беспробудно дрыхнут.
И ведь противник в курсе, что мы здесь. За прошедшие 24 часа мы сделали все, чтобы дать им знать, где мы, и сколько нас – разве что рекламные щиты не расставили, и не прошлись маршем вверх-вниз по склону. Да вы что, парни! "Мистер Чарли" найдет эти ваши растяжки и Клейморы даже самой темной ночью. Кого вы собрались наебать!?
Господи, слыхал я, что у "ви-си" есть группы смертников-самоубийц, а теперь вот мы оказались посреди расположения американской пехотной роты, весь личный состав которой страдал острой формой жажды смерти. Не знаю, может быть пехотинцы знают что-то, о чем мы не подозреваем. Но что я знаю точно, так это то, что 12 рейнджеров всю ночь таращили глаза, неся охранение, пока целая рота американских десантников спала вокруг сладким детским сном.

11 марта 1969

Еще одна спокойная ночь. Фэдели и я переговорили с капитаном Россом, спросив разрешения сойти с хребта, чтобы еще раз осмотреть местность. По окончании мы хотели бы спуститься в долину, и затем отправиться на запад, на соединение с группой рейнджеров, высаженной возле места падения "лоча".
Он хотел знать, зачем нам это надо, и мы ответили, что та группа находится в худшем положении, чем мы перед тем, как сюда прибыла рота "Чарли". Было совершенно непонятно, сколько времени пройдет, прежде чем кто-либо из нас сможет выбраться отсюда, и без помощи тем 12 парням будет непросто остаться в живых. Ранее тем же утром мы уже запросили разрешение у нашего "шестого", и тот дал нам добро на соединение.
Капитан Росс сказал, что понимает нас, и предложил отправить с нами свой разведвзвода из 13 человек. Мы поблагодарили его за помощь, и сказали, что хотели бы выдвинуться как можно быстрее. Он ответил, что рота "Чарли" останется на хребте до тех пор, пока мы не соединимся с нашими товарищами. Если у нас возникнут проблемы, они немедленно бросятся на помощь.
Около 11.00 мы, построившись цепью, соскользнули с гребня, двигаясь через место падения на восток. И вновь нам не удалось обнаружить следов пропавшего экипажа "Кобры". По-видимому, их взяли в плен, или же они пытались выбраться самостоятельно. Так или иначе, их шансы на выживание были невысоки. Северовьетнамцы ненавидели пилотов "Кобр" едва ли не так же, как рейнджеров.
Мы продолжили движение в сторону долины, на сей раз, перестроившись в боевой порядок, с головным дозором из 2 человек. Мы не выставляли бокового охранения, но, чтобы избежать засады, двигались зигзагом. Я заметил, что в части звуковой дисциплины рейнджеры могли многому поучить личный состав разведвзвода роты "Чарли".
Мы позаимствовали у командиров взводов пару карт, и теперь довольно-таки неплохо представляли, куда предстояло идти. На дне долины была "голубая линия", означавшая воду. Все были почти пустые, так что мы решили остановиться у ручья и наполнить наши фляги. Пополнив запасы, мы повернем на запад, и направимся вдоль долины на соединение с группой Джей-Би. Когда мы доберемся до них, мы или соединимся потом с ротой "Чарли" либо, если туман наконец рассеется, выдвинемся к точке эвакуации.
Мы все никак не могли связаться с Билешем по радио. Я не мог припомнить, чтобы на столь короткой дистанции у нас когда-либо были такие проблемы со связью. По-видимому, густой туман препятствовал распространению радиоволн едва ли не так же эффективно, как горы.
Около 15.30 мы добрались до ручья. Он был не очень большой, однако в нем было достаточно воды, чтобы утолить жажду 25 пересохших солдатских глоток, и до краев наполнить наши фляги. Мы устроили периметр, охватывающий обе стороны ручья, и внимательно наблюдали за окружающими джунглями, подходя к ручью по очереди. Я заметил, что парни из разведвзвода начали проявлять некоторую нервозность. Хотелось убраться оттуда и двинуться вдоль долины. Мы были в неудачном месте, если NVA решат напасть. Они были вокруг нас. Мы чувствовали, что они наблюдают за нами. Я задумался, почему они все еще воздерживаются. Может быть, они решили оставить нас в покое, пока мы не наткнемся на что-нибудь, что у них там есть? Иногда они избегали контакта, даже когда шансы были на их стороне.
Сохраняя прежнее построение, мы двинулись вдоль долины. Рейнджеры возглавляли колонну. В голове шел Майерс с Бидроном сразу за ним в качестве ведомого. Двигаться было тяжело, растительность была густой, по берегам ручья вились лианы и вьюны. Мы пытались держаться на берегу, опасаясь попасть в засаду, если пойдем по руслу ручья, где ходьба была легче. Я был рад видеть, что каждые 50 - 100 метров Майерс переходит с одной стороны ручья на другую. Он знал, что делал. Если нам предстоит столкнуться с противником, мы не собирались облегчать ему работу.
Ближе к сумеркам мы поняли, что не успеваем добраться до позиции Билеша. К этому моменту мы установили слабую, но четкую связь с его группой. Они сообщили, что останутся на месте, пока мы не подойдем ближе, и тогда попытаются двинуться на соединение с нами. Они чувствовали, что вокруг находится противник.
Фэдели радировал Билешу, что мы собираемся занять позицию для ночевки. Судя по всему, мы были еще в 1200 метров от них – слишком далеко, чтобы пройти это за ночь. Он дал Билешу азимут на нашу позицию и сказал, чтобы если ночью им придется сниматься и уходить, они двигали к нам. Паролем будет имя Джей-Би, а отзывом – имя Фэдели.
Билеш ответил через несколько минут и сообщил, что они перебираются на более удобную позицию, и будут рады видеть нас завтра утром.
Мы перебрались на высотку, удобно расположенную в верхней петле S-образного изгиба ручья. Со всех сторону у нас было хорошее укрытие, и если NVA нападут на нас, мы сможем дать им чертовски серьезный бой.
Мы установили 8 Клейморов, перекрыв все подходы к нашему периметру. Фэдели организовывал охранение сменами по 4 человека длительностью по полтора часа каждая, начиная с 21.30. Парни из разведвзвода безропотно восприняли необходимость внести свою лепту в общие обязанности. Мне предстояла смена с 00.30 до 02.00. Я возился с радио, каждый час подавая тройной тональный вызов, давая знать Билешу, что у нас все в порядке. Он отвечал двойным сигналом. Ни у одной из групп не было связи с "Томагавком", но мы все еще были в контакте с ротой "Чарли", находящейся на хребте к юго-востоку от нас.
Занятно, насколько больше шума бывает ночью. У нас было несколько ложных тревог. Какие-то существа – некоторые большие, некоторые маленькие – бродили в кустах по обе стороны ручья. В какой-то момент меня разбудил Бидрон, сказавший, что слышит, как что-то большое приближается, двигаясь вверх по течению. Я прислушивался в течение нескольких минут, но так ничего и не услышал.

12 марта 1969

Было приятно видеть наступление дня, даже при том, что ситуация с облачностью не улучшилась. Похоже, окутавший горы вокруг нас густой туман обосновался надолго. Чтобы развеять его, нужен было хороший свежий ветер. Начинался 6-й день под его властью, и у нас появился некоторый скептицизм относительно перспектив когда-либо выбраться отсюда. Мы теряем наш загар!
Ребята из разведвзвода разделили с нами остатки еды. Ее едва хватило, чтобы заглушить грызущий голод, ощущаемый каждым из нас. Мы знали, что если в течение следующих двадцати четырех часов не выберемся из этих гор или не пополним запасы, то достигнем предела своей выносливости. Из-за постоянной влажности у нас и пехотных разведчиков начали появляться проблемы с ногами.
Мы продолжили свой путь вдоль долины, которая, похоже, сужалась по мере того, как мы направлялись на запад. Майерс по-прежнему оставался в голове, но на место ведомого выдвинулся Сэенз. У Бидрона из-за грибка начала сходить кожа на ногах.
Около полудня мы перевалили через довольно крупный вторичный гребень, отходящий от возвышающегося над нами основного хребта, и поворачивающий параллельно "голубой линии", чтобы, постепенно понижаясь, пропасть окончательно метрах в пятидесяти вверх по течению. Этот гребень обнаружился на карте, так что смогли точно определить наше местонахождение. Мы были менее чем в 300 метрах от ночной позиции Билеша.
Мы вызвали их по радио и сообщили, что находимся рядом с их позицией, посоветовав им выдвигаться со своей ночной позиции и идти вниз по течению на соединение с нами. Они согласились и попросили нас оставаться на связи с ними, чтобы нам внезапно не столкнуться друг с другом. На сей раз не будет никаких сигнальных выстрелов и воплей. Если Чарли еще не в курсе относительно нашего местонахождения, мы не собираемся указывать ему направление.
Нам понадобился еще час, чтобы пройти последние 300 метров. Мы были на северном берегу ручья, когда наш пойнтмен заметил метрах в 25 Соерса и Ракера, стоящих на той стороне в кустах рядом с большим сухим деревом. Благодаренье господу за рыжие волосы Соерса! Вне всякого сомнения, это был он. Мы пересекли ручей и присоединились к ним на их берегу. Когда мы пожимали друг другу руки, над обеими группами витал дух облегчения.
Билеш рассказал, что они только что перешли свежий след, пересекающий ручей менее чем в ста метрах позади них. Враг рассылал патрули, чтобы найти и проследить за нами.
Мы быстро построились в колонну и направились обратно вниз по течению. В голове пошли Соерс и Ракер. Я был обеспокоен, увидев, что они идут тем же путем, которым мы пришли сюда. Но едва дойдя до вторичного гребня, пройденного нами ранее, они вновь пересекли ручей и углубились в подлесок на другом берегу.
Они двинулись дальше вдоль долины, держась в пятидесяти метрах от "голубой линии". Густой подлесок сменился более редкими двухъярусными джунглями. Двигаться стало намного легче, чем при вхождении в долину.
Мы вызвали роту "Чарли", чтобы доложить капитану Россу о нашем объединении и сообщить, что мы на пути обратно. Он сообщил, что в ходе планового патрулирования один из его взводов нашел пилота "Кобры", находившегося в 300 метрах к востоку от места аварии. Он рассказал им, что в первую же ночь на земле он разлучился со своим стрелком, который был ранен, когда их сбили. Им пришлось прятаться от патруля NVA. Пилот продолжал оставаться в укрытии, пока американский патруль едва не наступил на него. Своего стрелка он больше не видел.
Капитан Росс посоветовал нам как можно скорее возвращаться на вершину хребта. Пилот был в плохом состоянии, а у парашютистов заканчивались вода и пища. Капитан планировал форсированным маршем выдвинуться на восток, к Шоссе №1.
У нас были свои проблемы. У Бидрона, Килберна, и пары парней из разведвзвода была сильная опрелость ног. Во время одной из остановок Килберн снял ботинки и носки, и обнаружил, что вся кожа с его стоп осталась в носках. Межпальцевые складки были сырыми и кровоточили. Кое у кого из разведвзвода еще оставалось немного присыпки для ног, которой они были рады поделиться, но его состояние уже не позволяло обойтись одними лишь мерами, доступными в полевых условиях. Проверка всех остальных выявила еще 3 случая, и показала, что у еще 10 - 12 человек аналогичная проблема возникнет в течение следующих суток. Нам ни за что не забраться в гору на соединение с ротой "Чарли", и уж точно не пройти с ними 6 кликов до Шоссе №1.
Мы вновь вызвали капитана Росса, чтобы проинформировать его о том, в какой ситуации оказались. Он порекомендовал нам встать лагерем на ночь, а утром следующего дня продолжить двигаться вдоль долины. Примерно в 3 кликах от нашего местонахождения была маленькая деревня. По всеобщему мнению ее жители сочувствовали VC, но мы сможем получить там немного еды, и возможно нас сможет подобрать бронегруппа ARVN. У входа в долину, возле Шоссе №1 действовал взвод "траков".
Он сообщил также, что по сообщениям из батальона на следующий день погода должна будет улучшиться. Если это случится, дивизия сможет использовать вертолеты, чтобы забрать нас всех.
Было уже позже 16.00, так что мы устроили ночную позицию на том же месте, где провели предыдущую ночь. Мы вновь действовали вопреки тому, как нас учили, но из всего, что мы видели вокруг, это место было больше всего подходило в качестве оборонительной позиции. Кроме того, сложно найти место, где 37 человек могли бы укрыться, оставаясь незамеченными. На этой стадии игры укрытие было важнее маскировки.
Мы распределили смены в охранении – 5 из 6 человек, и одну из семи, каждая продолжительностью в полтора часа. Все были очень усталыми. Я задумался, от чего больше – от всей этой ходьбы или от нервного напряжения.
Ночь была тихой – пожалуй, даже слишком тихой. Около 01.30 насекомые и животные внезапно затихли. Шум не затихал постепенно – это выглядело так, словно кто-то вырубил выключатель. Я не был в охранении, но мгновенно проснулся, когда это случилось. Я ощущал нервозность часовых. Затаив дыхание, я начал прислушиваться, пытаясь различить передвижение противника. Прошло несколько минут. Ничего. Не шевельнулся ни один листок, не сломалась ни одна ветка…. Ничего! Я подумал было, что потерял слух, когда начали возвращаться обычные ночные звуки. Сначала тихо, потом все сильнее и сильнее.
Что бы там ни было, оно ушло. Природная сигнализация предупредила нас, что мы были не одни.

13 марта 1969

Наступил рассвет 7-го дня нашего нахождения на задании. Мы провели плохую ночь с рваным сном, перемежающимся попытками согреться под внезапным дождем, начавшимся около 03.30. Нас мучил голод – на протяжении всей прошедшей недели у нас было по одному полноценному приему пищи в сутки. Дождь был лишь добавкой к нашим страданиям, но, в конце концов, это был признак изменения погоды.
Мы находились на нашей ночной позиции достаточно долго, чтобы выслать разведдозор для обследования местности вокруг периметра. Не хотелось оказаться в ловушке, когда мы выдвинемся из нашего укрытия. Они вернулись через пятнадцать минут, не найдя в окружающих нас джунглях ничего подозрительного.
Состояние четырех наших товарищей, страдающих от опрелостей ног, ухудшилось. К ним добавился еще один парень из разведвзвода. Штаб-сержант, старший над пехтурой, сказал Фэдели, что не уверен, что его люди смогут пройти и триста метров, не говоря уже о трех кликах. Фэдели согласился. Бидрон и Килберн были в слишком плохом состоянии, чтобы идти.
Было принято решение пересечь ручей и найти ровное место, где можно будет вырубить посадочную площадку. Необходимо эвакуировать наших пострадавших, иначе мы все окажемся в ловушке.
Мы выступили около 11.00 и перебрались на южный берег ручья. Джунгли, казалось, начали отступать от воды. Когда туман начал немного рассеиваться, мы смогли определить, что долина расширилась. Двигаться стало легче. Подлесок все еще был довольно плотным, но лианы, плети "подожди немного" и мелкие кусты высотой по лодыжку пропали. Я решил, что ручей, должно быть, периодически разливался, смывая травяной покров. Для нас это было счастьем.
В двух сотнях метров к югу от нашей ночной позиции мы натолкнулись на место, где большая часть деревьев была вырублена. Возможно, когда-то это был садовый участок или деревня. Но, что касательно нас, это было прекрасное место, на которое могла приземлиться одна "птичка".
Фэдели и командир разведвзвода выделили половину личного состава в охранение 40-метрового периметра, в то время как остальные взялись за мачете и боевые ножи ка-бар, чтобы расчистить мелкий подлесок. Фэдели связался с ротой "Чарли", сообщив им, что мы вырубаем посадочную площадку, и передав ее координаты. Они должны будут передать наше сообщение на "Томагавк" и запросить пару медэваков для наших пострадавших с опрелостями, запланировав их прибытие на 13.00.
Потребовался час, чтобы расчистить место, достаточное по размеру для приема одного Хьюи. Еще нам нужно будет свалить шесть деревьев по десять-двадцать футов высотой, росших на площадке. Чтобы срубить их четырьмя мачете, имеющимися у ребят из разведвзвода, потребовалось бы несколько часов. Клейморы, привязанные к каждому из них, сделают эту работу намного быстрее. Нам и раньше доводилось использовать Клейморы для этих целей. Они были весьма эффективны, если деревья были диаметром до двенадцати дюймов.
Мы установили наши шесть мин, направив каждую из них на юг. Провода мы вывели к ручью и соединили с замыкателями. Мы решили взорвать их за десять минут до того, как вертолеты прибудут на место.
Установив подковообразный периметр, мы принялись ждать, когда наступит время взрывать мины, и тут заметили, что туман начал редеть. Мы связались с ротой "Чарли". Оттуда ответили, что получили из штаба батальона сообщение о поднявшемся за прошедшие полчаса ветре. Он начал отгонять туман на запад. Роте "Чарли" приказали прекратить движение и оставаться на месте в ожидании эвакуации. Капитан Росс посоветовал нам попытаться связаться с нашим "Шестым", находившимся в кружащейся над "Томагавком" вертушке управления.
Муноз быстро нашел его, но сигнал был очень слабым. Мы обнаружили, что туман рассеивается очень быстро. У капитана Кардоны на "Томагавке" в ожидании вылета на нашу эвакуацию находилось 6 сликов и пара "Кобр", так что он отменил запрошенные нами 2 медэвака. Мы едва не разразились радостными воплями, когда Муноз сказал, что нас скоро заберут отсюда.
Над нашим периметром было видно синее небо, когда Фэдели вызвал борт управления и сообщил, что по его мнению уже достаточно ясно, чтобы выслать вертолеты. Капитан Кардона сообщил, что группа из восьми бортов подойдет к нам со стороны Шоссе №1. К востоку от нас долина уже очистилась от тумана, но он все еще затягивал местность между нами и "Томагавком".
В 13.15 мы взорвали Клейморы. Вертолеты были в 3 кликах и двигались в нашем направлении. После того, как рассеялся дым от взрывов, мы обнаружили, что посреди площадки все еще торчит ствол дерева толщиной дюймов 12. Двое рейнджеров бросились к нему и принялись раскачивать, пока оно, наконец, не рухнуло.
Ротный передал, что подбирающие нас слики будут подходить по одному. Сразу к западу от нас долина сужалась, и местность выше и позади нас все еще частично покрывал туман. Он запросил, чтобы мы давали дым.
Фэдели бросил фиолетовый дым в центр площадки. Мы молча смотрели, как банка зашипела, а потом хлопнула, взметнув плотное облако дыма виноградного цвета, поплывшее вслед уносимым ветром облакам.
Первый Хьюи прибыл, прогрохотав над долиной в 300 футах над нами. Он заложил крутой вираж и резко развернулся над нами. Я выбежал в центр площадки, держа оружие двумя руками над головой, собираясь заводить борт на посадку. То, что представлялось нам достаточным для приземления одного Хьюи, оказалось, в лучшем случае, подходящим впритык. Я держал свой CAR-15 прямо перед собой, давая пилоту сигнал зависнуть, пока он не сместился в сторону от восьмифутового пня, одиноко торчащего прямо под его хвостовым винтом. Наконец, когда он пролетел препятствие и оказался в центре поляны, я смог положить оружие на землю, давая сигнал садиться.
Семеро из разведвзвода вскочили на ноги, бросившись к Хьюи, пока пилот готовился к быстрому старту. Когда все оказались на борту, я дал пилоту сигнал взлетать. Он поднимался медленно, в плотном, влажном воздухе вес 7 пехотинцев и 4 человек экипажа представлял немалую проблему. Ему потребовалось несколько ¬секунд, чтобы подняться над окружающими деревьями на высоту, достаточную, чтобы совершить разворот и отправиться обратно вдоль долины.
Когда первый вертолет клюнул носом и отвалил, следующий уже был над площадкой. Я видел, как пилот за своим плексигласовым остеклением отчаянно вертел головой направо и налево, направляя вертолет прямо вниз. Он сделал это слишком быстро и сильно ударился, практически бросив свой борт на площадку. Он сломал одну из изогнутых стоек, крепящих посадочные лыжи к фюзеляжу Хьюи. Похоже, пилот понял, что его машина повреждена. Он удерживал вертолет в зависании, едва касаясь земли, когда оставшиеся 6 человек из разведвзвода стремительно бросились к Хьюи. Пилот взлетел так же быстро, как и приземлялся. Должно быть, он был "вишенкой".
Третья вертушка была в ста метрах и уже на посадочном курсе. Этот пилот заходил, не пользуясь моими сигналами. Я видел, что 2 бортстрелков, свесившись по бортам, направляют заход пилота. Лишь пуповина страховочных ремней удерживала их от пикирования башкой вниз на площадку. Я крикнул Фэдели, чтобы он забирал Бидрона и Килберна, и отправлялся на этом борту. Он не хотел улетать этим рейсом, но я был на площадке и изображал из себя "мистера диспетчера", так что у него не было выбора. Я оглядел наш сократившийся периметр, когда первая группа рейнджеров погрузилась на борт. Нас оставалось только 18. Целостность нашей группы была нарушена, когда Фэдели забрал двух моих людей, оставив на земле двоих своих. Билеш крикнул и указал шестерых рейнджеров, которые должны будут отправиться следующим бортом.
Теперь нас оставалось только 12. К площадке подошел пятый Хьюи, и я посмотрел на Джей-Би. Он ткнул в меня и махнул вверх. Оставшиеся члены моей группы и двое парней Фэдели полетят на этой птичке.
Я просигналил приближающемуся вертолету, что он идет четко. Тот сделал стремительный заход, взмыв в последний момент, чтобы мягко опуститься на площадку. Я стартовал, бросившись согнувшись к левому борту "птички", сделав обратный полукувырок, чтобы приземлиться на краю кабины, свесив ноги наружу. Остальные пятеро рейнджеров ввалились с другой стороны. Я почувствовал, что вертушка поднимается, сначала медленно, а потом ускорившись, наклонив нос и направившись вдоль долины. Я услышал, что кто-то завопил: "Гуки – у них гуки на периметре". Я выглянул вниз, но было уже слишком поздно. Мы были в 50 метрах от площадки, и хвостовая балка заслоняла обзор. По тому, как пилот набирал высоту, можно было сказать, что что-то идет не так. Он старался как можно быстрее убраться оттуда.
Пока мы летели вдоль долины, Муноз по своей рации следил за эвакуацией группы Билеша. Он крикнул, что когда взлетела наша "птичка", Ракер заметил поднявшегося возле периметра солдата противника. Он был прямо позади того места, откуда я заводил вертушки на посадку. Ракер и Соерс убили его. Тогда же наш пилот сообщил, что наблюдает скрытое перемещение к югу и востоку от площадки приземления. Он и стрелок с левого борта, набирая высоту, заметили продвигающихся сквозь деревья солдат NVA. Все это произошло слишком быстро чтобы бортстрелки смогли прореагировать.
Последний Хьюи заходил на посадку, когда по связи сообщили, что на посадочной площадке гуки. К их чести, они все равно попытались долететь до цели. Однако Билеш вышел на связь, и отменил эвакуацию. Противник был уже прямо над ними. Билеш быстро бросил еще один дым в центр посадочной площадки и запросил, чтобы "Кобры" разнесли все к востоку, югу и западу от площадки приземления.
Пара ганшипов налетела, поливая огнем скорострельных пушек все, кроме той стороны периметра, где в кустах укрывались оставшиеся шестеро рейнджеров. Каждая вертушка сделала по 2 захода. Билеш наводил очередной заход, когда эвакуационный борт попытался проскочить под прикрытием их миниганов. Ракер убил еще одного NVA, метнув гранату через площадку. Противник выглядел растерянным, явно не понимая, кто перед ними, и где они находятся. Группа подбора сработала на отлично. Пара "Кобр" зашла, поливая из всех стволов. Их миниганы ревели, кромсая джунгли вокруг площадки приземления. Пилот слика провел свой борт на минимальной высоте и максимальной скорости, зависнув прямо над поляной, в то время как "Кобры" разворачивались для следующего захода. Билеш, Соерс, Ракер, Петерсон, Андерсон, и Глэссер бросились к вертолету, в любой момент ожидая, что окружающие джунгли взорвутся шквалом зеленых трассеров. Ракер, едва добежав до двери кабины, повернулся и выпустил очередь в еще одного NVA, выскочившего из кустов прямо перед вертолетом.
Пока мы летели дальше вдоль долины, один из бортстрелков махнул назад, в направлении, откуда мы вылетели, а потом показал большой палец, кивнул головой и улыбнулся. Я понял, что группа Билеша эвакуирована.
Муноз вручил мне сигарету. Я подумал, как, черт возьми, ему удалось зажечь ее в аэродинамической трубе, которую представляла собой кабина Хьюи. Но, в конце концов, это было не важно. Я сложил ладони чашкой, чтобы ревущий поток воздуха не вырвал ее, и глубоко затянулся. Вкус табака был восхитителен. Я передал наполовину выкуренную сигарету через плечо Гроффу, и откинулся на него, когда наша вертушка вырвалась из долины и развернулась на север. Наша 2 - 3 часовая задача продлилась 7 дней, но как бы то ни было, мы все выжили!
Вертолет вновь повернул на запад и полетел к базе огневой поддержки "Томагавк". Нам еще нужно было высадить парней из разведвзвода. Когда мы оказались на вертолетной площадке базы, то с удивлением обнаружили ожидающего нас там генерала Зэйса. Мы выпрыгнули из вертушек, пересекли площадку, и построились по группам. По его взгляду мы поняли, что нас ждет, но надеялись, что это долго не продлится. Все, чего мы хотели, это хорошая еда и горячий душ. Генерал не задержал нас надолго. Он был настоящим солдатом, и понимал наши приоритеты. Он поблагодарил нас за жертвы, понесенные в ходе выполнения задачи, и сказал, что рейнджеры навсегда оставят теплую память в его душе. Мы продолжаем богатые традиции своих предшественников: LRRP 1-й бригады и роты F 58-го пехотного (LRP). После чего он отпустил нас, сказав, что проследит, чтобы в столовой кавалеристов нас ждал большой банкет, и не собирается влезать между доброй едой и 4 группами оголодавших рейнджеров.
Мы вновь быстро забрались в вертолеты для десятиминутного перелета в Кэмп Игл. Мы отсутствовали так долго, что я уже и не помнил, как он выглядит. Приветствовать нас на вертолетке собралась вся рота. Те тепло и признательность, что мы получили от наших товарищей-рейнджеров, значили гораздо больше, чем пятиминутная речь генерала.
Они толпились вокруг, предлагая помочь донести до казарм оружие и снаряжение. Кое-кто выражал обеспокоенность нашим измученным видом и физическим состоянием. Как только они убедились, что мы в порядке, начались шутки – разумеется, вполне добродушные.
Шварц спросил, хорошо ли я провел свой отпуск. Миллер пожелал узнать, не привез ли я ему что-нибудь из Бангкока. Чемберс сказал, что меня не было так долго, что он уже предположил, что я не вернусь. Так что он написал Барб, предложив занять мое место на нашей свадьбе в июне. Он добавил, что для нее это, несомненно, будет лучшим выбором. Знали бы вы этого Чемберса!
Все, на что мы надеялись – еда будет, и ее будет много. Были стейки из нормального мяса, печеную картошку, зеленые бобы, рогалики и свежие салаты. Нам сказали, что мы можем взять все, что хотим. Я наелся так, что, в конце концов, отдал остатки своего пирога Ракеру. После долгого отмокания под теплым душем, я надел чистую форму и поковылял в "рейнджерскую ложу", чтобы выпить и забыться. Сегодня мне было что отметить. Я был все еще жив, а когда отметил в своем дембельском календаре прошедшие 7 дней, обнаружил, что мне осталось всего 83 дня.
Пришел Зо и сказал, что, в то время как мы сидели в джунглях, играя "в домики" с пехотой, к северу от Кэмп Эванс погиб мистер Поли. На обратном пути, доставив в госпиталь целый вертолет раненых морпехов, он влетел на своем Хьюи в скрывавшуюся в тумане горную вершину. Он вызвался добровольцем на задание, на которое не пошел бы никто другой. Два дня спустя Зо спустился по веревке к месту катастрофы, чтобы забрать тела. Они с мистером Поли были очень близкими друзьями. После этого наша попойка приобрела гораздо более мрачный оттенок.

14 марта 1969

В какой-то ранний утренний час 122-миллиметровая ракета прошила жестяную крышу нашей казармы и взорвалась у меня в затылке. Это было единственным разумным объяснением той дикой головной боли, что поприветствовала меня по пробуждении на следующий день. Я был удачлив, пережив удар ракеты, и еще более удачлив, умудрившись не задохнуться, когда стадо диких слонов нагадило мне в рот. Реально – это был дед всех похмелий. Вся та замечательная пища, что я ел прошлым вечером, обильно сдабривая пивом, разбрызгалась по устилающим пол нашего четырехочкового сортира газетам. Я не смог поднять голову достаточно высоко, чтобы ''поприветствовать толчок", и ощущал себя полной задницей, пока Шварц не сказал, что я не первый, и не последний, у кого "амбарчик покосился".
Через пару часов я поправился настолько, что был в состоянии ходить, не ощущая себя только что сошедшим с карусели на местном карнавале. В переднюю дверь казармы засунулся Чэмберс, и спросил, слыхал ли я, что "Мамаша" Ракер натворил прошлой ночью. Я помотал головой, что вызвало новый приступ боли и явственное ощущение, что внутри черепа под самой макушкой что-то болтается. Он проигнорировал мои муки, и продолжил свой рассказ. Было похоже, что "Мамаша" до колик возбужден чем-то случившимся с ним во время высадки их группы на прошедшем задании. Они только что прибыли к точке высадки и цепляли спусковые веревки. Первый сержант Карден, известный среди рейнджеров под не слишком лестным прозвищем "Кэби", был беллименом на высаживавшем Ракера борту. Стандартной обязанностью беллимена было следить, чтобы каждый правильно пристегнулся и как можно быстрее покинул борт, после чего он должен был сразу же втянуть веревки внутрь покидающей район вертушки. Однако в тот момент "Кэби" действовал излишне рьяно и выпихнул "Мамашу" в открытую дверь прежде, чем тот успел схватиться тормозящей рукой за свободный конец веревки. Чтобы затормозить до скорости, позволяющей не убиться при приземлении, ему пришлось схватиться за веревку у себя над головой обеими руками, и в результате он обжег себе ладони.
Вечером после возвращения с задания, когда мы "мариновали мозги", сидя в "рейнджерской ложе", Ракер, внезапно заявил, что вне себя от ярости за то, что проделал с ним Карден. Это было неправильно, с какой стороны не гляди, и он не собирался терпеть все это дерьмо, даже если этот парень был "проклятой лайферской свиньей". Он заявил, что он собирается пойти в тактический оперативный центр и немного потолковать с сукиным сыном, вышвырнувшим его из вертолета.
Все подумали, что он лишь выпускает пар, так что никто не предпринимал попыток остановить его. "Мамаша", шатаясь, добрался до дежурки и ввалился внутрь, обнаружив первого сержанта сидящим за своим столом с закрытыми глазами. Ракер, не проявив ни малейшего уважения к званию и должности сержанта, покрыл его отборными ругательствами и спросил, какого черта тот вот так вот взял и выкинул его из вертолета. Ответ "Кэби" был вовсе не таким, какой хотел бы услышать старый добрый "Мамаша". И пистолет .45 калибра, который первый сержант сунул ему в лицо, был также вовсе не тем, что "Мамаша" хотел бы видеть.
Ракер перегнулся через стол, схлопотав при этом пистолетом Старшого по лбу, разоружил его, и швырнул на пол. Он был в процессе вколачивания разума в бывшего спецназовца, когда пара ворвавшихся рейнджеров прервала процесс. Но к тому временем "Мамаше" удалось отвесить несколько сокрушительных ударов. Когда двое рейнджеров растащили дерущихся, Ракер протрезвел достаточно, чтобы понять, какие большие неприятности он поимел. В то же время он был настолько пьян, что все это было ему совершенно до лампочки.
Через несколько секунд на место прибыли капитан Кардона и лейтенант Уильямс. Увидев, что -случилось, они отпустили Ракера и остались поговорить с первым сержантом Карденом. Офицеры приняли решение проигнорировать инцидент и заставили Кардена не настаивать на суде военного трибунала. Пожалуй, им стоило позволить "Мамаше" прибить его.
Я не мог поверить, что тут такое творится, а я об этом ничего не знаю. Но, в конце концов, проспал же я ту 122-мм ракету, попавшую в нашу казарму…

15 марта 1969

Капитан Кардона, продемонстрировав необычайную теплоту, сказал на утреннем построении, что все 4 группы рейнджеров, участвовавшие в поисково-спасательной операции, могут провести остаток дня, отдыхая и расслабляясь на Коко Бич. Он добавил к нам еще 2 группы, одновременно с нами находившихся в поле к западу от Кэмп Игл.
Мы быстро похватали плавки, обрезанные форменные штаны, а кое-кто и те убогие оливковые трусы, которые все равно никто не носил, и совершили безумный рывок к двух с половиной тонному грузовику, припаркованному возле канцелярии.
Кто-то уже засыпал льдом несколько ящиков "Шлитца" и погрузил их на борт. Несколько надувных матрацев, чудом не сгнивших и не продырявленных, были принесены и ревниво охранялись их удачливыми владельцами. Мой собственный давно уступил опасностям казарменной жизни, а нового после возвращения из центра выздоравливающих мне не выдали.
У забравшегося в грузовик и усевшегося возле меня Ракера на голове была шишка размером с бейсбольный мяч. Он рассказал, что произошло прошлым вечером. Я посочувствовал ему и сказал, что "Кэби", очевидно, никогда не слышал историю капитана Шепарда, командира роты LRP, наступившего на мину, входя к себе в палатку. Он также выказывал презрение и отсутствие уважения к людям, которыми командовал. Похоже, некоторые люди очень тяжело поддаются обучению.
Пляж был великолепен. Мы остановились в маленькой деревушке поблизости от Хюе, где взяли свежих гигантских креветок и большую корзину зеленых морских крабов. Мы уже заезжали туда раньше. Они были восхитительны, будучи приготовленными в яме, заполненной углями и морскими водорослями. Морская вода послужила чудесным лекарством для наших лишаев, опрелостей, грибков и ссадин, полученных на выходе. Длительное отмокание в "морском рассоле", за которым последовала пара часов солнечных ванн, возродило наши тела и души. Некоторые рейнджеры пускали по кругу трубочки с травкой, в то время как остальные навалились на банки ледяного пива. Оба порока помогали измученным рейнджерам снять стресс.
К 16.00 мы были готовы вернуться в расположение роты. Ракер, наконец, успокоился, больше не обещая повесить шкуру "Кэби" на возвышающемся над "рейнджерской ложей" флагштоке. Все было прощено, но не забыто. Ракер засунул это подальше в глубины сознания, туда, где хранились все беды, боль и дурные воспоминания. Такое место было у каждого из нас. Это было личное пространство, в которое не было хода посторонним. Там блуждали призраки, гнило и разлагалось все плохое, выброшенное с глаз долой и из сердца вон. Мы были молоды. В будущем настанет время, когда нам придется разгребать этот чердак с кошмарами и дурными воспоминаниями, чтобы вытащить на свет всю горечь, ненависть, и вину, упрятанную там во времена нашей юности. Но не сейчас! Нет, мы не были готовы к травмам такого рода. Мы все еще были настроены на жизнь одним днем. "Херня, не имеет значения". "Дерьмо случается, чувак!" "Не стой позади меня, когда прилетит твоя пуля, бро!"

16 марта 1969

Игры и забавы кончились. Я получил предварительное распоряжение на новый выход. Мне и Ракеру предстояло отправиться с группой на обратную сторону горы Нуйки. Все то же старое дерьмо – найти ракеты, сыпавшиеся на Кэмп Игл! На сей раз нам придется вести группу, полную новичков. Я решил, что больше не стоит называть их "вишенками". Прошедшая пара месяцев как следует пообтесала их. Остальную часть группы составили Грофф, Лоутон, Килберн, и Грэг Краль.
Мы должны будем высадиться на рассвете 17-го в долине позади Лысой Горы. Я так часто бывал в этом районе, что он начал походить на дом.

