Из дома в дом (House to House) / военные мемуары - часть 1

Из дома в дом (House to House)
Мемуары солдата (A Soldier's Memoir)

Старший сержант Дэвид Беллавиа и Джон Брюнинг (By Staff Sergeant David Bellavia With John Bruning)
[Стафф-сержант Дэвид Г. Беллавиа, родился 10 ноября 1975 г., служил в 3 взводе, рота Альфа, 2-й батальон, 2-й пехотный полк, боевая группа 3-й бригады, 1-я пехотная дивизия.
Летом 2003 года подразделение Bellavia было переброшено в Косово на 9 месяцев, прежде чем был получен приказ о развертывании непосредственно в Ираке для поддержки Operation Iraqi Freedom (операции «Иракская свобода»). С февраля 2004 г. по февраль 2005 г. Беллавиа и 2-й батальон 2-го пехотного полка дислоцировались в провинции Дияла вдоль иранской границы. В течение года его оперативная группа принимала участие в боях за Наджаф, Мосул, Бакубу, Мукдадию и Фаллуджу.
Беллавиа покинул армию в августе 2005 года и стал соучредителем Vets for Freedom, ветеранской правозащитной организации.
Беллавиа вернулся в Ирак в качестве репортера в 2006 и 2008 годах, где он освещал тяжелые бои в Рамади, Фаллудже и провинции Дияла. В 2007 году он написал книгу «House to House», в которой описал свои приключения в Фаллудже]

For the Ramrods of the 2nd Battalion, 2nd Infantry Regiment
Noli Me Tangere (по латыни – «Не прикасайся ко Мне»)
«Do Not Touch Me» (Не задевай меня)

ПРОЛОГ

Гробы из Микдадия [Город в 80 км к северо-востоку от Багдада] (The Coffins of Muqdadiyah)

9 апреля 2004 г.
Провинция Дияла, Ирак (Diyala Province, Iraq)
Пыль покрывает наши лица, проникает в пазухи носа и щиплет глаза. Жара неумолимо отнимает у нас влагу. Температура наших тел колеблется на уровне 40 градусов по Цельсию. В ушах звенит. На грани теплового удара у нас кружится голова и бунтует живот.
У нас кишки скручивает от дерьмовых спазмов с уколами боли, когда кишечник разжижается благодаря зверинцу местных бактерий. Внутри грязных домов нашей базы над нами ползают стаи мух. Без вентиляции эти дома представляют собой печи, пропитанные едким запахом хорошо приготовленной мочи.
Ко всему прочему, в нас стреляют.
Добро пожаловать в пехоту. Это наш день, наша работа. Это отстой, и мы ненавидим это, но мы терпим по двум причинам. Во-первых, в нашей жизни есть благородство и цель. Мы класс воинов Америки. Мы защищаем; мы мстим. Во-вторых, каждое мгновение в пехоте – это испытание. Если мы будем проверены худшими днями, такими как этот, это доказывает, что мы отдельная каста и стоим особняком от всех остальных мужчин.
Там, где мы работаем, нет кабинок. Нет комнат для отдыха. Галстуки – посторонние предметы; мы ездим на боевых бронированных машинах.
Наше рабочее место – это не какой-то стерильный офис или гудящая фабрика. Это отрезок заброшенной дороги на обширной и пустой земле. На заднем плане горит сторожевая вышка. На земле вокруг нас валяются искореженные тела. Глаза выпотрошенного трупа, выпученные и пораженные ужасом, смотрят на нас. Густой запах обожженной плоти проникает в наши ноздри. Когда-то это был контрольно-пропускной пункт Корпуса гражданской обороны Ирака (ICDC – Iraqi Civil Defense Corps), предназначенный для регулирования движения в Мукдадии, одном из ключевых городов провинции Дияла, и выезде из него. Благодаря внезапной атаке, совершенной ранее утром, это не более чем погребальный костер. Мы прибыли слишком поздно, чтобы помочь, и наши отважные, но неподготовленные союзники ужасно погибли, когда повстанцы захватили их. Один иракский солдат получил прямое попадание из реактивного гранатомета (rocket-propelled grenade – RPG). Всё, что от него осталось – это его ботинки и мокрые груды окровавленного мяса, разбрызганные вокруг сторожевой башни.
Это наше рабочее место. К таким ужасам мы начали привыкать сразу после приезда в страну. Во время нашего второго патрулирования в Ираке гражданский грузовик с конфетами попытался слиться с колонной наших бронетранспортеров, но был сбит и раздавлен. Оккупанты были раздавлены до неузнаваемости. Мы впервые увидели смерть, когда мужчина и его жена были разорваны и расчленены, их кишки были разбросаны по разбитым коробкам шоколадных батончиков. Весь взвод не ел 24 часа. Мы остановились и, стоя на страже вокруг обломков, становились всё более голодными. Наконец, я стащил несколько наиболее чистых шоколадных батончиков. Остальные парни тоже вытерли кровь и топливо с оберток и присоединились ко мне.
Это было 3 недели назад. Теперь мы ветераны и гордимся тем, что можем спокойно смотреть на такие достопримечательности и по-прежнему выполнять свою работу. Именно эти страдания определяет нас, дают нам нашу идентичность. Он также отделяет пехотинцев от всех остальных в форме. Некоторые называют это высокомерием. Пусть будет так. Мы называем это гордостью, так как горячо верим в то, что делаем.
«Проверьте это», - звонит старший сержант Колин Фиттс. Он указывает на «Хаммер», катящийся по шоссе к нашему полю битвы.
Мы вдвоем останавливаемся и наблюдаем за приближением машины. Фиттс – житель Миссисипи с хрипловатым голосом и пристальным взглядом. Мы так близки, что я давно уже научился рассказывать все занимательные истории из его жизни более подробно, чем он, и он может сделать то же самое с моими историями.
Хаммер с визгом останавливается недалеко от нас. На правом сиденье сидит крупный майор. В своих крошечных очках в металлической оправе он выглядит как бухгалтер в кевларе. Он такой чистый, что я сомневаюсь, что после его последнего душа прошло больше нескольких часов. А я даже не могу вспомнить, когда у меня был такой душ в последний раз. Мы довольствуемся «ваннами для шлюх» – детскими салфетками для подмышек и интимных частей, поскольку проточная вода – роскошь, которой не доставляют пехоту.
Именно здесь у нас в наличии дихотомия, которая определяет наши вооруженные силы. Мы все носим одну и ту же форму, но с таким же успехом можем быть из двух разных армий. Мы на передовой. Этот офицер воплощает в себе всё то, что мы презираем в другой половине. Он вычищен; мы грязные. Его кожа редко видела солнце. Мы загорелые и с грубой кожей. Он пухлый и хорошо накормлен. Большая часть нашего взвода потеряла более десяти фунтов с момента прибытия в Диялу. Может быть, это потому, что когда у нас есть возможность поесть, аппетит не сохраняется надолго. Наша столовая – заброшенный иракский морг.
«Мальчики», - говорит майор, - «скажите своему сержанту, что кавалерия здесь!». Майор, очевидно, думает, что имеет талант драматического актера. Он не понимает, что просто оскорбил нас обоих. Фиттс и я оба штатные сержанты; наши знаки отличия не легко пропустить. Фиттс становится ярко-красным.
В нашем мире, мире пехоты, этот майор просто подражатель. Он безопасно сидит за колючей проволокой, но пытается действовать как боевой лидер. Большую часть времени мы должны просто терпеть таких мудаков, как он, занимаясь своими делами.
Я готов к этому. У Фиттса же нет внутреннего цензора. У него аллергия на чушь и он никого не боится. За это он нажил себе множество врагов в нашем батальоне, но вы должны восхищаться человеком, который честно реагирует на любую ситуацию и никогда, ни разу не думает о последствиях для своей карьеры. Ему это тоже дорого стоило. Несколько раз он терял звание, но всегда зарабатывал его обратно.
Фиттс кивает майору и кричит через дорогу лидеру своей команды: «Привет, сержант Миса! Quarter Cav здесь. Что это такое? Тебе тоже насрать? Ну, получается нас двое из двухсот пятидесяти тысяч, если считать весь сектор».
У меня отвисает челюсть. Фиттс только что опустил майора так же, как рядового. Я жду последствий.
Майор заикается, поправляет очки на носу, поворачивается к водителю и говорит: «Давай».
Humvee ускоряется по шоссе в сторону безопасной передовой оперативной базы Нормандия. Тот факт, что мы готовы жить в грязных условиях и участвовать в жестоких боях, иногда дает нам свободу действий с другой половиной армии. Это единственная карта, которая спасает наши задницы от обвинений в неподчинении.
Сержант Уоррен Миса переступает через накрытый тряпкой иракский труп и подходит к Фиттсу. Мускулистый филиппинец, родившийся на Себу, выросший в Цинциннати, Миса – единственный человек, которого я когда-либо встречал, который говорит на тагальском языке с акцентом Огайо. Мы его едва понимаем.
«Сержант Фиттс?»
«Да, Миса?»
«Они пытаются связаться с тобой по радио. В Мукдадии снова неприятности».

Мы направляемся к нашим боевым машинам Bradley [M2 Bradley – боевая машина пехоты США, экипаж – 3 человека] и забираемся внутрь. На иракской жаре интерьер этих бронетранспортеров похож на передвижные печки. В наших 23 килограммах полной боевой нагрузки – бронежилета, боеприпасов, оружия, воды и прибора ночного видения – мы исторгаем килограммы пота в каждой поездке. Это заставляет нас тосковать по менее жарким пристройкам в условиях FOB (передовая оперативная база).
Bradley кидаются вперед, оставляя разбитый блокпост в пыли. После короткой поездки мы достигаем центра города Мукдадия. Именно здесь накануне наш взвод увидел самые тяжелые бои за свою короткую боевую карьеру.
«Черт возьми», - из внутреннего динамика Bradley раздается голос сержанта нашего взвода Джеймса Кантрелла. Я выглядываю в смотровую щель и тяжело вздыхаю.
Нас окружают гробы.
По обеим сторонам улицы стоят свежие деревянные гробы. Местами они сложены по два-три в высоту. Рядом с двумя досками наклоняется старик и размахивает молотком. Я понимаю, что он делает крышку гроба. На улице вокруг него валяются ещё крышки, преграждая нам путь впереди.
Кантрелл приказывает нам спешиться. Пандус нашего автомобиля с лязгом падает на улицу. Мы выбегаем на жестокое утреннее солнце. Здания все еще тлеют. Разрушенный в боях дом уже выпотрошен людьми с кувалдами. Вокруг нас, среди гробов, плачут женщины, а дети смотрят в космос. Старики, оставшиеся в живых после жестокого правления Саддама, войны с Ираном и Первой войны в Персидском заливе, смотрят на нас впалыми глазами.
Мы медленно проходим мимо дома, который накануне служили местом сбора раненых. Спереди сложены три гроба. Интересно, есть ли в одном из них ребенок-подросток, которого мне пришлось застрелить.
В середине вчерашней битвы мой отряд подошел к закрытому и обнесенному стеной дому. Сержант Хью Холл, коренастый, ломающий двери бык нашего взвода, выбил ворота и вошел во двор. Как только мы вошли внутрь, фасад дома внезапно взорвался. Кусок вращающегося бетона врезался в Холла, и всех нас отправили в укрытие. Внезапный обстрел последовал, когда 3 бронемашины Bradley открыли огонь из своих 25-миллиметровых пушек Bushmaster в ответ на взрыв вражеской ракеты. Когда осколочно-фугасные снаряды разорвали территорию за пределами дома, грохот был настолько сильным, что я едва мог слышать.
По радио я услышал, как Кантрелл кричит: «Беллавиа, дай мне ёбаный SITREP».[SITREP – Situation Report - Отчет о ситуации] Голос Кантрелла - единственное, что может подняться над какофонией перестрелки. У него настоящий дар.
Сбитый с толку и ошеломленный, я сначала не ответил. Кантреллу это не понравилось.
«БЕЛЛАВИЯ, ебать, с тобой всё хорошо?»
Наконец-то я нашел способ ответить. Всё, что я слышал, это огонь Bradley, поэтому я, наконец, закричал в ответ: «Прекратите стрелять! Вы долбите в нашу локацию».
«Привет, засранец, это были не мы. Это был ебаный РПГ», - гремит голос Кантрелла по радио. «А вот и ещё один».
Верхушка большой пальмы во дворе внезапно взорвалась над головой. Кантрелл и Bradley немедленно открыли ответный огонь. На нас сыпались обломки дерева и обгоревшие листья. Холл, уже покрытый бетонной пылью, грязью и кровью, выпалил: «Этого уёбка уже убили?».
«Иди внутрь и заберись на крышу», - кричу я, перекрывая грохот огня нашего Bradley.
Бойцы двинулись к двери. Когда они ворвались внутрь, я выглянул из-за угла и увидел ганмэна на ближайшей крыше. Я некоторое время изучал его, не зная, на чьей он стороне. Он мог быть дружелюбным местным жителем. Мы видели их до того, как стреляли в одетых в черное ополченцев Махди, которые проникли в эту часть города ранее во время боя. Не каждый с винтовкой был врагом.
Ганмэн на крыше был подростком лет шестнадцати. Я видел, как он ищет цели, спиной ко мне. Он держал АК-47 без приклада. Был ли он просто глупым ребенком, пытающимся защитить свою семью? Был ли он одним из шиитских фанатиков Муктады ас-Садра? [Muqtada al-Sadr – иракский шиитский священнослужитель, политик и лидер ополчения. После падения правительства Саддама в 2003 году Муктада ас-Садр организовал тысячи своих сторонников в политическое движение, в которое входит военное крыло, известное как «Армия Махди». В своих проповедях и публичных интервью 2004 года аль-Садр неоднократно требовал немедленного вывода всех коалиционных сил под руководством США, всех иностранных войск, находящихся под контролем Организации Объединенных Наций. В конце марта 2004 г. власти Коалиции (759-й батальон военной полиции) в Ираке закрыли газету Садра аль-Хауза по обвинению в подстрекательстве к насилию. Последователи Садра провели демонстрации протеста против закрытия газеты. 4 апреля начались бои в Эн-Наджафе, Садр-Сити и Басре. Армия Махди Садра захватила несколько пунктов и атаковала солдат коалиции, убив десятки иностранных солдат и понеся при этом множество собственных потерь. В то же время суннитские повстанцы в городах Багдад, Самарра, Рамади и Fallujah подняли восстания, что стало самым серьезным вызовом для коалиционного контроля над Ираком. Во время первой осады Фаллуджи в конце марта и апреле 2004 года садристы Муктады отправляли конвои помощи осажденным суннитам. Пол Бремер, на тот момент представитель администрации США в Ираке, заявил 5 апреля 2004 года, что ас-Садр объявлен вне закона и что восстания его сторонников недопустимы] Я не спускал с него глаз и молился, чтобы он положил АК и вернулся в свой дом. Я не хотел стрелять в него.
Он повернулся и увидел меня, и я увидел ужас на его залитом потом лице. Я взял его в прицел, когда он поправил свой АК на плече. Я обыграл его вчистую. Моя собственная винтовка прижалась к моему плечу, прицел упирался в него. У малыша не было шансов. Моему оружию был нужен просто щелчок предохранителя и легкое, как бабочка, нажатие на спусковой крючок.
Пожалуйста, не делай этого. Тебе не нужно умирать.
АК вышел в полную боевую готовность. Он целился в меня? Я не мог быть уверен, но ствол был направлен в мою сторону. Я стреляю? Я рискну не стрелять? Он молча пытался спасти меня от какой-то невидимой угрозы? Я не знал. Я должен был принять решение.
Пожалуйста, простите меня за это.
Я нажал на спуск. Подбородок парня упал на грудь, и с его губ сорвался гортанный стон. Я выстрелил ещё раз, промахнулся и снова нажал на курок. Пуля оторвала ему челюсть и ухо. Сержант Холл подошел ко мне, увидел АК и мальчика и прикончил его четырьмя выстрелами в грудь. Он рухнул на плоскую крышу уровнем ниже.
«Спасибо приятель. Я потерял мой ноль», - сказал я Холлу, объяснив, что мой прицел отключен, хотя это было последнее, что приходило мне в голову.
Сегодня, спустя день, на улице, окруженной гробами и скорбящими семьями, чьё горе слишком велико, чтобы мы могли быть свидетелями. Эти бедные люди оказались посередине, над ними надругались фанатики, которые решили бороться с нами. Ополченцы Махди Муктады ас-Садра являются пехотинцами шиитского восстания. Именно они создали этот хаос в Мукдадии. Они используют дома и предприятия ни в чём не повинных людей в качестве боевых позиций и засад.
Наполненные гневом сцены на улице не идут ни в какое сравнение с тем, что мы находим в этих изуродованных боями домах. Вчера мой отряд выбил одну дверь и наткнулся на женщину в пропитанном кровью фартуке. Она сидела на полу и выла от горя. На вид ей было больше 40 лет, а на лице были шиитские татуировки. Увидев нас, она встала, схватила специалиста Петра Сучоласа за плечи и поцеловала в щеку. Затем она повернулась и положила голову на грудь сержанта Холла, как будто хотела прикоснуться к его сердцу.
Я шагнул вперед и сказал на ломаном арабском: «La tah khaf madrua? Amreekee tabeeb. Weina mujahadeen kelp?» Не бойся. Пострадавшая? Американский врач. Где моджахедские псы?
Она наклонилась и поцеловала мое обручальное кольцо. «Baby madrua. Baby madrua». Отчаяние в её голосе было смыто смехом маленькой девочки. Когда хихикающая девочка вышла из кухни и схватила мать за ногу, мы сразу поняли, что у нее синдром Дауна. Меня поразила красота этого ребенка. Специалист Педро Контрерас, чье сердце всегда было самым большим в нашем взводе, опустился на колени рядом с ней и дал ей леденцы с ириской. Контрерас любил иракских детей. У него дома был шестилетний племянник, и при виде этих малышей ему стало больно и за своего мальчика.
Сначала мы не увидели раненого ребенка – у нас ещё была работа. Я поднялся наверх в поисках повстанца, который стрелял в наши Брэдли. На полпути я обнаружил на ступеньках пятно крови. Затем я нашел пучок человеческих волос. Сделав следующий шаг, я увидел крошечную ножку. Baby madrua.
Ах, бля. Ебать.
Ребенок был мертв. Он был разорван наверху лестницы. Специалист Майкл Гросс последовал за мной по лестнице. Я повернулся к нему и закричал: «Иди назад! Я сказал, съеби назад!». Гросс внезапно остановился, затем спрыгнул с лестницы с оскорбленным выражением лица. Я был слишком резок, но я не хотел, чтобы он видел, что осталось от этого мертвого ребенка.
Покинув отряд на первом этаже, я пошел чистить крышу в одиночку. Три дохлых козы лежали истекающие кровью на крыше рядом с мёртвым ополченцем Махди в черном одеянии с золотой повязкой на руке. Он умер с автоматом в руке, гранатомет был прислонен к стене сбоку. Мой живот скрутило. Был ли это муж женщины? Неужели он действительно поставил под угрозу свою семью, стреляя в нас со своей крыши? Что за человек это делает? Возмущенный, я сбежал вниз. Остальные члены отряда обнаружили гильзы в детской спальне. Там же из окна стрелял ополченец Махди.
Я никогда не забуду этот дом. Женщина поцеловала каждого из нас на прощание. Когда она коснулась губами моей щеки, я указал на свое обручальное кольцо и спросил её, где ее муж.
«Weina zoah jik? Shoof nee, shoof nee». Где твой муж? Покажи мне, покажи мне.
Она плюнула на пол и закричала: «Kelp». Псина. Я догадался, что это был труп на её крыше. Я потрогал свою грудь в районе сердца и попытался передать свои чувства, но языковой барьер был слишком велик.
Её выжившая дочь хихикнула и помахала рукой на прощание.
Теперь мне интересно, а не в толпе ли у гробов та женщина? Если бы я увидел её, что бы сказал?
Кантрелл приказывает нам вернуться в наши Брэдли. Я забираюсь внутрь. Пандус закрывается за мной. Мы выезжаем. По радио мы слышим, что командир нашего батальона подполковник Питер Ньюэлл и его охрана вступили в огневой контакт с повстанцами. Мы мчимся к нему для поддержки.
В Humvee Ньюэлла в башне установлен пулемет M2 калибра .50. Когда мы подъезжаем, его стрелок, сержант Шон Грейди, поливает огнем рощу деревьев, которую повстанцы используют для укрытия. В ответ перед его Хамви приземляется три реактивных гранаты. Наш командир батальона не обращает на это внимания и с правого сиденья координирует бой по рации. Он невозмутим.
Болтовня по радио заставляет нас напрячься и с нетерпением ждать возможности вступить в бой.
Конвой с двумя машинами Ньюэлла обстреливается с обеих сторон шоссе. Грохот нарастает по мере того, как через дорогу проносятся новые ракеты. Вдруг на улицу шагает маленький мальчик лет 5 – 6. Стоя рядом с Хамви Ньюэлла, ребенок поднимает сначала 2 пальца, затем 5 пальцев. Сержант Грэди размахивает автоматом. Совершенно очевидно, что мальчик сигнализирует ополченцам Махди, сколько там американских машин и солдат.