17 марта 1969

Мы высадились на маленькой, заросшей кустарником полянке на середине обратного склона горы. Нам пришлось преодолеть 10 - 15 метров плетей "подожди немного", прежде чем оказаться в относительной безопасности под покровом джунглей. Было здорово вновь оказаться в поле.
Мы "заложили собаку" на пятнадцать минут, пока Ракер устанавливал связь с ТОЦ. Удивительно, насколько она была четкой. А ведь между нами и Кэмп Игл была Лысая Гора. Связь – непонятная и совершенно непредсказуемая штука: она может быть отличной, когда предполагаешь, что ее не будет, и исключительно хреновой, когда должна бы быть четкой, как колокольчик.
Я определил азимуты на вершины Нуйки и Лысой Горы – просто чтобы убедиться, что мы находимся там, где предполагалось. Меня уже высаживали не в том месте, и того раза оказалось достаточно, чтобы я не доверял чьим-либо суждениям. Если не полениться и перед тем, как выполнять задачу, перепроверить свое местонахождение, это может окупиться сторицей.
Мы осторожно двигались сквозь двухъярусные джунгли вниз, к долине, лежащей к западу от нас. Я помнил, что по дну лежащей у подножья горы долины с крутыми склонами должен извиваться небольшой ручей. Вода в нем была холодна и прозрачна. Через нашу зону ответственности проходило несколько троп. Некоторые были старыми и заросшими, в то время как другие поддерживались в необычайно хорошем состоянии. Похоже, наши группы, ведущие разведку, постоянно находились в тех краях. Довольно часто они обнаруживали противника, перемещающегося в том районе, или обустраивавшего базовые лагеря для подразделений численностью от взвода до роты. Это были наши частные охотничьи угодья.
Шум текущей воды мы услышали прежде, чем увидели ее. Я был в голове и остановил группу в нескольких метрах от нее, пока мы прислушивались к звукам, могущим указывать на присутствие противника.
Я был доволен тем, как действовали новички. Спускаясь в долину, они соблюдали должные интервалы, а звуковая дисциплина заставляла забыть об их неопытности. Было непривычно видеть такую работу у рейнджеров, имеющих "за поясом" меньше 6 выходов.
Как только мы убедились, что находимся в одиночестве, я повел группу вниз, через окаймляющий ручей густой подлесок, к самому краю воды. Среди скал, усеивающих берега ручья, было почти прохладно. Прицепившиеся к листьям растущих на берегу кустов пиявки, слепо тянулись к нам, когда их органы чувств наводились на тепло наших тел. Я зачарованно смотрел, как эти похожие на слизняков маленькие ублюдки вставали на хвост и раскачивались взад-вперед, стоило лишь подвигать перед ними рукой. Что за безмятежную жизнь они вели, лениво лежа возле протекающего по джунглям ручья в ожидании, когда еда сама пройдет возле них. Они стали мастерами засад, в то время как их воздушные соседи, москиты, достигли совершенства в искусстве атаки с воздуха.
Я намеревался двинуться на север, пройдя около ста метров против течения, туда, где долина расширялась, и начинались трехъярусные джунгли. Это было место, где мы обычно сталкивались с мистером Чарли. Он любил трехъярусные джунгли. Они скрывали его тропы от наблюдения сверху, и давали тень, защищавшую от жары. Под тройным покровом практически не было подлеска. Гигантские папоротники и огромные, зеленые "слоновьи уши" нарушали подобный парку ландшафт, простирающийся под достигающими 150-футовой высоты тиковыми и махагониевыми деревьями.
Лиственный покров был столь плотен, что нередко солнечный свет не мог пробиться сквозь него, оставляя нас блуждать в мире бесконечного сумрака, перемежающегося периодами полной темноты. Темноту приносила ночь. Не ту темноту, что обычно ассоциируется с ночью – в этой тьме свет отсутствовал полностью. Как будто ты родился слепым, и даже память о свете не проникает сквозь покров тьмы, окутывающей сознание. Она окружает, ее удушающая близость заглушает внешние звуки, и в то же время усиливает биение собственного сердца. То там, то сям, на земле виднеются участки, испускающие зловещее свечение. Они не дают настоящего света, но их присутствие восстанавливает некоторое ощущение глубины и не дает чувствовать себя погребенным заживо.
Только понимание того, что враг был столь же слеп, как и мы, позволяло переждать ночь и дотерпеть до наступления рассвета. Рейнджерам нужно было научиться побеждать страх перед трехъярусными джунглями. В новичков они частенько вселяли такой ужас, что они начинали представлять угрозу для безопасности. Они больше пялились на деревья чем на местность вокруг них.
Как только мы разобрались с этим, то обнаружили, что под сенью высоких деревьев наши таланты в области скрытности и маскировки проявляются как нельзя лучше. Мы могли укрыться, оставаясь совершенно незаметными, и позволить подразделению противника пройти в нескольких футах от нас. Кроме пышной растительности, столь хорошо укрывающей нас, присущие джунглям глубокие, темные тени делали обнаружение нас противником практически невозможным.
Симфония капель влаги, падающих с верхних ветвей, медленно прокладывающих свой путь к земле, была бесконечной. Казалось, не имеет значения, идет ли в данный момент дождь, или его не было несколько дней. Ритм водяных капель, перепрыгивающих с листа на лист, постоянно напоминал нам, где мы находимся. На пропитанной сыростью почве рос густой мох, расстилавшийся под нашими ногами подобно толстому ковру.
Все опасности, с которыми мы сталкивались при патрулировании в трехъярусных джунглях, заключались в риске заблудиться и сложности эвакуации. Оказавшись там, мы обычно вскоре обнаруживали, что на наших картах есть лишь основные ориентиры, и совершенно отсутствуют такие вещи, как вторичные гребни, балки, распадки, седловины и уклоны. Добавьте сюда невозможность определить свое местоположение по местным ориентирам, и поймете, что мы начинали немного нервничать, оказавшись под пологом густой растительности. Частенько нам приходилось связываться с артиллеристами, чтобы они сделали выстрел-другой вслепую – просто чтобы мы могли сориентироваться на местности.
Если, находясь среди трехъярусных джунглей, мы окажемся настолько неудачливы, что будем замечены, для благополучной эвакуации придется уходить в сторону ближайшей поляны, воронки или речного русла. В некоторых случаях это может занять несколько часов. Когда противник идет по пятам, это быстро превращается в испытание на выносливость. При удачном раскладе сквозь деревья получалось спустить седло Макгвайра, или пенетратор, чтобы выдернуть нас с опасного пути, но это было скорее исключением, чем правилом.
Было едва за полдень, когда мы оказались под покровом трехъярусных джунглей. Я заметил нервозность среди новичков. Патрулирование в таких условиях требовало определенной привычки. В пятидесяти метрах на противоположном склоне мы обнаружили тропу, имеющую признаки частого использования. Она превосходно сливалась с окружающей местностью, так что мы не видели ее, пока не оказались прямо на ней. Обычно мы никогда не ходили по тропам, но сейчас я решил рискнуть. Идти по джунглям параллельно тропе, держась в 5 - 10 метрах, как нас учили, было пустой тратой времени и сил. Она все время извивалась туда-сюда, так что мы никак не могли постоянно держать ее в поле зрения. Кроме того, было практически невозможно идти траверсом по крутому, скользкому от влаги склону, не шумя при этом, как бросающийся в атаку пехотный полк.
Мы проследовали по тропе вверх, к гребню. Корни росших вдоль нее огромных деревьев тянулись там и сям поперек тропы, образуя удобные, четкие ступеньки, делающие восхождение намного более легким.
Я двигался медленно, постоянно останавливаясь для прослушивания, и был доволен, что позади меня не доносится ни одного звука. Не единожды мне приходилось оборачиваться, чтобы убедиться, что я не ушел, оторвавшись от остальной части группы. По мере приближения к гребню трехъярусные джунгли сменились двухъярусными. Сквозь нависающую над головой растительность начал пробиваться солнечный свет. Когда мы выбрались на гребень, я остановился. С верхушек деревьев свисали огромные плети лиан. Было слышно, как далеко вверху с ветки на ветку прыгают обезьяны. Мы вспугнули их. Их паническое бегство должно заставить насторожиться всех северовьетнамцев в окрестностях вершины.
Я сошел с тропы вправо и двинулся по склону горы, постепенно спускаясь и забирая в сторону. В течение часа нам нужно было найти надежное укрытие и в течение вечера оборудовать там НОП. Я с удивлением обнаружил, что, северный склон горы, в отличие от восточного, по которому мы поднимались, был покрыт двухъярусным джунглями. Двигаться стало чуть труднее, но вид неба над головой позволял нам чувствовать себя в чуть большей безопасности. Я обнаружил ровное место вдоль поваленного дерева и просигналил, что тут мы устроимся на ночь. Ракер отправил ситреп, пока я ориентировал карту, чтобы определить наши координаты.
Я сидел, откинувшись на рюкзак и положив сложенную карту на колени, и тут обнаружил самую большую многоножку, какую когда-либо видел. Эта чертова хреновина выползла из-под бревна слева от меня и промчалась прямо у меня под ногами. Я замер в изумлении. Она была, пожалуй, десяти или двенадцати дюймов длиной, с угольно-черным телом и ярко-оранжевыми ногами. Я мог лишь подивиться всем тем неведомым существам, что ползали под, над и вокруг меня в те ночи, что я провел, лежа в засадах вдоль троп, или устраиваясь на ночевки на всех тех ночных позициях, что сейчас уже и не вспомнить. Они были одной из причин ночных кошмаров, когда воображение живо рисовало мне всех этих обитателей. Во Вьетнаме кошмары становились реальностью.
Мы установили 4 Клеймора, направив 2 из них вверх по склону, а еще 2 на фланги. Уходящий вниз склон был достаточно открытым и мы решили, что сможем забросать его гранатами, если противник решит приблизиться к нам с того направления.
Утром нам предстояло спуститься по северному склону, а затем свернуть в восточную часть нашего района разведки. Если мои расчеты были верны, мы выйдем к северной стороне Лысой Горы где-то в начале следующего вечера. Мы проведем в буше еще одну ночь перед тем, как нас эвакуируют утром девятнадцатого.
Весь северо-восточный угол нашей зоны ответственности состоял из заросших бамбуком низин. Найти там подходящую посадочную площадку будет легко.

18 марта 1969

Вторая ночь прошла спокойно. Где-то около 02.00 мы услышали ожесточенную стрельбу из автоматического оружия в нескольких кликах от нашей позиции, в направлении базы огневой поддержки "Бирмингем". Похоже, какую-то линейную роту посетило минутное сумасшествие. Огонь не был продолжительным, так что мы решили, что это не похоже на прощупывание периметра или перестрелку. Может быть, это была засада, но мы не смогли различить взрывы Клейморов, обычно предваряющие американские засады.
Ракер пощелкал своей рацией, прослушивая все доступные частоты, но так и не нашел в эфире ничего, что указывало бы на причину пальбы.
На рассвете я распорядился, чтобы рейнджеры, разбившись на пары, позавтракали. Я решил, что на эту задачу отправлюсь первым классом, и прихватил маленькую бутылочку соуса Табаско. Несколько капель жгучей жидкости, которыми я спрыснул порцию риса с говядиной из своего пайка, придали немного интереса скучной, обыденной пище.
Когда мы закончили с едой, я передвинулся на край периметра и встал на колени, чтобы облегчиться. Рейнджеры давно научились справлять малую нужду в коленопреклоненной позе, поскольку звук разбивающейся о землю струи в джунглях разносится на 15 - 20 метров. Мастерство состояло в том, чтобы при этом не забрызгаться самому. Закончив, я наклонился и, подтянув к себе груду сырой листвы, накрыл ими "район цели", чтобы замаскировать предательский аммиачный запах, характерный для американцев. В джунглях он выдавал нас с головой. Вьетнамцы, облегчаясь, оставляли еще более сильный запах. Он больше напоминал кошачью мочу. Даже их дерьмо воняло не так, как наше, издавая характерный запах гнилой рыбы. Нередко это предупреждало наши группы об их присутствии задолго до того, как мы замечали их.
Скитаясь по джунглям, нам приходилось соблюдать исключительную осторожность. Наши зрение, слух и обоняние развились до такой степени, что мы стали чем-то вроде ходячих сенсоров. Наши глаза, уши, и носы непрерывно собирали данные о том, что нас окружает. Они тут же передавались в мозг для обработки, идентификации, и хранения. Для меня источником беспокойства, было то, что такие же способности, вне всякого сомнения, развивались и у нашего противника.
Мы сняли Клейморы, а затем в патрульном порядке двинулись на восток. Вскоре мы достигли дна долины, но последние 20 метров спуска с хребта были сущим бедствием. 45-радусный уклон резко сменился, увеличившись до 60, и нам пришлось катиться по скользкой грязи склона до самого дна долины. В отчаянных попытках контролировать спуск мы хватались за каждую лиану, деревцо или куст, мимо которых пролетали – безуспешно, результатом наших усилий была лишь широкая канава, оставленная в грязи на пути нашего спуска. Вернуться, чтобы замаскировать ее, не было ни малейшей возможности.
Я быстро повел группу через заросшую лесом долину к пологому склону противоположного хребта, остановившись лишь при пересечении ручья, чтобы заполнить фляги. Оказавшись на другой стороне, мы двинулись в северо-восточном направлении, держась параллельно подножию хребта, пока не пришли к выводу, что от места спуска нас отделяет несколько сотен метров.
Мы поднялись метров на 30 или около того вверх по склону, и выбрали место для ночевки в маленькой, неглубокой промоине, позволявшей контролировать лежащую внизу долину. Позади находились плотные группы деревьев двадцатифутовой высоты, подобно живой изгороди скрывающие нас от обнаружения кем-либо, находящимся выше по склону.
День был в самом разгаре, но я решил оставаться здесь, в укрытии, до завтрашней эвакуации. У нас было хорошее место, с которого можно будет наблюдать за лежащей внизу долиной, и мы услышим, если кто-нибудь будет спускаться по тропе со склона противоположного гребня. Кроме того, если кто-то нашел наш след и решил нас выследить, я хотел оказаться выше, когда они выйдут на нас.
Мы провели еще одну спокойную ночь, вслушиваясь во все, что казалось нам необычным. Было здорово оказаться подальше от пиявок, но их крылатые приятели, москиты, обнаружили нас сразу после захода солнца. Чтобы они не дотянулись до нашей кожи, мы плотно застегнули одежду и обмотали головы полотенцами, оставив открытыми лишь лица. Несмолкающее гудение заглушало все остальные звуки. Приходилось щуриться, чтобы они не лезли в глаза. К сожалению, зажмурить нос было невозможно. Я вдохнул троих или четверых, прежде чем сломался и растер по лицу немного репеллента. Мне не хотелось пользоваться им в буше, но я решил, что в спокойном вечернем воздухе его запах вряд ли разнесет далеко.

19 марта 1969

Солнце поднималось из-за гор позади нас, так что мы оставались в тени до 09.00. Нашу эвакуацию перенесли на 10.30, чтобы успеть высадить к юго-западу от нас, возле вазы огневой поддержки "Нормандия", две другие группы.
Мы тихо сидели, ожидая распоряжения капитана Кардоны выдвигаться к точке подбора, когда услышали голоса наверху, по ту сторону перелеска. Говорили не по-английски. В джунглях это могло значить лишь одно. В сорока-шестидесяти метрах от нас были вьетнамцы, предметом горячего обсуждения которых запросто могли быть мы. Мы залегли, заняв круговую оборону, в то время как Ракер вышел на связь с докладом об обстановке.
Внезапно в сотне метров вверх по склону от нас со свистом стартовала одна... две... три... четыре 122-миллиметровых ракеты. Мы инстинктивно прижались к земле, пока наш радист сообщал о множественном пуске.
Капитан Кардона передал, что находится в 10 минутах, и приказал выдвигаться к площадке приземления в ста метрах к северу от нас. Он запросил координаты точки запуска ракет, сообщив, что, как только мы доберемся до точки подбора, он вызовет огонь артиллерии по ней. Мы ответили, что координаты весьма приблизительные, поскольку пуск производился над самым гребнем возвышавшегося над нами хребта. Мы не могли определить точное место. В любом случае, я сомневался в способности артиллерии накрыть кого-нибудь. Обычно NVA уходили прочь через несколько секунд после пуска.
В ответном сообщении мы дали координаты тропы на противоположном склоне горы и посоветовали минут через 15 отработать по тому району "вилли-питерами". При некоторой удаче они смогут застичь гуков на пути обратно в базовый лагерь. Снаряды с белым фосфором могут прибить кого-нибудь из них. В конце концов, дым хотя бы может задержаться подо всей этой листвой. Осколочные же снаряды лишь рванут в верхушках деревьев, вызвав больше страха, чем разрушений.
Путь к точке подбора шел по относительно открытой местности. Мы находились на естественной полке, тянущейся вдоль склона и выходящей на небольшой холмик, фланкирующий возвышающийся над нами основной хребет. Это была хорошая точка эвакуации. Над самым гребнем хребта виднелся обратный склон Лысой Горы. С этого расстояния он выглядел весьма внушительно. Густота растительности на нем просто поражала. Склон, обращенный в сторону Кемп Игл, выглядел так, словно кто-то недавно выкосил его.
Мы остановились возле самой вершины лежащего перед нами холмика. Оставшиеся два десятка метров мы могли покрыть за те несколько секунд, что потребуются вертолету на заход. Звук Хьюи становился громче по мере того, как он огибал Лысую Гору, направляясь в нашу сторону. Внезапно мы увидели его, в двухстах метрах от нас, и на сотню футов выше. Я бросил зеленую дымовую гранату в центр верхушки холма, пока Ракер связывался с заходящим на площадку сликом. Я выбежал на край поляны и принялся сигналить пилоту, в то время как остальные члены группы развернулись позади, прикрывая пути подхода. Пилот посадил вертушку в 10 метрах передо мной, и группа, вскочив из укрытия, бросилась в его спасительное нутро. Оглянувшись через плечо, я быстро последовал за ними, запрыгнув на оставленное для меня свободное место.
Насколько рейнджеры надеялись на эвакуацию после долгой, напряженной задачи, настолько же они боялись этого финального броска к ожидающему вертолету. Ни в какой другой момент на задаче они не чувствовали себя столь уязвимыми. Этот стремительный бег через открытое место от укрытия до вертолета всегда вызывал зашкаливающий прилив адреналина. Во время этого рывка к спасению сердце отчаянно колотилось, шея судорожно вжималась глубоко в плечи в бессознательной попытке стать меньше. Ожидание пули, врывающейся в спину, было постоянным.
Кое-кто из парней говорил, что высадка оказывала на них такое же влияние, но я не могу с ними согласиться. На высадке бежишь в укрытие, а не из него. И, по крайней мере, видишь, откуда летят пули, даже если не слышишь их. На эвакуации ничего не видишь, и не слышишь. Взгляд обращен к вертолету. Если пуля прилетит, то только в спину. Это имело значение.
Обратный полет был короток, почти столь же короток, как становился я сам. Осталось 77 дней. Если я стану еще короче, мне придется залезть на сундучок, чтобы пожать руку Миллеру.

20 марта 1969

Фил Майерс и я получили известие, что нашему производству во вторые лейтенанты дан ход. Из штаба дивизии сообщили, что потребуется еще 6 недель на исполнение бумажной работы и отдачу соответствующих приказов. Первый сержант Карден сказал, что для производства в звание нас переведут в дивизию "Америкал" (23-я пехотная дивизия Армии США). Быть произведенным в офицерский чин в том же подразделении, где служил солдатом, было против правил, традиций или чего-то там еще. Я не видел в этом большого смысла, но в тот момент был слишком взволнован, чтобы спорить. Мечта всей моей жизни наконец-то начала осуществляться, и меня не заботило, какую цену надо будет заплатить, чтобы достичь ее. Даже если мне придется забыть об отпуске, что было вполне возможно.
Мне также сообщили, что моя отправка в Гонолулу запланирована на 29 апреля. Единственное, что беспокоило нас обоих – мы покидаем лучшую роту самой лучшей дивизии во Вьетнаме, чтобы отправиться в одно из самых худших по мотивации и командному составу подразделений в Юго-Восточной Азии – по обе стороны фронта.

21 марта 1969

Обратным ходом к нам вновь заехали "девочки-пышечки". На сей раз Красный Крест прислал 2 других девчонок. И вновь те же игры с легкими закусками. Возможно, тыловые крысы и тащатся от всего этого дерьма, но нам куда больше нравится жахнуть по пиву и чутка погонять музыку.
Если Красный Крест соберется действовать как надо, ему стоит отправлять девочек группами человек по 50, с трейлером пива и стерео в придачу. Большинство из нас успело позабыть, как это – танцевать и хорошо проводить время, так что это будет хорошей затравкой для возвращающихся обратно в USA.
Моя невеста написала мне о последних танцевальных причудах, которые были у них там, в Мире. С тех пор, как я оказался тут, у них появилось кое-что новенькое. Придется мне по возвращении провести некоторое время, наблюдая, прежде чем взяться самому нарезать на площадке.
Нас снова накрыли ракетами. 3 штуки, сразу после обеда. 2 упали за периметром, а последняя, никому не причинив вреда, взорвалась в расположении кавалеристов, среди защищающих "Кобры" обваловок. На наш счастье эти 122-миллиметровки никогда не были особенно точными. Несчастные ублюдки тащат эти проклятые штуки с самого севера, а потом нихрена не могут засадить ими в такую здоровенную военную базу, как Кемп Игл. Готов держать пари, что не один вражеский ракетчик сейчас бегает по джунглям с застрявшей в заднице офицерской сандалией Хошимина. Может быть, если они подтащат пусковые установки чуть ближе...

23 марта 1969

О боже, что за кошмар у меня был! Около трех ночи я проснулся в холодном поту, держась за боковины своей койки. Обычно, я не помню свои сны, но этот я, похоже, смогу нарисовать по памяти. Это был даже не совсем сон, а что-то более яркое – типа зловещего предупреждения. Я был на задании в Ашау. Со мной в группе были Чемберз, Соерс, Клоссон и Ракер. Мы были на пути к вершине холма, господствующего над сетью многочисленных троп. Повсюду были гуки, расхаживающие, словно по центру Ханоя. Мы постоянно докладывали, что вокруг нас тысячи северовьетнамских солдат, но никто нам не верил. Кто-то вышел на связь и приказал нам захватить нескольких из них, тогда за нами прилетят и эвакуируют. Ко всем чертям, мы были слишком коротки, чтобы играть с такими шансами, так что мы решили просто "поймать тишину", пока нас наконец не заберут.
Внезапно отовсюду появились динки, карабкающиеся к нам вверх по склонам. Мы принялись валить их, но на месте каждого упавшего появлялось еще больше. У нас кончились патроны, и мы принялись закидывать их гранатами. Мы перебили столько, что им пришлось лезть по трупам, чтобы добраться до нас. И тут на нашей позиции раздался ужасный взрыв. Когда дым рассеялся, я увидел, что лежу мертвый, рядом с исковерканными телами Соерса и Клоссона. Чемберз был рядом с нами с оторванными ногами. Ракер лежал в нескольких футах без обеих рук. Таких снов у меня не было со времен детства. Я натянул подстежку от пончо на голову и попытался заснуть снова, но, похоже, был слишком возбужден, чтобы делать что-либо, кроме как думать о своем кошмаре.
Это было просто смешно! Уже несколько месяцев у нас не было задач в Ашау. Мы редко выходили группами по 5 человек, и кроме того, я никогда не ходил на задачи в Чемберзом. Слишком много несоответствий в фактах, чтобы принимать предсказание всерьез. И все же я не мог выбросить это из головы. Все было чересчур реально, чтобы просто забыть об этом.
Я продолжал думать об этом после подъема. Отправившись вместе со Шварцем и Ракером на завтрак в палатку-столовую, я решил рассказать им о своем сне, полагая, что они посмеются над ним, в какой-то части избавив меня от испытываемого беспокойства. Шварц сказал, что я рехнулся. Он сказал, что такой сон не что иное, как полная чушь. Никто из нас не стреляет настолько хорошо, чтобы перебить такую кучу гуков. Затем, чтобы подчеркнуть несерьезность ситуации, он спросил, может ли он забрать мою камеру – на всякий случай, если пророчество осуществится.
Ракер воспринял мой сон чуть более серьезно. В конце концов, он был в нем одним из ключевых персонажей. Он сказал Джиму, что слышал много историй о солдатах, которым снились сны, предсказывающие их гибель в бою. И в ряде случаев предсказание сбывалось. На мгновение он, казалось, ушел в себя, а потом, наконец, усмехнулся, и предупредил меня, что если я на самом деле начну выдавать все эти дерьмовые предсказания, он больше со мной никуда не пойдет, и это будет лучшей гарантией того, что предсказание не сбудется.
В конце концов пришел Клоссон, пожелавший узнать, когда это я успел подсесть на героин. Ох уж этот старина Шварци – прежде чем он закончит, об этом будут знать во всем расположении роты. Ну да ладно, в конце концов, я решил, что будет лучше, если просто дать этому пройти и обернуть все в шутку. Черт, я уже слишком короток, чтобы меня вот так взяли и убили.

25 марта 1969

Через пару дней, приукрашенный в рейнджерском стиле, мой сон приобрел черты настоящего пророчества. Кое-кто из парней попытался разузнать, не состою ли я в каком-либо родстве с Нострадамусом. Один рейнджер из первого взвода вызвался отправиться вместе с нами – он сказал, что никогда не видел, как умирает столько гуков. Я пытался справиться со всеми этими насмешками и добродушным подтруниванием, но к концу дня решил, что с меня довольно.

26 марта 1969

Пришло предварительное распоряжение на выход в район базы огневой поддержки "Джек". За последние две недели в окрестностях базы возросла активность противника, что вызвало беспокойство дивизионного G-2 (разведотдела). Они передали информацию в G-3 (оперативный отдел), который запросил полномасштабную разведку района. Рейнджеры получили работу.
Я вернулся заместителем командира в группу Клоссона. Ракера тоже назначили в эту же группу, но не в качестве радиста. Он сказал мне, что Клоссон поручил ему идти в голове. Марси и Фэдели получили другую группу, командиром которой стал Марси. Третью группу возглавит Зо со Шварцем в качестве ЗКГ.
В конце дня нас всех перебросят по воздуху на "Джек", а потом мы выйдем с базы в трех различных направлениях, чтобы выдвинуться в наши районы разведки. Мы будем находиться там трое суток. Нашей основной задачей будет наблюдение за перемещением противника в районе и, по возможности, захват одного-двух пленных. Дополнительная задача состояла в уничтожении кого-нибудь из них. Мы будем достаточно близко к "Джеку", чтобы получить всю необходимую поддержку, так что штаб дивизии дал добро ввязываться в любые неприятности по нашему желанию.
Лучшее в этом задании было то, что больше никто не подкалывал меня по поводу предчувствия. Это было настоящим облегчением. Я начинал чувствовать себя ротным комиком.
Командиры групп вернулись с предварительного облета местности перед самой темнотой. Во время постановки задачи Клоссон сказал, что наша точка высадки находится к юго-западу от "Джека". Там был маленький ручей, извиваясь, протекающий по большому участку, заросшему слоновой травой. Патрули линейной пехотной роты с базы огневой поддержки "Джек" недавно наткнулись на свежие тропы, идущие с обеих сторон параллельно ручью. Нашей задачей будет наблюдать за передвижением противника по этим тропам, и попробовать кого-нибудь нахлобучить.
Группа Марси должна будет отправиться к западу от "Джека", к подножью гор, чтобы засесть на главном перекрестке троп, что возле места слияния двух рек. Находящиеся в горах датчики сообщали о масштабных перемещениях противника по обеим тропам.
Зо пойдет на северо-запад от "Джека". Разведывательные вертолеты дважды замечали нескольких солдат противника, бродивших возле заросших земляных валов, оставшихся от старой французской крепости. Оба раза с вертолета открывали огонь, но северовьетнамцы исчезали в высокой слоновой траве.
Клоссон отметил, что организовываться все будет из Кэмп Эванс. "Джек" был одной из баз, обеспечивавших базовый лагерь бригады, находившийся к северо-западу от Хюе и к северу от площадки приземления "Салли".

27 марта 1969

После завтрака мы занялись снаряжением. Я загрузился гранатами – и осколочными, и "вилли-питерами". В слоновой траве, где мы собираемся работать, они будут гораздо полезнее пуль. Клоссон распорядился, чтобы Лоутон и Хиллмен взяли по дополнительному Клеймору. В результате на этой задаче их у нас будет восемь.
Лоутон и Килберн потащат две рации, в то время как Ракер, получивший передышку, для разнообразия будет в голове. Я высказал желание пойти его ведомым, но Клоссон хотел быть впереди, где он мог контролировать наше продвижение. Поскольку среди остальных рейнджеров только у меня было достаточно опыта, я займу место замыкающего. Трое более "молодых" выстроятся цепочкой между нами. На обратном пути в казарму мы с Ракером задержались у склада и взяли пару сигнальных фонарей-стробоскопов и несколько сигнальных ракет. Рейнджерам нечасто приходилось работать на открытой местности. Это потребует другой экипировки и иной стратегии – мы будем двигаться только по ночам.
Клоссон сказал нам, что "Джек" – это маленькая база огневой поддержки, расположенная на открытом, всхолмленном предгорье примерно в четырех с половиной кликах на запад-юго-запад от Кэмп Эванс. Она находилась на небольшом холмике, возвышающимся над окружающей местностью футов на сорок. Там размещались батарея 155-миллиметровок и рота пехоты, обеспечивающая безопасность периметра. Для обеспечения нашей связи с тылом на базе разместится группа эксреев.
"Джек" лежал всего в 3 кликах к востоку от гор, которые Чарли считал своим домом, так что там могло происходить все, что угодно. Противник мог всего лишь собирать информацию, а мог планировать штурм "Джека" или Эванса. Клоссон сказал, что нанесение по "Джеку" смертельного удара не потребует больших усилий. Расположение базы не выглядело хорошо обороняемым, а слоновая трава вокруг периметра была выкошена всего метров на пятьдесят.
Мы взялись изучать карту местности. Горизонталей было явно немного, и они далеко отстояли друг от друга. Я заметил деревни Аплайтэнь и Аптэньтан, находящиеся в пределах нескольких кликов от "Джека" и Эванса. Каждая оборонялась маленьким подразделением Popular Forces (Южновьетнамские "народные силы"). Возможно, что одна из них, а то и обе являются фокусом недавней активности противника. За короткий промежуток времени нашим трем группам предстояло обследовать большой участок местности.
Клоссон отпустил нас гадить, мыться и бриться, приказав к 15.30 быть на вертолетке. Нам предстоял перелет в Кэмп Эванс длительностью добрых полчаса. Мы проведем там меньше десяти минут перед тем, как вылететь на базу "Джек". Наши слики и "Кобры" будут находиться на вертолетке Кэмп Эванса, готовые вылететь по первому требованию. Кроме того, в постоянной готовности будет находиться пехотная рота, представляющая собой готовое подразделение быстрого реагирования, если нам таковое потребуется.
К 15.20 группа рейнджеров из восемнадцати человек и группа связи из шести экипировались и были готовы к выдвижению. В воздухе витало волнение. Большинство из нас чувствовало, что на этот раз мы отправляемся отвесить хорошего пинка чьим-нибудь задницам.
Мы вскарабкались в наши вертушки и полетели на север, в направлении Кэмп Эванс. Вскоре, пересекая Реку Благовоний, по правому борту мы увидели город Хюе. Несколько минут спустя, под нами и чуть левее появилась площадка приземления "Салли". Я был удивлен ее размерами. Она была большой, размером чуть ли не с базовый лагерь батальона, да еще с местом для подразделений обеспечения. Не понимаю, почему ее называют всего лишь площадкой приземления?
Наконец, мы добрались до Эванса. Он был довольно внушителен, не такой большой, как Кэмп Игл, но не намного меньше. Он расположился среди низких, холмистых предгорий, к востоку от крутых гор, отделяющих прибрежные равнины от северного конца долины Ашау. Вначале Эванс был домом для 1-й дивизии воздушной кавалерии, пока летом 68-го их не перебросили на юг. 101-я дивизия выделила одну из своих бригад, принявшую зону ответственности, ранее патрулировавшуюся кавалеристами. Необходимость выполнять задачи целой дивизии, имея при этом всего треть ее численности, налагала серьезную ответственность. Но 2-я бригада "Кричащих Орлов" проделала отличную работу, удерживая NVA в горах, где им было самое место.
Мы приземлились на узкой полосе асфальта, достаточно длинной, чтобы принять за раз десять-двенадцать вертолетов. Капитан Кардона вылез из своей вертушки управления, и обошел все борта, приказав рейнджерам оставаться на месте до его возвращения. Потом он пересек взлетку, и отправился к находящемуся в сорока метрах укрепленному мешками с песком бункеру оперативного центра.
Через несколько минут он вернулся и дал сигнал забираться обратно в вертолеты. Мы взлетели, разворачиваясь на запад для короткого прыжка на базу огневой поддержки "Джек".
Не могу сказать, что был впечатлен, впервые увидев "Джек". Клоссон был прав. Все это было как-то не очень. Первое, что я заметил, когда мы, заложив вираж, подошли с запада, это шесть 155-миллиметровых артсистем, расположенных на имеющих круглую форму позициях. Кольцо из мешков с песком трехфутовой высоты защищало каждое орудие от осколков и настильного огня стрелкового оружия. В непосредственной близости было выложено несколько осколочно-фугасных снарядов. Каждое орудие было связано обложенными мешками с песком траншеями с находящимися в отдалении укрепленными бункерами для боеприпасов.
Периметр был маленьким, метров, наверное, 75 в поперечнике. Внутри были возвышающаяся над поверхностью земли столовая с прилепившейся с одной из сторон лачугой радистов, и большой бункер управления. Еще несколько крупных бункеров были разбросаны по всему расположению – в них, по-видимому, обитала пехотная рота, охраняющая "красноногих" (артиллеристов).
На периметре через каждые тридцать метров находились расположенные в хорошо укрепленных бункерах пулеметные гнезда. Между ними были проложены укрепленные траншеи. Мой взгляд скользнул к задним воротам, через которые внутрь периметра проходила дорога, ведущая от Аплайтэнь и Аптэньтан. Я был потрясен тем, что ворота, представляющие собой обтянутую колючей проволокой металлическую раму, охранялись одним-единственным возвышающимся над землей бункером – очевидное слабое место в обороне периметра. После того как бункер будет вынесен единственным выстрелом из РПГ, открыть ворота и пройти внутрь сможет даже отделение оставивших на время свое вязание старушек. Я подумал, что вряд ли передние ворота, выходящие на дорогу, ведущую в Кэмп Эванс, находятся в лучшем состоянии.
Пилоты высадили нас на дорогу сразу за задними воротами. Им пришлось сажать лишь по одному борту за раз, из-за того, что поднимаемая ротором пыль ослепляла все и вся метров на сто вокруг. Оказавшись на земле, мы двинулись по ведущей в гору дороге к воротам, пройдя под безразличными взглядами сидящих в бункере бойцов. Надеюсь, с наступлением темноты они станут хоть немного более внимательными!
Сразу за проволокой нас встретил E-7 из штабного взвода роты, сказавший, что послан сюда сообщить, что нас ожидает. Джон Луни, старший в группе, обеспечивающей радиосвязь, спросил сержанта, где его связисты могут установить свои рации. Их отправили к бункеру, находящемуся возле периметра сразу за задними воротами. Мы столпились вокруг оперативного сержанта, принявшегося вкратце излагать нам последние разведданные. За прошедшие 2 недели их огневые группы устраивали засады в пределах тысячи метров от проволоки, 4 из которых оказались успешными. Каждый раз им удавалось убить не более 3 NVA. Мертвые солдаты противника выглядели здоровыми, были хорошо вооружены и легко экипированы. Ни у кого из них не нашли никаких документов, однако была захвачена карта, на которой были обозначены все орудийные позиции, бункеры, и слабые места в заграждениях. Они отметили даже места установки Клейморов. Командир пехотной роты начал испытывать легкое беспокойство. Могу представить, почему. Кто-то собирался вышибить из них дерьмо. Думаю, на его месте я испытывал бы нечто большее, чем просто легкое беспокойство и постарался бы передвинуть отъезд в отпуск на недельку-другую поближе.
Сержант сообщил, что в последние 3 ночи они выставляли в окружающей базу слоновой траве посты прослушивания. В 4 случаях они докладывали о движении в траве вокруг них, но не вступали в контакт. "Джек" продолжали разведывать.
Закончив доведение информации, E-7 спросил, как мы собираемся вести разведку местности за пределами периметра. Командиры групп указали, что, похоже, основное движение было отмечено к западу от базы огневой поддержки. Поскольку противник, вне всякого сомнения, наблюдает за всем, происходящем на "Джеке", мы выйдем с базы после наступления темноты через восточные (передние) ворота. Как только мы окажемся вне периметра, то, описав дугу, повернем на запад и двинемся по группам, построившись уступом. Группа Клоссона будет слева. Группа Зощака пойдет впереди по центру. И, наконец, группа Марси будет обеспечивать правый фланг. Мы будем сохранять это построение, пока не окажемся в 1500 метрах от периметра, где разделимся и отправимся в свои районы разведки.
Наша группа свернет направо и устроит ночную позицию возле маленького ручейка, бегущего к югу от базы. Один из высланных с базы патрулей докладывал об узкой, несущей признаки регулярного использования тропе, идущей вдоль северного берега ручья. Мы устроим минную засаду, установив в траве шесть Клейморов, и поглядим, что из этого выйдет.
Команда Зощака должна будет отправиться на три клика к западу, пока не дойдет до слияния двух маленьких речушек, стекающих с гор. В том месте соединялись 3 главных тропы. Они должны будут устроить НП на одной из ближайших высоток, и вести наблюдение за всеми передвижениями противника как по тропам, так и по рекам.
Команда Марси свернет на северо-запад, устроив НП и подготовив засаду возле свежей, ровной тропы, проходящей к востоку от старой, заброшенной французской крепости примерно в 2 кликах от "Джека".
Оказавшись на месте, наши 3 группы останутся там на 3 суток, а то и больше, пока мы не поймем, что прячет в своем рукаве мистер Чарли.
Когда инструктаж закончился, мы побросали наши рюкзаки и отправились взглянуть вблизи на здоровенные 155-миллиметровки. Большинству из нас чуть ли не впервые удалось добраться до орудий, выручавших нас в столь многих случаях. Мы произвели на артиллеристов не меньшее впечатление, чем их рабочие инструменты на нас. Они сказали, что самым ненавистным в их работе было то, что им никогда не удавалось увидеть результат своих действий. Им нравилось стрелять по нашим запросам, потому что обычно, вызывая огонь, мы видели цель, и, как правило, сообщали по связи о результатах.
Линейные роты часто запрашивали артиллерийскую поддержку по окопавшемуся противнику или его предположительным позициям. К тому времени, когда пехотинцы могли проверить район попадания, Чарли, если они и были там вначале, успевали давным-давно свалить оттуда. Так что они редко сообщали об успешных огневых задачах. Комплименты со стороны "дрочильщиков пушек" еще больше увеличили нашу признательность в их адрес. Мы рассказали им, что если бы не их быстрая реакция и смертоносная точность, большинства из нас тут сегодня просто не было. Мы были достаточно мудры, чтобы никогда не упускать шансы улучшить отношения с артиллеристами и пилотами вертолетов. Взаимное уважение было основным фактором в том, насколько быстрым и полновесным будет их ответ на наши просьбы о помощи.
Примерно за полчаса до сумерек мы вновь разобрались по группам и приступили к заключительной проверке экипировки. Старшие радисты определили кодовые сигналы тональным вызовом, позволяющие вести обмен основными данными между группами на этапе выдвижения в районы разведки. Мы будем выдерживать один и тот же азимут по компасу, чтобы сохранять 30-метровые интервалы между группами, но чтобы выдерживать единый темп, нам нужно быть в контакте друг с другом.
Мы дождались, пока не опустится полная темнота, прежде чем выйти в ворота. Обслуживающая "Джек" пехотная рота отозвала все свои патрули, засады и НП. Никто не хотел риска подстрелить своих, наткнувшись на них там, в темноте. Через ворота мы прошли цепочкой, решив перестроиться, как только достигнем западной стороны базы. Придется подождать, пока мы не окажемся в паре сотен метров от периметра, прежде чем затевать наш хитрый маневр.
Все шло нормально. Мы двигались сквозь шести-восьмифутовую траву, огибая базу. Группа Марси была в голове, затем шла группа Зо, а за ними мы. Для нескольких человек, идущих в голове колонны, проламывающих след для всех нас, движение, должно быть, было тяжелым. Скользя по открытой коже, слоновая трава резала ее как бритва. Хорошо, что у большинства из нас были толстые кожаные перчатки, которые мы использовали для спуска по веревке!
Мы, наконец, добрались до точки, которая, по нашим оценкам, находилась к западу от базы. Зо вскарабкался на плечи членам своей группы и взял обратный азимут на "Джек". Точно, как в аптеке! Он установил азимут в 270 градусов и дал группам сигнал сформировать строй трезубца, в котором нам предстоит двинуться сквозь высокую траву к точке разделения.
Ракер шел в голове нашей группы. Прямо за ним Клоссон в качестве ведомого. Лоутон был старшим радистом, потом Хиллмен и Килберн с PRC-25, настроенным на частоту артиллеристов, и наконец, я сам, в качестве замыкающего. Мне не нравилось тащиться позади, но в слоновой траве это имело свои преимущества. Идущие передо мной оставляли след, который превращал ходьбу в хвосте в удовольствие.
Я мало что мог сделать, чтобы скрыть наши следы. Слоновая трава не желала подниматься после того, как по ней прошло 6 человек. Я попробовал было распрямлять траву позади себя, но вскоре понял, что все мои усилия бесполезны. Можно было лишь надеяться, что жесткие стебли травы к утру выпрямятся сами.
Мы прошли, должно быть, всего 700 или 800 метров, когда Килберн, идущий передо мной, внезапно замер на месте. Я развернулся, чтобы прикрывать наш тыл, и принялся ждать конца того, что счел короткой остановкой. Прошла пара минут, прежде чем я почувствовал на своем плече руку Килберна. Он прошептал в ухо, что Клоссон звал меня вперед. Я приказал ему наблюдать за тылом и проскользнул мимо сквозь траву, чтобы переместиться в голову.
Среди травы было очень темно. Лишь свет, льющийся с полного ярких, сверкающих звезд неба, позволял нам видеть на расстоянии 3 - 4 метров. Когда я добрался до Клоссона, он стоял на коленях рядом с Ракером, который, казалось, пристально вглядывался вперед. Клоссон разглядывал что-то у себя под ногами. Я встал на колено рядом, чтобы он мог шептать мне, не выпрямляясь. Я услышал, как он пробормотал: "Ракер наткнулся на что-то, идущее через траву. Похоже на провод линии связи, идущий от "Джека" в том же направлении, куда мы движемся".
Я наклонился, и увидел это: кабель светло-голубого цвета, который NVA использовали для прокладки своих наземных линий связи. Мне уже приходилось видеть его прежде, в Ашау. Были предприняты определенные попытки замаскировать его, но острый взгляд Ракера обнаружил горизонтальную линию, совершенно неуместно среди моря растущей вертикально травы.
Я спросил Клоссона, дал ли он знать двум другим группам, что мы остановились. Он утвердительно кивнул, а потом спросил мое мнение о том, что нам следует делать. Я ответил, что провод, похоже, идет туда же, куда и мы, и если мы продолжим двигаться в том направлении, то непременно столкнемся с людьми на том конце. Думаю, что в этих обстоятельствах это будет не слишком мудрым поступком. Они услышат нас прежде, чем мы их. Мне никогда не приходилось оказываться в зоне поражения засады, и сейчас тоже не желал бы ничего такого. Черт, да я слишком короток (до дембеля остается малое время) для такого дерьма. Он согласился.
Он попятился к Лоутону, взял у него гарнитуру, и трижды просигналил нажатием на кнопку передачи, давая двум другим группам знать, что сообщение исходит от него. Затем дал еще 4 сигнала – знак собраться у группы, посылающей сообщение. Получив ответ в виде одного и двух сигналов соответственно, Клоссон по цепочке оповестил всех, что 2 другие группы соединяются с нами. Он приказал не стрелять ни в кого, приближающегося сквозь траву с правого фланга.
Чтобы дойти до нас, двум другим группам потребовалось 10 минут. Прежде чем двинуться к нам, Зо дождался, когда к нему присоединится группа Марси. Мы заняли круговую оборону, в то время как трое командиров групп принялись обсуждать варианты. Зо хотел оставить одну группу у провода, а две другие выдвинуть вперед на фланги, и в таком порядке пройти вдоль линии до ее начала. Он решил, что так мы сможем выгнать этих маленьких ублюдков на одну из фланкирующих групп и положить конец их шпионству. Марси же хотел добраться до тех, кто получает информацию, сидя на другом конце провода. Он чувствовал, что там мы сможем добыть гораздо более крупную дичь, чем на том конце, с которого ведется передача. Ему понравился строй обратного клина, предложенный Зо. Он полагал, что это будет наименее рискованно.
Клоссон мудро заметил, что в темноте отправляться ловить связистов на любом из концов провода будет глупо. Шансы на то, что они уйдут из района, невелики. Им придется несладко, попытайся они двигаться сквозь высокую слоновую траву. Они останутся на месте и продолжат передавать разведданные до тех пор, пока ситуация не станет совсем подозрительной. Он предположил, что для нас будет более разумным сместиться в ту или иную сторону, и устроить Night Defensive Position. Утром мы сможем попробовать обойти их сзади и установить заслон на пути отхода. Как только мы окажемся на месте, то вызовем пехоту, которая, выйдя с базы, вспугнет их, заставив выйти прямо на нас. Они не догадаются, где мы находимся, пока не станет слишком поздно.
Остальные командиры групп согласились с его планом. Это было не столь рискованно, как попытка разделаться посреди ночи с подразделением противника неизвестной численности. Они сами придут к нам, и эффект внезапности будет на нашей стороне, а не на их.
Марси рекомендовал двинуться на север и устроиться на ночь в старой французской крепости. Внутри ее стен мы найдем себе какое-нибудь укрытие, откуда сможем наблюдать за всем происходящим на проходящей в нескольких метрах к западу тропе.
Командиры групп решили идти на северо-запад, колонной по одному, пока не доберемся до окрестностей форта. Идти через слоновую траву растянутым строем очень опасно, но иного способа добраться до места, не оставив за собой многочисленных следов в густой растительности, у нас не было. По крайней мере, одиночный след не выдаст нашу численность какому-нибудь солдату противника, наткнувшемуся на него в темноте.
Мы начали движение с группой Марси в голове. Я оставался замыкающим и по мере сил пытался маскировать наши следы. Это было нелегко. 18 тяжело нагруженных рейнджеров, проходя ночью по заросшему густой слоновой травой полю, не могли не оставить на местности долговременных следов. Все, что я мог – сделать так, чтобы след выглядел, как будто ему уже несколько дней. Однако я знал, что при дневном свете мои попытки никого не одурачат.
Я был удивлен, когда группа остановилась посреди травы всего в полутора сотнях метров от точки старта. Вскоре по цепочке пришло сообщение, что головняк обнаружил старый форт. Он был заросшим и заброшенным. Похоже, он стоял оставленным уже много лет. На валах выросли деревья 12 - 15-футовой высоты, а внутренний двор зарос травой по пояс. От старых бункеров и огневых сооружений не осталось ничего кроме густо заросших сорняками углублений в траве.
Группа Марси прокралась внутрь, чтобы проверить старое расположение, в то время как две другие сдвоили ряды, заняв круговую оборону. Чуть позже группа вернулась, положив, что форт пуст. Казалось, никто не пользовался им целую вечность.
Мы вновь поднялись на ноги, и, быстро преодолев последние два десятка метров высокой травы, двинулись под прикрытие стен старой французской позиции. Мы заняли оборону, расположившись треугольником в юго-западном углу старой крепости. С двух сторон защиту от нападения обеспечивали валы шестифутовой высоты. Открытая сторона треугольника была обращена внутрь форта.
Каждый из командиров групп выставил охранение на своей стороне периметра. Мы выставили часового на гребне южной стены, в то время как группа Марси взяла на себя западную стену. Группа Зо перекрывала внутреннюю часть форта. Мы не имели ни малейшего понятия о размерах старой крепости, но можно было предположить, что в ней располагалась, как минимум, рота легионеров. Если их постоянные лагеря строились по тем же принципам, что и наши, это должен быть квадрат со стороной где-то около ста метров.
Было уже 22.30, когда мы принялись устраиваться на ночь. Пока Зо отправлял ситреп сидящим на "Джеке" "X-ray", мы перекусили, съев несколько энергетических батончиков и шоколадок из пайка. Он передал Луни наши планы на следующий день и попросил того сообщить о них капитану Кардоне для окончательного утверждения. Он должен будет договориться об использовании пехотной роты в качестве молота для нашей наковальни.
Через полчаса Луни вновь вышел на связь, передав, чтобы мы повременили с нашими планами до утра. Прежде чем мы проведем нашу операцию, ротный хотел облететь район на малой высоте. Прекрасно! Прямо какая-то вечеринка сюрпризов.
Каждые 20-30 минут по периметру базы "Джек" взлетали осветительные ракеты. Я решил, что наши находки заставили их понервничать. Весьма непросто крепко спать ночью, зная, что по ту сторону проволоки сидят гуки, собирающие информацию о сильных и слабых местах обороны. И работают они явно не на бюро переписи населения. Что-то понеслось по трубам. Это витало в воздухе.

28 марта 1969

На рассвете Зо взял азимут на "Джек", и обнаружил, что толстозадый оранжевый шар солнечного света должен будет вылезти чуть ли не из самого центра базы. Кое-кто из наших заполз на вершину вала поглядеть, можно ли разглядеть низкий холм, на вершине которого расположился "Джек", охраняя юго-западные подступы к Кэмп Эванс. Несмотря на то, что мы находились всего в километре, нам не удалось различить очертания базы на горизонте. У находившихся там дистанция видимости была, по-видимому, столь же ограниченной. Настоящая жара еще не наступила, но влажность и отсутствие ветра обещали, что к середине утра температура станет невыносимо высока.
На этих заросших травой равнинах мы были вне нашей естественной среды обитания. Большинство наших выходов проходило в глубине лежащих к западу от нас гор или вдоль рек Благовоний или Сонгбо. Сень двух или трехъярусных джунглей и густые заросли бамбука по берегам рек обычно защищали нас от ужасной вьетнамской жары. Мы слышали, что на равнинах, лежащих к востоку от наших горных районов разведки, солнце могло стать убийцей. Однако у нас было лишь весьма смутное представление о том, насколько все это будет хреново.
К 10.00 температура перевалила за 100 градусов по Фаренгейту. И никакой тени или ручья с прохладной водой, способных снизить температуру хоть на пару градусов. От ротного не исходило ни единого слова об одобрении нашего плана. Мы засели под кустами и небольшими деревцами, росшими с обратной стороны вала, пытаясь снизить влияние "поражающих факторов" солнечных лучей.
В полдень на связь вышли X-ray, сообщив, что нам следует оставаться на месте, пока "высшие из высших" не решат, что делать. Так вот оно что! Теперь нашими планами занялись в штабе дивизии. Вот дерьмо!
Через несколько минут туда, где под подстежкой от пончо сидел я, подбежал Ракер. Я развесил ее на нескольких низких кустах, пытаясь получить хоть какую-то тень. Он сел на корточки и прошептал, что находился на южном валу крепости, наблюдая в бинокль за находящимся по ту сторону поля слоновой травы перелеском. Кажется, он заметил что-то необычное и хотел знать мое мнение о том, что это такое.
Мне не слишком хотелось вылезать из моего крохотного пятна тени, однако беспощадное солнце потихоньку начало превращать его в печь для пиццы. Я поднялся и последовал за "Мамашей" к просвету между двумя густыми кустами, растущими на вершине вала. Мы залегли и принялись разглядывать виднеющийся за верхушками слоновой травы узкий перелесок, находящийся в паре сотен метров от нас. Он протянулся с востока на запад, разделяя широкое поле пополам.
Он указал на восточный конец перелеска, находящийся к югу от места, где мы лежали, укрывшись в кустах, а потом вручил мне бинокль со словами: "Взгляни правее того высокого дерева на самом конце. Видишь что-нибудь необычное?".
Я поднес бинокль к глазам, регулируя фокус правым указательным пальцем. Наконец, в поле зрения выплыло четкое изображение перелеска. Высокая трава закрывала большую часть деревьев. Я внимательно просмотрел участок в 30 - 40 метров в поисках чего-либо, имеющего искусственное происхождение. И ничего не увидел. Нижние 6 - 8 футов перелеска скрывались за вершинами слоновой травы, так что в любом случае я не мог заметить что-либо, находящееся на уровне земли.
Я переключил внимание на верхушки деревьев. Он заметил наблюдателя или что-то еще там, среди зарослей? Мистеру Чарли не впервой изображать из себя обезьяну, пытаясь заметить американских солдат прежде, чем они подойдут слишком близко. Нет, ничего. Что я ищу? И тут я увидел это! Длинный, прямой стержень – слишком тонкий для древесного ствола. Он был очень маленького диаметра, и, казалось, не имел естественного сужения к концу. Я не мог различить, отходят ли от него ветки, но на таком расстоянии это и не мудрено. Я проследил взглядом, как он проходит сквозь крону самого высокого дерева и резко обрывается, чуть не доходя до его верхних ветвей. Антенна радиостанции? А что это еще может быть? Не было заметно никаких бликов или отблесков. Как, черт возьми, "Мамаше" удалось заметить ее? Я сам же ответил на этот вопрос, когда внезапно понял, что опознал длинную, прямую антенну лишь потому, что среди ветвящихся, угловатых фрагментов древесных крон она выглядела совершенно неуместно. В природе просто не существует объектов, имеющих столь математически точную форму, так превосходно сформированных в процессе создания, и способных пройти тест на нулевое отклонение от горизонтального или вертикального положения. Только человек добился способности проектировать и производить "линию без изломов " и смог сформулировать понятие "кратчайшего расстояния между двумя точками". Это явно должна быть какая-то антенна.
Я вернул Ракеру бинокль, и сказал, чтобы он не спускал с нее глаз, а сам отправился к Клоссону и остальным командирам групп. Мы с Ракером были уверены в том, что видели, но окончательный вердикт должны будут вынести командиры групп – им принимать решение и действовать, исходя из полученной информации.
Я бросился туда, где возле большой покрытой пластиком картой нашей зоны ответственности расселись Клоссон, Марси, Фэдели, и Зо. Призвав на помощь логику и основываясь на условиях местности и наличии укрытий, они пытались представить, где может находиться другой конец линии связи. Я присел рядом с ними на корточки, и произнес, не обращаясь ни к кому конкретно: "Парни, вам стоит подойти и взглянуть на то, что нашел Ракер".
Зо спросил: "Что это?".
Я секунду помедлил с ответом, не желая навязывать им какие-либо идеи. "Вам стоит посмотреть самим. Мы не очень-то уверены, но выглядит оно подозрительно!".
Мы впятером пересекли 15 метров открытого пространства до места, где спиной к нам среди кустов лежал Ракер. Клоссон всунулся рядом с ним. Взяв у Ракера бинокль, и глядя вдоль его руки с вытянутым указательным пальцем, Клоссон внимательно изучил далекий перелесок.
Прошло несколько минут, прежде чем он обернулся и произнес: "По мне так это похоже на радиоантенну".
Зо, Фэдели, и Марси по очереди приняли участие в разглядывании и опознании объекта нашего любопытства. Каждый из рейнджеров был согласен с тем, что это действительно была антенна. И можно смело биться об заклад – там, где имеется антенна, найдется и радиопередатчик. Богатая жила! Мы только что обнаружили, где заканчивается проводная линия связи.
Командиры групп заторопились к своим рациям, чтобы передать известие о нашей находке X-ray. У нас было несколько вариантов. Мы можем вызвать авиацию или артиллерию, и просто вынести все это место. Мы можем осуществить изначально задуманную операцию "молот и наковальня". В конце концов, мы можем взять, и сделать все сами. Теперь, когда мы знаем, где находится передатчик, мы с наступлением темноты сможем выдвинуться сквозь траву, занять позиции, и напасть на них на рассвете следующего дня, прежде чем они поймут, что случилось.
Мы решили, что при выборе третьего варианта мы сможем взять одного - двух пленных и будем иметь лучший шанс на уничтожение радиостанции и всей группы радистов. Постараться выйти на позицию, оставшись необнаруженными, будет очень тяжело, но на то, чтобы добиться этого, у нас будет целая ночь. В предутренние часы их группа связи, скорее всего, будет спать, и они даже не смогут предположить, что американские солдаты подкрадутся к ним в темноте. Шумные американские пехотинцы никогда не двигались по ночам. Однако, на рейнджеров это не распространяется. Ночь принадлежит нам.
Мы решили выдвинуться колонной по одному где-то после 23.00, так что у нас будет целых 5 часов, чтобы выйти на позицию. Мы подберемся так близко, как только сможем, используя в качестве ориентира высокое дерево. Добравшись до точки, находящейся метрах в двадцати от крайних деревьев, мы начнем разворачиваться в линию, центром которой будет пойнтмен, пока все восемнадцать рейнджеров не окажутся стоящими в ряд перед перелеском. Мы ударим по сигналу, с первыми лучами света.
В 23.15 мы выдвинулись, как планировалось. Шварц шел в голове, а Зо ведомым, сразу за ним. Перед самым закатом Зо определил азимут на высокое дерево, и теперь направлял Шварца на 190 градусов. Радист Зо считал шаги, отслеживая пройденное нами расстояние.
Мы находились в траве, должно быть, около 45 минут, и вероятно покрыли половину из 200 метров, отделяющих нас от перелеска, когда радио Лоутона разразилось сумасшедшим шипением. Кто-то бешено давил тангенту, пытаясь просигналить об опасности. Все замерли на месте. Никто не шевелил ни единым мускулом. Где-то в колонне что-то было не так, но никто из нас не знал, где.
Прошло 10 минут, прежде чем я увидел, как Лоутон продвинулся вперед, и передал гарнитуру Клоссону. В слабом свете звезд я едва мог различить, как он, кивая головой, говорит с кем-то. Наконец он повернулся к Лоутону и что-то очень тихо прошептал ему в ухо. Закончив, он посмотрел на находящуюся позади его радиста остальную часть группы, и прижал палец к губам. Затем он показал знак "идущие люди", и указал на голову колонны. У группы Зо было движение с фронта!
Через несколько минут Клоссон вновь повернулся и зашептал своему радисту, который, в свою очередь, передал его слова человеку позади него. Когда сообщение, наконец, добралось до меня, я внимательно вслушался в слова Килберна, говорящего: "Множество гуков только что прошло мимо Шварца и Зо. Больше 50. Направляются к "Джеку". Группа Зо возвращается к нам. Группа Марси на подходе. Занимаем круговую оборону на нашей позиции".
Господи Иисусе! Саперы выдвигаются, чтобы ударить по "Джеку", и мы, блин, едва не наткнулись на них. Внезапно позади меня появился Фил Майерс, пойнтмен Марси, и сказал, что их замыкающий сообщил о движении позади нас. Похоже, это еще одна группа саперов. Сукины дети, что если они пересекут тропу, которую мы только что проделали? Они могут пройти по ней прямо нам в задницу.
К этому времени к нам с двух сторон подошли 2 другие группы и поспешно заняли периметр. Зо приказал всем замереть, пока мы вслушивались, пытаясь распознать какие-либо признаки движения противника вокруг нас.
В течение следующих 10 минут все было тихо. От замерших в высокой траве рейнджеров не исходило ни звука. Тогда Зо расположился в середине, разместив нас всех на оборонительных позициях лицами наружу. Похоже, только он был в курсе общего положения дел. Слева от меня был Ракер, а справа – Килберн. По другую сторону от нашего младшего радиста мне был едва виден Майерс. Позади меня послышался шум. Обернувшись, я увидел Зо и Марси, занявших вместе со старшим радистом Зо и младшим радистом Марси командную позицию в центре нашего периметра. Они медленно пригибали слоновую траву к земле. Я решил, что они пытаются расчистить внутреннюю часть периметра, чтобы иметь возможность наблюдать за находящимися на оборонительных позициях рейнджерами. У нас была хорошая маскировка, но никакого укрытия. Я понятия не имел, как далеко сможет пролететь пуля сквозь слоновую траву, не теряя своей убойной силы.
От одного другому по периметру передали: "Никакой стрельбы, только гранаты". Я быстро отцепил 4 осколочных и положил их возле коленей. Место было совсем неподходящим для перестрелки! Они окажутся у нас на горбу прежде, чем мы успеем их засечь. Уж лучше использовать гранату в качестве камня, зажав ее в кулаке и колотя ублюдков по головам.
Ракер прошептал: "Каждому второму, начиная с тебя, выдвинуться метров на 5 и установить по Клеймору. Слегка под углом, чтобы отвести от нас ударную волну". Я быстро снял рюкзак, вытащив мину, находившуюся сразу под клапаном. Я положил замыкатель рядом с гранатами и, передав сообщение Килберну, принялся отматывать 5 метров провода, а затем заскользил прочь от периметра, чтобы установить мину. Когда я достиг точки, в которой свободно провисавший провод начал натягиваться, я привстал на колени, держа Клеймор перед собой. Я разложил ножки мины и воткнул их в землю у своих ног. Болтающийся на конце провода детонатор я вставил в одно из гнезд, расположенных на верхней плоскости мины, возле прицельной прорези. Закончив, я туго закрутил крышку гнезда, зафиксировав в нем детонатор, и обернулся через плечо, чтобы выровнять Клеймор в соответствии с направлением провода. Я убедился, что он находится под углом в 45 градусов относительно периметра. На расстоянии 5 метров идущая обратно взрывная волна может оказаться смертельно опасной.
Я сделал кувырок назад и пополз обратно вдоль провода, используя его как путеводную нить, ведущую к моему месту на периметре. Майерс как раз возвращался, установив свой Клеймор. Я присоединил обратный конец провода к лежащему у меня в ногах замыкателю и, прежде чем положить его на место, удостоверился, что предохранитель включен.
Я услышал, как Зо позади меня предупреждает "эксреев", что к их местонахождению движется, по меньшей мере, 2 группы противника численностью по 50, а то и более человек. Он посоветовал им готовиться к немедленному нападению. Затем он вызвал офицера управления огнем с базы "Джек", сообщив ему наше местонахождение и координаты для четырех предварительно намеченных артиллерийских ударов, каждый в 150 метрах от нашего периметра. Если ночью мы окажемся под ударом, нам понадобится поддержка артиллерии: быстрая и очень-очень близкая.
Голос на том конце ответил, что мы находимся слишком близко, чтобы он мог поддержать нас своими "дудками". Он посоветовал связаться с базой "Раккассан" и запросить поддержку у них. Эй, чувак, а ничего, что "Раккассан" черт-те где в горах, в 12 кликах от нас?
Я поглядел на часы. Было 00.20 и до рассвета оставалось еще 6 часов. А за шесть часов хрен знает что может случиться.
Потянулось ожидание. В 01.00 Зо отправил негативный ситреп, что ничего не происходит. В ответ X-ray прошептали, что с их стороны тоже все тихо.
В 02.00 Зо радировал еще один негативный ситреп. Что-то близилось. Мы все чувствовали это. Вокруг было чересчур тихо. Выйдя на связь, Луни сообщил, что на базе за проволокой перестали стрекотать сверчки. 155-тки приготовились обстрелять ближайшие складки местности снарядами с готовыми поражающими элементами. База была приведена в готовность номер один. Когда начнется нападение, они будут наготове.

Атака на базу "Джек" началась в 02.20. Сражение началось с оглушительного грохота Клейморов. Спустя какую-то секунду в дело вступили М-16 и М-60. Мы пытались расслышать более низкие "бам-бам-бам" AK-47 и размеренный стук очередей РПД. В течение первых 60 секунд казалось, что в бою участвует лишь одна сторона – Кричащие Орлы. Вскоре послышались раскатистые разрывы минометных мин. Было сложно сказать, чьи они были, но кто бы то ни был, он вел огонь в бешеном темпе.
"Бабах… бабах!.." Снова Клейморы. А, может быть, подрывные заряды?! Мне вспомнились плохо охраняемые задние ворота "Джека". Несомненно, северовьетнамцы пробьются сквозь них в самом начале боя. Наши X-ray расположились в бункере рядом с оборонительной позицией, прикрывающей те тыловые ворота.
Спустя 15 минут сражение все еще бушевало. Из Кэмп Эванс прибыли 2 "Кобры", начавшие по очереди совершать заходы, поливая из миниганов местность вдоль западной стороны осажденной базы. Мы слышали протяжный рыгающий звук их скорострельного оружия, чьи красные трассеры пережевывали атакующих солдат NVA. Тысячи ярко-красных трассеров рикошетили, фонтанами улетая в ночь. О господи, вот это перестрелка! Похоже, "Джеку" на самом деле задали жару.
Внезапно слоновая трава наполнилась звуками: звуками, которые мы сначала не могли опознать. Это было очень похоже на шелест одежных щеток. Когда мы услышали его впервые, он казался далеким, но постоянно нарастал, пока не охватил нас с боков, а потом и со всех сторон. Боже, это был звук слоновой травы, трущейся об одежду быстро движущихся людей. Множества быстро движущихся людей.
Должно быть, это и был главный удар. Первое нападение на базу "Джек" было отвлекающим маневром. А настоящее начиналось только сейчас – и шло прямо через нас. Казалось, мимо нас проходят сотни человек. Они спешили оказаться там, куда стремились. Время от времени они останавливались, и звуки стремительного движения северовьетнамских солдат сменялись мертвой тишиной. Через несколько секунд они определялись с направлением, и все начиналось вновь.
Так продолжалось на протяжении получаса. Не знаю, сколько человек прошло мимо нас, но если бы на "Джеке" узнали точное число, они там, пожалуй, пришли бы в ужас.
Примерно через полчаса после начала движение начало затихать. Зо уже доложил X-ray о последних изменениях в обстановке. Каким-то образом им удалось пережить первое нападение, но они были вынуждены принять бой внутри периметра, когда множество саперов преодолело заграждения и прорвалось сквозь линию бункеров. Новая информация о намечающемся главном ударе явно заставила их вздрогнуть.
Они вышли на связь через несколько минут и сообщили, что командир базы вызвал ганшип "Спуки". Прибытие C-47 с его "Гатлингами" ожидалось с минуты на минуту. До этого я ни разу не присутствовал при работе этих тихоходных крылатых "орудийных платформ", но мне рассказывали, что при обороне стационарных объектов это настоящая машина опустошения. Этой ночью ему предстоит неплохая работенка! Между нами и базой "Джек" чертова прорва враждебно настроенной публики.
И тут мы услышали, что началась настоящая атака. Она началось с трещащего звука, похожего на плотный огонь крупнокалиберного автоматического оружия. Сначала никто из нас не понял, что это такое. Я услышал, как Зо пробормотал: "Ебать, да это РПГ!".
Я обернулся, уставившись на него. Мужик, ты чего?! Никто не сможет собрать столько РПГ в одном месте. Реактивные гранатометы обычно используют для поддержки атакующей пехоты, выбивая укрепления и пулеметные гнезда. Если звуки, которые мы слышали, издавали РПГ, то, должно быть, ими были вооружены все силы атакующих.
Я видел, что может натворить единственный РПГ. База хватала их сотнями. Бедные ублюдки на "Джеке" – они оказались в аду.
И снова вокруг нас началось движение противника – на сей раз еще больше и еще ближе. "Джеку" ни за что не выдержать нападения такого количества северовьетнамцев. Очевидно, они были полны решимости стереть базу с лица земли. Единственным спасением для "Джека" был "Спуки".
Внезапно на северной стороне нашего периметра взорвался Клеймор. Группа Марси! Кто-то из группы Марси вступил в бой. Теперь мы тоже в деле!
Флажки предохранителей перещелкнулись на автоматический огонь, когда каждый из рейнджеров приготовился подороже продать свою жизнь. Северовьетнамцам придется дорого заплатить, чтобы прикончить нас.
Тишину прорезал резкий шепот Зо: "Никакой стрелковки... никакой стрелковки! Только гранаты и Клейморы. И прежде чем взрывать, убедитесь, что знаете, где они".
Держа CAR-15 правой рукой, я наклонился, чтобы взять в левую замыкатель Клеймора. Сначала я рвану его, а потом воспользуюсь гранатами.
Прошло 10 минут. Ничто не происходило! Через несколько минут после того, как сработал Клеймор, движение вокруг нас усилилось. Но потом оно, вроде бы, быстро переместилось прочь от нас, в направлении базы. Каково черта нужно этим ублюдкам? Неужто мы недостаточно крупная дичь для них? Может быть, когда наш Клеймор взорвался, они не были уверены, на что наткнулись. Возможно, они списали это на обычную мину. Но, скорее всего, у них был приказ любой ценой уничтожить "Джек". За нами они вернутся позже.
В тот самый момент, когда мы решили, что нам предоставили отсрочку, мы услышали их снова. На сей раз, они были с двух сторон – с севера и с востока. Они двигались быстро, явно торопясь куда-то добраться.
Я положил замыкатель Клеймора и взял гранату. Клеймор стоит приберечь на тот случай, когда они атакуют наши позиции. Пока они лишь пытаются определить наше местонахождение, гранаты сработают гораздо лучше.
Мы слышали, как они движутся и коротко, приглушенно переговариваются в траве. Две гранаты рванули в 20 метрах передо мной. Я не знал точно, кто их бросил, но предполагал, что это были Майерс и Гаррисон из группы Марси. Движение было ближе всего к их позиции. Остальные рейнджеры принялись швырять гранаты в окружающую траву.
Я вытянул чеку из гранаты, которую держал в руке, и дал рычагу отскочить. Сосчитав: "Одна тысяча один... одна тысяча два...", я метнул ее прямо перед собой метров на 15.
После взрыва я быстро схватил еще одну гранату и по высокой дуге забросил ее чуть дальше места, где приземлилась первая.
Когда наши гранаты начали рваться в высокой траве, повсюду полетели осколки. Рейнджеры пытались спутать представление противника о нашем местоположении и воспрепятствовать попыткам организованной атаки на наш периметр. Было необходимо вывести их из равновесия, пока мы не подойдет какая-нибудь помощь.
Нападение на базу огневой поддержки "Джек" все еще продолжалось. Плотный огонь быстро нарастал, достигнув пугающего крещендо, а потом внезапно начал утихать, снизилась до отдельных отрывочных выстрелов, но полностью так и не стих. Затем вновь полетели ракеты РПГ, встреченные очередным шквалом огня стрелкового оружия американцев.
Кобры израсходовали боеприпасы и вернулись в Эванс на перезарядку. В их отсутствие северовьетнамцы начали массированную атаку на северную и западную стороны периметра "Джека". Мы услышали гулкие выстрелы 155-миллиметровок, выпустивших свои заряды в упор по рядам атакующих NVA.
Через несколько минут Клоссон прошептал, что рой снарядов, выпущенных "большими пушками" переломил хребет атаке северовьетнамцев. Они отступали от периметра базы. Луни передал, что пехотинцы добивают пробравшихся за проволоку саперов. Только что прибывший "Спуки" принялся нарезать круги в вышине на случай, если противник решит попытаться атаковать еще раз. Он передал, чтобы мы готовились к нападению на наши позиции, и предупредил, что у NVA все еще достаточно людей. Они не смогли взять базу, и наверняка захотят выместить злость на любом, кто будет иметь несчастье оказаться у них на пути. Если они будут отступать на запад, к горам, с которых они пришли, как раз на их пути окажемся мы.
Вскоре мы услышали, как приближаются оставшиеся в живых NVA. Они не пытались скрыть свое передвижение. Они приближались быстро и, похоже, были повсюду в траве. Был лишь вопрос времени, когда один из них или несколько наткнутся на нас.
Зо взял трубку и вызвал кружащийся "Спуки". Вне всякого сомнения, нападение на "Джек" завершилось, и теперь в крайне рискованном положении оказались мы. Если отходящие северовьетнамцы навалятся на нас всеми силами, они сметут нас в считанные минуты.
Пилот "Спуки" вышел на нашу частоту и запросил направление на наш периметр относительно базы "Джек". Зо сообщил ему, что мы находимся примерно в 1000 метров по азимуту 265 градусов. Потом командир группы повернулся к нам и громко прошептал: "У кого есть строб?".
Фонари-стробоскопы были у Ракера, меня и еще троих рейнджеров. В ярком свете снижающейся на парашюте осветительной ракеты я увидел, как Зо дал Ракеру сигнал занять позицию в центре периметра и по его команде включить свой строб.
Секунду спустя C-47 с выключенными огнями был уже над нами, закладывая крутой вираж высоко вверху. Зо отнял гарнитуру от уха и сказал: "Мамаша, врубай строб, немедленно!".
В то же мгновение строб Ракера замигал с сумасшедшей скоростью. Я имел глупость посмотреть прямо на него, мгновенно лишившись ночного зрения. Я отвернулся и прищурился, пытаясь свести к минимуму количество попадающего в глаза света. Свет строба будет маяком, отмечая нашу позицию кружащему вверху "Спуки". К сожалению, он вдобавок выдаст нашу позицию всем солдатам NVA на полмили от нашего периметра.
Я услышал в вышине звук, как будто кто-то раздирал надвое большой кусок брезента. Это, должно быть, был чертовски большой брезент, потому что звук все никак не заканчивался. Я взглянул вверх и увидел струю красных трассеров, змеясь спускающуюся к нашему периметру. Эй, да она идет прямо на нас! Кто-то рехнулся и навел миниганы прямо на наш строб. Я бросился на землю, инстинктивно дрожа в ожидании, что сейчас нас разорвет на части. Звук пуль, бьющих в землю в 25 метрах от нашего периметра, заставил меня свернуться клубком, чтобы представлять собой как можно меньшую цель.
Наконец я понял, что "Спуки" стреляет не по нам. Смертоносные миниганы выстроили вокруг нашего периметра свинцовую стену, прошивая землю по периметру круга диаметром 25 метров. Я был поражен точностью работы двухмоторного ганшипа, кружащего в полутора тысячах футов над нами. Мне и раньше приходилось наблюдать, как работают "Спуки", но это всегда было очень далеко. А вот сидеть в яблочке мишени в то время, как все вокруг разносят в клочья – это впечатление, которое поблекнет нескоро. Вне всякого сомнения, пока наш друг будет оставаться наверху, ни один солдат противника не подойдет к нашему периметру ближе, чем на 25 метров.
Мы стянули периметр и вжались в землю, в то время как ганшип продолжал свою смертельную разминку. Только Ракер выставился, стоя на коленях в центре периметра, и держа над головой строб. Я задумался, есть ли шанс, что ганшип случайно отклонится в ту или иную сторону, и изрешетит нашу позицию очередями миниганов. Я не верил, что кто-либо может работать так точно в течение столь длительного времени, особенно ночью. Я был неправ!
Позади меня раздался взрыв. Для Клеймора или осколочной гранаты он был слишком глухим. Я услышал, как кто-то прошептал, что Марвел Маккэнн ранен китайской гранатой. Осколок чиркнул индейца из Калифорнии по задней части шеи. Не настолько серьезно, чтобы требовать медэвак, но хорошее предупреждение о том, что наша позиция теперь известна противнику.
"Спуки" оставался над нами до 03.45, после чего сообщил, что у него заканчиваются горючее и боеприпасы, и ему придется вернуться в Дананг. Замена прибудет к нам примерно через 10 минут, но до тех пор мы останемся сами по себе. Перед тем, как закончить, он передал нам позывной следующего "Спуки" и пожелал удачи.
Едва C-47 сошел с круга и направился на юг, над нами появилась "Кобра", с которой попросили снова включить наш строб. Они собирались попробовать сделать несколько проходов вокруг нашего периметра, чтобы оттеснить противника от нас до прибытия следующего "Спуки". Ракеты с ревом устремились вниз и взорвались в высокой траве перед нашими позициями. Одна из них ударила достаточно близко, чтобы забросать нас грязью и мусором. Марси заорал, что Фэдели ранен. Зо схватил радио и закричал в гарнитуру: "Отбой! Отбой! Вы бьете по нам!".
Кобра взмыла в ночь и широким разворотом ушла на север, выходя из атаки. Пилот убитым голосом радировал, что не будет выполнять повторных заходов.
Ракер выключил строб и швырнул его в траву рядом со мной. Он прошептал мне в лицо: "Мужик, кажись все хреново, а?".
Я согласно кивнул, не зная, видит ли он меня.
Лоутон сообщил, что Фэдели ранен в голову, но это лишь ссадина. Он был в сознании и готов действовать дальше. Пока что нам очень везло!
Через несколько минут к нам прибыл второй "Спуки". Зо подполз к нам и сказал, чтобы Ракер снова включал строб. Я знал, что у "Мамаши", должна быть, уже отваливается рука. Он почти 2 часа простоял на коленях со световым маяком над головой. Я предложил ему поменяться со мной. Он кивком выразил свою признательность и подполз туда, где я сидел, скорчившись в траве. Я вручил ему замыкатель своего Клеймора и указал направление, в котором он развернут. Он предложил мне свой стробоскоп, но я достал мой, показывая, что не только он проявил достаточную предусмотрительность, взяв его с собой. Мы проползли друг мимо друга, обменявшись позициями в темноте.
Таща за собой рюкзак, я двинулся в центр нашего небольшого периметра. Кто-то перемесил всю траву позади наших позиций. Зо сидел рядом с со своим радистом, общаясь одновременно со "Спуки" и находящимися на базе огневой поддержки X-ray.
Я положил рюкзак в траву рамой вниз, воспользовавшись им в качестве импровизированного сиденья, а потом, подняв строб высоко над головой, включил его. Яркий сигнальный огонь запульсировал в моей руке.
Я едва не выронил строб, когда второй "Спуки", прицелившись в наш периметр, разразился лавиной красной смерти. Пули били в землю сразу за периметром и рикошетом выплескивались обратно в небеса, подобно потоку лавы, нахлынувшей на утес. Я не мог сдержать бессознательную дрожь, глядя, как трассирующие пули скачут повсюду. Я надеялся, что эти стрелки будут столь же хороши как те, что были в первом "Спуки".
До рассвета оставалось полтора часа. Если нам удастся протянуть до тех пор, гуки уйдут. После восхода солнца на открытой местности у них не будет шансов. С первыми лучами солнца здесь будет целый рой "Кобр", и, как нам передали, утром к нам на вертолетах перебросят пехотную роту.
Где-то после 05.00 мою руку начало сводить судорогой. Уже больше часа я держал строб над головой, и казалось, что он стал весить, по меньшей мере, фунтов пятьдесят. Скоро рассвет. Я должен продержаться.
За прошедшие полчаса звуки движения стихли, и рейнджеры прекратили кидать в траву гранаты. Что затевают гуки? Они еще тут, готовые напасть в тот момент, когда мы ослабим наше охранение, или торопятся обратно в горы, чтобы не оказаться застигнутыми врасплох на открытой местности, когда над базой "Джек" взойдет солнце?