Когда Грэди передергивает затвор своего пулемета, Ньюэлл понимает, что имеет в виду его стрелок. «Не стреляйте в ребенка», - приказывает он.
«Сэр, ребенок выдает нашу позицию», - говорит Грэди, его голос почти заглушается нарастающей громкостью входящего огня.
«Не стреляйте в ребенка», - твёрдо повторяет Ньюэлл. Грэди получает сообщение. Наш полковник обладает черно-белым чувством морали. Ребенок, что бы он ни делал, не станет мишенью. Порой нас расстраивает то, что командир батальона соблюдает такие тонкости, но я знаю, что со временем мы будем его благодарить. Никто не хочет, чтобы ребенок был на его совести. С заднего сиденья «Хамви» офицер Корпуса обороны Ирака, сопровождавший Ньюэлла, наклоняется вперед и говорит: «Эти люди, сэр, они мои».
Никогда не пугающийся, Ньюэлл игнорирует иракского полковника и по-прежнему фокусируется на борьбе с его оперативной группой. Иракский полковник замолкает и смотрит в окно. Грэди видит, как он улыбается. Он тоже сторонник ополчения Махди?
К тому времени, когда мой Брэдли добрался до места боя и откинул аппарель, старший сержант Колин Фиттс был уже на земле впереди меня со всем своим отрядом и моей командой B. Под шквальным огнем они продвигаются на восток. Мы должны их догнать и поддержать. Мы несемся по открытой местности, делая безумный рывок сквозь сильный, но совсем неприцельный пулеметный огонь. Профессионал во мне высмеивает их мастерство.
Эти ублюдки могли бы убить нас всех, если бы они просто повели двумя пальцами. Утренняя жара уже накаляется. К тому времени, когда мы достигаем группы зданий, у меня легкое головокружение, и я немного нечетко воспринимаю реальность и близок к получению теплового удара.
Грохочут штурмовые винтовки. Пули гремят вокруг нас. Бежим вдоль стены, сворачиваем в переулок и начинаем обходить дома и лачуги. Каждый дверной проем, окно и крыша представляют собой потенциальную угрозу. Когда бежим, мы вертим головами во все стороны в поисках стрелков.
Мы пересекаем два переулка, прежде чем перед нами прокатилась волна очередей из стрелкового оружия. Стремительные металлические выстрелы винтовки М4 Фиттса следуют по пятам за более легкими звуками выстрелов из АК-47. Фиттс и дюжина хороших людей, его команда из 9 человек и 3 из моей команды, находятся там без поддержки. Я должен добраться до них. Мы прислушиваемся к звукам битвы.
Мы пересекаем больше переулков, проходим больше домов. Впереди, через несколько кварталов, я вижу троих людей Фиттса, обнимающих стену и стреляющих из винтовок. Где Фиттс? Я поворачиваюсь и веду своих людей по переулку. Я намерен двигаться параллельно позиции его отделения с намерением окружить врага, с которым столкнулся Фиттс.
Позади нас грохочет винтовка М4. Я оборачиваюсь и вижу лейтенанта Кристофера Уоллса, нашего командира взвода, с пальцем на спусковом крючке. Я знаю, что в лабиринте переулков ему будет сложно найти нас, пока мы продолжаем продвигаться. Я говорю специалисту Джону Руизу, рядовому первого класса Рэймонду Каллинсу и сержанту Алану Пратту подождать его, пока я буду двигаться вперед, чтобы найти Фиттса и выяснить, как мы можем объединить оба отделения.
Я дохожу до угла, оглядываюсь вокруг и, наконец, замечаю Фиттса и остальных членов первого отделения. Они скрылись от меня в маленьком переулке около футбольного поля. Они в 20 метрах от огороженного участка.
Внутри поселка находится небольшой дом, в одном из окон которого стоит пулеметное гнездо с мешками с песком. Гнездо выглядит пустым, а дуло оружия направлено ввысь. Тем не менее, многие ракеты и большая часть огня из стрелкового оружия, летящих в нашу сторону, похоже, исходят именно из этого места.
Фиттс тоже получает огонь с тыла. Повстанцы в черных капюшонах проскакивают переулки вокруг отряда Фиттса. Ракеты проносятся и взрываются над строениями с низкими стенами. Стук пулеметов. Я ясно вижу, что ополченцы Махди окружили первый отряд. У Фиттса есть только один вариант: затащить своих людей внутрь дома и захватить крышу, которую можно использовать в качестве оборонительной позиции. Ближайший дом – тот, что находится внутри огороженного комплекса. Это тот дом, который он займёт. Мы с Фиттсом думаем одинаково. Он меня не видит, но я знаю, что он делает. Если Фиттсу удастся захватить эту оборонительную позицию внутри комплекса, он получит прочную точку опоры в этом районе и позицию, которая сможет выдержать перекрестный огонь, в котором находится его отряд. Я готовлюсь к маневрированию своей огневой командой, чтобы поддержать его.
Пратт, Коллинз и Руиз продвигаются ко мне, только чтобы получить огонь из переулка. Они останавливаются для ответного огня, втянутые в собственную драку. Я понимаю, что моя команда не сможет поддержать Первый отряд. Мы растянуты примерно на 50 ярдов по кишащим врагами городским джунглям и озабочены собственным выживанием.
Поднявшись по переулку, я вижу, как Фиттс собирает своих людей клином, чтобы двинуться по территории и избежать перекрестного огня. Он ведет их вперед, образуя строй обратной подковы. Фиттс делает это по инструкции. Когда они выходят за пределы стены комплекса и движутся к парадным воротам, несколько пулеметов обстреливают их с верхних этажей другого укрепленного комплекса примерно в 300 метрах от них.
В отчаянии я ищу цели. Фиттсу нужно, чтобы я устроил подавляющий огонь по этому комплексу, но здания рядом со мной скрывают мой обзор. Я не вижу никого, кто стреляет.
Фиттс ведет людей вперед, в то время как Миса и другие выпускают залп 40-мм гранат в сторону укрепленного комплекса. Они гремят вдалеке, но приближающийся огонь не ослабевает. Когда отряд Фиттса приближается ко входу в комплекс, они попадают в ад. Пули бьют по ним на улице, летят со всех точек компаса. Повстанцы стреляют отовсюду. Первый отряд попадает под тройной перекрестный огонь. Их единственная надежда – попасть внутрь здания.
Когда серия пуль разрывает землю вокруг Гросса и Контрераса, Фиттс не колеблется. Его M4 пылает, Фиттс ведет свой отряд и мою команду B в рывок к дому. Трассирующие проносятся мимо них, как раскаленные угли от раздуваемого ветром костра. Я киплю. Я не вижу никого, кто стреляет. Я ничем не могу помочь. Мой первый инстинкт – выбежать на открытое пространство и дать нашему врагу возможность стрелять.
Я уже собираюсь двинуться с места, когда это произойдет. Фиттс пригнулся и стреляет в другую сторону соединения, когда его правое предплечье резко отскакивает. Струи крови наполняют воздух. Он не сбивается с пути. Он делает еще два шага, переключает винтовку в левую руку и кладет ее под мышку. Он стреляет из нее, как из детской игрушки, одной здоровой рукой.
Затем его левая рука дергается и опускается, когда другая пуля попадает ему в левый бицепс, прямо над локтем. Его винтовка наклоняется к земле, и он несколько раз стреляет по земле. Он шатается, роняет винтовку и падает.
В 10 футах от Фиттса специалист Дезин Эллис разворачивается и кричит. Даже с моей дальней точки обзора, почти в 100 метрах, я слышу ужасный звук рвущейся плоти, как будто джинсы рвутся на куски. Пуля попала ему в правую четырехглавую мышцу. Пока он крутится, я вижу малиновое пятно на штанах Эллиса. Он падает на землю.
Собрав последние силы, Фиттс достает свою винтовку М4 и встает на ноги. Он делает 4 или 5 быстрых выстрелов по дому, спотыкаясь. Позади него его люди «циклически» стреляют из автоматического оружия. Правильно обученные пехотинцы не делают этого в ближнем бою, кроме как в безвыходных обстоятельствах. Столкнувшись с потерей своего лидера, у них нет другого выбора, кроме как превратить свое оружие в смертоносные насадки для душа.
В дверном проеме появляется фигура. Фиттс стреляет в повстанца, приводя в действие его оружие большим пальцем и безымянным пальцем противоположной руки. Сержант Холл тоже дает залп. Враг рушится в дверях. Через несколько секунд его место занимает другой. Контрерас превращает его в труп двумя точными выстрелами.
Брошенный пулемет в окне второго этажа внезапно опрокидывается. Я вижу движение и понимаю, что оно означает. Кто-то сейчас укомплектовывает оружие, а наши люди на виду. У меня всё ещё нет чёткого выстрела. Я ничем не могу помочь. Мой живот скручивается. Я злюсь на собственную беспомощность.
Пулемет грохочет. Пули летят по всему отряду. Мужчины цепляются за свои жизни. У Фиттса нет шансов. Я вижу, как бьёт двойной фонтан крови с правого колена, его третье ранение. Он падает в грязь, вокруг него течет кровь.
Я не могу поверить в то, что вижу. В Фиттса, моего ближайшего друга, трижды стреляли, и я бессилен помочь. Обжигающий жар пробегает по моей спине. Я теряю чувствительность в ногах. Я не могу пошевелиться. Я не могу думать. Все, что я могу – это смотреть в ужасе. Я думаю о жене Фиттса. Она вернулась домой и беременна третьим ребенком. Как я объясню ей этот день? Я не могу смотреть, но я должен.
Фиттс лежит лицом вниз в грязи примерно в 10 метрах от входной двери дома. Миса запускает еще одну 40-миллиметровую гранату в пулеметное гнездо наверху, когда двое мужчин вылетают из парадной двери.
К моему удивлению, Фиттс снова хватает свой M4 и открывает огонь. В нем еще много боевого духа.
Специалист Майкл Гросс убивает первого человека, вышедшего за дверь. Второй, худощавый мужчина с темной бородой, вылетает в дверной проем и проходит прямо на линию огня рядового первого класса Джима Меткалфа. Он и специалист Лэнс Ол тратят несколько патронов, и худой человек умирает всего в нескольких шагах от Фиттса. Одновременно из соседнего дома выскочили еще 2 милиционеров. Специалист Джесси Флэннери срезает их, когда Контрерас бежит к Фиттсу, поднимает его и начинает тащить назад к убежищу за стеной.
«Съеби от меня и захвати охрану в той лачуге», - приказывает Фиттс. Позади отряда находится крошечная хижина у внутренней стены комплекса. Помимо самого дома, это их лучшая надежда. Кажется, что в доме нет вражеских боевиков. Опасность заключается в приближающемся пожаре из соседних домов. Посреди комплекса сидят Фиттс и Контрерас.
«Я не оставлю тебя здесь», - возражает Контрерас.
«Съеби от меня. Оставь меня здесь».