29 марта 1969

Небо на востоке начало светлеть. Моя рука совершенно онемела. Я сполз в сторону от своего рюкзака, пытаясь использовать его в качестве упора для локтя. Лишь таким способом мне удавалось держать строб вертикально. Зо подполз рядом ко мне и сказал, что его можно выключать. У второго "Спуки" заканчивалось горючее, и он только что отправился обратно на базу. Приглядеть за нами до подхода подразделения быстрого реагирования вылетели 4 "Кобры".
Моя рука рухнула на клапан рюкзака. Я ничего не мог поделать. Пожалуй, мне не удалось бы бы и честь отдать – даже возникни прямо передо мной сам генерал Уэстморленд. На самом деле я даже сомневался, что смогу протянуть руку для пожатия.
Мы пережили окружение крупными силами NVA во время их нападения на базу огневой поддержки "Джек", и отделались всего лишь двумя ранеными. Раны обоих были легкими. Мы вновь оказались невероятно удачливы. Я почти поверил в слухи о том, что Иисус Христос был рейнджером, прежде чем решил стать Спасителем человечества. Я затолкал строб вглубь набедренного кармана и рухнул, откинувшись на рюкзак. Все! Ничего больше! Мне нужен перерыв, прежде чем от меня вновь будет какой-нибудь толк.
Солнце теперь выглядело как висящий на востоке огромный оранжевый шар. У его основания виднелась база "Джек", все еще дымящаяся после ночного боя. Я задумался, насколько сильный удар по ним нанесли. Им удалось остановить пехоту у проволоки, но несколько саперов проникли через периметр прежде, чем началась основная атака. Они прошли через заграждения даже притом, что база была поднята по тревоге, и пехотинцы были готовы встретить их. Боже, а что бы случилось, не окажись нас в окрестностях?
Луни сообщил, что линейную роту выдернули из поля, и перебросят к нам около 08.00. До их прибытия мы должны будем оставаться на месте. Он сказал, что командир базы хочет лично поблагодарить нас за своевременное предупреждение. Он полагал, что без этого они вряд ли смогли бы отбить нападение северовьетнамцев. Я почувствовал гордость, когда Зо, встал в середине периметра и передал нам слова капитана. Мы проделали хорошую работу. Сегодня пехотинцы и красноногие на "Джеке" были обязаны нам жизнями.
Командиры групп распорядились, чтобы каждый второй поел, в то время как остальные несут охранение. Находясь в возбуждении, я не осознавал, насколько оголодал и устал. Мой желудок был похож на многоквартирный дом, населенный взбудораженными пиявками, а в рот словно плеснули квасцов. Я сделал долгий, глубокий глоток из одной из моих фляг. Влившаяся в глотку теплая, несвежая вода была восхитительна. Я бросил флягу Ракеру, который сморщился, попытавшись поймать ее. Совсем забыл. Его руки, должно быть, болят так же, как и мои. Он кивнул в знак благодарности и сделал большой глоток, который пролился на грудь его рубахи, когда на другой стороне периметра зазвучали выстрелы.
"Гук – там, у перелеска!" - крикнул Марвел Маккэнн.
Он привстал, чтобы потянуться, и потирал повязку на шее, когда увидел солдата NVA, стоящего в высокой, по грудь, траве в 50 метрах к югу. Гук был возле самого конца перелеска, где прежним утром Ракер обнаружил антенну. Марвел не было уверен, удалось ли ему убить гука, но он свалился в траву, как будто в него попали. Он хотел взять пару рейнджеров, чтобы проверить местность, но Марси приказал ему дождаться подразделения быстрого реагирования. Если гук мертв, он никуда не денется. А если нет, лучше оставить его на некоторое время истекать кровью. Это все равно, что добирать подраненного оленя. Если начать преследование слишком рано, он просто убежит. Не стоит подталкивать его к этому. Будет лучше, если дать ему остаться на месте, ослабеть и погибнуть от кровопотери. Кроме того, если броситься туда слишком рано, он может подстрелить кого-нибудь. И ради чего – для личного счета? Мы дождемся подразделения быстрого реагирования.
Было уже 10.30, когда линейная рота высадилась в слоновую траву. Температура перевалила за сотню градусов и мы насквозь промокли от пота. Мы не привыкли к стоявшей на равнинах высокой температуре. Не было никакой тени, и солнце заставило нас платить за каждую проведенную на открытой местности минуту. Я скучал по горам. Там тоже могло быть жарко, но не сравнить со сковородой, на которой мы оказались.
Когда пехота оказалась на земле, им понадобилось еще полчаса чтобы развернуться в цепь и выдвинуться на соединение с нами. Их Шестой передавал, что в траве перед собой они обнаружили многочисленные кровавые следы.
Наконец, их головняк наткнулся на наш правый фланг – мы поднялись, стоя в слоновой траве в полный рост. Объединившись с ними, мы медленно двинулись сквозь густую растительность, высматривая трупы солдат противника, которые, как мы знали, должны были быть там.
Нам понадобилось более полутора часов, чтобы пройти 200 метров. Все натыкались на следы крови и находили брошенное северовьетнамцами снаряжение. Но никто не обнаружил ни одного тела.
Все это время над нами кружила пара сликов. Большие шишки! Долбанные тыловики, кабинетные чиновники, занятые подсчетом потерь противника. Жопошники! Мы за них убиваем, а они лишь хотят развесить их головы у себя над каминами. Засунуть бы их в окопы, или сюда, к нам, и дать прогуляться по этой чертовой духоте через эту проклятую траву. Если они не вытащат нас немедленно из этой поджаривающей наши жопы духовки, то им придется разыскивать наши трупы.
Мы продолжали двигаться в сторону перелеска. Теперь это казалось пустой тратой времени. Гуки наверняка уже ушли. Атака северовьетнамцев на базу "Джек" началась по сигналу их связистов. Теперь она закончилась. Они не будут дожидаться там, чтобы зафиксировать результат.
Солнце поднялось еще выше в небо, безжалостно паля прямо на нас. Нигде не было ни единого укрытия. Лишь проклятые иссушающие, безбожно горячие лучи, сконцентрировавшиеся на рейнджерах и парашютистах, двигающихся сквозь слоновую траву. Группа Клоссона была на правом фланге сотни с лишним американских солдат, пробирающихся к перелеску. Я был на самом краю. Я оглянулся на Ракера и Лоутона. Оба были свекольно-красными и тяжело пыхтели. Солнце подбиралось и ко мне, я весь взмок. Возможно, в перелеске станет чуть прохладнее. В конце концов, там были деревья и ручей. Да, вода и тень. Там явно будет получше.
Еще 50 метров. Лоутон выглядел хреново – тепловой удар. Я уже видал такое. Я свистнул, чтобы привлечь внимание Клоссона. Он не ответил. Наш командир группы продолжал тупо переть вперед, сосредоточившись на том, чтобы добраться до перелеска. Впрочем, как и все мы.
Он был всего в 25 метрах. Мы сможем остыть, когда доберемся туда. Всего лишь еще несколько шагов. Лоутон шатался, его голова раскачивалась из стороны в сторону. Я попросил Ракера приглядеть за ним, и двинулся в его направлении. Он мог и не добраться до деревьев. Ебаная жара!
Потом мы оказались там. Лоутон превратился в груду дерьма возле кустов у самого подножия деревьев. Я двинулся к нему, намереваясь помочь, но обнаружил, что с моими ногами что-то не так. Они, казалось, стали весть по сотне фунтов каждая. Я не мог сфокусировать взгляд. Деревья выглядели неправильно... колебались...
Не знаю, как долго я пробыл в отключке. Когда я очнулся, надо мной на коленях стояли Зо и Марси, прижимая к моему лицу мокрое, вонючее полотенце. Я ощущал себя липким, но кожа казалась почти сухой. Еще двое рейнджеров занимались Лоутоном – нет, это был Клоссон. Проклятье, он тоже отрубился. Лоутон лежал сбоку от Клоссона. Фэдели и Гаррисон пытались привести его в чувство. Молодой рейнджер выглядел плохо, его лицо покраснело и опухло.
Я попытался сесть – безрезультатно. Тело не реагировало на команды, отправляемые ему мозгом. Зо сказал: "Лежи, черт тебя возьми. Медэвак на подлете. Вы, парни, отправляетесь в госпиталь".
Они вылили на нас драгоценную воду из своих фляг, пытаясь сбить взлетевшую вверх температуру наших тел. Тепловой удар подкрался, застигнув нас прежде, чем мы поняли, что происходит.
Я сказал себе, что мне нужно лишь немного отдохнуть, может быть, немного вздремнуть. И тогда я снова смогу двигаться.
Я проснулся от шума вертолетов. Два из них приземлились в достигавшую плеч слоновую траву, поток воздуха от роторов прижимал траву к земле. Моему ошеломленному сознанию они представлялись двумя сидящими в гнезде огромными стрекозами. Я видел нарисованные на их носах большие красные кресты. Что-то не так? Кто-то ранен? И тут меня подхватили и потащили к одному из ожидающих вертолетов.
"Что за дерьмо происходит?" - прохрипел я тем, кто мог меня услышать. - "Отпустите меня".
Я оглянулся и увидел над собой лицо Зо. Он, похоже, улыбался, но почему-то его лицо или улыбка были вверх тормашками.
Протащив по полу, меня засунули в кабину. Борттехник быстро пристроил меня возле задней стенки. Я видел, как Лоутона и Клоссона грузят в другой вертолет.
Потом Зо отвернулся от меня и крикнул: "Мамаша, тащи свою задницу на борт. Ты тоже выглядишь как дерьмо".
Вертолет взлетел, разворачиваясь, набирая высоту и уходя от посадочной площадки. В моем поле зрения промелькнули американские солдаты, рассыпавшиеся в высокой траве, а потом я видел лишь небо за открытой дверью медэвака. Ракер лежал рядом со мной. Зо был прав! Он действительно дерьмово выглядел.
Я расслабился, позволив прохладному ветру, проходящему сквозь открытую кабину, овевать меня. Но, похоже, он был не в состоянии охладить меня. Казалось, я весь горю. Немного тени, может быть, чутка холодной воды, и я вновь приду в норму.
Медэвак приземлился на покрытую металлическими листами площадку с нарисованным на ней большим красным крестом в белом круге. Вроде бы, мы летели не очень долго. Должно быть, это Кэмп Эванс.
Группа парней в штанах от повседневки и оливковых футболках вытащила нас из Хьюи уложила на носилки. Пехота, аккуратнее, чтоб вас в задницу! Не вьетнамцев таскаете!
Мы оказались в помещении. Прохлада! Все так чисто и прохладно. Похоже, они очень спешат. Швырнули меня на кровать. Чуваки, я же грязный. Дайте хоть помыться сначала!.. Ну и насрать на вас на всех. Не мне все это мыть. О господи! Они там что, льдом меня посыпают? Плесните мне сюда "Джим Бим"! Не переводить же зазря все это дерьмо! Мужики, я сейчас жопу отморожу. Ох хорошо, как будто меня всего щекочут.
Появился санитар с парой больших, покрытых изморозью бутылок ледяной Кока-Колы с торчащими из горлышка белыми соломинками.
"А теперь", - сказал он: "Выпей их. Нужно принять внутрь как можно больше холодной жидкости. Как только выпьешь эти, я принесу еще".
Невероятно, блядь! Ледяная Кола! 10 минут назад я был в буше, пуская пар из жопы и пытаясь загнать кучку северовьетнамцев. А сейчас лежу, засыпанный льдом до подбородка, и потягиваю соду. Вот так и воюем!..
Высосав четвертую Колу, я вновь начал ощущать себя прежним. Все вокруг, похоже, вновь начало обретать смысл. Я почувствовал лед, или что там от него осталось. Это дерьмо было действительно холодным. Я попробовал было выбраться из койки, но обнаружил, что слишком слаб для этого – как будто кто-то только что отнял меня у отделения морпехов, всерьез настроенных против армейских рейнджеров.
Я смог сфокусировать зрение, и увидел Лоутона, Клоссона, и Ракера, лежавших через проход от меня, тоже засыпанных льдом и потягивающих Колу через соломинку. Они подняли свои бутылки, приветствуя меня. К их лицам приклеились дурацкие ухмылки. Впрочем, моя улыбка под всей этой грязью, бородой и полустертой маскировочной краской, должно быть, выглядела для них столь же кретинской.
В ногах моей кровати появился санитар с какими-то бумажками в левой руке, и спросил, как меня зовут.
Я ответил: "Черт, а я не знаю. Но не волнуйтесь, моя страховка все покроет – ну, может быть, кроме Колы".
Ракер заржал: "Эй, я плачу за Колу. Клоссон, на тебе лед. А с новичка Рики чаевые".
Все так и покатились. Ну, то есть, все, кроме санитара.
"Окэй, парни. А теперь прекратите это дерьмо. Мне нужно получить всю информацию, чтобы мы могли отправить вас, симулянтов, нафиг отсюда. По крайней мере, теперь мы знаем, что мозги у вас не повреждены".
Клоссон заржал и ответил: "Да чтоб тебя, чувак! Мы – рейнджеры, у нас вообще нет мозгов!".
Когда смех утих, мы дали начавшему всерьез обижаться сукиному сыну всю необходимую информацию, и он исчез в дверях в дальнем конце палаты. У некоторых парней чувство юмора явно развито не так хорошо, как у нас, рейнджеров!
Никто из нас не мог поверить, что мы так быстро оправились от теплового удара. Должно быть, на самом деле мы просто перегрелись. Весь тот прекрасный лед вокруг нас превратился в лужицы прохладной воды.
Санитар вернулся с доктором, который быстро осмотрел нас и заявил, что мы здоровы, и можем возвращаться в свое подразделение. Он выглядел надувшимся от гордости за устроенное им удивительное исцеление. Стоит отметить, что мы и сами были весьма впечатлены. Он сказал, что нас отправляют обратно в Кэмп Игл, но порекомендовал выждать пару дней, прежде чем снова отправляться в поле. Меня это очень порадовало. Мне оставалось лишь 67 дней и утро для отправки домой.
Мы вылезли из коек, расплескав воду по кафельному полу амбулатории. Я обратил внимание, что простыни были пластиковыми. Должно быть, это была специальная палата, выделенная для пострадавших от солнечного удара. Санитар вручил каждому из нас письменное заключение и сказал, что копии будут направлены в дивизию вместе с медицинскими картами. Нам надо будет отдать заключения кому-нибудь в санчасти нашего подразделения.
Мы дошли до конца палаты, где получили обратно наше оружие и снаряжение. Еще один санитар оторвался от комикса про Супермена ровно настолько, чтобы сказать нам подождать на вертолетной площадке. Вскоре должен прибыть слик, который отвезет нас обратно в Кэмп Игл.
Снаружи было все еще жарко, но это было ничто в сравнении с той удушливой, убийственной жарой, от которой мы так пострадали в слоновой траве к западу от базы "Джек". Интересно, каково там было остальным парням после того, как нас эвакуировали из буша. Никто из них не попался нам в госпитале. Фэдели и Маккэнн были ранены во время боя. Они все еще в поле с остальными членами групп, или их всех уже эвакуировали? Я, разумеется, надеялся, что их уже забрали. Если они все еще там, в то время как мы порхаем тут, тылу, по возвращении с задачи нас заклеймят институтками и маменькиными сынками, а то и как похлеще.
Мы уселись на уложенных вокруг вертолетки бревнах и прождали около часа, пока не прибыл слик из 101-го батальона армейской авиации, привезший груз медикаментов. Клоссон подошел к пилотской стороне кабины и спросил, не собираются ли они возвращаться в Игл. Когда пилот утвердительно кивнул, командир группы спросил его, не прихватит ли он нас с собой. Тот вновь кивнул и указал большим пальцем левой руки через плечо.
Мы побросали снаряжение в кабину и вскарабкались следом. Солнце уже высушило нашу промокшую форму. Бортстрелок с левого борта бросил нам пачку Винстона, которую мы быстро распотрошили прежде, чем вертолет поднялся в воздух.
Обратный перелет был приятен. Прохладный воздух, задувающий в кабину, вскоре унес остатки перенесенного нами теплового удара. Двадцатиминутный полет завершился как-то уж очень быстро. Пилот высадил нас на вертолетке рейнджеров и взлетел прежде, чем мы смогли должным образом отблагодарить его за доставку.
Дэн Крокер, Джордж Томас, Миллер и Соерс вышли из "рейнджерской ложи", чтобы поприветствовать нас. Их комментарии были ожидаемыми, но все-таки раздражали нас, идущих со снаряжением с вертолетной площадки.
"Эй, инвалиды-засранцы! Не выдержали жары, а? Что, для вас, маленьких симулянтов, сегодня оказалось слишком много солнца? Надеюсь, что вы, девочки, хорошо провели время, обслуживая раненых бойцов в госпитале".
Я смерил их убийственным взглядом, и они, хохоча, убрались обратно в ложу. Ебаные хуилы!

30 марта 1969

Остатки групп эвакуировали сразу после того, как вывезли нас. Думаю, чтобы убедить лайферов в бригаде, что нас пора эвакуировать, понадобилось, чтобы мы четверо слегли с тепловым ударом. Во время зачистки остальные рейнджеры и линейная рота не нашли в слоновой траве тел противника. Однако найденные ими 56 кровавых следов могли рассказать, что случилось на самом деле. С "Джека" доложили еще о 112 телах NVA внутри и снаружи заграждений периметра, включая северовьетнамского сапера, найденного на утро после боя прячущимся позади столовой. Сержант-начальник столовой, обнаруживший его, застрелил бедолагу из своего пистолета .45 калибра. Какая милосердная смерть! Все, что ему надо было сделать – попытаться накормить его.
На "Джеке" было убито всего 6 "джи-ай". Еще 15 было ранено. Наши X-ray пережили эту жуткую бойню невредимыми.
Рой снарядов, выпущенный 155-миллиметровками, переломил хребет нападающим. Вряд ли кто-нибудь сможет выстоять против нескольких тысяч выпущенных в упор стальных стрелок. Все воздавали нам хвалу за спасение базы от взятия противником. Переданное нами предупреждение позволило привести пехоту и артиллеристов на "Джеке" в полную готовность и позволило им засечь саперов, пробирающихся через проволоку. Это было здорово. До сих пор никто и никогда не выражал официальную признательность за нашу службу.
Чемберз пропустил отличный выход. Пизденыш отсутствовал, наслаждаясь школой Рекондо в Нячанге, пока мы тут бодались с противником. Думаю, и хорошо, что он был там. Он не дал бы нам спуску, будь он тут, когда мы прилетели на вертушке из госпиталя.

31 марта 1969

На утреннем осмотре Клоссон, Лоутон, Ракер, и я отметились в книге учета больных. Мы были в порядке, так что проверявший нас медик сделал отметку о допуске к полному исполнению служебных обязанностей. По дороге обратно в расположение рейнджеров Клоссон сказал, что, когда мы были возле "Джека", он не слишком беспокоился по поводу смерти. Улыбаясь, он сказал, что все свои переживания приберег для того выхода в Ашау, который я предсказал. Ещё один чертов клоун! Вот оно мне надо...

1 апреля 1969

Апрельский день дурака! Предполагалось, что в этот самый день Чемберз должен будет окончить Школу Рекондо. Как символично! Мы никак не могли дождаться, когда этот клоун вернется. Его вездесущее чувство юмора и назойливая сатира не давали нам расслабиться. Когда он был поблизости, приходилось постоянно быть начеку: уж лучше получить наряд на сжигание дерьма, чем оказаться мишенью одного из его ударных юмористических сеансов. Никто из нас ни за что не признался бы, но на самом деле мы очень ценили его остроумие. Он умел найти забавную сторону в любой ситуации.
До нас с Майерсом дошел слух, что в конце апреля или начале мая нас собираются перевести в Чулай, в дивизию "Америкал". По прибытии в наше новое подразделение мы будем произведены во вторые лейтенанты. Моя отправка в отпуск была запланирована на 29 апреля. Что же, если все сведется к выбору из того или иного, я бы отказался от отпуска. Слишком долго и слишком тяжело я добивался этого производства. После получения звания мне останется пробыть во Вьетнаме дней 35 или около того, и я натурально не мог представить себе лучшего способа провести их.

2 апреля 1969

Я отправился в штаб дивизии подписывать всякие бумажки, касающиеся моего грядущего производства. Чтобы встретиться хоть с кем-нибудь, пришлось прождать целый час, а когда меня наконец-то вызвали, оказалось, что мне не надо ничего подписывать. Дивизионный сержант-майор усадил меня перед собой и сказал, что хочет убедиться, понимаю ли я, что повлечет за собой мое производство. Он сказал, что после того, как я отбуду из Вьетнама и отгуляю отпуск, меня направят в Форт Беннинг. Там мне придется пройти сокращенный курс офицерской школы, на котором я научусь вести себя как офицер и джентльмен. Затем от 9 месяцев до года мне предстоит оттачивать командирские навыки в качестве офицера-инструктора где-нибудь в учебном центре или на стрельбище. Если повезет, то я получу еще один тридцатидневный отпуск, прежде чем армия отправит меня обратно в Нам – на сей раз в качестве командира пехотного взвода.
Черт возьми, мне даже не приходило в голову, что меня отправят обратно так скоро. В течение нескольких минут я просто не мог ничего вымолвить. Я думал о сделанном себе обещании. Если я выживу, то ни за что не заставлю свою девушку (собирающуюся вскоре стать моей женой) вновь пройти через все это дерьмо. Моя служба во Вьетнаме была достаточно тяжела для нее, но она смогла справиться с ней как настоящий солдат. Еще одна командировка, спустя всего лишь год после нашего брака, наверняка убьет ее.
Я спросил сержант-майора, когда мне нужно будет подписывать документы. Тот ответил, что у меня есть неделя на раздумья. Я поблагодарил его за информацию и покинул канцелярию, отправившись в долгий обратный путь в расположение рейнджеров. Проклятье! Проклятье!! Проклятье!!! На что же решиться?! Мечта всей моей жизни была у меня в руках, но мне придется выбирать между ее осуществлением и жизнью с любимой женщиной. Ну что же, у меня есть 7 дней, чтобы сделать выбор.

Eyes Behind the Lines: L Company Rangers in Vietnam - ГЛАЗА ЗА ЛИНИЕЙ ФРОНТА - The END

3 апреля 1969

Из Школы Рекондо вернулся Чемберз. Этот придурок умудрился стать героем своего курса. Впрочем, этому не стоило удивляться. Наш удачливый засранец мог упасть в бочку с дерьмом и выбраться оттуда, благоухая как майская роза. В конце концов, несколько месяцев назад именно Чемберз был рядом со складом боеприпасов в тот самый момент, когда тот взлетел на воздух. Он отделался легким звоном в ушах.
Каждый курсант Школы Рекондо в конце трехнедельного обучения должен был отправиться на учебный выход. Каждая группа обычно состояла из 6 курсантов и одного инструктора. По ходу выполнения задачи каждый из курсантов должен был исполнять обязанности всех членов группы – от младшего разведчика до командира.
Оставшиеся на курсе Ларри обучаемые были назначены в 6 боевых "тяжелых" групп по 10 человек в каждой. Для выполнения учебных заданий они вылетели в район, находящийся примерно в 20 кликах к юго-западу от Дананга. Поддержку им оказывала усиленная рота из двух сотен "сиджи".
Группы высадились на рассвете 20 марта. Первый день прошел без происшествий. В зоне ответственности были тропы, но свежих следов на них не обнаружили. Казалось, что это будет всего лишь еще один учебный выход.
На второй день Чемберза назначили идти в голове. Он повел группу, изображая бурную деятельность перед своим инструктором, сержантом первого класса Клиффом Робертсом из 5-й группы специального назначения. Он был из тех солдат спецназа, в сравнении с которыми Джон Уэйн – жалкая подделка. Робертс, бывший с ними лишь в качестве наблюдателя, шел ведомым в нескольких метрах позади Чемберза. Как опытный рейнджер, Ларри наслаждался возможностью показать себя.
Около полудня Чемберз повел команду по кругу, чтобы устроить засаду на собственных следах. После того, как они ненадолго заняли свои места – лишь чтобы показать инструктору, что они знают, что делают, Чемберз повел их к ближайшей широкой тропе, за которой они должны были наблюдать и устроить засаду следующим утром.
Он часто останавливал группу, прислушиваясь в течение нескольких минут, перед тем как двинуться дальше. Чемберз был на седьмом небе. Он любил ходить в голове. Это было место, где чаще всего что-нибудь происходило. Хороший пойнтмен пользовался уважением всех членов группы. Большинство парней не годились для этой работы. Это было то место, где в случае, если ты работал плохо, скрыть это было невозможно. Если же ты верил в свои способности, в группе не было никакого другого места, на котором ты хотел бы оказаться. От твоего умения, твоих решений и твоих способностей зависела жизнь всех. Ты был недоволен, если там оказывался кто-нибудь другой.
Чемберз был безмерно счастлив. Выступая перед глазами сержанта первого класса Робертса, он был в своей стихии. Если он преуспеет, то сможет покинуть Школу с кинжалом, присуждаемым почетному выпускнику каждого курса.
Остальные члены группы находились примерно в 5 метрах, направляясь вверх по склону покрытого грязью холма. Справа от них была глубокая долина. Шедший четвертым нес M-79 и пробирался сквозь густые плети "подожди немного" в тот момент, когда одна из них зацепилась за спусковой крючок. Гранатомет выстрелил. Бам! Ба-бах!!! Граната разорвалась на склоне, в двух сотнях метров от того места, где группа замерла, скорчившись на тропе. Робертс повернулся к несчастному курсанту и пригрозил вбить приклад гранатомета ему в глотку.
В то время как бедный специалист 4-го класса расплачивался за свою оплошность, Чемберз услышал движение впереди. Он щелкнул пальцами, давая группе сигнал замереть на месте. Они вслушивались минут 10 – ничего! Но он был уверен, что впереди что-то двигалось.
Чемберз перевалил через гребень холма и продолжил двигаться по тропе с другой стороны. Он знал, что если поблизости есть гуки, они наверняка слышали, что что-то взорвалось внизу, в долине. Однако он сомневался, что они смогут разобраться, откуда оно прилетело, и что вообще произошло. Тем не менее, они будут знать, что в районе есть кто-то еще. Чемберз вел группу вперед в течение еще 2 часов, пока они не подошли к большой прогалине на склоне холма. Это была поляна, похожая на те, на которых рано поутру можно видеть пасущихся пятнистых оленей. Они выждали еще 10 минут, после чего, ведомые Чемберзом, продвинулись по тропе еще на 10 метров.
Чемберз остановился, проведя по кустам левой рукой. Когда он отвел руку назад, она была влажной от густой, желтой мокроты – человеческой мокроты. Не оборачиваюсь к инструктору, Чемберз поднял руку, повернув ладонь назад, чтобы показать здоровенному сержанту, что он обнаружил. Робертс улыбнулся, когда Чемберз вновь повел группу вперед.
Сердце Чемберза бешено колотилось. Он чувствовал витающее в воздухе напряжение. Они были близко, действительно близко. Он почти ощущал их запах впереди, и лишь надеялся, что сможет заметить их прежде, чем они увидят его.
В течение еще одного часа группа шла сквозь густые заросли лиан, листвы и побегов бамбука. Рассмотреть что-либо впереди становилось все труднее. Чемберз в очередной раз остановил группу для прослушивания местности. Он наблюдал за уходящей вперед тропой, когда заметил северовьетнамского солдата, сидящего в 30 метрах среди низкой растительности. Это было жутко. Только что тропа была пуста, а в следующее мгновение там сидел солдат NVA, пытающийся разглядеть, чем занимается Чемберз. Казалось, он стоял на коленях, переговариваясь с кем-то позади него. Гук явно не мог понять, что за странный солдат появился на тропе перед ним.
Сознательно не делая резких движений, Чемберз медленно поднял свой CAR-15, тихо переведя флажок предохранителя в положение "огонь", и сделал 3 прицельных выстрела в голову удивленного вражеского солдата. Он смотрел на Чемберза, когда выстрелы разнесли его голову, а потом тяжело свалился вправо от тропы и замер.
Чемберз вновь услышал движение – кто-то приближался по тропе позади мертвого северовьетнамца. Он перевел предохранитель на автоматический огонь и выпустил остаток магазина в джунгли позади убитого, а затем повернулся, чтобы отбежать в конец построения группы. В случае контакта рейнджеров учили стрелять, а потом броском уходить назад. Следующий член группы выпускал магазин из своего оружия, и аналогичным порядком отступал в тыл. Таким образом, во время отхода группы противник постоянно находился под огнем. Они могли пройти значительное расстояние, не разрывая контакта.
Однако тут Чемберз обнаружил, что лишь Робертс и сержант по фамилии Дьюти из роты "L" заняли свои позиции, чтобы прикрывать находящихся впереди. Остальная часть группы занималась тем, что уносила свои жопы в тыл. Их "героизм" оставил Чемберза, Робертса и Дьюти без какого-либо прикрытия. Когда Чемберз увидел творящееся перед ним, то остановился, вогнал другой магазин в свой карабин, и развернулся лицом к противнику. Робертс едва не снес Дьюти, бросившись со своим M-79 вперед, чтобы поддержать Чемберза.
Первый выстрел из гранатомета разорвался в 15 футах перед Чемберзом. Осколки от него просвистели у них над головами. Чемберз проигнорировал это, опустошая магазин своего оружия в направлении деревьев, под которыми лежал убитый им первый северовьетнамец.
Дьюти поддержал их огнем из своего CAR-15. Робертс был занят, посылая выстрел за выстрелом в окаймляющую тропу густую растительность.
Наконец Робертс дал остальным двоим сигнал следовать за ним по тропе туда, где, сгрудившись в наспех занятом периметре, находилась остальная часть группы. Когда троица добралась до группы героев поневоле, первым, что они почувствовали, был витающий в воздухе отвратительный запах дерьма.
Робертс поднял их на ноги и отвел группу еще на 50 метров назад. Он передал сообщение о контакте и запросил "вилли-питер" с воздушным подрывом по тому месту, где Чемберз подстрелил северовьетнамца.
Когда позади них обрушились снаряды, Робертс повел группу дальше, прочь из района. Было уже 20.30 и с каждой минутой становилось все темнее. Для эвакуации было уже слишком поздно, а подразделение быстрого реагирования не сможет добраться до них до утра.
Группа забралась в гущу леса и укрылась там до рассвета. Этой ночью им не придется долго спать. Противник будет разыскивать их, рыская по всему району до самого утра.
В 04.00 Робертс подполз туда, где, укрывшись среди растительности, лежал Чемберз. Он хотел обсудить, что им делать в случае ночного нападения. Он хотел удостовериться, что Чемберз сможет вывести остаток группы в случае, если с ним что-нибудь случится, или они разделятся в темноте. Он был сильно зол на остальную часть группы за их бегство во время контакта. Чемберз оценил оказанные ему Робертсом внимание и признание.
Сержант-спецназовец разбудил Чемберза в 05.30 и сказал, что решил повести группу по той же тропе и посмотреть, что они смогут обнаружить. По его ощущениям с рассветом северовьетнамцы должны были отойти. Он хотел, чтобы Чемберз вновь шел в голове, сказав ему, что не может доверить это никому другому. Робертс пообещал, что прикроет его задницу, если он на что-нибудь наткнется.
Чемберз не был уверен, что одних обещаний будет достаточно. Он знал, что если они будут возвращаться по той же тропе, у них есть все шансы вступить в контакт.
Ему понадобилось 2 часа, чтобы вновь дойти до той точки. Он сообщил Робертсу, что они на месте, а потом дал группе сигнал оставаться на месте, пока он двинется вперед в одиночку. Обследовав тропу на протяжении 15 метров, Чемберз нашел 10 северовьетнамских рюкзаков и множество кровавых следов, расходящихся в разных направлениях. Они сорвали куш!
Чемберз знал, что снаряжение лучше не трогать. У гуков было достаточно времени, чтобы заминировать его и устроить засаду. Теперь настала очередь Робертса, который должен вызвать ударное подразделение.
Час спустя Робертс был на связи, направляя идущее на соединение с ними подразделение быстрого реагирования. Чемберз решил немного доразведать местность впереди, пройдя вдоль тропы еще 50 метров. Преодолев это расстояние, он остановился для прослушивания и замер в изумлении, когда из-за дерева на середину тропы вышел офицер NVA. Чемберз вскинул оружие, щелкая предохранителем. Северовьетнамец в панике бросился бежать. Чемберз бросился за ним и произвел классический захват в прыжке, прежде чем тот успел преодолеть хотя бы 10 метров.
Вражеский офицер принялся кричать. Чемберз попытался заставить его замолчать, но результатом его усилий стали лишь более громкие вопли. Тогда неустрашимый рейнджер схватил свой CAR-15 и засунул его ствол в глотку перепуганного офицера. Тот немедленно заткнулся.
Прибывший через несколько секунд Робертс мгновенно оценил ситуацию и принялся хохотать. Чемберз сидел верхом на офицере, и изо всех сил пытался стянуть с его ремня латунную пряжку. Сверкающая бляха с большой красной звездой по центру была одним из самых желанных сувениров, которые мог добыть американский солдат. Пока шло это соревнование по борьбе, выскользнувший изо рта северовьетнамца CAR-15 развернулся так, что оказался направленным в промежность Ларри. Робертс, продолжая смеяться, сказал: "Не стреляй в него, Чемберз, а то отхреначишь себе яйца".
К этому времени молодой офицер NVA был в полном ауте. Позже Чемберз узнал, что гук до этого никогда не видел американцев, и, увидев Чемберза, в первый момент решил, что это кореец. Вьетнамцы до смерти боялись южнокорейских солдат.
Внезапно они услышали вертолеты, на которых прибыло подразделение "сиджи". В течение часа сотня солдат ударного подразделения соединилась с группой и выслала патрули на поиски неприятностей.
Переводчик допрашивал пленного несколько минут, а потом сообщил, что он был командиром взвода северовьетнамского медицинского подразделения. Как раз в тот самый день они прибыли из Северного Вьетнама, потратив больше месяца на путь по тропе Хошимина.
Только Чемберз мог выкинуть подобный трюк, оставшись при этом в живых. Он очень старался играть роль скромного героя, но его голова раздулась до такой степени, что он мог напялить на себя стальной шлем без вкладыша. Эх, ну и черт с ним! Он заслужил каждую каплю признательности, оказываемой ему парнями роты.

5 апреля 1969

Мы получили предварительное распоряжение на выход 7-го числа. Я вновь пойду в качестве зама Клоссона. Самым удивительным в приказе было то, что мы отправимся в тот самый район возле реки Сонгбо, где мы побывали уже дважды. Я сказал Ларри, что мы можем обойтись без предварительного облета, поскольку и так прекрасно помним это чертово место. Район точно нельзя было назвать горячим, но несколько вражеских солдат в тех краях нам попадались всегда.
Наша задача вновь состояла в наблюдении за движением по реке. Я тут же предположил, что нам надо будет остановиться на той точке, где Клоссон потерял каблук, снесенный нашей собственной артиллерией. Нас не слишком радовала перспектива вновь оказаться там, но вдоль всей реки было сложно найти место, которое будет лучше нашего предыдущего НП.
Во время постановки задачи Клоссон сказал, чтобы мы взяли дополнительные Клейморы. Он хотел окружить НП двумя рядами этих смертоносных мин, просто на тот случай, если NVA вдруг захочется проверить нашу старую позицию.
Мы выбрали площадку приземления во время первого прохода, не желая летать над районом больше необходимого. Северовьетнамцы быстро заподозрят неладное, если Хьюи начнет летать туда-сюда над районом. Мы решили высадиться примерно в 400 метрах к северу от реки на том же гребне, где располагался наш НП. Не самая лучшая в мире идея, но другими вариантами были вершина лысого хребта, на который мы, совершив большую ошибку, высадились во время нашей первой задачи в этом районе, или одна из тянущихся вдоль реки галечных отмелей. Плохо было то, что каждый гук в районе услышит, что мы прибыли. И будет чертовски очевидно, что мы приземлились на северной стороне реки, поскольку южный берег представлял собой практически сплошной утес, отвесно обрывающийся в воду. Как только они узнают, на какой стороне мы находимся, им останется лишь пройти вдоль берега, пока они не вспугнут нас.
На самом деле я не слишком беспокоился о том, что это будет плохая задача, просто когда остается всего 60 дней и утро, они все будут одинаково плохи. Я одолжил у Дэна Робертса кассетник и записал еще одну пленку для Барб. Почему-то тем вечером мне показалось, что обычного письма будет недостаточно. Я с нетерпением ждал 5 июня, даты своего дембеля, и в то же время испытывал сосущее чувство беспокойства по поводу того глупого сна, что был у меня несколько недель назад. Чрезмерная осторожность была не характерна для меня. Я чувствовал, что становлюсь трусоват, и вовсе не гордился этим.

7 апреля 1969

Мы были на месте за полчаса до темноты. Ненавижу высадки на закате. Они не терпят ошибок. Все должно идти четко, как по нотам. Площадка приземления должна быть холодной. Нужно быстро двигаться в укрытие, толком не имея представления о происходящем вокруг. Может оказаться так, что вы устроитесь на ночь прямо посреди базового лагеря полка северовьетнамцев, даже не подозревая об этом.
Мы быстро двинулись прочь от места высадки, двигаясь на север, чтобы оставить ложный след для всех, кто попытается выследить нас. Пройдя 200 метров, мы развернулись и устроились на ночь в двадцати метрах от проложенной нами тропы. По крайней мере, мы услышим, если кто-то попытается последовать за нами сквозь сухую растительность.
Стараясь производить как можно меньше шума, мы установили только 3 Клеймора. Никто не ел. Никто не разговаривал. Мы были слишком далеко от реки, чтобы попытаться добраться до нее в темноте, так что мы решили провести первую ночь, просто "ловя тишину". На следующий день мы не торопясь доберемся до своей позиции на берегу Сонгбо.

8 апреля 1969

Мы начали движение в 07.00. Я шел в голове. Ночь прошла тихо – едва ли не слишком тихо. Мы медленно двигались сквозь плотные одноярусные джунгли. Нужно было пройти шестьсот метров, и я планировал потратить на это весь день. Нам не хотелось занимать позицию в светлое время суток, так что мы спланировали зигзагообразный маршрут между гребнем, по которому шли, и следующим, пересекающим долину к западу от нас. Я рассчитал время так, чтобы мы подошли к НП за полчаса до заката. Мы пройдем мимо него, убедившись, что он не тронут, а потом развернемся, чтобы занять его после наступления сумерек. Большое значение имело то, что местность была знакомой.
Я начал спускаться по склону хребта, двигаясь траверсом в сторону лежащей внизу долины. Мы двигались прочь от реки, стараясь запутать следы на случай, если кто-то попытается нас выследить.
Долина была ровной и узкой – не больше 50 метров в самом широком месте. Растительность состояла из густого кустарника, редких деревьев и лежащих вдоль текущего в сторону Сонгбо мелкого ручейка густых зарослей тростника и бамбука.
Я часто останавливался, выжидая и прослушивая, проходя за раз не больше 15 - 20 метров. Долина нравилась мне ничуть не больше, чем вся остальная зона ответственности. До этого мы дважды били гуков в этих местах, но не думаю, что нам удалось заставить их в массовом порядке покинуть район. Нет, они все еще здесь, поблизости.
Я пересек долину и поднялся на 30 метров по противоположному склону, все еще двигаясь под углом, в сторону от реки. Местность стала чуть более открытой, так что я повернул направо, сделав круг вниз по склону, и пересекая наш собственный след.
Ракер убедился, что мы пересекли его "стерильно", не оставив никаких следов. Гукам будет сложно понять, что мы проделали, и определить, что теперь мы двигаемся в противоположном направлении, в сторону Сонгбо.
Мы провели на том гребне еще 2 часа. Мне хотелось взглянуть, что творится по ту сторону, но любопытство на этом выходе не оплачивалось. Даже когда мы пересекли свежую тропу, идущую от реки вдоль по долине и переваливающую через гребень, на котором мы находились.
Тропа являлась серьезным основанием повторно пересечь долину и двинуться в направлении нашего НП. Уже перевалило за полдень, и у нас было три сотни метров, которые надо покрыть за 3 часа. Никакой спешки!
Клоссон дал мне сигнал остановить группу у подножия пересекающего долину низкого гребня. Он хотел выждать подольше перед заключительным этапом нашего выдвижения, чтобы выйти на НП с наступлением сумерек. Мы находились всего в ста метрах к северо-западу от места, где он выходил на реку.
Через 15 минут мы были на ногах, пересекая гребень по диагонали. Подъем был коротким, меньше 50 футов. Когда мы добрались до верхушки, я был рад обнаружить, что до зарослей бамбука, в которых мы тогда укрывались, было меньше 20 метров. На той стороне долины, которую мы только что пересекли, не было никаких признаков противника.
Я присел на корточки среди доходящей мне до плеч растительности и провел еще 15 минут, пытаясь услышать какие-нибудь необычные звуки. Приближались сумерки. Я слышал, как свиристят и кричат птицы, прыгая с ветки на ветку и разыскивая последние кусочки пищи перед тем, как устроиться на ночь. Начали шевелиться ночные насекомые, добавляя к птичьему щебету свое гудение, щелчки и стрекотание.
Природные звуки, окружающие нашу затаившуюся группу сказали мне все, что я хотел знать. Мы были одни! Впереди не было поджидающего нас противника.
Я дал группе знак подниматься и, оставаясь на корточках, чтобы голова не высовывалась из кустов, двинулся через гребень. Едва перебравшись через него, я развернулся направо и вошел в заросли бамбука с восточной стороны. Природное углубление было таким же, каким мы его оставили в прошлый раз. Я был рад обнаружить, что нет никаких признаков того, что меньше пяти недель назад тут провели несколько ночей 6 рейнджеров. Бамбук выше места нашего НП был все так же поврежден. Осколки снарядов вызванной нами артиллерии пробили в плотной массе стеблей широкие бреши. Сорванные ветви и узкие листья, устилающие землю вокруг неглубокого углубления, засохли и пожелтели.
Клоссон вывел группу на прогалину и дал Ракеру знак спуститься к реке и проверить наличие следов. Я сделал круг через кусты, развернувшись на север, чтобы убедиться, что никто не идет за нами. Мы оба вернулись через 10 минут, отрицательно качая головами: мы ничего не обнаружили. Клоссон, похоже, почувствовал облегчение. Он тоже был в напряжении.
Мы установили вокруг нашей позиции 8 Клейморов и отползли обратно, внутрь периметра. Над нами сгустилась темнота, но ниже по течению уже всходила полная луна, отбрасывая на реку сверкающую дорожку. Если этой ночью кто-нибудь будет двигаться по реке, его будет несложно увидеть!
Клоссон назначил 6 двухчасовых смен охранения, распределив их между членами группы. Моя очередь будет с 02.00 до 04.00. Я не мог понять, почему наш здоровяк-командир решил назначить двухчасовые смены. Он знал об опасности того, что парни, особенно усталые, просто заснут во время этих длинных одиноких вахт. Ладно, это его группа, и не мое дело критиковать ее командира.
Я не спал примерно до 23.00. Проглотив свой ужин, Клоссон отполз к прогалине в бамбуке, откуда он мог наблюдать за рекой. Когда я отрубился, он все еще был там.

9 апреля 1969

Ракер разбудил меня в 02.00. Я сел, протирая глаза, и посмотрел на НП. Клоссон по-прежнему лежал там, наблюдая за рекой. Я взял 9-мм пистолет-пулемет "Стен", который взял на эту задачу, и подполз к нему. Он выглядел совершенно измотанным! Я сказал, чтобы он отправлялся спать, а я займу его место. Он кивнул и скользнул обратно внутрь периметра.
Земля на том месте, где он лежал, была еще теплой. Я не мог понять, почему он провел 8 часов в охранении – ведь его смена была с 04.00 до 06.00, сразу после моей. Я решил, что если смогу оставаться бодрствующим, то отдежурю две смены и дам ему поспать.
За прошедшее время луна описала 180-градусную дугу и сейчас уходила за горы на западе. Я больше не мог видеть лежащую передо мной реку. Теперь настало время ушам заменить глаза. Я приставил к ушам сложенные чашечкой ладони, усилив окружающие звуки. Этому приему я научился, охотясь на оленей в Миссури. Это утраивало дальность распознавания звуков и устраняло любые отвлекающие факторы сзади.
Время от времени я поворачивался на север, чтобы послушать в том направлении – лишь чтобы убедиться, что наши приятели с прошлого выхода на Сонгбо не объявились вновь.
Ночь прошла спокойно. Я удивился тому, что безо всяких признаков сонливости смог отдежурить смену командира группы. Когда я разбудил его в 06.00, он ничего не сказал. Поскольку нам предстояло провести на НП еще одну ночь, в течение дня у нас будет время вздремнуть.
Мы сделали первый за день прием пищи. Спагетти из пайка LRRP были хороши для разнообразия. Воспользовавшись окружающим нас легким туманом, мы нагрели воды для наших пайков и кофе. Чтобы по-быстрому вскипятить воду в наших кружках, мы воспользовались шариками из C-4 примерно двухдюймового размера. Будучи подожженной, C-4 не дает дыма или запаха, и горит более интенсивно, чем таблетки сухого горючего.
Я запил остатками кофе свою противомалярийную таблетку, и тут же захотел еще чашечку. Вместо этого я сделал из фляги пару глотков прохладной, отдающей пластиком воды, пообещав себе вторую чашку кофе в полдень.
Ракер выкопал маленькую ямку, в которой мы захоронили пустые упаковки от пайков. Я начисто облизал свою пластмассовую ложку и засунул ее обратно левый нагрудный карман, где лежали сигареты. Одна из них сейчас была бы очень вкусна, но ее дым выдаст нас за несколько сотен метров. Я решил оставить ее до нашей эвакуации.
В начале дня мы заметили несколько облачков, приближающихся с запада. Они выглядели безобидно, но через несколько минут разразились проливным дождем, промочившим нас до костей. Не было никакой защиты от крупных, холодных капель, молотивших по нам, словно пытаясь выместить старую обиду. Нам оставалось лишь сидеть и ждать.
Облака ушли прочь так же внезапно, как и появились. Мы промокли насквозь, но вскоре вновь выглянуло солнце, обещая быстро высушить нас. Мы вытащили наши подстежки к пончо и раскинули их по верхушкам окружающих наш периметр мелких кустов. Так они высохнут быстрее. Нас не радовала необходимость вывешивать наше белье у всех на виду, но никому из нас не хотелось проводить еще одну холодную ночь у реки, завернувшись в сырое одеяло. В конце концов, они ведь камуфлированные!
Перед самым наступлением темноты мы поели еще раз. На сей раз наши пайки были холодными. Тень от лежавших к западу от гор накрыла нас задолго до наступления времени приема пищи, и в этом полумраке яркий свет от горящей C-4 был бы прекрасно виден.
Около 23.30 мы услышали движение в долине, сразу за находящимся возле нашего НП гребнем. Это было недалеко от воды, может быть, метрах в 30 или меньше. Звук был одиночный, но, вне всякого сомнения, это было оно. Было сложно сказать, что это, но было похоже, что кто-то споткнулся о бревно или камень – звук скольжения, сразу за которым последовал тупой удар.
Мы разбудили всю группу, и следующие полчаса провели в тревожном ожидании. Ничего! Кто бы то ни был, сейчас он либо сидел там, жалея, что не был более ловким, или продолжил красться сквозь ночь с ловкостью пантеры.
На всякий случай на Клоссон удвоил охранение весь остаток ночи. Было не то время, чтобы отбросить предосторожности. Мы знали, что гуки активно действуют в этом районе, и наткнуться на нас – всего лишь вопрос времени.

10 апреля 1969

В следующем ситрепе Клоссон доложил о движении. В 06.30 капитан Кардона сообщил, что во 2-м батальоне 17-го кавалерийского решили отправить "лоч" для облета нашей зоны ответственности и поиска признаков присутствия противника.
Эта идея совершенно не понравилась Клоссону. Разведывательный вертолет лишь привлечет к нам ненужное внимание. Гуки – если это на самом деле были они – наверняка давным-давно ушли из района.
Приблизительно в 08.30 мы услышали высокое гудение "лоча", прожужжавшего вверх по реке возле нашей позиции. Я находился на НП, когда он промчался мимо. Он, казалось, был так близко, что можно было дотянуться рукой. Он пролетел еще сотню метров вверх по реке, прежде чем свернуть вправо и исчезнуть за гребнем, пересекавшим долину позади нас.
На протяжении следующих 15 минут мы не видели и не слышали его. Я уже начал беспокоиться, не случилось ли с ним чего, когда он взмыл из-за вершины длинного гребня и проскочил над нашим НП, направившись вниз по течению.
Через 10 минут наши X-ray, находившиеся на базе огневой поддержки "Ракассан" вышли на связь, сообщив, что с вертолета обнаружили свежие следы сандалий, ведущие к маленькому ручейку с песчаным дном, находящемуся на обратном склоне лежащего к западу от нас гребня. Они были настолько свежими, что пилоту удалось разглядеть отметины на камне в том месте, где человек вылез из воды. Это было в том самом месте, где рядом с ручьем находился вход в пещеру.
Капитан Кардона был в восторге. Он дал команду на вылет еще двум группам рейнджеров, нагруженным взрывчаткой C-4. По его плану нам предстояло проникнуть внутрь, захватить вьетнамского пещерного обитателя, а затем превратить его маленький каменный замок в груду щебня.
В этот самый момент группы Зо и Грегори навьючивались, готовясь к вылету. Ротный хотел, чтобы мы прошли вверх по реке около двух сотен метров и обеспечили для них посадочную площадку на каменистой косе в месте впадения ручейка в Сонгбо. Обе группы будут на месте меньше чем через час с этого момента, так что нам нужно было снимать Клейморы и поторопиться с выдвижением.
Вскоре мы уже держали путь по берегу реки. Двигаться было легко за исключением пары мест, где нам приходилось отходить вглубь из-за того, что река сильно разрушила берег, оставив промоины десятифутовой глубины, которые пришлось обходить.
Около 10.00 мы добрались до косы и углубились в растительность к северу от нее, чтобы обеспечить охранение. Я взглянул на высокие горы, лежащие на юг от нас, по ту сторону реки. Когда 2 группы рейнджеров будут высаживаться на голую каменистую косу, пара северовьетнамских снайперов или расчет крупнокалиберного пулемета может устроить себе прекрасный денек. Мы заняли единственное укрытие в округе, но нас мог заметить любой, находящийся на высотах за рекой. Было бы гораздо лучше, если бы эти две группы высадили рядом с нашим НП. Мы находились бы на господствующей высоте, и, пожалуй, в пределах такого же короткого перехода от нашей цели.
Просто удивительно, какие знания и способности к предвиденью проявляются в относительной безопасности базового лагеря. Если бы только мы, сидящая в поле тупая пехтура, смогли бы на основе собственных впечатлений принимать столь просвещенные решения! Капитан Экланд был единственным из всех виденных мной за проведенные в стране десять месяцев офицеров, кто сначала озадачивался тем, чтобы обратиться за советом к своим командирам групп, прежде чем принимать поспешные решения, способные повлиять на их выживание. А этот новый слишком заигрался в "Яхве на горе", чтобы понять, что мы находимся лицом к лицу с информацией, получаемой им из вторых рук.
Добрых полчаса прошло, прежде чем наши X-ray сообщили, что обе группы находятся на пути к нашему местоположению. Это значило еще 20 минут ожидания их прибытия. Если нас засекли в момент выхода на позицию, у мистера Чарли будет достаточно времени для подготовки радушного приема.
Тут ожило наше радио. Это был пилот "лоча". Он был в трех минутах, двигаясь к нам вверх по реке. Он сообщил, что возвращается, чтобы отметить местонахождение пещеры и указать нам направление. Клоссон ответил, что лучше бы он улетал туда, где его будет не видно и не слышно, и там дожидался, пока не прибудут остальные группы со своей взрывчаткой. Чрезмерная активность вспугнет всех NVA в районе пещеры.
Пилот разведывательного борта сказал, что будет кружить над районом, пока мы не доберемся до места. Никто не сможет скрыться от него незамеченным. Этот чувак просто не представлял себе, насколько хорошо умеет прятаться "Люк-Гук"!
Капитан Кардона прервал наш разговор, сообщив, что пара сликов находится в 5 минутах от нас. Мы оставались в укрытии, когда "лоч" пролетел над нашей позицией и развернулся в сторону ручья. Мы слышали, как он пролетел метров 200 на север, а затем повернул обратно. Должно быть, вход в пещеру находится не очень далеко.
С вертушки управления запросили дым. Ракер повернулся и швырнул желтую дымовую гранату в центр косы.
Через несколько секунд на бреющем подошел первый Хьюи, зависший над ровным участком открытой береговой линии. Группа Зо десантировалась и бросилась бежать прежде чем вертолет коснулся земли. Я привстал в траве и махнул им, указывая направление – сзади уже заходил следующий слик. Я ждал, что вот-вот с хребта по ту сторону реки откроет огонь крупнокалиберный пулемет. Его не было.
Группа Грегори дождалась, пока посадочные лыжи не утвердятся на земле прежде чем свалить из кабины Хьюи и отправиться в кусты вслед за группой Зо. Мы уселись в круг, дожидаясь отлета сликов, прежде чем попытаться что-либо сказать.
Когда звук улетающих вертолетов затих вдали, командиры трех групп собрались в центре периметра, чтобы обсудить стратегию. Они решили, что при движении вдоль русла ручья группа Зо будет идти по западном берегу, а 2 другие – по восточному. Если одна из групп окажется под ударом, рейнджеры, находящиеся на противоположном берегу, предпримут маневр и выйдут во фланг вражеских позиций.
Группа Зо притащила 40 фунтов C-4, 50 футов детонирующего шнура, пару дюжин детонаторов и обжимку для них. Количество взрывчатки казалось достаточным, чтобы наделать дел, но, по-моему, ни в одной из групп не было никого, обученному взрывному делу. Но, разумеется, ротный не послал бы нас взрывать пещеру, не убедившись, что хоть кто-нибудь знает, что делает!
Мы выдвинулись двумя колоннами. Группа Зо пересекла ручей и пошла по противоположному берегу. Движение было очень затруднено. Густая растительность подходила к самому берегу. Почти сразу же нам пришлось отойти от воды на 10-15 метров, чтобы не отстать от группы на том берегу. Мы оказались вне поля зрения друг друга и были вынуждены поддерживать контакт по радио.
Мы прошли сто метров вверх по течению, когда радист Зо сообщил, что из-за оказавшегося на пути обрыва им придется спуститься в широкий, мелкий ручей. У них был выбор – сделать это, или подниматься до вершины гребня, чтобы обойти его поверху Он вызвал "лоч" и попросил пилота разведать берег вперед на предмет засады. Все это начинало походить на подход Кастера к Литтл-Бигхорн.
Пилот "лоча" быстро пролетел вдоль одной стороны ручья и вернулся вдоль другой. Он сообщил, что с его точки зрения все было чисто. До пещеры оставалось менее ста метров.
Группа Зо дошла до нее за 10 минут и радировала, что они на месте. Они расположились выше на гребне и взялись нести охранение, пока мы будем выдвигаться на позицию.
Нам не потребовалось много времени, чтобы пройти сквозь редеющие одноярусные джунгли и выйти к ручью. Мы увидели четверых рейнджеров из 23-й группы, развернувшихся на склоне нависающей над входом в пещеру высотки. Он был не слишком впечатляющим! Просто щель в известняковом утесе. Она выглядела недостаточно большой, чтобы в нее мог пролезть американский солдат нормальных габаритов. Где этот Миллер, когда он нам так нужен?
Наши 2 группы вошли в ручей и разошлись на в 10-15 метров, заняв оборону и установив периметр вокруг входа в пещеру.
Зо и Шварц двинулись к проему в обрыве и закинули вглубь пещеры гранату со слезоточивым газом. Сидя на корточках в 30 метрах я хорошо слышал ее глухой хлопок. Большое облако газа вырвалось обратно из пещеры и поплыло прямо вверх по склону утеса. Чтобы избежать его, рейнджерам, несшим охранение на его вершине, пришлось переместиться на фланги.
Зо бросил в щель наступательную гранату. Взрыв выбросил в ручей облако мелкой пыли и мусора. Полагаю, он решил, что теперь можно будет безопасно проникнуть в пещеру, потому что я увидел, как он скинул свой рюкзак прямо возле устья и заглянул внутрь через узкое отверстие. Вскоре он попятился и присел на корточки рядом со своим мешком. Я смотрел, как он вытащил несколько брикетов C-4 и отложил их в сторону. Грегори перебрался через ручей, чтобы помочь ему подготовить заряды, в то время как Шварц держал вход на прицеле своего CAR-15.
Он терпеливо ждал, пока командиры обсуждали, куда лучше заложить заряды, чтобы добиться максимального эффекта. В конце концов они решили разместить четыре однофунтовых брикета "пластика" вдоль потолка пещеры. Похоже, они могли протиснуться внутрь не глубже 5 футов – дальше им не хватало места. Они отмотали около 10 футов детонирующего шнура и закрепили на одном его конце детонатор. Грегори подал его внутрь, туда, где Зо ждал, чтобы присоединить его к зарядам. Затем оба выбрались из пещеры и подожгли запал. Грегори бросился бежать по берегу, в то время как Зо спокойно отошел на середину ручья, дожидаясь взрыва.
Когда он произошел, то прозвучал весьма громко, но, похоже, всего лишь выбил несколько камней из входа в пещеру.
Мы переглянулись, как будто желая сказать: "Ну что же, мы явно заложили недостаточно большой заряд!"
Зо вылез из воды, вернулся ко входу и принялся разглядывать его, расставив ноги и уперев руки в бока. Потом он повернулся и вытащил из рюкзака десяток брикетов взрывчатки.
Он повторил все предыдущие действия, на сей раз разместив под потолком пещеры десятифунтовый заряд. Закончив, он выбрался наружу и зажег запал. Грегори отбежал вниз по течению чуть дальше, чем прошлый раз. Зо повернулся, вышел обратно на середину ручья и взобрался на большой валун, торчащий там подобно трибуне оратора.
Взрыв был намного сильнее. Впереди выкатившегося из устья пещеры огромного облака пыли вылетело несколько здоровенных булыжников. Дождь мелких камешков усеял поверхность ручья на расстоянии в сорок футов. Но проклятая пещера осталась невредимой. Нигде не было никаких явных обрушений. Мы начали приходить в некоторое замешательство. Кроме того, создавшаяся ситуация начала представлять опасность для наших групп. Находящиеся на холмах вокруг нас северовьетнамцы наверняка должны были слышать взрывы. И они, разумеется, придут проверить, что это – хотя бы из чистого любопытства.
Зо побрел обратно совершать финальный заход. Он вывалил себе под ноги оставшиеся 26 фунтов C-4 и принялся скрести затылок, разглядывая груду белых брикетов. Он махнул Грегори, чтобы тот помог ему, и они потащили оставшуюся взрывчатку в пещеру. На сей раз они решили использовать ее всю. Если и это не сработает, ну что же – у нас всегда есть B-52 (стратегический бомбардировщик). И все это из-за какой-то маленькой трещины в известняковом утесе.
Им потребовалось 15 минут, чтобы установить заряды и протянуть детонирующий шнур к входу в пещеру. Зо выдернул чеку запала и побрел к своему насесту, возвышающемуся посреди ручья. Грегори отбежал на добрую сотню футов вниз по течению и обернулся посмотреть на взрыв.
Я пробежался взглядом по четверке рейнджеров, растянувшихся на вершине утеса и остальным одиннадцати, рассыпавшихся пятидесятиметровым кругом вокруг ближнего берега ручья. Они все надеялись, что в этот раз все получится.
До сего времени мне ни разу не доводилось присутствовать при извержении вулкана, а если таковое когда-нибудь и случится, надеюсь, я окажусь немного дальше 50 метров от него. Взрыв сбил меня с ног и оставил сидеть в доходящем до подмышек ручье. Четверых рейнджеров на вершине утеса разбросало в стороны как тряпичные куклы. Даже те из них, что находились севернее и южнее по ту сторону ручья, выглядели ошеломленными силой взрыва. Я видел, как они перекрикиваются, пытаясь определить, не пострадал ли кто-нибудь из них, но не слышал ничего кроме стоящего в ушах звона. Я медленно поднялся на ноги и посмотрел туда, где на большом валуне сидел Зо. Его там не было! Его вообще нигде не было видно. Как будто он испарился от взрыва.
Внезапно, на нас сверху дождем посыпались булыжники, щебень и всякий мусор. Я закрыл голову руками и рванул спиной вперед под защиту росших вдоль берега деревьев. В ручей передо мной начали падать камни размером с мяч для софтбола.
Все закончилось так же быстро, как и началось. Я встал, глядя через ручей на место, где была пещера. То, что лишь недавно было узким проходом в массивном утесе, теперь превратилось в глубокое ущелье, врезающееся в тело гребня метров на 20. Невероятно!
А еще там был Зо, стоящий по пояс в воде, в 30 футах от валуна, на котором он сидел в момент взрыва. Я едва не надорвал живот со смеху, когда он повернулся к мне и произнес: ''Думаю, на этот раз мы сделали это!".
Рейнджеры медленно подходили, чтобы взглянуть на дело рук Зо. Все, похоже, забыли о том, где мы сейчас находимся. Наше охранение пошло ко всем чертям, но никто и не пытался восстановить его.
Наконец, Клоссон сказал: "Эй, вечеринка окончена. Давайте уёбывать отсюда".
Потребовалось несколько минут, чтобы собраться с мыслями и организоваться для возвращения на площадку приземления. Зо, похоже, еще не до конца пришел в себя, и я заволновался, что он, возможно, пострадал при взрыве. Он заметил мое беспокойство и выдал мне одну из тех широких, дурацких ухмылок, которыми он так славился.
Мы построились цепочкой и двинулись, держась дальнего берега ручья. Вода доходила нам лишь до колен, так что идти было легко. Единственная проблема состояла в том, что когда мы выстроились, то растянулись на открытом пространстве более чем на шестьдесят метров.
Мы быстро двинулись вниз по течению, в то время как Грегори вышел на связь, вызывая борта для нашей эвакуации. Потребуется полчаса, может быть чуть больше, прежде чем они доберутся до нас. Прекрасно! До того как они прибудут, к нам может сбежаться добрая половина NVA со всей долины Ашау.
Ракер, идущий в голове вместе со Шварцем, внезапно вскинул руку и указал вверх, на вершину гребня к западу от нас. Он поднял 2 пальца, а потом подал сигнал опасности. Он заметил там пару гуков, которые шли за нами.
Зо более-менее пришел в себя и дал сигнал всем прибавить темп. Нам нужно было возвращаться на площадку приземления. Если нам придется держаться, она будет самым лучшим местом. Он вызвал ганшипы. Им тоже понадобится 30 минут, чтобы добраться сюда.
Впереди показалась Сонгбо. Колонна двигалась быстро, но осторожно. Каменистая коса была нашей посадочной площадкой, но с тем же успехом могла оказаться зоной поражения. Мы не знали, успели ли NVA обогнать нас, или нет.
Шварц перебрался через ставший глубже ручей и выбрался на восточный берег, находящийся прямо перед косой. Он быстро описал тройную петлю, проверяя находящиеся рядом с площадкой укрытия, и просигналил, что все чисто. 3 группы пробежали по берегу оставшиеся два десятка метров и рассыпались по растущим вдоль реки кустам.
Зо был на связи, сообщая об увиденных северовьетнамцах, когда откуда-то с лежащего к западу от нас гребня прозвучал первый выстрел. Как раз оттуда, где Ракер заметил тех двух гуков.
Все бросились на землю, не зная, куда попал этот выстрел. Бам... зззинг! Второй прошел высоко над нами. Судя по звуку, стреляли с расстояния больше двух сотен метров. Они все еще были на гребне, пытаясь нас прижать.
Некоторые из нас привстали в кустах и ответили огнем, не ожидая попасть в кого-нибудь, а лишь пытаясь дать этим ублюдкам знать, что не стоит проявлять такое чертовское бесстрашие.
Грегори крикнул Пенчански, чтобы тот обработал гребень несколькими выстрелами из M-79. Ски выпустил штук 6 осколочных, уложив их вдоль гребня, метрах в 10 друг от друга. Это отвадит их от попыток подобраться поближе. Он открыл M-79, закинул в патронник картечный выстрел, а потом дернул приклад вверх, чтобы закрыть казенник. Гранатомет выстрелил. Я был всего в 10 футах, когда это произошло, однако успел подумать о взрыве, который, как я знал, должен произойти. Но ничего не случилось!
Ски замер, в шоке уставившись на оружие, случайно пальнувшее у него в руках. Не было никакого взрыва. Слава богу, это был картечный выстрел. Потом я увидел Ренира, радиста Грегори. Тот держался за правое бедро и кривился от боли. Когда M-79 выстрелил, он сидел на земле ниже Ски, и словил часть заряда себе в ногу.
Пока один из медиков накладывал жгут на верхнюю часть бедра Ренира, Зо по другой рации вызвал даст-офф. Рана, похоже, кровоточила не сильно, но картечь "два нуля" причинила довольно серьезное повреждение тканей.
Зо крикнул, что медэвак уже вылетел из Кэмп Эванса. С вершины гребня, лежащего слева от нас, прозвучало еще несколько частых, неприцельных выстрелов. Несколько наших открыли огонь по предполагаемым местам нахождения стрелков противника. Зо предупредил пилота даст-оффа, что площадка "горячая".
Мы услышали приближающийся вверх по реке одиночный Хьюи. Он был в 200 метрах вниз по течению, когда мы увидели его. Яркий красный крест, нарисованный на его носу, выделялся даже на таком расстоянии. Грегори выбежал на середину косы и завел Хьюи на нашу площадку. Пилот так резко бросил машину вниз, что при ударе сломал одну из стоек посадочной лыжи.
Пара рейнджеров донесла Ренира, передав его членам экипажа даст-оффа, и помогла разместить его на носилках, лежащих на полу кабины.
Командир вертолета потянул ручку, поднимая свой борт над косой, а потом нырнул носом вниз, закладывая резкий левый вираж, и унесся вниз по течению, держась меньше чем в 50 футах над поверхностью. Этот пилот был крут!
Мы вновь залегли в кустах у края посадочной площадки. Над нами просвистел еще один выстрел. Какого черта они делают? Они даже не пытались приблизиться, а лишь старались зачем-то задержать нас тут. Единственное логичное объяснение состояло в том, что к ним должна была подойти помощь.
Зо сказал, что, если эвакуационные борта не прибудут через 10 минут, мы будем уходить вниз по течению на восток. Если нас настигнут, то, по крайней мере, мы окажемся ближе к своим и на лучших оборонительных позициях, чем эта плоскозадая каменистая коса.
Через несколько секунд мы услышали его – глубокий пульсирующий гул турбин Хьюи, отражающийся от воды. Они шли вверх по течению, так же, как это делал медэвак. Зо сказал Грегори, что его группа пойдет первой, поскольку у него на одного человека меньше.
Первый слик выскочил из-за гребня позади нас и развернулся над нами, почти полностью сбросив скорость, когда пилот перевел вертолет в крутую нисходящую спираль. Кто-то бросил на косу дымовую гранату в тот самый момент, когда борт коснулся нее.
Группа Грегори вскочила и бросилась бежать сквозь раздуваемый ротором красный дым. Я видел, как они исчезли в открытой кабине, в то время как вертолет взлетел, разворачиваясь вниз по течению.
Следующий Хьюи прибыл с севера, бросившись вниз как дикая утка на манок. Зо крикнул, что теперь пойдет Клоссон. Мы помчались к вертушке, втиснувшись внутрь в то время как он поднимался, освобождая место для последнего борта.
Я выглянул с левого борта Хьюи и в тот самый момент, когда коса исчезла из поля зрения, увидел, как приземляется птичка Зо.
Мы летели вниз по Сонгбо, чуть больше чем в ста футах над водой. Пилот был более обеспокоен набором скорости, нежели высотой. Я почувствовал на своем плече руку бортстрелка и, обернувшись, увидел, что он указывает вверх по течению, а потом показывает большой палец. Группа Зо успешно эвакуировалась.
Я залез в нагрудный карман и вытащил сэкономленную пачку Винстона. Она оказалась промокшей. Должно быть, это сделал взрыв в пещере, сваливший меня в ручей. Это случилось меньше 90 минут назад, а я уже и забыл об этом. Вьетнам достал меня. Я был слишком короток для всех этих вещей. Всего 55 дней и утро, и я окажусь на отправляющейся в Мир птице свободы.

11 апреля 1969

На следующий день после возвращения с Сонгбо я сказал Майерсу, что решил отказаться от предложенного мне производства в офицерский чин. Не думаю, что смогу вынести несколько месяцев мышиной возни в Беннинге, идея через 12 месяцев вернуться в Нам командиром взвода также не прельщала. Я хотел было сказать ему, что за последние 3 - 4 недели буш совершенно достал меня, и я начал сомневаться в своих способностях, но решил держать это при себе. Не стоило кричать на всех углах, что теряешь самообладание.
Я был совершенно не готов услышать его ответ. Он сказал, что тоже решил отказаться от производства. В основном по тем же причинам, что и я.
Мы отправились в канцелярию и сообщили о нашем решении первому сержанту Кардену. Он сказал, что понимает нас, но в штабе будут не слишком рады этому. Во Вьетнаме полевое производство в офицерский чин не было столь обычным, как во времена Второй Мировой войны. В дивизии собирались использовать это для завоевания популярности в глазах общественности. Он попросил нас зайти около 16.00 и подписать документы, а он позаботится обо всем остальном.
По пути обратно в нашу хибару я долго размышлял о своем решении. Стать офицером – это было то, чего я желал с самого детства, а сейчас я отмахивался от этого шанса, словно все это не имело никакого значения. Я предположил, что на самом деле это были лишь детские мечты. Честь и слава военной карьеры в качестве офицера и джентльмена, казалось, исчезли из списка моих приоритетов. За прошедшие 10 месяцев бои, в которых я участвовал, каким-то образом развеяли все эти вещи про честь и славу. Я повзрослел, и мои идеалы изменились. Я устал. Должно быть, это потому, что с момента моего прибытия в страну я буквально сидел на адреналине. Связанная с его отсутствием ломка только начиналась, и я не был готов к ней. Мой разум пытался подготовить меня к дембелю и браку, в то время как мое тело все еще находилось в Наме. Вся эта раздвоенность разрывала меня. Мне нужно было валить, и валить быстро.
Через пару часов пришел Зо и сказал, что в бою под Бьенхоа погиб Барри Голден. Он получил свое, летая бортстрелком слика в одном из подразделений армейской авиации, базировавшемся возле Бинькат. Его перевели из роты пару месяцев назад, сразу после того, как он продлил командировку ради раннего дембеля. Я слышал, что он подписал форму 1049 (рапорт о переводе) под давлением командира роты. Его зависимость от наркотиков начала выходить из-под контроля, и он превратился в дисциплинарную проблему. В поле Голден был на высоте, но под конец подсел на жесткач и между выходами постоянно находился под кайфом. Трагично! Он был примером двойной трагедии Вьетнамского конфликта.

12 апреля 1969

Я получил от Барб денежный перевод на 300 долларов. Она сняла их с нашего общего счета и отправила, чтобы я мог провести отпуск. Я чувствовал себя полной задницей, тратя десятую часть от того, что удалось накопить за время моей командировки. Эти деньги могли бы очень пригодиться нам после свадьбы. В сопроводительном письме она пожелала мне расслабиться и наслаждаться жизнью. Она лишь хотела, чтобы я смягчился и позволил ей прилететь в Гонолулу с тем, чтобы мы могли пожениться. Я отказался. Мы договорились, что у нас будет шикарная свадьба в церкви. Были сделаны все приготовления, приглашения написаны и готовы к отправке адресатам. Не смотря на то, что я жаждал быть с ней, мне не хотелось рушить наши свадебные планы. Каким благородным идиотом я был!
В конце концов, отпуск вытащит мою задницу из поля на 7 - 10 дней. А если я проявлю сообразительность, то смогу продлить время отсутствия в подразделении до пары недель. Перед отпуском у меня, возможно, будет еще один-два выхода. К моменту возвращения в подразделение мне останется меньше 3 недель, а с таким сроком пребывания в стране в поле никто не ходит. Да, я отгуляю свой отпуск. Почему бы и нет, коль уж должен? Остальные подгадывали время отпуска так, чтобы побыстрее перестать ходить в поле. Почему бы и мне не сделать так же? Идея была совершенно здравой и выглядела более чем убедительной, однако у меня было подавляющее ощущение, что я наебываю своих товарищей.

13 апреля 1969

И снова предварительное распоряжение. Выход будет на рассвете четырнадцатого. Я вновь буду КГ, а Ракер моим ЗКГ. Наша зона ответственности находилась на верху главного хребта, тянущегося параллельно реке Благовоний, к западу от Пиявочного острова. Однажды я уже был там, месяцев шесть назад. Мы нашли старую тропу и небольшой тайник с боеприпасами. Мы забрали карабин M-2, а боеприпасы и гранаты оставили, заминировав их.
Местность была пересеченной, с большими перепадами высот. В самом широком месте вершина хребта была не шире двадцати метров. Растительность представляла собой трехъярусные джунгли. Повсюду росли пышные, зеленые папоротники и широколиственные растения. Мне вспомнилось, что видимость составляла не более нескольких метров. Это был тип зарослей, в котором рейнджеры любили вести патрулирование.
Остальными членами группы будут Джиллет, Килберн, Хиллмен, и Грофф. У этих четверых было не слишком много опыта, но они пробыли тут достаточно долго, чтобы понимать, что происходит.
Мы отправимся на трое суток. В дивизии хотели знать, что творится в этом районе. На юго-запад оттуда лежала долина Руонг-Руонг, и с тех пор как из нас вышибли дерьмо 20 ноября, там никто не появлялся. Настоящая, чистая разведка! Никаких засад, никакой беготни в попытках захвата пленных. От нас просто хотели, чтобы мы прошли по гребню хребта и посмотрели, есть ли там признаки активности Чарли. Район разведки был необычно мал, всего три квадратных клика, вытянутых по прямой, прямо вдоль вершины хребта. Если мы ничего не обнаружим, нам даже не придется никуда карабкаться.