Неохотно Контрерас бросает Фиттса, когда ещё одна очередь огня пронизывает отряд слева от них. Контрерас падает на одно колено, поворачивается и опустошает свой магазин в направлении нападающих. Он разоблачен, но его это не волнует. Он продолжает бить по целям, которых я не вижу. Пустые гильзы вылетают через порт выброса гильз в ствольной коробке и падают на Фиттса, который начал ползти к противнику.
Я слышу где-то перед собой грохот винтовки. Я вижу темного иракца в Ray-Ban [защитные очки]. Он на крыше с винтовкой иранского производства. Я не могу сказать, на нашей стороне он или нет, но он, похоже, подавляет врага вокруг Фиттса и остальной части Первого отряда. Недалеко от комплекса из укрытия выходит ополченец с ракетометом. Мистер Ray-Ban с крыши роняет его серией точных выстрелов.
Я невъебенно сконфужен прямо сейчас.
Фиттс поднимается на ноги. Используя свою винтовку как трость, он разворачивается и хромает остаток пути к стене здания без посторонней помощи. Холл движется к Фиттсу, но я вижу, как он внезапно дёрнулся и крутнулся. Гейзер воды вырывается из его гидратора CamelBak.
«Холл, по тебе попали, чел?» кричит Миса.
«Я знаю. Я знаю, чувак». Холл и думает замедляться, хотя 3 пули только что попали ему в спину. Только бронежилет спас его.
Отряд укрывается за внутренней стеной комплекса. Через несколько секунд реактивная граната, предназначенная для Брэдли старшего сержанта Кори Брауна, высоко взлетает и взрывается у стены.
Ополченец выскакивает на крышу, ища новый угол, чтобы открыть огонь по заблокированному отряду. Он первая настоящая цель, которую я имею, и я стреляю по нему. Он падает и исчезает, а я чувствую, что скучаю по нему. Мой счет теперь не нулевой.
Позади меня Пратт и Руиз всё ещё сражаются в переулке. Боевики стреляют по ним между двух зданий. Они не могут нам помочь. Пули бьют по ним с большими искрами и воем.
Я решаю, что мне нужно переехать. Я вскакиваю на ноги и еду по переулку, затем поворачиваю за угол. Я останавливаюсь. Я вышел к мужику, курящему сигарету. Его золотая повязка, обозначающая членство в ополчении Махди, упала ему на запястье.
Он меня не замечает. Он озабочен мистером Ray-Ban на крыше всего в нескольких метрах от него. Он стоит ко мне спиной. Он небрежно продолжает курить, ремень его АК перекинут через правое плечо. Сначала мне кажется, что у меня галлюцинации. Этот болван думает, что в битвах есть перекур, санкционированный профсоюзом?
Мое оружие поднимается автоматически. Я даже не думаю. Через секунду, когда из винтовки вылетает очередь, мое удивление уступает место холодной ярости. Дуло почти соприкасается с его затылком. Ебаный ноль. Я не могу упустить эту возможность сейчас.
Мой палец дергается дважды. Шесть пуль пронзают его череп. Его колени сгинаются, как будто я только что сломал ему обе ноги. Когда он опускается, он издает фыркающий звук. Я опускаю ствол и выпускаю ещё одну очередь из 3 выстрелов ему грудь, для уверенности. Он плюхается на землю с мясистым шлепком.
Его голова качается взад и вперед. Он снова фыркает. Я убеждаю себя, что это тот человек, который застрелил Фиттса, и прихожу в ярость. Его лицо похоже на окровавленную маску Halloween, и я топчу её ботинком, пока он не умрет окончательно. Я ломаю его оружие, сгибая ствол, чтобы убедиться, что любой, кто снова его использует, причинит себе вред, и я замечаю, что весь мой ботинок залит кровью.
Летят ракеты. Наши артиллеристы в «Брэдли» теперь взяли прицел. Специалист Шейн Госсард, наводчик «Брэдли» старшего сержанта Брауна, стреляет по позициям повстанцев, пока они продвигаются к отделению Фиттса. Стрелок Кантрелла, сержант Чад Эллис, убивает двух бегущих мужчин с упаковками ракет за спиной. Прикрываясь этим хаосом, мои люди бегут и стреляют по комплексу. Наконец, я прохожу через ворота и мчусь к Фиттсу.
Он лежит на спине, его лицо восковое. Я могу сказать, что он в шоке.
«Как дела, бро?» [bro – слэнговое выражение, означает братан, брат, брателло]
«Было лучше. Это охуительно умно».
Это все, что он скажет, несмотря на то, что получил 3 пули из 3 разных видов оружия.
Я вызываю Кантрелла, чтобы вызвать медицинскую эвакуацию и вывести Фиттса и Эллиса. Когда наш взводный сержант понимает, что двое его людей ранены, он приходит в бешенство. Он ускоряет свой Брэдли, чтобы спасти нас. Сначала он не может нас найти, и его гнев вырастает настолько, что я боюсь, как бы он не получил аневризму. Он многократно ревет по радио.
Я снимаю с Фиттса его оружие, магазины, приборы ночного видения и инструменты. Он понимает. Он не в состоянии сражаться, а нам понадобится всё для того, что нас ждет впереди. Я снимаю с него всё, кроме банки Copenhagen-соуса.

Приходит Брэдли Кантрелла. Быстро загружаем Фиттса и Эллиса на борт. Даже когда пандус поднимается, я слышу, как Фиттс отдает приказы своим людям, в то время как Эллис кричит, желая быстрей домой.
«Брэдли» неуклюже уезжает, мой лучший друг истекает кровью.
Спустя несколько мгновений мы снова вступаем в бой. Мы сражаемся от здания к зданию. Убийства не утихают с приближением темноты. После наступления темноты преимущество будет за нами. Благодаря нашим приборам ночного видения ночь принадлежит нам. Ополченцы Махди фанатичны, но плохо обучены. Они умеют только умирать.
Самолет ВВС F-16 летает взад и вперед над головами, бомбы подвешены на пилоны вооружения под каждым крылом. Они остаются на этих стойках. Пилоту не разрешается сбрасывать бомбы. Дивизион не хочет восстанавливать урон, который нанесут его бомбы. Очевидно, мы ведем более доброжелательную и мягкую войну.
Добро пожаловать в пехоту. Где хаджи-строения стоят больше, чем наша жизнь. Хорошо, мы будем жить с этой ношей. Это просто ещё один тест, ещё одна мера, которая отличает нас от «Кавалерия»-майров и подобных ему.
В Дияле 9 апреля 2004 г. мы ведём полноценные бои. Высоко-интенсивные городские бои, поскольку нашу базовую подготовку теперь наконец-то разрешили использовать против нашего врага. Там нет слабонервного четырехзвездного генерала, который сдерживал бы наши поводья. Мы снова Первая пехотная дивизия Вьетнама и пляжей Нормандии. Мы вливаемся через ворота комплекса, винтовки у плеч, цели падают, когда мы жмём на спуск. Ополченцы-махди бегают из угла в угол, но мы стреляем быстро и точно. Мы вышибаем их из их ботинок. Наши «Брэдли» катятся, обрушивая залп за залпом своих Бушмастеров по соседним зданиям. Однако милиционеры отказываются прекращать бой. Трассирующие с невидимых позиций врага образуют паутину над головой. Они заставляют нас отбивать каждый дом и каждый дюйм.
Это наша война: мы не можем стрелять по каждой цели, мы не всегда можем сказать, кто является целью; но мы заботимся друг о друге и не против делать грязную работу нации. Пилоты ВВС и армейские специалисты по Microsoft PowerPoint прекрасно видят это. Мы не получим поддержки, если это создаст беспорядок.
Приведи это в соответствие.
Мы пехота. Война – сука, носи шлем.

ГЛАВА 1
В дерьме

2 ноября 2004 г. Провинция Дияла (Diyala Province)
Наша последняя миссия перед Fallujah.