14 апреля 1969

Нас высадили на рассвете с помощью веревочной лестницы. Ненавижу высаживаться по лестнице. Это занимает чертовски много времени! Но тут уж ничем не поможешь. На весь район было три или четыре воронки от бомб, так что с хорошими площадками приземления была напряженка. Во время предварительного облета я нашел всего одну воронку, выглядевшую достаточно большой для Хьюи. Она находилась на северном конце нашего района разведки, и я решил приберечь ее в качестве точки подбора. Эвакуироваться с помощью лестницы, это еще хуже, чем высаживаться.
Высадка заняла больше времени, чем хотелось бы. Пока мы спускались, вертолет то проваливался, то взмывал вверх. Пилот изо всех сил старался высадить нас как можно кучнее, но площадка оказалась вовсе не такой широкой, как казалась, когда мы пролетали над ней тринадцатого. Всякий раз, когда он проваливался, его винты начинали рвать в клочья верхушки деревьев, окружающих площадку. Последние шесть футов, отделяющие нас от дна воронки, каждому из нас пришлось пролететь. Надо было не рисковать, и спускаться по веревке. Мы потратили слишком много времени на высадку. У всех гуков в округе было полно возможностей засечь место нашей высадки.
Мы выкарабкались из воронки и пробежали 50 футов на север, прежде чем нырнуть в большую купу папоротников рядом с гребнем хребта. Мы час ловили тишину. Я хотел быть точно уверен, что наша высадка не привлекла чужого внимания. Ракер просигналил мне, что связь работает прекрасно. Так и будет, пока мы остаемся на вершине. Что бы ни случилось, нам не следует спускаться на западный склон хребта. У нас не было X-ray. Мы были на прямой видимости с Кэмп Игл. Оказавшись по ту сторону хребта, мы будем в мертвой зоне, и лишимся связи.
С артиллерией тоже были проблемы. Прямо на юг от нас находилась база огневой поддержки "Кирпич", но сейчас она пустовала. Нас могли поддержать с базы "Винтовка", к юго-востоку от нас. Но если мы будем на тыльной стороне хребта, они ничего не смогут сделать. Я сообщил группе, что если нам придется разделиться в ходе E&E, пунктом сбора будет западный берег реки Благовоний, прямо напротив северной оконечности Пиявочного острова.
Ракер повел нас, медленно, но целеустремленно двигаясь сквозь пышные джунгли. Я был в восторге от того, что мы вновь оказались под их покровом. В трехъярусных джунглях зелень была гораздо более богатой. Растительная жизнь доминировала в этих местах. Растительный покров был настолько густым, что временами мы проходили по 50 или более метров, не видя земли. Казалось, что мы идем вброд сквозь доходящий до колен слой растительности.
Мы не производили никакого шума. Влажная земля поглощала все звуки. Ничто не было достаточно сухим, чтобы хрустеть под ногами. Я шел ведомым и, оглянувшись через плечо, поразился тому, как камуфлированные рейнджеры медленно двигались позади меня. Они были бы невидимы, не знай я, что они там должны быть. Я решил, что противник найдет их столь же трудно обнаружимыми.
Мы вели патрулирование до 16.00, пройдя добрую тысячу метров. Я выдвинулся вперед и, похлопав Мамашу по плечу, дал ему знак искать место, где мы сможем провести ночь. Он свернул на восточный склон хребта и спустился к находящемуся у самого гребня нагромождению валунов, среди которых густо росли огромные "слоновьи уши". Прекрасно! Укрытие, маскировка, да еще и отличная связь в придачу!
Мы поставили четыре Клеймора, развернув три из них вверх по склону, а оставшийся направив на восток, вдоль предполагаемого направления отхода. Я был уверен, что нам удалось остаться незамеченными.
В джунглях темнело рано. К 17.30 укрывшиеся внутри периметра рейнджеры были едва различимы. Мы расстелили на земле подстежки от пончо, предварительно убрав оттуда мелкие камешки и палки. Я расположил всех очень компактно, поскольку из-за густой растительности следить за действиями каждого из нас было практически невозможно.
Ночь прошла спокойно. Пожалуй, в этот раз я спал до и после своей смены в охранении лучше, чем на любом другом задании.

15 апреля 1969

Мы быстро съели завтрак и двинулись дальше. Мне хотелось за второй день пройти еще один клик.
Ракер остановил группу в ста метрах от места нашей ночевки. Он стоял на краю ровной тропы, которая, похоже, пересекала хребет под углом, с юго-запада на северо-восток. Тропа не была старой, но ею долго не пользовались. На замшелых камнях не было свежих следов.
Мы прошли по ней метров пятьдесят на северо-восток, пока она не начала сбегать вниз по склону в направлении реки Благовоний. Я дал Ракеру сигнал оставить ее и возвращаться на гребень. Если идти по ней вниз по горному склону, мы вскоре выйдем из своего района разведки. Кроме того, я знал, откуда идет эта тропа. Она вела к броду на реке, обнаруженному нами пару месяцев назад.
Мы ничего не обнаружили, пересекая гребень туда-сюда, и в конце дня вновь забрались в густые заросли. Где-то по ходу патрулирования мы подцепили нескольких сухопутных пиявок. В свете угасающего дня каждый из нас по очереди раздевался, чтобы угостить каждого раздувшегося паразита порцией репеллента. Было здорово видеть, как эти ублюдки реагируют на жгучий "жучиный сок". Джиллет завоевал лавры лучшего поставщика, насчитав 13 штук. Я обнаружил на себе только 6, но парочка этих сучьих детей приютилась у меня на мошонке.

16 апреля 1969

К 14.00 мы прошли последний клик, не обнаружив признаков того, что противник когда-либо бывал на хребте. Тропа, пересекающая хребет в полутора тысячах метров позади, была единственной вещью, не позволяющей считать нашу зону ответственности еще одним нетронутым уголком азиатских джунглей.
Мы нашли воронку и отправились под густой покров растительности на ее дальней стороне, в то время как я связывался с ротой, вызывая эвакуацию. Они немедленно отозвались, сообщив, что вертолеты будут у нас через 30 майков.
Я нарушил собственные правила и зажег сигарету. После известия о том, что птички уже в пути, по какой-то непонятной причине мне внезапно захотелось ощутить ее вкус. Я глубоко затянулся, дав дыму наполнить мои легкие. Еще несколько затяжек, и я передал его следующему человеку, сидящему в кустах рядом со мной.
Хьюи прибыл точно в срок. Грофф выдернул чеку у желтой дымовой гранаты и бросил ее в воронку. Пилот заметил дым и начал приближаться к прогалине. На какое-то мгновение я решил было, что переоценил ее размеры, но передумал, когда он направил слик вниз сквозь деревья, переведя его в висение возле самого края воронки.
Мы быстро набились внутрь, стремясь свалить оттуда ко всем чертям. Выход оказался не слишком захватывающим, но, как и на большинстве из них, адреналин бурлил в наших жилах до тех пор, пока мы не оказались на обратном пути в Кэмп Игл. Я буду скучать по всему этому, когда вернусь домой. Знаю, что это кажется глупым, но от такой жизни в итоге начинаешь получать удовольствие. Там, в Мире нет ничего, способного сравниться с ней. И связывающие нас узы... они не походили ни на что из пережитого мною доселе в эмоциональном или социальном плане. Да, я действительно буду скучать без этого.

17 апреля 1969

Весь день шел дождь. Не суровый, проливной ливень, как в сезон муссонов, а спокойный, равномерный дождик, прибивший пыль и на несколько градусов понизивший температуру. Впервые за весь срок моего пребывания в Наме у меня появилось время как следует оглядеться. Мой срок службы уже подходил к концу, а я так и не воспользовался возможностью оценить окружающую меня страну. Да, я наделал кучу фотографий, отснял больше 20 бобин кинопленки, но что я сам увидел при этом? Да ни черта!
Я провел 10 месяцев, пытаясь выжить в стране, известной своей незамысловатой красотой, и едва не упустил возможность составить о ней собственное впечатление. Слишком многое я считал само собой разумеющимся и не очень-то пытался сам понять происходящее. Я недолюбливал и относился с подозрением к местному населению не потому, что они были непривлекательны физически или нечестны по своей природе, а потому что боялся и не понимал их. Так как я не мог сказать, кто является врагом, то заносил в эту категорию всех – просто потому, что так было проще. Мой инстинкт выживания возвел между мной и жителями Вьетнама стену, не дающую узнать что-либо о них, их культуре и их истории.
Меня, белого представителя среднего класса, воспитанного в консервативном духе, учили, что Америка лучше всех, и если что-то было сделано или выросло не в Соединенных Штатах, то это просто ни на что не годно.
Теперь, когда мне осталось провести в стране всего 49 дней и утро, я понял, чего лишился. О да, я получил свою долю впечатлений, но прозевал великолепную возможность узнать множество поразительных вещей о чужой культуре, значительно старше моей собственной, которая поддерживала этих людей в течение тысячелетий. Почему никто не научил нас ценить и признавать культуру вьетнамцев? Мы так старались привить им нашу культуру, что пропустили незамысловатую, чистую прелесть их собственной. И неудивительно, что они к нам так относятся. Я со своей стороны не дал им ничего, а теперь удивляюсь, почему они нам не доверяют. "Гадкий американец" еще никогда не был так гадок, как теперь.

18 апреля 1969

Сегодня в расположение роты забрел кореец, торговавший вразнос всевозможными библиями. Они были прекрасны! С множеством цветных картинок, иллюстрирующих все те знакомые с детства религиозные истории. На протяжении многих лет я был не слишком религиозен, но все же какое-то внутреннее чувство подсказало мне приобрести один из экземпляров в кожаном переплете и отправить его домой, Барбаре. Она поймет, зачем я потратил эти 39 долларов. Это были большие деньги, но, делая эту покупку, я испытывал хорошие чувства. Теперь если со мной вдруг что-то случится, библия будет для моих любимых... ну, отчасти ответом на некоторые вопросы и определенным утверждением, которое я, кажется, просто никогда не смогу изложить в письме.
Господи, это был приступ меланхолии, что ли? Я никак не мог понять, что творится у меня внутри. Я был переполнен угрызениями совести и предчувствиями. Похоже, это была неделя рефлексии и глубоких раздумий. Мне следовало бы радоваться тому, что через 9 дней я еду в отпуск, а через 49 – домой. Боже, я был действительно короток! Реально! Я уже не говорил это потому лишь, что это здорово звучит. Я был "окончательно короток". Раньше я завидовал парням, которые не были так коротки, как я теперь. Я даже не мог вспомнить, какие у меня были ощущения, когда я только прибыл в страну. Тогда почему я так чертовски хреново себя чувствую?

19 апреля 1969

Только что получил письмо от мамы и еще одно от папы. Они только что переехали в совсем новенький двухэтажный дом с 5 ванными и 6 спальнями. Им потребовались 2 долгих десятилетия тяжелой работы и неосуществленных мечтаний, чтобы достичь цели своей жизни. Имея доход нижнего среднего класса, они смогли воспитать восьмерых детей, проделав хорошую работу. Для нас это были тяжелые времена. Старые, ветхие дома и десятилетние автомобили не портили нашего настроения. Мои братья и сестры учились не падать духом даже в самой плохой ситуации. Мои родители отдавали все немногое, что имели нам, своим детям, пытаясь помочь нам сохранять достоинство среди наших одноклассников, которым повезло больше, чем нам. Похоже, они проделали хорошую работу, потому что никто из нас не рос, чувствуя себя неимущим.
Теперь у них был этот новый дом. Их письма подробно описывали его и заканчивались заявлением, что мне больше не будет стыдно привести домой своих друзей. Боже мой! Так вот о чем они думали!? Все эти годы я неосознанно причинял своим родителям страдания, заставляя их считать, что я стыжусь своего наследия.
У меня есть замечательная семья и красавица, на которой я женюсь через 2 месяца, и я пережил год во Вьетнаме. У меня было все, чего только можно пожелать в 22 года. Почему я чувствую себя таким растерянным?

20 апреля 1969

В 09.00 вокруг меня начал рушиться мир. Ко мне в хибару зашел Клоссон, сообщивший невероятную новость. Он только что получил предварительное распоряжение на выход этим вечером. Группа будет состоять из него, Хиллмена, Соерса, Ракера, Чемберза и меня.
Я не мог поверить, что правильно понял его.
"Чемберз! Да ни за что, мужик. Должно быть, это какая-то ошибка. Не Чемберз! Мы с Чемберзом никогда не ходили в одной группе". Клоссон, Соерс и Ракер тоже. "Не, чувак, только не я ", ответил я. "Я не пойду на эту чертову задачу. Боже мой, Клоссон, разве ты не знаешь о моем сне? Господи, Ларри, том самом сне. Вспомни, черт побери – пророчество! Скажи мне, что ты просто пошутил. Вот именно, да? Шутка! Это Чемберз тебя подговорил? Вот сукин сын! Я убью его, когда поймаю. Я должен знать. Ты не шутишь, да?"
Клоссон уронил голову, уставившись в пол. Это было на самом деле. Мы пойдем вместе, в одной группе. Ну так и что! Черт, это ничего не значит. По крайней мере, мы пойдем не в Ашау. Ни одна из наших групп не выходила куда-либо в окрестности Ашау…
"Клоссон, куда мы идем?".
Тишина!
"Черт возьми, Клоссон! Куда мы идем?"
Он беспомощно оглянулся, пожал плечами, а потом покачал головой и медленно пробормотал: "Ашау. Да, мы идем в Ашау".
Я вскочил с края сундучка, на котором сидел, не в состоянии что-либо сказать. Слова просто не шли на язык. Клоссон тоже хотел что-то сказать, но, в конце концов, просто повернулся и медленно вышел из казармы. Прошло несколько минут, прежде чем ко мне вернулась способность соображать
Наконец мой разум прояснился достаточно, чтобы воспринять весь смысл сказанного Клоссоном. Кошмар, приснившийся мне в марте, превращался в реальность. В конце концов, ничего не поделаешь. Я умру в долине Ашау, именно так, как это было в моем сне. Внезапно я понял, почему последние несколько дней испытывал такую меланхолию. Я знал! Как-то, каким-то образом, я подсознательно понял, что вскоре умру. Я больше никогда не увижу свою любимую Барбару и свою семью. Как такое могло случиться?
Чувство ужасающей предопределенности окутало меня подобно тяжелому савану. Я испытывал глубочайшее горе и жалость по отношению к себе, но, в то же время, какое-то болезненное облегчение. Все становилось на свои места. Как жаль, что так должно будет случиться, но все это не в моей власти – и не в чьей либо еще. Это Вьетнам, и дерьмо здесь случается! Полная херня…
Выйдя на свет из тесной казармы, я натолкнулся на Соерса, Ракера и Чемберза. Выражение их лиц сказало мне, что уже повидались с Клоссоном. Я не верил, что они тоже всерьез относились к моему предчувствию, но испытал странное облегчение, поняв, что ошибся. Чемберз вымученно усмехнулся, и произнес: "На самом деле ты же не…" Он не закончил предложение.
Мы повернулись, чтобы отправиться в хибару Клоссона узнать остальные детали и справиться о предварительном облете. По дороге с нами столкнулся первый сержант Карден. Когда мы проходили мимо, он остановил меня и придержал, в то время как остальные двинулись к казарме командира группы.
Когда мы остались одни, он сказал: "Линдерер, я знаю о твоем сне. Я сделал это не специально. Все остальные группы в поле, либо не в полном составе. Я понимаю, что ты, Соерс и Ракер уже совсем накоротке, но не могу же я отправить Клоссона в Ашау с группой из одних вишенок". Он схватил меня за руку и заглянул в лицо. "Ты как, сможешь сделать это?".
Я кивнул, опасаясь, что если заговорю, голос выдаст мои чувства. С трудом сглотнув, я пробормотал: "Со мной все будет в порядке, сержант. Со всеми нами. Этот дурацкий сон ничего не значит".
Поворачиваясь, чтобы последовать за остальными членами группы, я увидел его гримасу. Он верил в ту ерунду, что я нес, не больше меня самого.
Соерс будет замом командира группы Клоссона и займет позицию ведомого. Чемберз пойдет в голове. Ракер отвечает за связь в качестве старшего радиста. Хиллмену поручили тащить вторую рацию. Я буду прикрывать тыл, идя замыкающим. Это будет хорошая группа. За исключением Хиллмена, у каждого из нас больше пятнадцати выходов. У меня он будет двадцать восьмым. Трое из нас ходили командирами групп, еще двое – заместителями. Соерс, Чемберз и Клоссон прошли через школу Рекондо в Нячанге. Соерс даже стал почетным выпускником своего курса, а Чемберз занял второе место. Если мы не доживем до конца выхода, то уж точно не из-за отсутствия опыта.
Пока Клоссон был на облете, остальные собирали снаряжение. Для большинства из нас это было не более чем добавление к тому, что было постоянно уложено в наши рюкзаки, пайков, воды и специального снаряжения. Я взял "вилли-питер" и наступательную гранату, и рассовал их по боковым карманам рюкзака. Закончив с этим, я положил поверх всего Клеймор, и накрыл его клапаном. Соерс привязал к боковине рюкзака одноразовый гранатомет LAW. У нас были разведданные о бронетехнике NVA, действующей в лаосской части Ашау.
Вместо возбуждения и бравады, предшествующих обычному выходу, над нами витала тихая, мрачная решимость. Никто не разговаривал друг с другом, мы работали в тишине.
Хиллмен выглядел совершенно сбитым с толку. Его не было в моем сне, и в тот момент он не знал, в чем причина столь серьезного падения духа остальных членов группы. Молодой чернокожий рейнджер побывал всего на паре заданий и до этого не сталкивался с такого рода проблемами. Пожалуй, для него это будет гораздо тяжелее, чем для нас. Мы более или менее примирились с судьбой, а он все еще полагал, что мы просто отправляемся на еще одно обычное задание.
Клоссон вернулся с облета в полдень. Он сообщил, что в западной части нашей зоны ответственности находится чертовски большая гора. По ее обратному склону проходит граница с Лаосом. Наша задача состояла в том, чтобы разведать местность и попытаться найти основные тропы, идущие из-за границы в Южный Вьетнам. В долине Ашау границу пересекала тропа Хошимина. Там всегда хватало свежих троп. И войск противника.
Когда постановка задачи закончилась, и мы отправились по казармам, я заметил на лицах наших приятелей-рейнджеров выражение участия и поддержки. Молва разнеслась быстро. Многие из них позже заходили, пытаясь ободрить нас. Некоторые доходили до того, что пытались относиться к сложившейся ситуации несерьезно, но тут же прекращали, поняв, что их усилия не достигают желаемого эффекта. Казалось, что от моего предчувствия пострадала вся рота, но я ничего не мог с этим поделать.
Я чувствовал себя опустошенным. Ничто больше не имело смысла. Я знал, что уже практически мертвец, и неважно, когда именно это случится. Единственное, что имеет значение – я не вернусь с этого задания. Мне нужно написать несколько писем, а время истекало. Я схватил блокнот и ручку, и бросился к бункеру на периметре. Я знал, что там никого не будет.
Внутри было почти прохладно. Света, проникающего сквозь амбразуры, было вполне достаточно, чтобы я мог видеть, что делаю. Первое письмо было моим родителям. Я трижды начал писать его, но никак не мог найти правильный подход. Наконец я избрал трусливый выход из положения. Я написал, что срок моей службы во Вьетнаме подходит к концу, и я ценю полученную от них и остальных членов нашей семьи любовь и поддержку. Они помогли мне перенести этот год во Вьетнаме. И если под конец игры со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы они знали: я всегда был горд тем, кто я есть, и как я распорядился своей жизнью. Я в долгу перед ними. Они научили меня отличать правду ото лжи и дали мне ряд моральных устоев, следуя которым, мне нечего будет стыдиться в своей жизни.
Второе письмо я адресовал одному из моих лучших друзей еще со школьных времен. Джон Мис был моим товарищем по охоте и школьным приятелем. Он часто писал мне на протяжении последних месяцев. В нашем классе он был буяном, одним из тех парней, которые никогда ничего не воспринимали всерьез. Однако когда мне пришел приказ отправляться во Вьетнам, именно Джон, похоже, лучше всех понял охватившие меня эмоции.
Именно Джон предложил позаботиться о моей девушке и заходить, чтобы посмотреть, как там поживают мои близкие.
Я рассказал ему о задании и моих предчувствиях в отношении него. Я решил попробовать отправить домой пистолет .45 калибра, снятый мной с майора NVA, которого я убил в ноябре. Это было оружие американского производства, так что отправка его в Штаты была запрещена. Но в сложившейся ситуации меня это больше не волновало. Я взял его в бою, и он мой. Джон поймет, что с ним делать. Я сообщил ему, что собираюсь раскидать его по 4 разным посылкам и попрошу нескольких своих товарищей отправить их в течение нескольких следующих дней. Я брал его с собой на задания. Теперь же я не хочу, чтобы он вновь достался гукам.
В конце я написал Джону, что вкладываю в это письмо еще одно. Оно для Барб, и его следует вручить ей лишь если со мной что-нибудь случится. Если же я счастливо вернусь домой, он должен будет сжечь его.
Закончив письмо Джону, я написал письмо своей девушке. На удивление, написать его оказалось совсем не трудно.

Моя любимая: Боже, как мне жаль, что так случилось. Пожалуйста, прости меня! Я надеялся, что тебе никогда не придется прочесть это, но, похоже, даже моей огромной любви к тебе оказалось недостаточно, чтобы вернуть меня обратно. Барбара, милая Барбара, я так любил тебя. Боль, которую ты сейчас испытываешь, станет памятником нашей с тобой любви. Воспоминания! Это все, что я могу оставить тебе. Воспоминания о хороших временах... и о плохих. У меня нет ни малейших сожалений о наших отношениях, длившихся последние семь лет. Я помню только счастье... нежность твоих прикосновений! Твою заботу... твой смех над моими глупыми шутками. Я никогда не заслуживал тебя. Я никогда не стоил боли, которую вызывал у тебя все эти годы и боли, причиной которой стал теперь.
Обещай мне лишь, что будешь помнить меня. Воспоминания – это то, где я всегда буду с тобой. Не горюй обо мне. Случившееся со мной было предначертано задолго до того, как мы встретились. Ты и я… мы… нам не было начертано этого. Но я благодарю бога за время, что мы были вместе.
Теперь ты продолжишь без меня. Найдется кто-нибудь еще, кто будет любить тебя и будет любим тобой. Это то, чего мне хотелось бы для тебя.
Прощай, моя любовь! Ты всегда будешь со мной. Вся моя любовь, вся моя жизнь. Гэри.

Я запечатал письмо не перечитывая. Я знал, что если сделаю это, то уже не смогу отправить его. Я сложил его и затолкал в конверт с письмом для Джона. Быстро написав адрес и надписав печатными буквами в верхнем правом углу конверта "БЕСПЛАТНО", я отложил его и начал еще одно письмо для Барб. Оно было коротким и уклончивым. Я написал ей, что готовлюсь выходить на задание. Я не в восторге от района, в который нам предстоит идти, но, по крайней мере, наша группа состоит из лучших парней роты L. Я не упоминал о предчувствии, которое, похоже, было на верном пути к исполнению. Если это случится, она так или иначе достаточно быстро узнает о нем. В заключении я попросил ее лишний раз помолиться за меня. Закончив, я поспешил в канцелярию и опустил все три письма в почтовый ящик. Было 15.30 и нужно было начинать подготовку к выходу.
По дороге к казарме меня остановил Шварц. Сперва он мялся, желая что-то сказать, но не зная, с чего начать. Наконец он выпалил, он хочет пойти вместо меня. Господи, он винил себя за то, что разболтал о моем кошмаре? Он пошел на жертву из чувства вины? Какое проявление дружбы! Я был весьма польщен его предложением, но смог лишь отрицательно помотать головой, будучи не в состоянии даже поблагодарить его за этот символ дружбы. Вот такими были парни, служившие рейнджерами.
Пришел Клоссон и сказал, что через 10 минут мы должны быть на вертолетной площадке. Я посмотрел на часы, прицепленные к левой лямке моего полевого снаряжения, висящего над койкой. Было 16.50. Вылет был назначен на 17.15.
Я влез в снаряжение, схватил рюкзак и винтовку, и покинул казарму, чтобы проделать короткий путь под горку до вертолетки. Вертушки еще не прибыли, однако остальные члены группы уже были на краю площадки, в последний раз проверяя снаряжение и нанося финальные штрихи камуфляжа на лица. Все было так же, как на предыдущие разы, но на сей раз отсутствовали возбуждение перед выходом на задачу и добродушное подтрунивание.
Когда я присоединился к остальным, никто не произнес ни слова. Это походило на футбольную команду, в середине финала чемпионата откатившуюся с сорок пятой на нулевую отметку. Над группой сгустилась мрачная, почти фаталистичная аура. Я заметил, что каждый из нас старался даже не смотреть на остальных. Все были молчаливы и поглощены в собственные мысли. И причиной этому был я? Мой глупый кошмар превратился в сбывающееся само собой пророчество? Парни были психологически не готовы к выходу. Я невольно запустил цепную реакцию, поставившую под угрозу жизнь невинных людей. Особую вину я ощущал перед Хиллменом. Он не был участником моего кошмара. Но если сон сбудется, то он окажется в нем.
Мое внимание привлек звук приближающихся вертолетов. Пара Хьюи подошла юго-запада, сделала круг над расположением кавалеристов и зашла на посадку перед нами. Мы повернулись спиной к летящей пыли и мусору, пока оба борта приземлялись и глушили двигатели.
Пока мы готовились к погрузке, из дежурки спустился капитан Кардона. "Мужики, перед тем как высадить вас, мы ненадолго приземлимся на базе огневой поддержки "Блейз". Там к нам должны будут присоединиться ганшипы. Вы окажетесь на месте за добрых полчаса до наступления сумерек. Это даст вам шанс осмотреться на местности и засветло найти хорошее место для ночевки". Не дожидаясь комментариев с нашей стороны, он отправился оповестить пилотов об изменении планов.
К нам на вертолетку подтянулись Луни и еще трое рейнджеров из секции связи. Они останутся на базе "Пламя" в качестве группы ретрансляции. Ожидая, когда вертушки запустят движки, мы вели ничего не значащие разговоры. Закурив сигарету, мы пустили ее по кругу.
Раздавшийся, наконец, вой турбин сообщил нам, что пришло время начать шоу. Мы сели, прислонившись спинами к нашим тяжелым рюкзакам, и просунули руки в лямки. Подтянув ремни, чтобы подогнать их по месту, мы, кряхтя, поднялись на ноги и разделились на 2 группы по трое для посадки в вертолет. Я заметил на краю площадки Шварца, снимавшего нашу подготовку к отлету на свой Пенн-ЕЕ.
Длинные лопасти ротора начали вращаться по мере того, как двигатель набирал обороты. Вскоре их шум перерос в мощную, пульсирующую вибрацию, означающую, что взлет близок. Мое внимание привлек шум подлетающих вертолетов. Пара Хьюи приближалась с юго-запада, облетая по дуге расположение кавалеристов. Затем взлетела вертушка управления, направляясь на запад, к горам. Я почувствовал, что и наша птичка внезапно оторвалась от асфальта, стремясь нагнать ее. Мы быстро набрали высоту, и я почувствовал, как наклонился нос, когда мы набрали скорость и помчались вслед за вертолетом ротного.
Я смотрел вниз, пока мы летели над лежащими вокруг Кэмп Игл пологими холмами. Мы пересекли реку Благовоний и прошли над Лысой Горой. Позади Банановой горы внезапно показалась Нуйки. Я вспоминал о тех заданиях, на которые я ходил туда. Казалось, все это было так давно.
Пролетев над базой огневой поддержки "Бирмингем", мы последовали вдоль похожего на красный рубец шоссе №547, ведущего к "Бастони". Потом мы пролетели над базой "Венгель". Она выглядела заброшенной. Я понятия не имел, насколько близко мы находились от "Блейза". Это, должно быть, была новая точка. Прежде я никогда не слышал о ней.
Наш вертолет резко развернулся и начал терять высоту. Я выглянул, чтобы рассмотреть лежащую под нами базу. Она была маленькой, едва занимая вершину высокого мыса, вдающегося в небольшую долину, лежащую к юго-западу от "Венгеля". Я видел уходящие на запад горы, но они, казалось, не доходили до горизонта. Я знал, что лежит за ними – Ашау! Казалось, долина чуть ли не манила нас. На всей земле не было другого такого места, которого мне столь сильно хотелось бы избежать. Но долина была там, прямо за этими горами – и она ждала нас.
Мы приземлились на сооруженную из новеньких металлических листов вертолетку, и выпрыгнули наружу, когда пилот сбросил обороты до холостых. Нужно было убить время до прибытия "Кобр". Вертолет ротного приземлился перед нами, высадил группу "эксреев" и взлетел вновь, отправившись обратно на восток, навстречу ганшипам.
Мы шатались без дела, ожидая команды "по коням" и наблюдая, как связисты обустраиваются в бункере на юго-западной стороне периметра. Луни показал нам большой палец, когда мимо проехал маленький транспортер, нагруженный 155-миллиметровыми снарядами для находящихся в центре базы гаубиц.
Молодой офицер-артиллерист и пара штаб-сержантов подошли к нам и представились. Офицер был старшим над 155-ками, а сержанты – командирами орудий. Они расстелили карту прилегающей местности и показали, что, если случится так, что мы перевалим на противоположную сторону Донг Ап-Биа, горы, возвышающейся над нашим районом разведки, мы окажемся вне пределов досягаемости артиллерии, и они не смогут поддержать нас. Я хотел сказать им, что, кроме всего прочего, мы окажемся в Лаосе. Этот факт, похоже, совершенно ускользнул от их внимания.
Мы поблагодарили их за информацию. Как я мог видеть, у нас будет артиллерийская поддержка, если мы останемся в восточной части зоны наших действий. В западной половине мы, вероятнее всего, окажемся под огнем северовьетнамских батарей, находящихся в Лаосе!
Через 15 минут наш пилот просигналил, что пришло время выдвигаться. Мы забрались в вертолет, разбившись по группам, каждая со своего борта.
Мы взлетели, набирая высоту и уходя от одинокой точки, охранявшей восточные подступы к долине Ашау. Обороняющие ее солдаты будут ближайшим подразделением наших войск. Если погода испортится, а нам придется уходить, мы должны будем пройти через ряд горных хребтов, пересечь долину, а потом еще серию высоких гребней, чтобы добраться до них. 20 километров по жуткой местности, наводненной тысячами крутых северовьетнамских солдат!
Наш вертолет развернулся и направился на запад. Высоко над нами виднелись борт управления и пара "Кобр". Наш пилот шел на бреющем, над самой землей, то взмывая над вершинами, то ныряя вдоль склонов бесконечных хребтов. Затем мы оказались над долиной. Ее пестрое дно, казалось нереальным, когда мы пролетали над ним. Я чувствовал, как будто тысячи глаз наблюдают, как мы направляемся к горной гряде, возвышающейся над западной стороной долины. Она была грандиозной, и выглядела угрожающе. Лаос с его бесчисленными базовыми лагерями северовьетнамцев был менее чем в трех кликах от нас.
Внезапно вертолет снизился, зависнув над заросшей кустарником прогалиной на гребне возвышающегося над долиной вторичного хребта. Ложная высадка! Я задумался и даже не заметил этого. Мы вновь набрали высоту, лишь чтобы броситься вниз вдоль обратного ската хребта. Я увидел, что под нами появилась заросшая травой поляна, лежащая у подножия Донг Ап-Биа. Клоссон кивнул. Настоящее место. На сей раз никаких ложных высадок.
Я быстро переместился к краю кабины и вылез на посадочную лыжу рядом с Соерсом. Мы двое и Хиллмен покинем вертушку с левого борта. Остальные трое рейнджеров пойдут в правую дверь.
Площадка оказалась больше, чем я ожидал. Трава выглядела довольно редкой и оказалась высотой лишь по колено, когда я оттолкнулся от лыжи и тяжело плюхнулся на грунт. Я бросился бежать к находящейся в 30 метрах полосе деревьев, но увидел, как Клоссон и Соерс залегли передо мной. Решив, что мы оказались под огнем, я развернулся и бросился на землю лицом назад, в готовности прикрыть их спины.
Хьюи уже набирал высоту, звук его двигателя затихал вдали. Я услышал шепот Клоссона: "Мины!" Я не мог понять, о чем это он, пока не видел, как он указывает на находящуюся прямо перед ним нажимную пластину большой противопехотной мины, обнажившуюся из-за эрозии.
Вот дерьмо! Да неужто! Эдак мы не доживем даже до ухода с площадки приземления. Ракер взялся за проверку связи и доложил о проблеме, с которой мы столкнулись. Ему ответили "ждать минуту", пока они что-то там перепроверят. Через пару минут радио вновь ожило. Ракер выслушал, подтвердил получение, и в свою очередь прошептал, что мы высадились не на той точке. Мы оказались на краю старого минного поля, установленного 1-й Кавалерийской.
В нескольких футах перед Клоссоном начиналась промоина. Дожди промыли мелкую канаву, бегущую в направлении Донг Ап-Биа, чей силуэт возвышался к западу от нас. Командир группы дал нам сигнал выстроиться цепочкой и следовать за ним вдоль промоины в направлении деревьев, находящихся с другой стороны зоны высадки.
Преодолев 15 метров в считанные секунды, мы нырнули в окаймляющую прогалину густую растительность. Забавно, но опасность, исходившая от минного поля, с которого мы только что свалили, похоже, не обеспокоила никого, кроме Горца. Его глаза были вытаращены и полны ужаса. Остальные рейнджеры группы действовали так, как если бы это был всего лишь учебный выход. Как будто они знали, что время волноваться еще не наступило.
Ракер передал новый ситреп, в то время как Клоссон вытащил свою карту, чтобы разобраться, где же нас высадили. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что мы оказались примерно в трехстах метрах к северо-западу от намеченной площадки приземления. Не так плохо, как могло быть, но мы были менее чем в пяти сотнях метров от Лаоса – если карта была точна.
Мы видели, что прямо перед нами, к юго-западу, местность начинала подниматься, образуя протяженный склон, тянущийся к северному краю Донг Ап-Биа. Где-то примерно посередине, если верить карте, подъем резко увеличивался и сливался с крутым склоном горы, уходящим к гребню.
На самом деле в нашем нынешнем положении мы оказывались даже в более выигрышной позиции для осуществления планов патрулирования, чем оказавшись на основной площадке приземления. Нам нужно будет лишь двинуться сначала на юго-восток, затем развернуться по дуге на юго-запад, и мы разведаем всю часть подножья Донг Ап-Биа, находящуюся на территории Южного Вьетнама.
У нас оставалось меньше 15 минут, чтобы найти хорошее укрытие для ночевки. Мы находились неприятно близко к точке высадки, а связь работала гораздо хуже, чем хотелось бы. Клоссон решил, что вместо того, чтобы устраиваться на ночь на том же уровне, на котором мы высадились, будет лучше двинуться вверх по лежащему перед нами склону, и поискать какое-нибудь укрытие на нем. На возвышенности у нас улучшится связь, и будет больше вариантов в случае, если ночью на нас попытаются напасть северовьетнамцы.
Мы выстроились в патрульный порядок с Чемберзом во главе, и быстро двинулись вверх по склону. Не пройдя и двадцати метров, мы натолкнулись на свежую тропу. Она шла откуда-то из того же места, где мы высадились и, похоже, следовала очертаниям ребра, по которому мы шли.
Чемберз быстро повел нас по правому склону к покрывающей его двухъярусной растительности. Менее чем в двадцати метрах от гребня он резко обрывался, круто уходя в лежащую внизу долину. Становилось слишком темно, чтобы двигаться, имея тропу вверху и крутой обрыв внизу. Чемберз нашел ровный пятачок, находящийся между тремя большими деревьями, и привел нас к нему. Он был меньше восьми футов в диаметре, но это все равно лучше, чем пытаться устроить ночную позицию непосредственно на склоне.
Ракер занялся связью, в то время как Соерс, Чемберз и я устанавливали Клейморы. Тропа, идущая вверх по хребту, находилась менее чем в двадцати метрах. Мы расположили Клейморы поблизости, направив их вверх по склону. Если противник придет за нами, то только с того направления.
Когда мы вернулись, Ракер развешивал на окружающих нашу позицию деревьях импровизированную антенну. Он жестами объяснил, что со штыревой антенной едва смог связаться с находящейся на "Блейзе" группой ретрансляции, так что решил попытался достичь больших успехов, соорудив на скорую руку проводную антенну. Закончив, он вновь попытался вызвать "Блейз". Появившаяся на его лице улыбка дала нам знать, что на сей раз он получил более сильный сигнал.
Через 10 минут на нас опустилась темнота. Клоссон передал на базу данные для артиллерийского огня по тропе над нами и площадке, на которую мы высаживались. Если ночью нам понадобится быстро уйти, артиллерийский обстрел установленного кавалеристами минного поля сделает его сделать достаточно безопасным для посадки вертолета.
Было чуть позднее 21.00, когда мы услышали первых северовьетнамцев. Они были на тропе и двигались в гору. Около 20 или 30 вражеских солдат шли с интервалом около 3 метров. Было непохоже, что они ищут нас, однако они не производили большого шума. Клоссон распорядился, чтобы остаток ночи мы провели в половинной готовности.
Спустя полтора часа в сторону вершины Донг Ап-Биа прошла еще одна группа примерно той же численности. Там, должно быть, что-то находилось. Северовьетнамцы были не настолько амбициозны, чтобы карабкаться на такую высокую гору лишь затем, чтобы добраться до ее противоположного склона. Нет, там что-то происходило.
Немного после полуночи тишину ночи прорезал звук бензинового двигателя. Вряд ли по ночам в джунглях кто-то будет косить траву, так что этот шум, должно быть, исходил от электрогенератора. Казалось, его источник находится где-то в четырех или пяти сотнях метров вверх по горе, возле того места, где наш склон переламывался, резко уходя вверх. Однако никто из нас не мог быть уверен точно. Джунгли искажают звук.
Мы собрались в центре периметра. Клоссон, Соерс и я достали несколько подстежек к пончо и уселись на корточки, накрывшись ими, чтобы попытаться найти на карте местонахождение генератора. Красный светофильтр фонаря Клоссона давал жутковатый отблеск от покрывающей его карту ацетатной пленки. Командир группы хотел вызвать огонь артиллерии и, давая поправки, накрыть зону, из которой, предположительно, доносился звук, однако мы с Соерсом возразили, что таким образом мы предупредим NVA о нашем присутствии. Они поймут, что поблизости есть кто-то, корректирующий огонь. Поскольку совершенно ясно, что мы не можем находиться выше, их первой реакцией будет осмотр лежащего ниже склона. До рассвета еще целых 6 часов и никому из нас не улыбается провести их, играя в пятнашки с кучей разъяренных гуков.
В конце концов, он решил просто выйти на связь, доложить об имеющемся у нас звуковом контакте и ждать дальнейшего развития событий. Там, наверху был базовый лагерь противника, мы были уверены в этом.
Я заступил в охранение первым, вместе с Ракером и Хиллменом. Наша смена длилась до 03.30. Джунгли были черны как смоль. Сквозь нависающие над нами густые кроны двухъярусных джунглей просачивались капли прошедшей днем грозы. Генератор работал непрерывно где-то до 03.00, а потом замолк на весь остаток ночи. После того, как моя смена закончилась, я некоторое время пролежал, размышляя, не станет ли следующий день для меня последним.