7 месяцев спустя при свете полной луны мы пробираемся по канализации в воде высотой по грудь. Мы медленно продвигаемся вперед, держа руки с оружием над головой, чтобы оно не попало в грязь. Ил, в котором мы купаемся, изысканен. Рой мошек. Пируют комары и ползают мухи. Если бы мой первый день в армии был таким, я бы ушёл в самоволку.
Позади себя я чувствую, что мои люди в ярости. У нас есть миссия, но некоторые из них сомневаются в ней. Что не подлежит сомнению, так это тот факт, что я заставил их выйти сюда посреди ночи, чтобы они продирались через траншею из человеческих экскрементов. Я оглядываюсь назад как раз вовремя, чтобы увидеть, как Петр Сухолас чуть не упал головой в грязь. Джон Руиз вытаскивает руку из сточных вод и ловит Сучоласа, прежде чем тот затонет. Двое из них выплевывают жижу изо рта, а затем смотрят мне в глаза в течение наносекунды.
Часть меня чувствует себя виноватой в их тяжелом положении. От того, что они злятся на меня, становится еще хуже. Назовите это моей человеческой стороной. В то же время профессионал во мне, унтер-офицерское звено моего мозга, выделяет ровно две пятых из этой моральной ебанины на чувства моих людей. Этот внутренний конфликт обычно длится недолго. Унтер-офицер во мне вышибает дерьмо всеобщей любви с моей человеческой стороны. Значима только миссия.
Но сегодня я просто не могу помочь себе.
Тихим голос, почти шепотом, я спрашиваю: «Эй, ребята, вы в порядке?»
Руиз и Сучолас кивают. Как и Хью Холл, который рядом с Руизом.
«Напрягите свои яйца. Вы можете просто подохнуть в конце этой херни».
Они пялятся на меня без выражения, потоки дерьмовой воды бегут по их лицам. Сучолас снова плюет, но делает это тихо. Они поняли суть.
Тот факт, что мои люди не говорят ни слова в ответ, свидетельствует о дисциплине. Они злы и несчастны, но не проявляют этого. Мы оба играем в игру, солдаты и унтер-офицеры. Я горжусь их дисциплиной, но в то же время сверхбдительно реагирую на первое же нарушение правил.
Я так сильно прессовал свою команду за 10 месяцев, что мы были в Ираке, что меня должны презирать. Еще на базе ходит давний слух о носке, полном пятидолларовых купюр, которые собрал взвод, небольшая ставка на то, кого из трех ведущих сержантов подстрелят первым: Фиттса, Кантрелла или меня.
Продвигаемся по траншее. Нам осталось пройти еще почти 2 километра. Лунный свет указывает путь; он такой яркий, что мы не утруждаем себя очками ночного видения. Мы медленно спускаемся к большой трубе, которая пересекает канализационную траншею прямо на уровне головы. Оно старая, ржавая и выглядит нестабильно. Я поворачиваюсь к старшему сержанту Майку Смиту. Смитти проходит мимо меня в окопе и забрасывает ногу на трубу.
В ночи эхом разносится металлический стон. Смитти пытается сдвинуть свой вес, а труба ноет в знак протеста. Он начинает цепляться, и кусок хорошего размера отваливается, оставляя зияющее отверстие в одной стороне. В пальмовых рощах вокруг нас полно сторожевых псов – хаджи-версия системы безопасности ADT [ADT Security Alarm Systems – система для охраны дома]. Они слышат шум и злобно лают в ответ. Лай становится неистовым. Смитти снимает сломанную трубу. Мы не можем с этим справиться, и теперь мы рискуем быть обнаруженными благодаря собакам. Весь отряд замирает. Я напрягаюсь. Здесь на кону миссия.
Мы снова преследуем Аюба Али, террористического снабженца оружием, который принес столько страданий в провинции Дияла с начала восстания шиитов в апреле. Когда мы впервые приехали в страну, мы понятия не имели, кто он такой. Постепенно, в течение лета, мы собрали информацию, свидетельствующую о существовании сети, поставляющей оружие и взрывчатку как ополченцам Махди, так и суннитским повстанцам. Аюб Али восседает на вершине этой подпольной группы.
Мы уже несколько раз пытались его поймать, но ему везло, и он уходил от нас на каждом повороте. Чем больше я узнаю о нем, тем больше я хочу его смерти. Он не идеолог или джихадист, он просто преступник, продающий орудия смерти тому, кто больше заплатит. Он помогает взрывать женщин и детей с целью получения прибыли. Уничтожение Али спасет бесчисленное количество невинных жизней.
Сегодня вечером мы отправляемся на поиски его последнего убежища. По сообщениям разведки, Али переехал на коневодческую ферму в сельской местности за пределами Мукдадии. Наша задача – подобраться как можно ближе, хорошенько осмотреть место и убедиться, что он там. Дерьмовая траншея предлагала самый верный способ подойти незамеченными этими свирепыми дворнягами.
Теперь, когда мы застряли на трубе, пересекающей нашу траншею, мы сталкиваемся с вероятностью сорвать операцию вообще. На спутниковых снимках, полученных перед миссией, этой трубы не было видно. Теперь я должен действовать так, как предполагалось. Мы не можем пойти на попятную. Если мы это сделаем, это будет признанием ошибки, а унтер-офицеры никогда не ошибаются. Мы лжем, как профессионалы, чтобы защитить этот образ непогрешимости, потому что это то, что связывает нас с нашими бойцами.
Если они верят в вас и в ваш пример, эти люди сделают всё, что у них попросят. Эта связь между солдатами – глубокая связь. Это корень того, что значит быть пехотинцем. В этой жестокости здесь и сейчас это то, что придает моей жизни ценность и смысл. Это не значит, что мои люди не будут меня презирать. Природа военного дела привносит крайнюю интенсивность в каждую эмоцию, особенно в бою. Мы любим, ненавидим и уважаем друг друга одновременно, потому что альтернативой является безстрастное забвение в смерти.
Я смотрю на трубу и беззвучно ругаюсь. Бойцам придется принять ванну. Это единственный способ продолжить миссию.
Я подобирал этих людей для этой миссии. Я выбрал специалиста Лэнса Оле за его мастерство владения ручным пулеметом SAW. Во время перестрелки Оле на своей «Пиле» – художник за работой. Он говорит как гангста-рэпер, но носит ковбойские шляпы и слушает Metallica. Ни армия, ни другие миры, которые он оккупировал, не подготовили его к этому. Он протестующе стонет по поводу предстоящего нам заплыва брассом.
«Ох. Ооох».
«Заткни ебальник», - шипит Хью Холл.

Рядом со мной стоит старший сержант Майк Смит. Он наш гуру наземной навигации, хотя обычно он командир Брэдли, а не пехотинец. Я киваю ему и указываю вниз, и он гримасничает, прежде чем сделать глубокий вдох. Мгновение спустя он спускается в канализацию и крутится вокруг дна трубы. Я слышу, как он выныривает на поверхность с другой стороны и выдыхает. Кто-то вручает ему его оружие.
Следующим идет сержант Холл. Он не колеблется, и я не удивлен. Я считаю его одним из лучших солдат роты Альфа. Он ныряет в грязь и снова появляется на дальнем конце трубы. Лунный свет выдает адские страдания Холла. Он скользкий от сточных вод; с его кевлара капает охровая слизь. Джон Руиз видит его состояние, но не вздрагивает. Он ныряет под трубу и секунду спустя вырывается на поверхность рядом с Холлом.
Я следующий. Я закрываю глаза и зажимаю нос. Я иду в грязь, ощупывая путь под трубой. И вот я на другой стороне. Миса, Сухолас и сержант Чарльз Кнапп следуют за мной.
Мы продолжаем идти по траншее, больше заботясь о сторожевых псах, чем о стрельбе. Наконец, мы подошли к участку пальмовой рощи, где, кажется, нет собак хаджи. Выползаем из канализации и движемся по роще. Сейчас 03:00, и наступил ночной холод. Промокшие до костей, мы начинаем дрожать. Я почти желаю вернуться в дерьмовую траншею. Там было теплее.
Мы подкрадываемся к сараю примерно в 350 метрах от главной резиденции Али. Отряд прочесывает его, надеясь найти кого-нибудь и задержать, но он пуст. Мы маневрируем к комплексу. Наша задача – увидеть это место, изучить его расположение и оборонительные сооружения. Если возможно, батальон хочет, чтобы мы попытались вывести людей из комплекса. Если они залезут в машины, мы можем вызвать вертолеты, чтобы они последовали за ними, и другие поймают их с помощью Брэдли. Сразить этих парней на дороге, пока они сидят в машинах, будет проще, чем штурмовать укрепленный и защищенный комплекс.
На своих животах мы ползем вперед, тела всё ещё дрожат от холодного ночного воздуха. Мы уже почти достигли хорошей точки обзора в сотне метров от комплекса, когда рев двигателей нарушает тишину ночи. Какофония становится оглушительной. Вокруг нас от ярости воют сторожевые собаки. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как прямо над нами проносится пара вертолетов «Блэкхок». Они прижимаются к земле, затем парят над комплексом.
Я слышу, как люди кричат по-арабски. Один луч света пронизывает ночь, затем появляются другой. Охранники Али включают прожекторы. Вскоре весь комплекс в огнях, и вокруг нас рыскают прожекторы. «Птички» непреднамеренно скомпрометировали нашу миссию. Ругаясь, мы отползаем к сараю, затем устремляемся в пальмовую рощу. Позади нас комплекс полностью встревожен. Сторожевые собаки рычат. Прожекторы шарят. Мы не можем оставаться здесь. «Блэкхокс» падают и скользят над головой. Их вращающиеся роторы обрушивают на здания мини-ураганы ветра и пыли. То, что было тишиной, превратилось в полный хаос.
Мы идем пешком 4 километра обратно к нашим Брэдли, не говоря ни слова. Это была идеальная операция, пока она не была испорчена из-за недоговоренности парой вертолетных пилотов. Вонючие, разочарованные и вспыльчивые мы садимся в наши машины. Мы знаем, что это был наш последний шанс найти Али. Эта миссия - наша лебединая песня в провинции.
Наше подразделение собирается отправиться в Фаллуджу, город с населением около 350 000 человек в беспокойной провинции Анбар, на берегу реки Евфрат. Фаллуджа находится под полным контролем повстанцев с апреля, когда операция Vigilant Resolve («Бдительная решимость»), наступление морской пехоты, запланированное в ответ на ужасное и широко разрекламированное повешение 4 американских контрактников, была отменена по политическим причинам. [31 марта в центре Фаллуджи в засаду попали машины американских военных контрактников из частной фирмы «Blackwater». 4 из них были убиты, их тела пронесены через город и повешены на городском мосту. США провели две отдельные операции в Фаллудже: первую в апреле 2004 г. (Операция «Бдительная решимость» - начата 5 апреля 2004 года), а вторую – в ноябре и декабре 2004 г. - Операция «Аль-Фаджр» («Призрачная ярость»))] Джархеды просто возлюбили это [The jarheads – прозвище морпехов США]. Всё, чего они хотели – это покончить с повстанцами раз и навсегда. Морская пехота. Возможно, они просто худшие исторические ревизионисты всех времен. Но в своей сути они яростно гордятся и страдают от несправедливой борьбы. Бог любит их всех.
Через 2 дня несчастья Диялы останутся позади – СВУ на местной автомагистрали, ополчение Махди в районе Мукдадии и перестрелки между домов в центре города. Мы ещё не знаем, как сильно по ним будем скучать. Мы покидаем хорошую жизнь и отправляемся в мать всех городских сражений.
Я прислоняюсь к переборке «Брэдли», моя форма всё ещё мокрая. Мои мальчики сильно дрожат от холода. Некоторые вытирают лица тряпками. Петр Сухолас, мой новый руководитель группы «Браво», сидит рядом со мной, с оружием между ног, ствол касается пола. Я жду, что он снова начнет зло высказываться в адрес президента Буша. Сучолас – либерал нашего взвода. Он влюбился в Майкла Мура [Michael Moore - американский режиссер – документалист] после просмотра фильма Fahrenheit 9/11 на пиратском DVD. К счастью, его шаткие подозрения в том, что президент Буш намерен завоевать мир, ни в малейшей степени не влияют на его готовность к битве. Когда начинается стрельба, он думает только об убийстве других парней и спасении своих людей. Вот почему я люблю Петра Сучоласа.
Теперь он спокойно сидит рядом со мной. Новость о том, что мы едем в Фаллуджу, заставила всех задуматься. У Сучоласа ледяная вода вместо крови. В бою он совершенно спокоен, но даже ему тревожно думать о том, с чем мы скоро столкнемся.
Брэдли везут нас обратно на базу. Мы выходим и направляемся к нашему изолированному трехэтажному бараку. От того места, где мы живем, до телефона можно дойти пешком за 25 минут. Операционный центр батальона находится на расстоянии более километра. Даже бывший морг иракской армии, который служит нашей столовой, находится в полукилометре от нас.
Наша форма грязная. Чистка – непростая задача. У нас есть пара иракских стиральных машин, но в настоящее время в нашем здании нет электричества. Придется мыть вручную. Мы с Фиттсом приказываем людям собрать как можно больше аэрозольных баллончиков с чистящим средством Simple Green, сколько они смогут найти. У нас тоже нет водопровода, поэтому душевая на первом этаже бараков служит в основном складскими помещениями.
В темноте снимаем грязную форму и приступаем к работе. Вскоре мы все замерзли и неконтролируемо дрожали, пока чистили форму и отмывали её водой из бутылок. Когда форма станет настолько чистая, насколько это возможно, мы принимаем душ с бутилированной водой и намыливаемся остатками Simple Green. Грязь из канализационной траншеи стекает с нас, когда холодная вода обжигает наши тела. Нам нужно успеть поспать до рассвета, чтобы снова почувствовать себя хоть наполовину людьми.
Как только мой отряд окажется в своей локации, я рухну на свою койку в надежде быстро вздремнуть. Несмотря на усталость, сон дается нелегко. Мой разум отказывается отключаться.
Фаллуджа.
[Фаллуджа - город в иракской провинции Аль-Анбар, в 40 милях к западу от Багдада. В планировании США до начала операции было отмечено, что большинство из 50 000 зданий Фаллуджи были жилыми и густо забиты. Планировка города была случайной, без различия между жилыми домами, предприятиями и промышленностью, в то время как район Джолан на северо-востоке города был сформирован из «извилистых переулков и клубка улиц».
В 2003 году Фаллуджа описывалась как «самое враждебное место в Ираке», где «обстрелы с применением гранат и стрельба из проезжающих мимо проезжей части были повседневным явлением». Фаллуджа стала местом стремительного роста напряженности между США и оппозиционными силами. В апреле 2003 года американские войска открыли огонь по иракским демонстрантам во время антиамериканского митинга, в результате чего погибли 15 человек. В ноябре 2003 года, за 5 месяцев до первой операции в Фаллудже, американский вертолет Chinook был сбит зенитной ракетой за пределами города, в результате чего погибло 16 солдат, находившихся на борту.]

Когда я впервые узнал, что нас перебросят в Фаллуджу, я вскинул кулак и взволнованно закричал. Итог. Мы застряли в глубине войны, безуспешно гонявшись за дерьмоголовыми вроде Аюба Али через пальмы и долины. Мы пропустили августовскую битву при Наджафе, в которой были уничтожены сотни ополченцев Махди и парализована уличная армия ас-Садра – по крайней мере, на данный момент. [Najaf - Первая перестрелка произошла между подразделениями 11th Marine Expeditionary Unit (MEU – экспедиционный отряд морской пехоты) и «Армией Махди» 2 августа 2004. Патруль Объединенной противотанковой группы (CAAT - Combined Anti-Armor Team) Alpha подошел к родильному дому, расположенному прямо через дорогу от дома Муктады аль-Садра на окраине города. Морские пехотинцы сообщили о гибели более 70 противников после почти часа боев. Армия Махди постоянно пополняла запасы людей и оружия, используя путь через кладбище Вади-ус-Салам. CAAT Alpha столкнулся с огнем из минометов, гранатометов (реактивных гранат) и стрелкового оружия, в результате чего был ранен один морской пехотинец, пока у подразделения не закончились боеприпасы. Рота Браво была отправлена для прикрытия к СААТ Альфа. Вскоре после этого обе стороны отошли в свои опорные пункты.
Крупный конфликт начался 5 августа, когда армия Махди напала на иракский полицейский участок в час ночи. Их первая атака была отражена, но армия Махди перегруппировались и атаковали снова в 3 часа ночи. Вскоре после этого по просьбе губернатора Ан-Наджафа были отправлены силы быстрого реагирования (QRF - quick reaction force) из MEU. Около 11 часов утра QRF подвергся обстрелу из крупнокалиберных пулеметов и минометов Армии Махди в районе Вади-ус-Салам, крупнейшего кладбища в мусульманском мире площадью около 7 квадратных миль, с множеством больших подземных гробниц, туннелей и наземных памятников.
Вертолет морской пехоты США UH-1N был сбит огнем из стрелкового оружия на второй день боев при выполнении авиационной поддержки, экипаж выжил. 4 американских военнослужащих были убиты в тяжелых уличных боях между Армией Махди и американскими и иракскими войсками , пока 7 августа MEU временно не ушел. К 9 августа США добавили к сражению три армейских батальона: 1 батальон 5-го кавалерийского полка, 1 -я кавалерийская дивизия; 2-й батальон 7 кавалерийского полка, 1 -я кавалерийская дивизия; 1 батальон 227 авиаполка, 1 -я кавалерийская дивизия.
Бои начались в центре города, а затем перешли на кладбище. Через несколько дней боевые действия переместились в окрестности мечети Имама Али, когда армия Махди отступила и укрылась там. Армия Махди использовала большие отели, выходящие на кладбище, в качестве позиций для пулеметов. Брэдли выпустил ракеты TOW по позициям пулеметов Махди, в то время как солдаты из Alpha и Bravo Co. 1-5 Cav атаковали несколько из этих отелей. После ожесточенных рукопашных схваток и боев между комнатами отели были взяты под охрану. 26 августа 2004 года два F-16, вылетевшие из Балада, сбросили четыре 2000-фунтовых JDAM (Joint Direct Attack Munitions) на два отеля, которые использовались повстанцами. Успешный авиаудар нанес сокрушительный удар по Садру и привел к поспешному урегулированию конфликта с аятоллой Систани на следующее утро, что позволило Ас-Садру и остаткам его ополчения покинуть Наджаф.
Сражение закончилось 27 августа 2004 г. прекращением огня в результате переговоров: боевики армии Махди перед отъездом сдали оружие, и никто из них не был задержан, американцы умеют держать своё слово; Батальон морской пехоты и иракская полиция взяли под контроль безопасность в городе. Спорадические бои продолжались несколько месяцев. Окончательное соглашение между США и Муктадой ас-Садром было достигнуто к концу сентября, и боевые действия прекратились в начале октября. Бои распространились на провинцию Наджаф и продолжались еще несколько месяцев, прежде чем окончательно стихли.
Армия США – 8 убитых, 100+ раненых; повреждено 2 танка, уничтожено 4 бронетранспортера.
Армия Ирака – 40 убито, 46 ранено, 18 захвачено. Повстанцы – 1594 убиты, 261 взят в плен] Возможно, теперь у нас будет шанс принять участие в чем-то действительно решающем. Мой адреналин уже начал течь по венам.

Позже этим утром мы выходим из бараков, чтобы взорвать собственное оборудование. Сообщения разведки говорят нам, что защитники Фаллуджи, которых может насчитывать до 3000 суннитов и иностранных боевиков, хорошо вооружены – нашим собственным оружием. Помимо стандартных автоматов АК-47, пулеметов ПКМ и реактивных гранат, сунниты и иностранные боевики в городе приобрели американское оружие, бронежилеты, униформу и кевларовые шлемы. Они также использовали украденные заграждения Texas для блокировки дорог, ведущих в Фаллуджу. Барьеры Texas – это пятитонные железобетонные заграждения, которые будут препятствовать движению наших автомобилей.
Мы не знаем, как разрушить барьеры Texas, и никогда раньше не сталкивались с нашей собственной защитой и оружием. Джон Руиз, который написал на костяшках пальцев фразу «fuck you» в честь наших каникул в Фаллудже, во время одной встречи вслух задумался, могут ли наши пулеметы SAW пробить наши собственные бронежилеты.
Сегодня мы узнаем. Наши Брэдли доставляют нас на наше стрельбище, сразу за проволокой. Обычно мы стреляем по всплывающим целям, человеческим силуэтам, которые позволяют нам отточить меткость нашего оружия, убедившись, что наши прицелы точно настроены. Не сегодня. Вытаскиваем пару пластин из бронежилета и устанавливаем их с разными интервалами на полигоне. Пластины хорошо выдерживают даже наши бронебойные патроны. Это хорошие новости и плохие новости. Наше оборудование мирового класса, но некоторые из наших врагов будут носить его.
Наконец, с нашими SAW мы обнаруживаем слабость. Если мы поразим пластины несколькими концентрированными очередями, наши пули пробьют пласт брони, защищающую сердце и легкие солдата. Когда мы закончили, тарелки выглядят как решето. И это открытие также имеет двойное влияние на моральный дух – враг захватил наши SAW. Мы ведем гонку вооружений сами с собой – мы знаем, как убить врага, но он может убить нас точно так же.
Далее мы работаем над тем, как взорвать техасские заграждения. В этом упражнении мы работаем с Брэдли и танками и обнаруживаем, что выстрел из основного орудия из танка Абрамс – лучший вариант. 120-миллиметровый снаряд разрушает даже самый толстый бетонный барьер. Пока у нас нет оснований полагать, что боевики захватили танки.
После обеда появляется наш командный сержант-майор, сорокашестилетний Стив Фолкенбург с кучей оставшихся вкусностей Восточного блока. Он вооружается РПГ и АК-47 и целится в пару разбитых Хаммеров, которые вытащили на стрельбище. Он пуляет по машинам из гранатометов и стреляет из стрелкового оружия, каждые несколько минут останавливаясь, чтобы осмотреть повреждения. Он ищет слабые места в системе брони. Весь день он занимается этой работой и делает обильные записи. Наконец, удовлетворенный, Фолкенбург приступает к разработке дополнительных частей «деревенской брони», чтобы прикрыть наши уязвимые места.
Мы переходим к линейке техники и работаем с танками Bradleys и M1A2 Abrams, отрабатывая наши техники взлома укрепленных домов. Уже несколько недель мы работаем круглосуточно. День за днем, ночь за ночью маниакальная рутина утомляет нас. Мы репетируем наши роли взломщиков, уточняем основы зачистки помещений. Каждая миссия в Мукдадии служит тренировочным учением. Мы оттачиваем нашу тактику; мы тренируемся на разных системах вооружения. Теперь каждый во взводе хорошо знаком со всем, что есть в нашем арсенале. Каждый боец может водить Брэдли и работать на радио. Каждый человек в моем отряде проходит медицинские курсы боевых спасателей. Я говорю им, что они должны быть сами себе врачами.
В то же время мы продолжаем боевое патрулирование в районе Диялы продолжительностью от 12 до 15 часов. Мы готовимся к бою, продолжая оставаться в нём. Это делает нас хрупкими и усталыми.
Ближе к закату мы заканчиваем. Танки откатываются через дорогу на базу. Мой взвод остается, и ему поручено охранять мешки с песком и всплывающие цели от мародерствующих иракских воров. Местные все украдут.
Это легкая задача, и я растягиваюсь на трапе одного из наших Брэдли. Фиттс прихрамывает и садится рядом со мной. Пока сержант Кантрелл в отпуске, Фиттс исполняет обязанности сержанта нашего взвода.
«Не хочу тревожить тебя, но у меня начинаются ранние стадии предтравматического стрессового расстройства. Я хочу официально заявить, что я почти уверен, что мы все умрем, чувак», - говорю я с таким сарказмом, какой только могу собрать.
Фиттс усмехается. «Ты знаешь, ты трудный подчиненный».
«Может, ты просто не справляешься со мной как со своим подчиненным», - парирую я. Он уже реорганизовал взвод, что наверняка разозлит Кантрелла, когда тот вернется.
Пока мы вдвоем курили и шутили, наблюдая, как иракское солнце садится за горизонт, появляется капитан Шон Симс, командир нашей роты, и проходит мимо нас, чтобы забраться внутрь нашего Брэдли. Он садится и закидывает ноги вверх. Он был напряженным и вспыльчивым с тех пор, как мы получили заказ на Фаллуджу. Я также видел, как он почти каждую ночь приходил в колл-центр, чтобы поговорить с женой. До октября он делал это редко.
«Старший сержант Фиттс и старший сержант Беллавиа. Как ваши дела, джентльмены?»
Я немного удивлен дружелюбным тоном Симса. Когда Фиттс вернулся к нам летом, его раны зажили лишь наполовину, и наш капитан попытался выгнать его из роты. Фиттс разозлил его, ударив враждебно настроенного полицейского Мукдадии по лицу своим кевларовым шлемом. Старшие сержанты часто злили начальство, но Фиттс был особенно хорош в этом.
«У нас все хорошо, сэр. А у вас?» - осторожно отвечает Фиттс.