21 апреля 1969

Над Ашау взошло солнце. Клоссон разбудил меня, тряся за плечо, и прижал палец к губам. Я продрал глаза ото сна и подполз к нему. Он прошептал, что еще одна группа гуков только что прошла мимо наших позиций, направляясь вверх по склону. Он мог легко разглядеть их головы, торчащие над возвышающимся над нами гребнем. Их было больше двух десятков.
Я тихо дотянулся до висящей на ремне справа сзади фляги и отлепил закрывающие чехол липучки. Сделав глоток прохладной, отдающей пластиком воды, я прополоскал рот, пытаясь смыть несвежий налет, образовавшийся в нем за время сна. Наклонившись к земле, я открыл рот, дав воде тихо просочиться сквозь листву. Сплевывание наделало бы слишком много шума.
Клоссон дал мне и Соерсу сигнал подобраться поближе. Он прошептал, что, как он думает, нам следует переместиться дальше по хребту и найти хорошее место, где можно будет устроить базу. Я спросил, сколько, по его мнению, мы должны пройти. Он ответил: "Может быть, еще пару сотен метров". Мы с Соерсом кивнули. Мы были чертовски близко к тропе, чтобы забазироваться прямо там, где находились в данный момент. Возможно, дальше мы сможем найти более подходящее место. Кроме того, в этом случае должна улучшиться связь. Никому из нас не нравилась развешенная на ветках над нашими головами импровизированная антенна, в то время как мы находились так близко к тропе.
Мы по очереди перекусили холодными пайками, потом, соблюдая все меры предосторожности, закопали мусор и придали периметру первозданный вид. Закончив, мы принялись снимать Клейморы, пока Ракер проводил запланированный сеанс связи. Когда мы вернулись внутрь периметра, он уже снимал антенну.
Мы осторожно начали движение, держась параллельно тропе и пригибаясь к земле. Мы поднимались в гору, стараясь держаться за гребнем ребра, по которому шли. Нам понадобилось больше часа, чтобы покрыть расстояние в полторы сотни метров. Чемберз остановил нас посреди густых зарослей, и мы принялись обдумывать дальнейшие шаги. Клоссон хотел пересечь тропу и выйти на восточный склон хребта. Западный склон был слишком крут для маневра, кроме того, если мы перевалим через гребень, то у нас улучшится связь – мы окажемся практически на линии прямой видимости с "Блейзом".
Соерс и Чемберз двинулись вверх, чтобы проверить тропу. Они вернулись спустя 10 минут и дали нам сигнал следовать за ними к гребню. Мы начали бесшумное движение, держась в пяти метрах друг от друга, и вскоре добрались до густых зарослей на краю тропы. Клоссон дал сигнал пересечь ее парами и продвинуться на двадцать метров дальше, а затем остановиться.
Первыми перешли тропу Соерс с Чемберзом, быстро, но тихо углубившись в растительность на ее противоположной стороне. Через пару минут за ними последовали Клоссон и Ракер. Мы с Хиллменом заняли позицию в метре от тропы. Я мог видеть ее прямо перед собой, когда сидел скорчившись, вглядываясь сквозь кусты. Это было совсем не то, что я себе представлял. Никакой широкой, утоптанной тропы, идущей к гребню хребта, не было. Это была всего лишь узкая, грязная тропинка, извивающаяся по джунглям. Она была темной, почти черной, совсем не такой, как красные глинистые тропы, столь часто встречающиеся на другой стороне Ашау. Я приложил к ушам сложенные чашечкой ладони, тщательно вслушиваясь в обоих направлениях. Не услышав ничего, кроме обычных звуков джунглей, я привстал в кустах, чтобы взглянуть вверх и вниз по склону в поисках любых признаков приближения солдат противника. Все было чисто. Я обернулся к Хиллмену, присевшему рядом с большим махагониевым деревом, и, мотнув головой, дал ему сигнал следовать за мной. Я быстро двинулся вперед, в последний момент повернувшись боком, чтобы проскочить сквозь окаймляющие тропу кусты, и перемахнул через нее одним гигантским шагом – очень осторожно, чтобы не повредить растительность. Когда я добрался до места, где, образовав плотный периметр, залегла остальная часть группы, то оглянулся взглянуть на Хиллмена. Он следовал за мной по пятам.
Мы бросились на землю, заняв свои позиции в поспешно организованном периметре. Группа залегла почти на 15 минут, пытаясь засечь какие-либо признаки того, что нас могли обнаружить. Придя в относительную уверенность в том, что пересечение нами тропы прошло незамеченным, мы двинулись дальше, прочь от тропы, в направлении восточного склона хребта. Мы перевалили через ребро и вновь замерли, забившись вглубь густых зарослей.
Клоссон выглядел удовлетворенным нашим продвижением. Теперь мы находились дальше от тропы, чем были до того. Новое место позволяло нам вздохнуть свободнее и могло послужить отличной базой. Он распорядился установить 3 Клеймора на стороне периметра, обращенной к тропе, и еще по одному на каждом фланге.
Чемберз сказал мне, что видел на тропе свежие следы. Переступая через нее, я не останавливался для осмотра. Остаток дня мы провели в укрытии, пытаясь расслышать движение на проходящей в трех десятках метров от нас тропе. Если NVA и пользовались ею в дневное время, они не производили никакого шума.
Примерно в 15.30 мы услышали, как выше по склону кто-то рубит деревья. Это, похоже, было ближе к нам, чем местонахождение генератора. Мы вышли на связь и доложили о вероятном строительстве бункера и его предположительные координаты.
В 16.00 с запада начали приближаться темные облака. Через несколько минут вокруг нас засверкали молнии. Дно долины Ашау находилось почти в 2000 футов над уровнем моря. Когда гроза добралась до нас, мы оказались в облаках, прямо в ее центре.
Гром и молнии продолжались в течение 30 минут. Начался проливной дождь, быстро промочивший нас до костей. Видимость во время ливня упала, составляя менее 10 метров. Более редкие джунгли на этой стороне хребта давали мало защиты от непогоды. Мы вытащили из рюкзаков камуфлированные подстежки к пончо и натянули их на головы. Под ними мы не могли остаться сухими, но тяжелые струи ливня, по крайней мере, не били по нам со всей силы.
Все кончилось так же быстро, как и началось. Мы развесили наши промоченные дождем одеяла на низких кустах ниже по склону от нашего периметра. Если нам удастся хоть немного просушить их до наступлении темноты, ночь окажется гораздо менее бедственной. Через 3 часа станет темно, и на нас опустится вечерний холод.
Чередуясь, мы съели последний на сегодня паек. Доставшаяся мне порция спагетти по вкусу была похожа на дерьмо. Холодная вода, которую я залил в нее сразу после ливня, успела лишь частично размочить еду. Хрустящие на зубах макароны с холодным томатным соусом не вызывали никакого аппетита.
Тьма опустилась на нас как сырое одеяло. Это была наша вторая ночь в буше, и я убедился, что NVA, находящиеся в Донг Ап-Биа, понятия не имеют о нашем пребывании в этом районе. Если в течение следующих 2 дней мы избегнем столкновения с каким-нибудь из их патрулей, я искренне надеялся, что мы сможем пережить это задание, доказав этим, что мое предчувствие было ложным.
Примерно в 22.45 мы вновь услышали движение на тропе. Кто-то поскользнулся и шлепнулся на сырую землю, а затем приглушенное бормотание на вьетнамском языке предупредило нас о том, что еще больше вражеских солдат карабкается вверх к югу от нас.
Генератор врубился снова через несколько минут после полуночи. На сей раз, он проработал только около часа, а потом заткнулся.

22 апреля 1969

Мы пережили еще один день. У меня появилось ощущение, что, возможно, мы сможем пройти через это, когда Клоссон заявил, что хочет подняться вверх по хребту и разузнать, что там делает противник. Да ему надо расстрелять меня на месте! Внутри меня что-то оборвалось! Я смотрел на него как на чокнутого. "Клоссон, меня никакими ебучими силами не загонишь на этот хребет. Какого черта тебе надо, мужик? Ты и так знаешь, что там происходит".
Неприятие мной его идеи, очевидно, было для него весьма болезненным. Он встал передо мной и сказал: "Наша задача в том, чтобы узнать, что тут делает противник, и именно этим-то я и собираюсь заняться".
Он был серьезен!
"Ну смотри, Клоссон, хочешь рискнуть – иди. А я остаюсь тут. Чел, если мы сейчас поднимемся туда, гарантирую, мой сон сбудется. Я не пойду".
Я видел, что он очень расстроен. Он терял контроль над ситуацией, и должен был немедленно что-то сделать с этим.
"Линдерер, я отдам тебя под трибунал, если ты откажешься выполнять приказы".
Я засомневался было, имеет ли он в виду именно то, что сказал, но он уже зашел слишком далеко, чтобы остановиться: "Я имею в виду именно это, я подам обвинение, как только мы вернемся".
Чтобы предстать перед трибуналом, мне для начала нужно остаться в живых!
"Вперед, Ларри. Делай то, что должен делать. Все, что я знаю – я уже чертовски короток, чтобы отправляться с тобой на этот хребет. Джон и Мамаша тоже слишком коротки, а Чемберз не пойдет, если остальные не сделают этого. Если хочешь, иди вместе с Хиллменом. Вы, парни, сможете стать героями. А я остаюсь здесь, пока нас не эвакуируют завтра днем''.
Я принял его блеф и втянул в него остальную часть группы – на своей стороне. Теперь, если они не поддержат меня, я окажусь в жопе. Я оглянулся на Ракера и Соерса. Они переглянулись, потом повернулись к Клоссону и заявили, что тоже не пойдут. Соерсу оставалось провести в стране 28 дней, а Ракеру – 35. Чемберз поднялся, и сказал, что для обладания здравым смыслом не обязательно быть накоротке. Он тоже не собирается быть убитым лишь для того, чтобы убедиться в том, что нам и так известно.
Клоссон был изумлен. Он не мог поверить в происходящее, равно как мы не могли себе представить, что ему хочется взобраться на ту проклятую гору. По возвращении в Кэмп Игл он должен будет отправить нас всех под трибунал. Я посмотрел на Хиллмена. Он был ошеломлен. Бедный малый не мог понять, то ли мы затеяли какую-то охрененную шутку, то ли он стал свидетелем повторения мятежа на "Баунти".
В конце концов, Клоссон сдался. Он, должно быть, понял, что все это чертовски серьезно. Кроме того, мы находились не в лучшем месте, чтобы обсуждать достоинства наших аргументов, так что в соответствии с нормами демократического общества его только что "прокатили" простым большинством голосов.
Остаток дня мы провели в напряжении, пытаясь услышать движение противника по тропе. Становилось очевидно, что они пользовались ею только ночью.
В 16.00 налетела еще одна сильная гроза, попытавшаяся превратить нас во флотских "тюленей". Она обрушила на нас огромное количество воды и вытряхнула всю душу непрерывными залпами молний. Я начал понимать, откуда взялось название Арк Лайт.
Когда через полчаса все это закончилось, Клоссон сказал, что хочет перебраться в другое место, поскольку проводить 2 ночи подряд в одном и том же месте не годится. Я, похоже, решил искусить судьбу, беспечно заявив ему: "Отправляйся. А я остаюсь здесь, пока меня не заберут".
Но к этому моменту от моего стремления быть настоящим рейнджером ничего не осталось. Выживание было единственной мыслью, оставшейся в моем мозгу. Всего через каких-то 24 часа прилетит вертолет и заберет нас отсюда. А если Клоссон хочет куда-то пойти, да пожалуйста!
И вновь он не оспаривал мою точку зрения. Но на сей раз он был прав, нам нужно было переместиться. Было глупо слишком долго задерживаться на одном месте.
Наша последняя ночь прошла быстро. Около полуночи вновь включился генератор и промолотил почти до самого чертова рассвета. Однако мы не слышали никакого движения на тропе. Я начал ощущать легкую вину за то, как я обошелся с Клоссоном. Он всего лишь пытался делать свою работу. Если бы не тот дурацкий сон и тот факт, что я уже был так короток, я в ту же минуту отправился бы с ним на этот хребет. И тут меня поразила мысль о том, что как рейнджер я кончился. Мои нервы не выдержали. Мне уже приходилось видеть, как это происходит. Было 4 случая, когда LRP и рейнджеры, с которыми я служил, внезапно решали, что больше не будут ходить на выходы. Это были хорошие парни и хорошие солдаты, но они дошли до той точки, когда вдруг поняли, что с них довольно. Никто не стал думать о них хуже. Это было политикой роты – никогда не заставлять кого-либо идти на задачу. Оказавшись там, неспособный к этому человек мог подвергнуть опасности всю группу. Возможно, они смогут понять ситуацию, в которой я оказался.
В конце концов, я забылся сном, пытаясь понять, как же я умудрился потерять свое мужество. Я не мог найти оправдания своим действиям в тот день. Я стыдился и знал, что никто никогда не поймет этого.

23 апреля 1969

Я проснулся замерзшим, но успокоившимся, готовым встретить свой последний день в буше. Все, что нам оставалось, это провести следующие 11 часов не вступая в контакт, а потом Хьюи подберет нас с основной площадки приземления.
Я пропустил завтрак. Цыпленок с рисом из сухого пайка, пакет с которым я замешал перед сном, показался мне не слишком аппетитным. Мой желудок не был расположен к такого рода вторжению.
Клоссон избегал меня. Я не мог сказать, был ли он все еще разозлен, или просто болезненно переживал мой отказ следовать за ним на гору. Что-то поменялось, это витало в воздухе. Мы все начали ощущать себя как обитатели камеры смертников, которым в последнее мгновение смягчили приговор.
Остаток дня мы наблюдали за тропой и по очереди дремали. Мимо нашей позиции больше не прошло ни одной группы солдат противника, но пару раз до нас донесся слабый звук ударов.
В 15.00 Клоссон передал запланированный ситреп. Передав гарнитуру обратно Ракеру, он прошептал, что нас эвакуируют в 18.00, с той самой площадки, на которую мы изначально должны были высадиться. Мы начнем движение сразу после того, как закончится дневная гроза, и постараемся выйти на площадку за пятнадцать минут до запланированного времени эвакуации. Согласно нашей карте, площадка находилась всего в трехстах метрах к западу юго-западу от нас, у подножия горного хребта, на котором мы находились.
Чуть меньше трех часов, и мы уберемся с этого места. Предчувствие превратится в дурное воспоминание, а я начну собирать вещи, чтобы через 4 дня отправиться в отпуск. Когда я вернусь в роту – где-то седьмого мая, мне останется всего 29 дней и утро. Есть шанс, что мне больше не придется ходить на задания.
За несколько минут до 16.00 мы увидели, как над и вокруг Донг Ап-Биа начали собираться облака. Я подивился причудливости этого явления. И такое происходит каждый день? Конечно же, это должно меняться в зависимости от времени года.
Ровно в 16.00, как по расписанию, облака двинулись в нашу сторону. Мы слышали раскаты грома, когда они неслись к нам. Серое небо разорвали полосы молний, казалось, расстегнувшие выпирающее брюхо низко висящих облаков, заставив их истекать струями проливного дождя. Ливень был настолько плотным, что я едва мог разглядеть Чемберза, находящегося в 8 футах от меня, на другой стороне периметра. Он скорчился возле своего рюкзака, завернувшись в клеенчатое северовьетнамское армейское пончо, которое всегда таскал с собой. Оно нравилось ему, поскольку в дождь не давало такого шума, как стандартное американское пончо из тяжелой ткани с пластиковым покрытием. Именно поэтому никто из нас не брал их в поле. В течение некоторого времени нас могли защитить наши нейлоновые подстежки к пончо. Если же дождь был продолжительным, мы просто мокли. Если это не был сезон муссонов, мы знали, что, в конечном счете, вскоре вновь выйдет палящее солнце, и высушит нас.
Минут через 10 после начала дождь слегка ослаб, но лишь для того, чтобы смениться градом. Реально! Град во Вьетнаме. Самые настоящие куски льда посреди этой похожей на доменную печь страны. Что-то будет дальше? Может быть, у парней будет снег на это Рождество? Жаль, что я не собираюсь оставаться здесь, чтобы поглядеть на это!
Клоссон сидел в центре периметра, спиной ко мне. Я пристроил свой рюкзак возле молодого деревца и использовал его в качестве сидушки. По крайней мере, мне не приходилось сидеть задницей в грязи. Я взглянул на Клоссона, сидящего у меня в ногах, и не смог удержаться от искушения. Наклонившись, я подобрал пару градин и бросил их ему за шиворот. Он отреагировал, как будто его подстрелили, когда кусочки льда размером около дюйма прокатились вдоль его позвоночника. Соерс достал свою камеру и принялся фотографировать мои проделки. Командир группы наконец понял, что случилось, и добродушно прислонился к моим коленям, позируя для следующего кадра. На лице Клоссона появилась его знаменитая широкая улыбка. Я почувствовал, что прощен, и все вернулось на круги своя.
Соерс закинул камеру обратно в прозрачный пластиковый мешок из-под аккумулятора и засунул его в боковой карман рюкзака.
Клоссон толкнул меня локтем в колено: сигнал, что игры и забавы кончились. Уже почти настало время выдвигаться к точке эвакуации. Он дал Ракеру команду связаться с X-ray, находящимися по ту сторону долины, на базе огневой поддержки "Блейз", и сообщить им, что мы выдвигаемся на площадку приземления.
Я видел, как "Мамаша" повернулся и достал гарнитуру, засунутую под клапан его рюкзака. Для предохранения от влаги она была завернута в упаковочный пластик от аккумулятора. Хиллмен не уследил за гарнитурой своей радиостанции, она промокла на второй день, и с тех пор не работала.
Ракер склонился над своим шифроблокнотом, составляя сообщение, должное известить группу ретрансляции о нашем выдвижении. Закончив, он поднес гарнитуру к уху и нажал на кнопку передачи.
Нас объяла вспышка ослепительного света, сопровождаемая оглушительным взрывом, от которого мои уши, казалось, встретились вместе где-то в центре черепа. Я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как на нас накатывает волна черного дыма и летящего мусора. Она накрыла Чемберза со спины, и он исчез в ней. Я помнил, как взлетел в воздух и сильно ударился обо что-то, перед тем как упасть обратно на землю… потом все пропало.
Что-то капало мне на щеку… текло по губам. Я не мог вспомнить... где я? Должно быть, это ночь. Ничего не вижу. Стоп! Я вижу что-то... как сквозь вощеную бумагу. Звон в ушах... они болят. Такая тишина – только звук дождя. Что случилось? Где я? Боже мой, почему я не могу пошевелить ногами?
Меня охватила паника. Сон... сон... это произошло! Я умираю – может быть, уже мертв. Я ничего не чувствую кроме воды, стекающей по моему лицу. Мои руки... пошевелить ими... ощупать лицо. Да, боже, да – я могу двигать руками.
Я поднес правую руку к щеке, а потом к глазам. Я видел! Грязь! Моя рука была покрыта грязью. Мои глаза метнулись по сторонам. Все выглядело незнакомым. В поле зрения не было никого из членов группы. Все выглядело по-другому... ярче, светлее. Я понял, что вся находившаяся у нас над головой листва исчезла. Я попробовал повернуть голову, чтобы посмотреть налево. Было больно, но она двигалась. Я вытаращил глаза, увидев в считанных дюймах от своего лица большой ствол тикового дерева. Ничто не понимаю. Где остальная часть группы?
Мне нужно встать... узнать, что случилось. Последнее, что я помнил – это Ракер, выходящий на связь. Вспышка... взрыв... дым. Господи, в нас попали! Тогда почему я не умер? Двигаться... найдите свое оружие. Нет! Мои ноги... нет. Я не чувствую их. Взглянуть. Нет!
Я потянулся правой рукой вниз, вдоль бока, мимо бедра, к задней части ноги. Я медленно провел ладонью по чему-то, находящемуся там, где должно было быть мое правое бедро. Осязание подсказывало мне, что оно там, но от правой ноги в мозг не поступило никаких ощущений. Я сжал находящийся позади меня предмет. По консистенции он напоминал скорее желе, нежели плоть. Если это не моя нога, то что же? Я повернул голову, повторив глазами путь, проделанный моей рукой. Боже, нет! То, что сжимала моя рука, было именно моей ногой. Но я не чувствовал ее. Нога больше не была частью меня. Осознание этого ошеломило меня. Я был парализован! Потерял ноги! Я ничего не чувствовал ниже середины торса. Вот так мне и предстоит умереть – одному в джунглях, неспособному пошевелиться?
Мне хотелось кричать. Я умирал... хотел умереть. Я всегда знал: лучше умереть, чем оказаться в ловушке, заключенным в тюрьму из бесчувственной плоти и костей. Вопрос о том, выживу ли я, больше не стоял. Я не могу допустить, чтобы то, что от меня осталось, предстало перед девушкой, которую я любил. Я живо представил выражение жалости и горя на ее милом лице, и понял, что не в состоянии осудить ее на жизнь в качестве круглосуточной сиделки при калеке. Черт возьми, она заслуживает гораздо большего, чем это.
Мою душу охватило спокойствие. Я принял решение. Я умру там, где пал. Если меня вскоре не найдет противник, я просто умру сам по себе. Мне было незачем жить дальше. Я не чувствовал боли, но знал, что получил серьезные повреждения. Наверняка где-нибудь было кровотечение. Смерть от кровопотери безболезненна – это как заснуть. Я повернулся лицом к земле и закрыл глаза в ожидании конца. Передо мной возникло лицо Барб. Она плакала. Осталось недолго. Просто оставить все как есть… пока это не произойдет.
Я услышал голос, где-то вдалеке. Не мог разобрать произнесенное. Он звучал у меня в мозгу… Нет, я услышал его вновь. Теперь ближе. Послышался треск кустов, чье-то тяжелое дыхание. Враг на подходе… ищет меня. Скоро все будет кончено.
"Линдерер! Линдерер, эй, хреносос… отзовись!" - Это был Чемберз. Он был позади, ниже по склону. "Как ты там, сильно досталось?"
Я почувствовал, как он схватил меня за плечи, пытаясь перевернуть. "Держись, чувак. Сейчас поможем тебе. Просто держись".
Я повернул голову направо: "Оставь меня, Ларри. Дай мне умереть. Я не хочу вернуться таким. Я потерял ноги. Все прямо как в том сне, черт возьми. Просто уходи".
Он не сдавался: "Жопошник! Твои ноги в порядке. Что с тобой за херня?"
Я не ответил. Пускай суетится. Я знал, насколько все хреново, и собирался умереть прямо здесь. Чемберз никак не мог остановить меня.
"Я вернусь. Держись. Я приведу помощь". Я слышал, как он отползает назад. Вот и славно! Теперь я могу спокойно умереть.
Через несколько минут он вернулся. С ним был Соерс. И лишь тогда я понял, что Чемберз не мог ходить. Он полз, не в состоянии шевелить ногами. Соерс стоял, держась за левую руку. Он был ошеломлен и не мог понять, что происходит. Чемберз сказал, чтобы он помог затащить меня внутрь периметра. Я почувствовал, как они ухватили меня подмышки и поволокли.
Должно быть, я потерял сознание, потому что очнулся, лежа на спине, окруженной товарищами по группе. Соерс все еще держался за левый локоть. Я слышал его бормотание: "Где моя рука? Где моя рука? Она должна быть где-то тут".
Ракер стоял на коленях рядом с рацией, уставившись на свою почерневшую руку, и что-то кричал.
Клоссон стоял на краю периметра, его левая рука беспомощно висела вдоль тела. Было похоже, что мысли его находятся далеко отсюда... очень, очень далеко.
Хиллмен находился чуть выше по склону, все еще держа в руках оружие. Глаза нашего чернокожего красавца были широко раскрыты. Он никак не мог понять, что случилось с остальными членами его группы.
Я услышал, как Чемберз говорит Соерсу: ''Это не гуки, говорю тебе. В нас ударила молния. У Ракера расплавилась гарнитура и разворотило половину радиостанции. Все наши Клейморы взорвались. Где все наше снаряжение… наше оружие?".
Ракер, похоже, начал отходить от испытанного шока. Я слышал, как он говорит: "Давайте я займусь ремонтом второй рации. Нам срочно нужна помощь". Хиллмен принес ее и поставил перед ним. Он взял гарнитуру, пощелкал переключателями и вызвал группу ретрансляции. До этого рация не работала двое суток, но сейчас ответила голосом Луни, громким и чистым, как колокольчик. Ракер уменьшил громкость, а потом доложил, что у нас пятеро раненых и требуется срочная эвакуация всей группы. Луни подтвердил прием и сказал, чтобы мы держались: помощь в пути.
Менее чем через 20 минут рация ожила вновь. Это был медэвак, запрашивающий дым. Хиллмен кинул на склон под нами желтую дымовую гранату, пока Хьюи нарезал круги вверху. Он развернулся, зависнув над самыми верхушками деревьев. Я увидел, как он спускает на тросе эвакуационную корзину. Она повисла на верхушке возвышающегося на краю периметра дерева около 6 дюймов толщиной. Было видно, как борттехник пытается стряхнуть ее с ветки, но, похоже, ему никак не удавалось выдернуть ее. Соерс подобрался к стволу дерева и начал раскачивать его, пытаясь сломать. Внезапно, Клоссон бросился вниз по склону и всем телом обрушился на него. Дерево начало клониться, валясь в сторону от образовавшейся над нашими головами прогалины. Оно начало падать, когда командир группы всем телом навалился на его ствол.
Освободившись от препятствия, корзина продолжила свой путь вниз, оказавшись в итоге на земле в 5 футах от места, где лежал я. Чемберз подхватил ее и пододвинул ко мне. С помощью Соерса и Хиллмена он закатил меня на нее и закрепил ремнями. Я не верил в происходящее. Почему они не могут просто дать мне умереть? Но у меня больше не было ни сил ни желания протестовать.
Я почувствовал, как трос натянулся, а потом я оторвался от земли. Соерс отвел корзину в сторону от деревьев и, пока я был в его досягаемости, не давал ей цепляться за кусты. Я видел, как уходят вниз деревья и приближается брюхо Хьюи. Вскоре показалась облаченная в шлем голова борттехника, смотревшего на меня. Он протянул руку и схватился за трос, затаскивая меня в вертолет. Когда он оттащил корзину к задней стенке кабины и отцепил трос, на мои глаза навернулись слезы. Я почувствовал, что гибну, теряя сознание… уплываю. Наконец-то! Я не буду бороться с этим, а просто ускользну, и пусть благословенная тьма сомкнется надо мной…
Мне снилось, что я лежу на мягком белом облаке. Должно быть, я оказался на небесах. Это не может быть адом. Я только что покинул его. Он был зеленым и влажным. Яркий, ослепительный свет… в отдалении… голоса, приглушенные и неразборчивые. Лица, человеческие лица кружились вокруг меня, то расплываясь, то обретая четкость. Они смотрели на меня. Ко мне тянулись руки… касались меня… тянули. Я слышал, как ножницы разрезают ткань. Я был в госпитале. Я не был мертв. "Давайте его на рентген". Кто-то обтер мне лицо. Меня окружило несколько человек в костюмах хирургов. Свет был таким ярким… от него болела голова. Почему бы им не выключить его… не убрать от моих глаз?
Лица исчезли. Я почувствовал толчок. Свет отодвинулся. Кто-то сказал мне, что я в порядке: "Похоже, просто контузия. Никаких ранений". Не может быть, чтобы они говорили обо мне! Я же потерял ноги.
Меня откатили в другую комнату. Свет здесь не был таким ярким. Двое парней перетащили меня на стол. Я чувствовал его холод у меня под спиной. Почему я не чувствую его в других местах?
Кто-то сказал: "Замри, не двигайся". Они, конечно, имели в виду не меня. Я не смог бы пошевелиться, даже если бы захотел.
Подняв взгляд, я увидел над собой серый корпус рентгеновской установки. Раздался щелчок и шум откуда-то сбоку, когда техник сделал первый снимок. Потом он быстро поменял пластины и сделал еще один. Выйдя из-за просвинцованного экрана, он переместил находящуюся над ногами штангу к середине моего тела. Вновь исчезнув за своим щитом, он сделал еще один снимок моего позвоночника.
Меня оставили лежать. Казалось, прошло несколько часов пока они проявляли снимки. Наконец, появилась пара темнокожих медиков, которые переложили меня на каталку, а затем повезли по длинному коридору в палату. Я поднял голову и увидел, что кто-то, проявив порядочность, прикрыл мою наготу чистой белой простыней.
Через несколько минут пришел доктор с планшеткой в руках, и спросил, как мое самочувствие. Я ответил, что ничего не чувствую. Он улыбнулся и сказал, чтобы я не беспокоился. Мой паралич и потеря чувствительности вызваны травмой. Он переговорил с четырьмя из членов моей группы, находящимися в соседней палате, и смог восстановить ход событий. Молния ударила в нашу радиостанцию, когда радист нажал на кнопку гарнитуры, выходя на связь. Электрический разряд вызвал взрыв наших Клейморов и находящейся в боковом кармане моего рюкзака наступательной гранаты. Он сказал, что, поскольку я пострадал сильнее всех, да так, что у меня на ногах спалило все волосы, скорее всего, большую часть повреждений причинила именно эта граната. Чего он не мог понять, так это почему молния не взорвала остальные наши гранаты или одноразовый гранатомет, закрепленный на рюкзаке Соерса. Мне не хотелось даже думать о "вилли-питере", находившемся в противоположном кармане моего рюкзака. Кто-то там, наверху, явно присматривал за нами. Он продолжил, сообщив, что рентген не показал никаких повреждений скелета. Так что чутка времени и немного везения – и он не видит причин, по которым я не смогу выздороветь.
Я не мог поверить в его прогноз. Ведь лишь несколько часов назад я хотел умереть! Я спросил его, как там остальные. Он улыбнулся и ответил, что все они в разной степени пострадали от контузии, но находятся в лучшей форме, нежели я.
Я начал задремывать, размышляя, стоит ли написать Барб и моей семье о том, что случилось, или подождать, чтобы понять, удастся ли мне выздороветь, и насколько. В конце концов, понимая, что, с другой стороны, армия тоже может отправить телеграмму, я написал короткую весточку для Барб, сообщив ей, что у меня все в порядке, и я скоро поправлюсь. Оставалось надеяться, что доктор был прав.

24 апреля 1969

В 03.00 меня разбудила медсестра, сделавшая укол в бедро и давшая пару таблеток. Впервые в жизни я получил совершенно безболезненный укол. Я обратил внимание, что на моей подушке полно песка и кусочков коры. Проведя руками по волосам, я почувствовал, что там столько дерьма, что хоть цветы сажай. Я задумался, сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь решит, что настало время вычистить эти джунгли.
В 07.00 принесли завтрак. Я не ел уже больше 36 часов. Еда была хорошей, куда лучше, чем стандартная армейская жрачка. Чтобы я смог поесть, меня пришлось поддерживать. Нижняя половина моего тела не работала. От внезапного понимания, что я запросто могу провести весь остаток своих дней в таком состоянии, на мои глаза навернулись слезы. Я не мог смириться с тем, что омертвевшие конечности, лежащие под простыней на другом конце моей койки, принадлежат мне.
Ближе к вечеру возле моей койки появилась симпатичная темноволосая медсестра и сказала, что сержанты Соерс и Клоссон выписались. Они полностью выздоровели за исключением звона ушах и легкого онемения. Она сказала, что они рассказали о случившемся с нами, и что мы все чрезвычайно удачливые молодые люди. Я ответил: "Да, мэм, все так, уверен, я определенно удачлив".
Если бы она знала, насколько удачливым я чувствовал себя в тот самый момент, она бы засунула мне в рот пистолет и спустила курок.
"Все правильно, сержант! Через пару-тройку дней вы вновь будете на ногах. Шок, от которого вы пострадали, вот-вот должен начать проходить. О да, вы можете испытывать некоторое онемение и покалывание в ногах, но все это должно полностью пройти. Да, кстати, сержант Соерс сказал, что через несколько месяцев вы женитесь. Удачи вам''. Она повернулась и быстро вышла из палаты.
Я уставился в потолок, когда меня охватило чувство облегчения.
"Боже мой, я действительно смогу пережить все это, оставаясь одним куском? В конце концов, тот сон – он ведь был всего лишь сном?".
Внезапно я понял, что для меня война закончилась. Когда я выздоровею, то у меня еще будет отпуск. А к тому времени, когда я вернусь в роту, мне останется меньше 4 недель.

25 апреля 1969

Утром я проснулся в тревоге, надеясь, что к моим бесполезным конечностям вернулась чувствительность. Ничего! Я пытался сопротивляться волне страха, зародившейся где-то в кишках, и пытающейся ледяными пальцами сжать мое сердце. О боже, как же хотелось верить, что я выздоровею. Они обещали, уверяли меня, что чувствительность вернется. Когда? Когда?
Во время ужина ко мне зашла все та же милашка-медсестра и сказала, что у Ракера и Чемберза восстановилась чувствительность конечностей. Они вернутся в роту L 26 апреля. Она спросила, начал ли я что-нибудь ощущать. Я смог лишь покачать головой и ответить: "Ничего!"

26 апреля 1969

Сразу после завтрака ко мне пришел врач с парой медсестер и сказал, что они хотят провести несколько тестов, если я готов к этому. Я ответил: "Давайте, действуйте".
Они стянули простыню, обнажив мои ноги. Вдруг обнаружилось, что меня кто-то помыл. Я лишь никак не мог вспомнить, когда именно.
Они провели ряд тестов, проверяя рефлексы, кожную чувствительность и реакцию мышц на стимуляцию, температуру и боль. Все результаты оказались провальными. Это выглядело, как будто я лежал, наблюдая, как они тыкают, толкают и колотят кого-то, находящегося на соседней койке. Закончив, они улыбнулись и попытались продемонстрировать, что со мной все в порядке, однако я ощутил возникшее у них беспокойство, противоречащее их виду. Я был вовсе не в порядке!
Сразу после обеда меня приподняли в койке и я попытался написать своей невесте, сообщив ей правду о моем состоянии. Какой-то чувак в другом конце палаты слушал на своем магнитофоне Литла Ричарда – очень громко. Мне было тяжело сосредоточиться. Я лежал там, размышляя о том, как сказать то, что я должен сказать, и разглядывал свои безжизненные ноги. Те самые ноги, существование которых я в течение 22 лет считал само собой разумеющимся, и мне никогда не приходило в голову, что настанет время, когда они откажутся служить мне. Находясь в туманном состоянии жалости к себе, я едва не упустил движение. На самом деле, я даже не был уверен, что это было движение. Но что-то привлекло мое внимание. Я быстро оглянулся. Там никого не было! Я вновь взглянул на ноги. Они были все там же, в положении "вольно". Черт возьми, но что-то же пошевелилось! Я вновь посмотрел на них… желая вдохнуть в них жизнь. Двигайтесь, ублюдки! Шевелитесь! Пальцы на моей левой ноге согнулись. Я не мог сказать, был ли это ответ на мою команду, но они зашевелились. Я был в восторге! Я начал кричать – звать медсестру, кого угодно.
В ответ на мои вопли с поста медсестры примчался темнокожий медик. Он усмехнулся, увидев, что я показываю на пальцы своих ног. Они бешено шевелились. Он быстро вышел из палаты и вскоре вернулся с моим врачом и симпатичной медсестрой-брюнеткой. Они все улыбались, стоя вокруг кровати и наблюдая за моими упражнениями.
Я не мог поверить, насколько быстро обрел полный контроль над мышцами своих ног. К 15.00 я уже расхаживал взад-вперед по палате. Вряд ли я смог бы выиграть в каком-нибудь забеге, но ей-богу, я хотя бы не отправлюсь домой в инвалидном кресле.
Доктор вновь проверил меня спустя 3 часа и заявил, что за исключением легкого онемения и плохой кожной чувствительности я опять как новенький, и на следующий день меня выпишут. Я на мгновение задумался, а потом попросил, чтобы он выписал меня прямо здесь и сейчас. На следующий день я должен отправляться в отпуск. Если я не вернусь в подразделение, то пропущу свой рейс. Он рассмеялся: "Солдат, 3 дня назад ты уверял меня, что ты уже мертвец. А теперь волнуешься, как бы не пропустить свой отпуск. Будь я проклят, если встану на твоем пути!"
Через час я стоял у главного входа госпиталя, одетый в поношенное тропическое обмундирование, и ожидал прибытия джипа из роты L. Я чувствовал себя вернувшимся из мертвых. В мои ноги вернулось достаточно сил, чтобы я вновь мог ходить, ни за что не держась.
Когда я вернулся в расположение рейнджеров и доложился, Первый сержант Карден сказал, что штаб-сержант Дедмен из 1-го взвода был убит в 6 кликах от того места, где нас ударило молнией. Слик, на котором он летел беллименом, на подходе к площадке приземления получил гранату из РПГ.

27 апреля 1969

В 11.00 следующего утра я снова оказался в Фубае, ожидая вылета C-130 в Биньхоа. Получалось, что я окажусь на Гавайях за день или два перед тем, как написанное прошлым вечером письмо доберется до моей девушки. Я срочно отправил его, написав, что буду в Гонолулу тридцатого. До этого я писал ей двадцать пятого, чтобы сообщить, что не смогу отправиться в отпуск из-за ранения. Я планировал позвонить ей в день прибытия и рассказать, что случилось. Я, конечно, совсем запутаю ее, но она будет счастлива.
С-130 летел без промежуточных посадок, прямо до оживленного аэропорта Биньхоа. Я прибыл в 14.30 и доложился в центре отправки отпускников, предъявив им копию моего приказа. Они отправили меня в медпункт, где сделали пару уколов и проверили на отсутствие симптомов инфекционных заболеваний. Медик полюбопытствовал, что случилось с волосами на моих ногах. Не думаю, что он поверил рассказанной мною истории.
Пройдя медосмотр, я поспешил на склад, чтобы получить оставленные там на хранение парадную форму и гражданскую одежду. Кто-то залез в мой вещмешок и спер спрятанные на самом дне "Ливайсы", спортивные рубашки и мокасины. Мои хаки и пилотка были скомканы и засунуты под прыжковые ботинки. Тыловой ублюдок, копавшийся в моих вещах, прибрал даже гражданское нижнее белье. Ну и ладно, мне просто нужно будет снова завести все это, как только я доберусь до Гавайев.
Я поспешил в корейскую прачечную и отдал свою хаки, чтобы они вычистили его и нашили шевроны E-5. Потом я бросился в лавку, чтобы купить колодки. К ленточке "Национальной обороны" , которую я носил еще в Штатах, добавилась неплохая компания. Я взял планки за Вьетнамскую Кампанию, за службу во Вьетнаме, Бронзовую Звезду со знаком V, Пурпурное Сердце и Серебряную Звезду. Боевой пехотный знак, который я приобрел затем, будет хорошо выглядеть рядом с двумя рядами планок и парашютными "крылышками". По крайней мере, никто не примет меня за чертового вишенку.