У меня с капитаном Симсом тоже напряженные отношения. В апреле во время перестрелок в Мукдадии мы сражались разрозненными отрядами без общей координации. Позже я слышал, что Симс никогда не покидал своего Брэдли во время боя. Командир, идущий на земле, всегда желаннее, чем тот, кто сидит в бронетранспортере. После этого я усомнился в его суждениях на поле боя. Позже наши отношения чуть не разорвались после того, как мой отряд застрелил трех иракцев, заложивших СВУ, которые оказались племянниками местного хорошего парня, иракского офицера безопасности. Вместо того, чтобы поверить в мою версию событий, он взял у моих людей показания под присягой и даже рассматривал возможность начать официальное расследование. Симс оставил эту идею по настоянию ответственного офицера нашей роты и других вышестоящих руководителей, но этот инцидент создал неприятный осадок между нами.
Капитан Симс молча смотрит на закат. Не уверенный, что он нас слышал, я спрашиваю: «Как вы, сэр?».
«Мне было лучше».

Мы сами можем сказать. Он выглядит измученным, и четверть его лица покрыто стресс-прыщами. С тех пор, как появилась новость, Симс неустанно работал. Он редко спит. Вместо этого он внимательно изучает поступающие разведданные, изучает и пересматривает планы, составляемые штабом батальона. Он часами сидел ночью с капитаном Дугом Уолтером, нашим предыдущим командиром роты, обсуждая детали и работая над новыми идеями.
Капитан Симс даже хотел использовать Мукдадию для генеральной репетиции перед Фаллуджей. Он предложил всей оперативной группе провести оцепление и обыск города, очистив каждую комнату и каждый дом. Я подумал, что это бриллиантовая идея, и она показала, что у Симса крепкие яйца, чтобы предложить такую идею. Конечно, командование батальона отвергло эту идею, опасаясь, что такая «тяжелая рука» взбудоражит местных жителей [heavy hand – идиома, означает проявление жесткой власти]. Тем не менее то, что он хотел это сделать, вселило в нас новое уважение к нашему командиру. Нам насрать на волнение местных жителей; это касается нас, а они и так уже взбудоражены. Использование максимальной силы – это именно то, что мы хотим сделать.
Капитан Симс отрывает взгляд от заката и поворачивается к нам. «Что ты думаешь о тренировке?».
Ни Фиттс, ни я не колеблемся. Мы даем ему некоторую информацию, и он делает записи. Я поражен. Он никогда раньше меня так не слушал. Мы говорим о работе, пока сумерки не настигают нас. Понятно, что капитан Симс искренне хочет нашего мнения. В конце концов разговор принимает другой оборот.
«Откуда вы оба?» - спрашивает Симс.
«Рэндольф, Миссисипи», - отвечает Фиттс.
«Буффало, Нью-Йорк», - отвечаю я.
«Почему вы двое пошли в пехоту?»
Я отвечаю первым: «Стивен Сондхейм».
«Какой?»
И Фиттс, и Симс смотрят на меня.
«Стивен ёбаный Сондхейм».
«Ты имеешь в виду композитора?» - спросил Симс.
«Какую херню ты несёшь, бро?» - говорит Фиттс. Итак, этот парень кое-что обо мне не знает.
«Я был театральным боссом», - начинаю объяснять я.
«Ни хрена себе».
«Несомненно. Руководство музыкальным театром и сценическое искусство. В итоге я основал свою собственную театральную труппу в Буффало. Сондхейм, ну, я любил его работы. Он был моим идолом, чел».
«Это совсем другая сторона тебя, сержант Беллавиа».
«Он написал мюзикл «Ассассины». В основе, бесправные американцы убивают президентов, кроме того, что они портят свою историю. Джон Уилкс Бут совершает самоубийство, Леон Чолгош убивает МакКинли из-за девушки, Ли Харви Освальд на самом деле стреляет в Джона Кеннеди – вот такое дерьмо».
Я затягиваюсь сигаретой. И Фиттс, и Симс просто смотрят на меня. Я думаю, седеющий пехотинец, который любит Сондхейма, шокирует больше, чем тот, кто любит Майкла Мура.
«Хорошо, поэтому я переписал его, чтобы сделать его исторически точным и показать, почему эти неудачники убили наших президентов. Когда моя театральная труппа поставила его, Сондхейм остановил мое представление и пригрозил подать на меня в суд. Я назвал это блефом. Только он не блефовал.
«Следующее, что я осознал, я – полевой пулеметчик».
Симс и Фиттс рассмеялись.
Я спрашиваю капитана Симса: «Что заставило тебя пойти в пехоту, сэр? Как ты здесь оказался?»
«Мой отец был полковником во Вьетнаме. Я пошел в Техасский A&M [Техасский университет]. Женился на любви всей моей жизни, решил пойти в армию. Отец сказал мне, что я могу быть тем, кем захочу, но никто не будет уважать меня, если я не начну в пехоте. И мне это понравилось, так что я здесь».
Он сделал паузу, затем добавил: «У меня есть маленький мальчик. Сержант Фиттс, у вас двое детей, верно?»
«Теперь трое детей, сэр. Два мальчика и двухлетняя дьяволица, которая управляет моей жизнью».
«Вы женаты, сержант Белл?» - спрашивает Симс.
«Так точно. У нас есть четырехлетний мальчик, Эван».

Симс снова смотрит вдаль. Обмен персональными данными кажется мне непрофессиональным, пока я не понимаю, что капитан Симс пытается здесь кое-что сделать. Он преломляет с нами хлеб, мирится. Улаживает наши разногласия.
«Как дела у твоих бойцов?» - спрашивает Симс.
«Они великолепны. Все они отличные дети», - говорит Фиттс.
«Нам повезло, сэр».
«Как они относятся к отчетам разведки?»
«Ну», - начинаю я, - «я нарисовал зеленую стрелку в нашей гостиной. Она указывает на восток. Думаю, мы могли бы теперь приучить их молиться 6 раз в день».
Я знаю, что бойцы готовы ко всему, но они тоже напряжены. В последние дни исчезли все типичные скандалы и ссоры, свойственные пехотинцам. Те, у кого есть обида, помирились друг с другом. Даже Кантрелл сделал это перед тем, как уйти в отпуск в начале месяца.
Однажды ночью Кантрелл возвращался в зону взвода, когда сержант-майор Стив Фолкенбург заметил его и подъехал на автомобиле «Хамви». Он сказал Кантреллу подняться на борт. Эти двое плохо скрывали ненависть друг к другу. Их взаимоотношения начинались не так, но конфликт в начале развертывания нанёс ущерб их отношениям. Это была возможность зарыть топор. Когда Фолкенбург попрощался с Кантреллом, он посмотрел ему в глаза и заметил: «Знаешь, мы не сможем вернуть их всех».
Наш взводный сержант мрачно кивнул. «Я знаю, но мы с этим разберемся».
Тот же дух примирения побудил капитана Симса разделить с нами этот закат. Уже последние недели изменили мое мнение о нём. Возможно, неуверенный в битве, Симс находится в своей стихии при планировании и подготовке к стандартному событию. У него нет эго, вложенного в его идеи, и он искренне стремится к тому, чтобы сделать компанию бойцов ещё более способной, ещё более жесткой.
«Знаете что, сэр?» - говорю я наконец: «Все будет хорошо».
Фиттс оглядывается, плюет жвачкой в пыль возле рампы. «Насколько я понимаю, сэр, Фаллуджа не может быть хуже, чем слышать блядские завывания сержанта Белла каждые 5 секунд из-за того, что у меня недостаточно батарей или сорокамиллиметровых патронов. Этот парень невероятный. Настоящая боль в заднице».
«Сержант Белл, ты правда такой требовательный?» - сказал Симс с притворным удивлением.
«У меня есть потребности, сэр», - объясняю я. «Сержант Кантрелл удовлетворил эти потребности. Этот новый парень, которого ты привел – он такой хуй. Доктринально, конечно. Но он просто не из общительных персон».
Фиттс усмехается: «Общительная персона».
Симс посмеивается, но вскоре снова становится задумчивым. Он ещё не закончил с нами. После ещё одной долгой паузы он спрашивает: «Вы хорошо знали старшего сержанта Розалеса?».
Розалес был убит весной во время боя по дороге в Наджаф. Его машина была атакована, и он был ранен. Несмотря на свои раны, он продолжал сражаться, стреляя из своего оружия, пока не умер. Он ни разу не сообщил никому о своем ранении.
«Да, сэр, я знал его. Все мы», - объясняю я, - «он был отличным парнем. Его жена была занята финансами, поэтому они отправились вместе. У них родился маленький мальчик».
Мы назвали наш импровизированный тир в честь Розалеса, но Фиттсу это показалось горьким. «А что мы ему даем? Это кусок дерьма в его честь».
Я киваю головой. «Да. Когда люди умирают в армии, это не так, как в реальном мире. Они умирают, и это просто как если бы они ушли в отпуск или отправились на новую станцию. Это нереально, пока не накроет совсем, я думаю».
Симс кивает: «Кажется, так оно и есть, не так ли».
«Когда вернетесь домой, сэр, усадите своего маленького мальчика рядом с отцом. Расскажите ему о нас, ладно? Наша война. Как мы сражались. Они нас не тронут. Они никогда нас не тронут. У нас все будет хорошо».
«Говоришь как человек, в которого никогда не стреляли повторно».
Фиттс в последнее время часто приземляет такой фразой.
«Чувак, мне нужно снова услышать эту историю?».
Симс усмехнулся: «Каждый раз, когда я это слышу, становится лучше».
«9 апреля 2004 года. Мы сталкиваемся с вражеским элементом размером с роту».
«Фигня, это был двенадцатилетний мальчик с винтовкой 22-го калибра».
Фиттс пожимает плечами: «Ну, этот маленький ублюдок мог стрелять».
Фиттс задирает штанину и рукава, и мы видим повреждения. Шрамы того дня в Мукдадии навсегда останутся на нём, как плохие татуировки.
Их вид отрезвляет капитана Симса. Он соскальзывает со скамейки в «Брэдли» и прыгает на землю рядом с рампой. Обернувшись, он смотрит нам в глаза.
«Вы двое – лучшие командиры подразделений в батальоне. Все это знают. И все ждут от вас двоих, что вы подадите пример». Комплимент застает нас обоих врасплох. «Мы потеряем людей».
«Мы знаем, сэр».
«Мы собираемся пройти испытания. Мы все будем проверены».
Тишина. Ждем.
«Единственный способ пережить это – оставаться вместе».
Мы киваем головами. Симс говорит от всего сердца.
«Я горжусь мужчинами», - продолжает он. «Я горжусь тем, что веду роту Альфа в бой».
«Hooah [Боевой клич армии США. Или же военный термин – How Our Opinions Are Heard – Как слышно наше мнение], сэр».
«Благодарю, сэр».
Мне нужно было, чтобы он все это сказал. Я смотрю, как капитан Симс уходит в сгущающуюся тьму, и все мое представление о нем изменилось менее чем за 20 минут.
Я бы умер за этого человека.
Мы с Фиттсом остаемся на трапе, тишина между нами густая, словно кокон. Солнце давно ушло, и мы смотрим в темноту.