29 апреля 1969

Проведя пару дней, загорая и купаясь, я погрузился на 707-й авиакомпании "Пан Американ" для двенадцатичасового перелета на солнечные Гавайи. На борту нас было 126 человек, в большинстве своем офицеров. О званиях, похоже, забыли, когда мы начали веселиться, стараясь по максимуму использовать предоставленную нам передышку в войне.

30 апреля 1969

Когда мы приземлились в международном аэропорту Гонолулу, я увидел множество женщин, ждущих нас на балконе здания терминала. Я слыхал подобные истории про Сидней в Австралии, но никто из возвращавшихся с Гавайев не рассказывал об этом. Когда мы выгружались из самолета, я подготовился отбиваться. В конце концов, в течение почти 11 месяцев моего нахождение в экзотическом Вьетнаме я избегал кишащих болезнями очагов греха и разврата. Я решил настроиться и оставить все по-прежнему в течение последнего месяца моей службы, чтобы потом получить гораздо большее удовольствие, занимаясь любовью с женщиной, которая так преданно ждала моего возвращения. В то время это казалось слащавым, но соответствовало благородному облику вернувшегося солдата, в котором я пытался предстать.
Я сдерживался, пока мы шли по бетону перрона к терминалу. По крайней мере, мне не придется пробиваться сквозь них. Когда мы подошли ближе, девушки принялись бешено размахивать руками. Некоторые из этой толпы женщин были настоящими красотками. Моей решимости предстояло серьезное испытание.
Они ждали нас, когда мы прошли таможню. Я был поражен, увидев, что они, казалось, точно знали, кого из солдат они хотят. Когда безумный порыв завершился, я огляделся, увидев, что остались лишь я и младший капрал морской пехоты. Ладно, возможно, я не самый красивый парень в мире, но, черт возьми, достаточно далек от того, чтобы считаться полным уродом. Я не мог поверить, что оказался на последнем месте среди 126 солдат – разделив его с лысым морпехом. Лишь резинки, стягивающие мои штаны, не дали моей самооценке сползти по ногам и растечься по полу терминала.
Я заметил, что морпех присматривается ко мне. Вспомнив слухи о том, что они там, у себя в Корпусе, склонны к мужеложеству, я надеялся, что он лишь пытается быть дружелюбным. Я улыбнулся в ответ, и он двинулся ко мне, стоящему рядом со своим вещмешком.
"Что, тоже возникает желание оказаться женатым, не так ли?".
Я полагаю, удивленное выражение моего лица заставило его уточнить.
"Да, все эти женщины прилетели сюда из Штатов, чтобы встретить своих мужей. Практически все, кто сюда приезжает, женаты. Это был мой второй вариант. Я хотел в Сидней, но чтобы оказаться в Австралии нужно дослужить до середины второго срока или отсосать у какого-нибудь генерала. Полагаю, ты тоже не женат, а?".
Я покачал головой. "Нет, но, черт возьми, скоро буду!" Мы вышли наружу и поймали такси до центра Гонолулу. Я был совершенно уверен, что не собираюсь отправляться в Форт Деросси, чтобы армия объясняла, как мне следует наслаждаться моим собственным отпуском. В моих планах было в течение следующих 6 дней поесть в каждом из ресторанов Гонолулу. В качестве тренировки между кормежками я буду загорать на Вайкики-Бич. Таковы были мои мысли по поводу отдыха и релаксации.

5 мая 1969

Возвращение во Вьетнам было тяжелым. Цивилизация проделала героические усилия, чтобы вернуть меня в свое лоно. Я вверг себя в почти сексуальные удовольствия изысканных трапез и обильных возлияний, и в итоге прожрал и пропил все кишки.
Трехсотдолларовый, двух с половиной часовой телефонный разговор с моей невестой стал исполнением всех сексуальных фантазий, какие я мог себе представить. Ей не терпелось выйти за меня замуж, так же как и мне. Я обещал ей, что, когда наступить 20 июня, ведомый похотью LRP/рейнджер сделает ее брачную ночь действительно незабываемой.
На протяжении всего отпуска меня терзало чувство вины перед моими товарищами, оставшимися в поле. Как я могу наслаждаться жизнью, когда они там, в Наме, страдают и умирают в горных джунглях? Да уж, если 6 паршивых дней смогли вызвать у меня такой комплекс вины, что должен будет сотворить со мной дембель?

9 мая 1969

С-130 мягко коснулся взлетно-посадочной полосы в Фубай. Я почувствовал, что вернулся домой. Меня не было почти 2 недели, а казалось, что прошли годы. Я беспокоился, не потеряли ли мы кого-нибудь, пока меня не было. Каждый из рейнджеров был мне братом, и потеря любого из них оставит неизгладимый шрам в моей душе. Когда я шел по горячему, липкому асфальту в сторону терминала, меня охватила паника. Я ощутил предчувствие. Я не стал тратить время, звоня в роту, чтобы вызвать джип, а напросился на поездку в грузовик к инженерам, направляющимся в 326-й батальон.
Они высадили меня у входа в расположение роты. Я кивнул знак благодарности и быстро пошел вверх по дороге, по направлению к дежурке.
Я бросил мешок у входа в канцелярию и вошел в затянутую сеткой дверь. Тим Лонг сидел за своим столом и читал последний выпуск "Звезд и Полос". Он поднял голову и улыбнулся, а затем взял протянутые ему бумаги и полюбопытствовал, как прошел мой отпуск. Я ответил, что, должно быть, поправился фунтов на 50.
Я вышел обратно на яркий солнечный свет и направился мимо линии казарм в сторону второй с конца, служившей жильем 22-й и 24-й группам. Я натолкнулся на Кена Миллера, переходившего дорогу, возвращаясь из складской палатки. Увидев меня, он помахал рукой, и я остановился, дожидаясь, пока он догонит меня.
"Слыхал про Хаммонда и Рейнольдса?" - спросил он, когда вскарабкался на насыпь рядом со мной.
"Нет! А что случилось?"- я засомневался, хочу ли услышать то, что, вне всякого сомнения, будет плохой новостью.
"Хаммонд погиб на задании 4 дня назад. Этому тупому сукину сыну приспичило сходить хоть на один выход перед тем, как дембельнуться. Не мог просто быть водителем ротного и смотреть, как остальные все время ходят на задания. Говорил со мной, чтобы я взял его к себе в группу. Ни за что не надо было соглашаться". На глазах у Миллера появились слезы, когда он начал свой рассказ.
"Мы получили предварительное распоряжение на выход первого числа, наш район разведки находился к юго-востоку от Ашау. Во время постановки задачи нам сказали, что за прошедшие 12 месяцев в этом районе бесследно исчезли 2 разведгруппы "зеленых беретов", одна с FOB-1 (Forward Operating Base), а другая из "Проекта Дельта". Обе группы не вышли на связь в назначенное время. Перед своим исчезновением ни одна из групп не докладывала о каком-либо движении или чем-либо подозрительном. Нам дали координаты их последнего известного местонахождения, но не сообщили никакой информации о предполагаемых маршрутах передвижения, которые они должны были подготовить перед выходом.
Местность была гористой, с сильно изгибающейся долиной, в которой была довольно широкая речка, которую мы видели с воздуха во время предварительного облета. Речка находилась восточнее нашего района разведки. В основном там были двухъярусные джунгли, но было несколько достаточно открытых участков, поросших высокой травой с купами деревьев на склонах и гребнях. Часть долины с севера на юг была полностью покрыта трехъярусными джунглями, однако в сегментах на северо-запад и юго-восток от излома была только лишь слоновая трава и отдельные деревья.
Мой зам, Диринг, решил, что, должно быть, несколько лет назад в той части долины случился чертовски сильный пожар. Мне показалось странным полное отсутствие воронок от авиабомб практически на всей территории нашего района разведки, кроме хребта, на котором нас высадили.
Мы должны были выйти утром третьего. Хаммонд просил нас взять его с собой на выход. Он должен был дембельнуться через 10 гребаных дней, и хотел иметь возможность, вернувшись домой, рассказать хотя бы одну настоящую военную историю. Со времени твоего отъезда в отпуск он заведовал рейнджерской ложей. Не надо было мне соглашаться. У меня было плохое предчувствие относительно этого задания, но я выбросил его из головы, решив, что это первое проявление нервозности, характерной для всех, кто становится короток.
К нам заявился майор из разведотдела и сказал, что мы получим паллету пива и ящик виски любого сорта, какого захотим, если притащим пленного. Еще он хотел, чтобы мы попытались найти какие-нибудь следы тех двух исчезнувших групп Зеленых Беретов. Они даже дали нам новый малогабаритный ночной прицел – размером с бутылку содовой. Он выдал нам недавно разработанные складные противогазы, годные лишь против слезоточивого газа, и порекомендовал при взятии языка использовать гранаты с CS. Все это показалось мне полным дерьмом, но я просто не стал придавать этому значение.
Наша "высадка на рассвете" закончилась тем, что мы оказались на месте где-то около 10.00. Мы высадились на покрытом воронками хребте и провели довольно много времени, ловя тишину. Пока мы прятались там, к моей руке присосалась здоровенная пиявка. Она лопнула как фейерверк, когда я ткнул в нее горящей спичкой.
Мы спустились по склону, и обнаружили целую сеть троп, идущих вдоль хребта параллельно друг другу. Растительность между ними была недостаточно густой, чтобы обеспечить маскировку. В паре сотен метров от точки высадки мы нашли комплекс из 5 или 6 заброшенных хижин, которыми не пользовались на протяжении нескольких месяцев. Они находились возле перекрестка трех троп. Мы сделали несколько снимков, а потом продолжили движение вниз по склону.
Не успели мы отойти далеко, как обнаружили еще одну тропу со свежими следами на ней. Мы укрылись в густых зарослях, в то время как Хаммонд и Диринг отправились на разведку. Они вернулись через несколько минут, сообщив, что обнаружили свежий тайник.
Я вывел к этому месту всю группу и дал команду организовать круговое охранение. Мы разрыли свежую землю, и вытащили старый деревянный гроб. Видел бы ты это! Все выглядело так, как будто эту проклятую хреновину только что закопали, но сам гроб был очень старый. Я проверил его на предмет ловушек, а потом медленно поднял крышку. Внутри был скелет, лежащий поверх слоя черной грязи. Больше в могиле ничего не было. Мы сфотографировали ее, а потом зарыли все обратно.
Остаток дня мы провели, наблюдая за находящимися ниже нас по склону тропами. Мы все еще находились под покровом двухъярусных джунглей, но должен заметить, что ниже нас шли уже только трава и кусты. Мы обнаружили несколько мест, где рядом с тропами была расчищена растительность. Они были достаточно большими, чтобы там мог встать на ночь целый взвод. Мы нашли поблизости хорошее укрытие и провели там ночь, вслушиваясь, не появятся ли гуки.
Около полудня следующего дня мы спустились по склону хребта еще ниже, туда, где начиналась трава. Мы нашли широкую, утоптанную и хорошо проходимую тропу, и устроили НП для наблюдения за ней. Место выглядело подходящим для захвата пленного и быстрого отхода, так что мы установили вдоль тропы несколько гранат со слезоточивым газом с электрическими детонаторами и засели в ожидании.
Через час мы услышали, что кто-то поет, и увидели чертова гука, одетого в форму, идущего по тропе. У него не было оружия, но он нес большой брезентовый ранец. Мы взорвали наши CS, когда он оказался прямо перед нами. Диринг и Док Глэссер бросились вперед, чтобы схватить этого чувака, пока он не пришел в себя, но тот ринулся прочь по тропе, вопя и зовя на помощь. Диринг и Глэссер поняли, что не смогут поймать его, и открыли по нему огонь. Они попали в него, но это нисколько не замедлило его. Похоже, CS этого ублюдка даже не побеспокоил.
Мы услышали, как с дальнего конца тропы кто-то закричал в ответ, тут же вскочили и со всех ног повалили оттуда. Мы покрыли пару сотен метров, и я укрыл группу в густых зарослях. Было похоже, что установившаяся у нас хорошая погода собиралась подойти к концу. С запада надвигалась облачность. Зная, что нас засекли, я вышел на связь и запросил эвакуацию с нашей запасной площадки приземления. Группа ретрансляции передала запрос ротному, и я услышал, как этот ублюдок отвечает связистам, чтобы мы и не думали об этом. Он хотел, чтобы мы остались на месте и выяснили обстановку.
Не стал я ни хрена выяснять. Так что, мы изо всех сил бросились к нашей запасной площадке эвакуации. Погода испортилась даже раньше, чем мы добрались до нее. Это был чертовски сильный ливень, самый хреновый из всех, что я когда-либо видел. Вокруг потемнело, а дождь обрушился с такой силой, что кроме него мы ничего не слышали. Я не знал, обгадиться мне, или вознести благодарность.
Мы провели ночь, заняв круговую оборону лежа пятками друг к другу посреди самых густых зарослей, какие только смогли найти. Они находились прямо между двух троп, одна из которых была прямо под нами. У нас не было связи и мы провели всю ночь, морозя задницы и наблюдая, как гуки шляются вокруг с фонарями, разыскивая нас. Паре наших парней даже почудилось, что они слышали собак. Никто из нас не сомкнул глаз.
На следующее утро дождь ослаб. У нас вновь появилась связь, и я доложил, что творилось вокруг ночью. Ротный сказал, чтобы мы выдвигались на площадку приземления для эвакуации.
Мы немедленно начали движение. На земле повсюду были отпечатки подошв. Мы никого не видели, и я не думаю, чтобы кто-нибудь нас заметил, но кто может сказать наверняка? Когда прибыл вертолет, мы увидели, что Майнер, бывший беллименом, готовится сбросить веревочную лестницу. Ненавижу эти долбаные лестницы. Проклятые перекладины находятся слишком далеко одна от другой.
Ветки мотались туда-сюда, когда мы начали подниматься. Диринг держал конец лестницы. Когда первые четверо парней взобрались наверх, я услышал стрельбу. Я полез вверх и махнул Дирингу, чтобы он следовал за мной. Едва я начал забираться в кабину, как увидел, что бортстрелок машет и орет, чтобы я прыгал с лестницы. Я решил, что он просто спятил.
Внезапно вертушка закрутилась на месте и я понял, что мы вот-вот погибнем. Мы пару раз подпрыгнули, а потом покатились вниз по склону. Я помню, как затрещали деревья, когда мы переворачивались. Должно быть, тогда-то я и вывалился за борт. Я скатился вниз по склону – один, без рюкзака, без оружия. Почувствовал боль в руке и, глянув на нее, обнаружил, что кусок металла проткнул ее насквозь.
Увидев лежащие выше по склону обломки вертолета, я направился к ним. Я нашел свой рюкзак и рядом с ним тот сраный ночной прицел, но нигде не мог обнаружить свой CAR-15. Я остановился возле небольшого ручейка, стекающего по склону, чтобы смыть грязь лица, и тут понял, что это было топливо с вертолета.
Я решил, что Диринга прихлопнуло первым же ударом. Хьюи должен был свалиться ему прямо на голову. Потом я увидел его возле точки эвакуации. Я находился в 50 метрах от того места, с которого вертушка пыталась забрать нас. Объединившись, мы двинулись к месту крушения.
По дороге мы обнаружили тело Хаммонда. Верхняя часть его головы была срублена – ровно и чисто. Я не мог поверить – отправиться на одно-единственное чертово задание, и тут же получить такое. Его рюкзака и оружия нигде не было видно.
Мы двинулись к верхнему концу небольшой лощины. Пилот, капитан, метался вокруг, обвиняя нас в том, что его борт сбили, и пытался отдавать совершенно бессмысленные приказы. Чтобы заставить его успокоиться, мне пришлось достать пистолет и сунуть ему в морду. Я сказал, что здесь, на земле, командую я, а не он. Он, наконец, заткнулся. Мы вытащили из обломков таблицы радиосвязи, пулеметы М-60 и радиостанции. Бортстрелки сидели там, совершенно ошеломленные.
Я знал, что гуки могут подойти к нам в любой момент. Взглянув наверх, я увидел "Кобру", нарезающую круги, делая заход за заходом. Мы связались с капитаном Кардоной, и тот сообщил, что во всей зоне I Корпуса нет свободного борта, оборудованного седлами Макгвайра или веревочными лестницами, так что пройдет некоторое время, прежде чем мы сможем получить какую-нибудь помощь.
"Кобра" расстреляла боекомплект, и ней пришлось отправляться обратно на перезарядку. Следом за ней улетел ротный на своей вертушке управления. Единственно, кто мог составить нам компанию, это группа ретрансляции – и гуки. К этому времени мы уже слышали, как они движутся по сторонам и выше нас. По какой-то неизвестной причине они так и не решились спуститься к нам.
Мы подобрали тело Хаммонда как раз перед тем, как к нам вернулся ротный. Я запросил разрешения уничтожить вертолет, прежде чем они займутся нашей эвакуацией. Он ответил, что ему не достаточно моих слов или утверждений пилота о том, что вертушка пострадала настолько, что не подлежит восстановлению. Чтобы дать нам разрешение на его уничтожение, он должен получить одобрение от вышестоящего командования. Я не мог поверить этому. Какая разница, мы его взорвем, или гуки.
Наконец прибыл даст-офф и завис над нами. Я связался с ним через нашу группу ретрансляции, чтобы сообщить, что внизу "горячо". Когда я сообщил ему, что вижу, как он получает попадания в брюхо, тот отозвался и передал, что все в порядке – он хочет вывезти тело нашего друга. Боже, я бы хотел, чтобы он прилетел, чтобы эвакуировать нас! Он вновь вышел на связь и спросил, есть ли у нас раненые. Я дал отрицательный ответ и отослал его. Я уже вытащил кусок металла из своей руки и замотал ее бинтом. На минуту я испытал трусливое желание эвакуироваться как раненый, но искушение прошло столь же быстро, как и наступило. И все равно, я до сих пор стыжусь, что мне пришла в голову такая мысль.
Наконец, через полтора часа, к нам прибыл оснащенный лестницей вертолет с Чемберзом в качестве беллимена. Мне пришлось заставить экипаж сбитого Хьюи вскарабкаться на нос их вертолета и прыгать, чтобы поймать нижнюю перекладину лестницы. Чел, ни за что бы не подумал, что они смогут сделать это. Забавно, какой результат может дать немного адреналина!
Они проделали половину пути, а потом обгадились и застряли. Чемберзу пришлось вылезти на посадочную лыжу, а потом еще и спуститься до середины лестницы, чтобы помочь им залезть. Пилот опустил вертолет так низко, как только смог, а Чемберз находясь снаружи, направлял его и помогал карабкающимся по лестнице. Вертолет оказался буквально в окружении препятствий. Я подумал было, что он вот-вот цапанет лопастями находящийся над ним склон.
Снова появилась "Кобра", ее обстреляли, она сделала несколько заходов, а потом опять ушла.
Я так больше и не видел вертолета управления. Я слышал ротного по радио, но ему удалось остаться вне поля зрения. Эвакуационный борт забрал экипаж вертолета вместе с 3 нашими парнями и направился к ближайшей базе огневой поддержки.
Наконец, спустя пять или шесть часов после того, как нас сбили, на земле остались только я и Маккейн. Я раздобыл пистолет, M-79 и чью-то М-16. У нас обоих были рации. Я взглянул наверх и увидел, что на нас вновь надвигаются черные штормовые облака. Так и знал, что они вернутся как раз вовремя.
Потом мы увидели возвращающийся вертолет, совсем крохотную точку, несущуюся впереди облачного фронта. Вскоре он был уже над нами, и Чемберз поднял нас на борт в тот самый момент, когда начался шторм. Мужик, еще несколько минут и мы бы так там и остались.
Когда мы уже улетали, налетели истребители, пытающиеся уничтожить обломки Хьюи. По-видимому, где-то далеко отсюда какой-то генерал, наконец, дал нашему ротному разрешение. Предполагаю, что там-то он все это время он и находился!
Ох, парень, я испытал огромное облегчение, убравшись оттуда. Когда мы вернулись в Игл, Чемберз рассказал, что пилот думал, что нас собьют, как только мы начнем набирать высоту. Он глянул вниз и увидел, как по всему склону, с которого мы только что взлетели, роятся гуки. Очень похоже, что они ждали, когда мы будем взлетать. Надеюсь, F-4 их всех поимели".
Я стоял столбом, все еще пытаясь осмыслить смерть Хаммонда. Он был опрятным парнем, старше большинства из нас, с хорошим образованием. Он получил степень магистра в каком-то из роскошных университетов Восточного побережья. Он был рейнджером, но не годился для задач, подобных этой. Я мог лишь надеяться, что мой друг, Миллер, не винит себя в смерти Хаммонда. Он выглядел очень расстроенным тем, что армия не отнесла Хаммонда к погибшим в результате действий противника. Они числился как погибший в результате несчастного случая.
Я покачал головой, а потом спросил Миллера, что случилось с Рейнольдсом. Он ответил, что еще не знает все в точности, однако группа Рейнольдса днем раньше вышла на задание в район заказника. Они шли вдоль выходящей из джунглей тропы. Рейнольдс занял место в голове. Когда они вышли на открытое место, гуки уже ждали их. Они открыли огонь по группе, убив Рейнольдса на месте. Группа забрала его тело и отступила, запросив срочную эвакуацию. Они вызвали огонь артиллерии по позициям противника, чтобы, пока они не взлетят, прижать гуков к земле.
Рейнольдс был высоким, красивым E-6, закончившим курсы подготовки сержантского состава в Беннинге. Всего за месяц до этого он получил почетный кинжал "Гербер" в Школе Рекондо. Он был чертовски хорошим командиром группы до того как дал себя прикончить.
Мы с Миллером зашли за казармы. Утрата еще двоих рейнджеров тяжелым грузом легла на каждого из нас. Мы забрались на крышу крайнего бункера и, выкурив сигарету за сигаретой полпачки Винстона, рассуждали о том, как оно будет, когда мы вернемся домой. Предполагалось, что он уедет через пару дней и свой заключительный месяц проведет в Биньхоа, отбирая пополнение для роты. Мне оставалось 27 дней и утро, и я просто хотел выжить в течение этих четырех недель.

12 мая 1969

Кто-то собрался грохнуть нашего Первого сержанта. Вчера вечером он нашел под своей койкой Клеймор, направленный прямо туда, где должна быть его голова. Провод от него уходил из-под его хибары к тыльной стороне нашего расположения. Похоже, он был слегка шокирован произошедшим и назначил охрану, которая должна будет патрулировать вокруг казармы лайферов в темное время суток.
По подразделению прошел слух, что 3 батальон 187-го полка вляпался в какое-то дерьмо в Ашау. "Раккассаны" (ВДВшники) полковника "Блэкджека" Ханикатта наткнулись на выстроенный на склонах Донг Ап-Биа комплекс бункеров NVA. Мы слышали, что это совсем рядом с тем местом, где мы пострадали от молнии 23 апреля. Я ничуть не завидовал им. Само название этого места теперь вызывало у меня страх, так что это было совсем не то, с чем я в данный момент хотел бы иметь дело.

14 мая 1969

У нас появились кое-какие проблемы с членами банды из 501-го батальона связи. Они попытались пройти в расположение роты после наступления темноты, но натолкнулись возле входа на одного из наших парней. Когда он сообщил им, что вход в расположение рейнджеров запрещен, они навалились на него и ему пришлось довольно худо, пока Первый сержант и еще несколько рейнджеров не услышали шум и не пришли на помощь. Избиение было прекращено, но прежде чем наконец уйти, бандюки разразились непристойными угрозами. Никто из нас не имел ни малейшего понятия о том, что происходит, но дела, похоже, стремительно катились ко всем чертям.

16 мая 1969

Около 23.00 я сидел на своей койке, сочиняя письмо невесте, когда на другом конце линии казарм разверзся настоящий ад. Сначала раздался глухой взрыв, за ним последовал кратковременный шквал огня из автоматического оружия. Я схватил свою M-16 и бандольеру с патронами, и выскочил через задний ход казармы, намереваясь зайти со стороны тыльной части находящегося между моей и соседней казармами бункера. Я решил, что это саперы, пытающиеся прорваться сквозь наш периметр.
Когда я выскочил из хибары, то услышал еще одну автоматную очередь, и увидел, как красные трассера рикошетят в направлении расположения 501-го батальона связи. Моей первой мыслью было, что гуки позади нас, и уже серьезно углубились на территорию базового лагеря.
Я передернул затвор и направился к месту событий вместе с еще 15 вооруженными рейнджерами. Когда мы добрались до задней стороны хибары лайферов, то обнаружили, что стрельбу устроил рейнджер, несший охрану возле сержантской казармы.
Он сказал, что заметил кого-то, стоящего с внутренней стороны проволочной спирали, натянутой вдоль тыльной части нашего расположения. Он крикнул, чтобы тот остановился и назвался, и тут же услышал щелчок отлетающего рычага гранаты, а потом глухой стук, когда что-то тяжелое приземлилось на верх выложенной из мешков с песком защитной стенки, окружающей казарму лайферов – примерно в том месте, где спал Первый сержант Карден.
Часовой схватил гранату, прежде чем она взорвалась, и вышвырнул ее за находящуюся позади дежурки насыпь, а потом дал по диверсанту очередь из своей М-16. Когда граната взорвалась, не причинив никому вреда, он выпустил остаток магазина в направлении убегающей фигуры.
К счастью, в этом происшествии никто не пострадал. Напуганный Первый сержант немедленно удвоил охрану вокруг сержантской казармы и поклялся, что это, должно быть, были те бандиты, которых он заставил убраться пару дней назад. Они вернулись, чтобы свести счеты.
Ситуация в Наме стремительно ухудшалась. Каждую неделю до нас доходили известия о фрэггинге (fragging – производное от "осколочная граната" (fragmentation grenade)) и солдатах, отказывающихся исполнять приказы. У нас, в 101-й это было редкостью, но в находящихся южнее нас подразделениях "прямоногих" такого хватало. Нарастающие дома антивоенные настроения и межрасовая напряженность начинали ощущаться и в войсках. До сих пор это, похоже, в основном проявлялось в небоевых подразделениях. Во Вьетнаме было достаточно опасно и без такого рода дерьма.

19 мая 1969

Ночью 18-го я возглавил группу из 8 человек, отправившуюся в засаду за периметр. Должен признаться, это было здорово – вновь оказаться на выходе. Это была сущая ерунда, никто так и не появился в нашей зоне поражения. Хотелось бы мне в последний раз шваркнуть по врагу, прежде чем покинуть страну. Хотя конечно, я повидал достаточно случаев, когда мои друзья погибали и получали ранения на таких вот пустяковых заданиях, на которых ничего не должно было случиться.
Когда мы вернулись на рассвете, я узнал, что в ночь накануне на задании погиб мой товарищ по бриджу, Билл Марси. Его группа на закате высадилась на вершину горы, находящейся неподалеку от базы огневой поддержки "Раккассан", к западу от Кэмп Эванса. Они ловили тишину до наступления темноты, а потом начали спускаться с гребня. Пройдя по склону 20 метров, они услышали внизу движение, и Марси отвел группу обратно на точку высадки.
Вскоре движение было уже повсюду вокруг них. Марси вышел на связь и сообщил, что их высадка была замечена, и запросил эвакуацию.
Когда вертолеты были на подходе, Билл выбрался за периметр и включил свой стробоскоп. Он передал пилоту, чтобы тот садился в 25 метрах от сигнального огня, рядом с местом, где укрылись остальные члены группы. Подобравшиеся совсем близко гуки начали группироваться для штурма. Марси бросился бежать в сторону периметра. Шквал огня из АК-47 ударил ему в спину, убив на месте.
Фрэнк Андерсон принял командование и вышел на площадку приземления, чтобы забрать тело Марси и его рацию. К счастью, NVA отошли, и группа смогла эвакуироваться.
Это был печальный день для роты L. Билла любили. Родом из Массачусетса, он был сыном адмирала флота. Отец отрекся от него за то, что тот отказался от шанса поступить в Военно-морскую Академию, пойдя вместо этого на службу в армию. Это была большая трагедия! Марси был еще одним прекрасным командиром группы. Мы не могли позволить себе такие потери. Меньше чем за 4 недели мы потеряли убитыми четверых, и 3 из них были командирами групп. По количеству понесенных ротой потерь май вышел на второе место.
18-го нас покинул отправившийся домой Соерс. Он обещал быть на моей свадьбе 20 июня. Тим Лонг, Джим Шварц и Джон Луни, они все тоже поклялись, что будут там – чтобы удостовериться, что я довел это дело до конца. Если бы они только знали!
Я не мог не думать о Терри Клифтоне. Терри был бы там, если бы не был убит в ноябре. Я избегал думать о его смерти, но по мере приближения к дембелю она постоянно приходила мне на ум. Моя вина в его смерти, всегда лежавшая под самой поверхностью, превратилась для меня в эмоциональный кризис. Он был бы жив сейчас, если бы не вызвался поменяться местами с другим членом группы лишь для того, чтобы пойти со мной. Я был в ответе за его смерть.

23 мая 1969

Пару дней назад завершились боевые действия на высоте Донг Ап-Биа. Операция получила названия "Апачи Сноу". 3 батальон 187-го полка наступал на позиции 29-го полка NVA, закрепившегося на вершине горы в Ашау. Прежде чем длившиеся 11 суток бои закончились, в них успели принять участие 1 и 2 батальоны 506-го полка, другие части 3-й Бригады 101-й и два батальона 1-й пехотной дивизии ARVN. Мы уничтожили полк NVA, но понесли в ходе этого тяжелые потери. Основной частью операции стал штурм базового лагеря полка NVA, расположенного на вершине горы, находившейся в западной части долины Ашау. 4 недели назад, когда мы наблюдали, как больше двух сотен солдат NVA, направляясь вверх по склону, прошли мимо нашего НП, ее называли Донг Ап-Биа. Месяц спустя оставшиеся в живых бойцы 3-й бригады назовут ее "Высота Гамбургер".

24 мая 1969

Всего лишь 12 дней и утро, и я свалю отсюда. Я получил приказ о назначении в 82-ю воздушно-десантную дивизию, в Форт-Брэгг. Вполне возможно, что из-за ранения в правую ногу и повреждения позвоночника, причиненное взрывом наступательной гранаты, я больше не смогу прыгать с парашютом. Если у меня будут медицинские ограничения, то, скорее всего, я подам рапорт о переводе в другое место службы, поближе к дому. Я не буду служить в 82-й и не смогу прыгать, но моей будущей жене будет легче, если я смогу быть ближе к дому. В конце концов, я столь многим ей обязан.

27 мая 1969

До меня только начала доходить понимание, что я стал "карликом" с однозначным числом дней. Где-то там, в Штатах, какой-то гражданский пилот уже получил расписание полетов, согласно которому ему предстоит прилететь на "птице свободы", чтобы забрать меня и отвезти в Мир. Быть короче уже просто невозможно!

29 мая 1969

После обеда я должен буду вылететь из Фубая в тыл. Неделя на оформление и ожидание рейса, и Вьетнам станет всего лишь воспоминанием. Я понял, как буду скучать по этим парням. Большинство из них уже разъехалось. Джон Соерс, Джим Шварц, Дэйв Бидрон, Джо Билеш, Кен Миллер и "Мамаша" Ракер уже отправились в тыл. Джон Луни, Джон Мезэрос, "Клеймор" Оуэнс и "Бум-Бум" Эванс поедут в Биньхоа примерно в то же время, что и я.
Поздним утром в роте провели церемонию награждения. Мне вручили еще одну Серебряную Звезду. Приказ гласил, что я награжден за действия во время засады, устроенной нами утром 20 ноября 1968. Для меня это была бессмыслица. Я уже получил Серебряную Звезду за свои действия в тот день – ее мне вручили прямо в госпитале. Теперь они решили разделить засаду, организованную нами и засаду, в которую мы попали. Никогда не смогу понять армию.
Мне также вручили еще одно Пурпурное Сердце. Вот это действительно имело смысл! В том бою меня ранило дважды. Это должно стоить пары Пурпурных Сердец. Кроме того, Хиллмен и я остались единственными рейнджерами в группе, не получившими Пурпурных Сердец после того, как месяц назад в нас ударила молния. Кроме того, полковник Делоач прикрепил над моим левым нагрудным карманом Бронзовую Звезду за отличную службу, армейскую Благодарственную Медаль со знаком "V" (за действия возле базы огневой поддержки "Джек"), и Авиационную Медаль с дубовыми листьями. Ну что же, по крайней мере, я не отправлюсь домой с голой грудью.
Я испытывал чувство истинной гордости – не из-за медалей, а за то, что мою работу оценили по достоинству. У медалей и наград за доблесть есть одно свойство – они никогда не расскажут подлинную историю. Но благодаря героизму людей, с которыми я служил, эти медали стали для меня символом того, что я был одним из них. Людям, пересидевшим войну там, дома, никогда не понять чувства, сжавшего в тот момент мое сердце.

5 июня 1969

Большой 707-й авиакомпании Тайгер Эйрлайнс набирал скорость, катясь по взлетно-посадочной полосе авиабазы Биньхоа. Я закрыл глаза и затаил дыхание, когда нос самолета задрался вверх и он оторвался от асфальта, устремившись вверх сквозь раскаленный воздух над самым оживленным аэропортом мира. Давление в ушах убедило меня, что мы находимся в воздухе. Я открыл глаза и уставился в потолок. Я сделал это! Я прожил свой год в аду.
Внезапно, я обнаружил, что ору как баньши вместе с остальными отправляющимися на родину "джи-ай". Для нас война закончилась. Раны, боль, страдание, ночные кошмары, погибшие товарищи – все это осталось там, позади. Мы были на пути домой, чтобы вновь начать ту жизнь, которая была прервана Вьетнамом. По крайней мере, мы верили в это в данный момент.
На мои глаза навернулись слезы, когда я бросил прощальный взгляд на Вьетнам. Зеленая и коричневая сеть рисовых полей, джунгли, иссеченные извивающимися ленточками серебрящихся рек и ручьев, все это выскользнуло из поля зрения, когда самолет оказался над Южно-Китайским морем. Вьетнам навсегда останется частью меня.

ЭПИЛОГ

Война во Вьетнаме закончилась в 1975 году. Для меня она завершилась 15 лет спустя, в 1990. Я провел двадцать один долгий год, думая, что оставил свою войну в тех жарких, зеленых джунглях Юго-Восточной Азии. Но нет. Она последовал за мной обратно, в Мир. Она возникала за моей спиной темными ночами, открывала старые раны каждый раз, когда я видел фильм про Вьетнам. Она мешала мне любить мою жену и детей так, как это должен делать муж и отец. Она заставляла меня избегать глубоких привязанностей и бояться каких-либо эмоциональных связей, способных впоследствии вновь стать источником боли.
Ее реалистичные, яркие кошмары посещали меня так часто, что я уже не мог спать, как нормальный человек. Мне приходилось заставлять себя бодрствовать каждую ночь, пока, наконец, полное истощение не отправляло меня в бессознательное состояние, в котором отсутствовали сны.
Воспоминания о ней, как хорошие, так и плохие, никогда не покидали меня. Я гордился своей службой, но стыдился того, что выжил. Я потерял многих хороших друзей и товарищей, чьи лица стоят передо мной по сей день – не преследуя меня, но постоянно возникая в моих мыслях и молитвах. Наши узы, скрепленные огнем, страхом и кровью, не действовали все те годы, что прошли со времен Нама, однако их отсутствие оставило во мне зияющую пустоту, лишило меня ощущения целостности.
В 1986 году, в Форт Кэмпбелл, штат Кентукки, состоялась первая встреча тех, кто служил в LRRP 1 батальона 101-й, роте F (LRP) 58-го пехотного и роте L (рейнджеров) 75-го пехотного полка. Почти двести из нас, доживших до средних лет разведчиков, собрались там, чтобы вновь восстановить и утвердить то чувство товарищества, которое так тесно связывало нас во времена нашей молодости. Не для того, чтобы вернуть молодость, но чтобы вновь разжечь тот дух, который мы никак не могли забыть.
Мы вместе любили и смеялись, играли и веселились, сражались и умирали. Мы делали это не ради Америки, не ради традиций и не ради какого-то архаичного чувства патриотического долга. Мы делали это друг для друга. Когда дело доходило до финального занавеса, все, что у нас было – это мы сами.
Описание моего года, проведенного во Вьетнаме, помогло залечить открытые раны, оставленные этим событием. Во мне никогда не было озлобленности, и я не винил кого-либо за провал наших усилий во Вьетнаме. Однако во мне всегда подспудно присутствовало чувство вины за свою долю ответственности в этой неудаче. Но теперь я понимаю, что наши усилия были так же доблестны, благородны, чисты, и жертвенны, как любые усилия, предпринимаемые любым солдатом, когда-либо защищавшим наш флаг. К сожалению, в результате позорного и предательского влияния наших СМИ и осуждавшего нас нелояльного и бездушного, но крикливого меньшинства из числа наших сограждан, наши усилия были поставлены в один ряд с нелепой и постыдной политикой нашего правительства.
Мы искали прощения и понимания, но в ответ не получали ничего, кроме презрения и насмешек. Большинство из нас переносило эти раны молча, пряча боль своих воспоминаний в глубинах подсознания, и надеясь, что они никогда больше не возродятся. Однако все мы обнаружили, что бездонные глубины нашего подсознания оказались недостаточно глубоки, чтобы защитить нас от кошмаров и воспоминаний Вьетнама.
Когда временами эти ужасные воспоминания поднимались на поверхность, мы пытались, чтобы нас поняли другие, но никто не хотел слушать наших рассказов. Ну что же, Америка, теперь настала пора послушать. Мы страдали достаточно долго.
Целебный бальзам для наших ран существовал всегда, лишь ожидая, когда мы найдем его. Он не в стыде и боли за службу, которую мы несли. И не в консультациях и советах преисполненных благими намерениями специалистов. И уж точно не в приставленном к виску стволе заряженного револьвера. Нет, друзья мои, средство, столь необходимое нам для заживления старых ран, находится внутри каждого из нас – помогите друг другу восстановить старые узы дружбы и преданности, выкованные в пламени войны. Постарайтесь найти своих старых товарищей. Посещайте встречи. Упокойте демонов, являющихся, чтобы преследовать нас по ночам. Если слова прощания не были произнесены, значит на самом деле мы никогда и не прощались. Поддерживая друг друга мы выжили во Вьетнаме. Точно так же мы сможем выжить и после него.