[США начали операцию «Бдительная решимость» (Operation Vigilant Resolve) 5 апреля 2004 года. Все дороги в Фаллуджу были закрыты, а с 19:00 до 6:00 был введен строгий комендантский час. Женщинам, детям и пожилым мужчинам не разрешалось покидать город до 9 апреля 2004 г., когда в городе уже велись ожесточенные бои, включая бомбардировку комплекса мечети в центре города 7 апреля.
Необходимость минимизировать сопутствующий ущерб была четко обозначена при планировании операций. Защита гражданских лиц подчеркивается, например, в Правилах ведения боевых действий 1-й дивизии морской пехоты США в Фаллудже.
Две оперативные группы батальона численностью около 2000 солдат возглавили первый штурм Фаллуджи 5 апреля. Их поддерживали десять танков M1A1 и батарея мощных гаубиц M198. Полки морской пехоты атаковали с северо-запада и юго-востока. При поддержке реактивных истребителей и боевых вертолетов американские войска в течение нескольких недель вели интенсивные уличные бои в городах до 28 апреля 2004 г., когда город был передан иракским войскам.
В Полевом руководстве США 2004 года по противоповстанческим операциям говорится, что «Американский способ ведения войны заключался в замене людских ресурсов огневой мощью». В результате американские войска часто прибегают к огневой мощи в виде артиллерии или авиации при каждом контакте. Америка не надеется, что американские бабы новых солдат нарожают]

Глава 2

За гранью искупления (Beyond Redemption)

4 ноября 2004 г.
Ночь становится холодной, но мы не двигаемся. Фаллуджа давит на наши умы. Фиттс не говорит, но я знаю, что его мысли совпадают с моими. Мы столкнемся с с трудностями нашей жизни в Фаллудже. Я бы волновался больше, но с возвращением Фиттса во взвод, я чувствую, что мы с этим справимся.
По всем правилам, Колина Фиттса даже не должно было быть в Ираке. 3 пулевых ранения – это обычно билет на пенсию по медицинским показаниям и проверка на инвалидность. Но не для Фиттса. Он прошел через трубопровод раненых из Диялы и Багдада через Германию, а затем приземлился в Армейском медицинском центре Уолтера Рида в Вашингтоне, округ Колумбия. Он пробыл в США достаточно долго, чтобы увидеть, как родился его третий ребенок, а затем, издеваясь, вернулся в Германию, где дружелюбный сержант дал ему APFT тест [Army Physical Fitness Test].
Однажды летним днем он снова появился. Без фанфар, но я никогда не забуду, как он хромал обратно в расположение роты. Мой боевой дух резко вырос. Подполковник Ньюэлл даже наградил его Бронзовой звездой за доблесть.
Правда в том, что Фиттс не должен возвращаться к нам. Его тело не зажило полностью. Он прихрамывает. У него болят руки. Его нога всегда жесткая, и иногда я застаю его в приступе сильной боли.
Трудно не любить парня, который жертвует многим ради тебя.
Мы болтаем на рампе около часа, прежде чем нам разрешат идти домой. Мы собираем вещи, и наши Брэдли отвезут нас обратно в наши казармы, где мы обнаруживаем десятки тракторных прицепов Het и Hemmit, припаркованных рядом с территорией нашей роты. Это огромные буровые установки, используемые для перемещения наших танков и Bradley на большие расстояния. Транспортники практически заняли весь открытый грунт. Вокруг их гигантских грузовиков разбросаны мешки с бельем, набитые рюкзаки и груды снаряжения. Их прибытие подтверждает, что большие планы уже существуют. Фаллуджа – пункт назначения.
Мы складываем свое снаряжение и отправляемся перекусить. Когда мы с Фиттсом подходим к столовой, мы замечаем подполковника Питера Ньюэлла. Его окружают концентрические круги репортеров и видеооператоров. Они толкают друг друга, чтобы приблизиться, и соревнуются, чтобы задавать вопросы. Удивительно, что здесь, в глубине войны, такое волнение. Даже во время восстания шиитов прошлой весной здесь, в Дияле, было мало репортеров. Журналисты приехали в передовую оперативную базу Нормандия, чтобы поехать с нами в Фаллуджу. Теперь ясно. В отличие от апреля прошлого года, здесь не будет уступок.
Вид такого количества журнашлюх вызывает у нас дурное настроение. Хорошим пехотинцам неинтересно играть в нянек для репортеров в разгар боя.
Фиттс открывает дверь столовой. Когда мы заходим внутрь, я чуть не падаю на задницу. К нашему удивлению, помещение было благоустроено для репортеров как раз вовремя. Вместо бетонного пола, забитого грязью, столовая теперь облицована искусственным мрамором. Проблема в том, что тот, кто это придумал, забыл учесть, насколько это будет скользко, особенно для пехотинца в обуви с песком на подошвах.
Добираться до подносов с ужином – всё равно что идти по катку. За столами я смотрю, как молодой пехотинец поскользнулся и упал. Он падает на спину, еда, столовое серебро и посуда разлетаются во все стороны.
Репортеры везде. Они смирились с беспорядком и теперь собираются вокруг нас и глазеют. Эти журналисты безупречно одеты в дизайнерские брюки цвета хаки от Banana Republic [Банановая республика – идиома, так говорят о бедных странах, в которых высокий уровень коррупции и инфляции, слабая экономика, плохая медицина, низкая оплата труда, высокий уровень безработицы, пенсионный фонд разворован, для народа нет денег, но им советуют держаться]. Трудно не чувствовать тошноту.
Другой Джи-Ай поскользнулся и упал. Репортеры всё понимают, но не комментируют. Солдаты, смущенные, поднимаются.
Прямо перед обеденным залом репортер передает сигарету солдату и зажигает её для него. Внезапно у остального репортёрского стада появилась та же идея. Руки залезают в карманы, а большие пальцы поджигают сигареты перед усталыми пехотинцами.
«Это выглядит невъебенно глупо», - говорю я Гектору Диазу, сержанту снабжения компании «Альфа».
Сержант Кори Браун, неповоротливый монтанец, хватает поднос рядом с нами и становится в очередь рядом с Фиттсом. Он наш самый опытный командир Брэдли, но он совсем не ученый-ракетчик [Rocket scientist – особо компетентный в чем-либо человек], и я в настроении немного подкинуть масла в огонь.
«Диас. Следи за этим дерьмом», - шепчу я, и поворачиваюсь к Брауну.
«Привет, Гризли», - говорю я, - «эти ебаные репортеры съели последний бифштекс, чел. Чувак подобрал его, откусил, а потом плюнул в мусорное ведро. Ты можешь поверить этому засранцу? Ебаный Reuters. Я бы взял это у парня из AP, но у ебаного Reuters? Ты серьезно?»
Браун моментально доходит от нуля до бешенства. «Как его зовут? Рори Турдс? Ройтерс? ЭЙ, КТО РЕЙТЕР?!».
Фиттс хватает его за руку: «Браун, он просто трахает тебя, чувак. Reuters – это пресс-служба».
«Мне поебать, кто он! Он выплюнул хороший стейк в мусор, и я собираюсь избить его тупую задницу».
Мы с Диазом начинаем смеяться. Подходит первый сержант роты «Альфа», Питер Смит. Его воспитали в Германии отец-американец и мать-немка, его акцент настолько густой, что он может отразить осколки гранаты. Хотя на Октоберфесте он может чувствовать себя более комфортно, чем на параде 4 июля, наш сержант в роте «Альфа» - блестящий солдат.
«Беллавиа и Фиттс», - говорит он, - «Мне не нужно, чтобы его тупая задница устраивала блядскую сцену перед прессой».
Я пытаюсь вести себя возмущенно: «Первый сержант, что я, шепот призрачного замедлителя? Я не могу контролировать этого чувака. Это работа Фиттса».
«Мне плевать, чья это работа. Сделай это, или Кори в конечном итоге перестанет носить чин капрала и оденет хоккейный шлем для работы».
Мы с Фиттсом пытаемся успокоить Брауна, который, кажется, всё ещё ищет репортера, выплюнувшего стейк.
Когда мы садимся, чтобы поесть, лейтенант Эд Айван подходит к нам с журналистом, который держится в его тени. Айван, наш рыхлый рыжий ответственный офицер, работал на этой должности все 4 месяца. К его большому отвращению, Айван проводил импровизированное интервью с этим репортером от входа до салат-бара, а теперь уже перед нашим столом. Айван ставит поднос на стол и жует салат. Айван прищуривается с эрзац-озабоченностью, которая могла бы дать фору наиболее подготовленному выпускнику Джульярда [The Juilliard School - одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки]. Он вежливо улыбается на самые нелепые вопросы, касающиеся предстоящей операции в Фаллудже.
«О, я мало знаю о ядерном оружии или космической программе. Я думаю, что это намного выше уровня заработной платы младшего армейского пехотного офицера. Но стафф-сержанты Фиттс и Беллавиа могли ответить на этот вопрос, вероятно, лучше, чем я». Айван намеренно приподнимает бровь и тепло пожимает репортерам руку.
Мы с Фиттсом смотрим друг на друга, пока репортер задает нам вопросы без должного представления. Айван бросается прочь в толпу незнакомцев, слоняющихся по нашей новой столовой.
«Как бы вы описали бой обычным американцам дома?»
«Бой? Вы когда-нибудь играли в пейнтбол, сэр?» - Я спрашиваю его со всей серьезностью.
«Нет, но я разбираюсь в этом виде спорта».
«Скажите Америке, что бой похож на пейнтбол. За исключением того, что враг мотивирован фанатичной преданностью и использует пули, пытаясь убить вас. Но в основном это одно и то же».
«Убедитесь, что вы понимаете, что такое« убийство пулями», - добавляет Фиттс.
«Кто-нибудь из вас летает на вертолетах?»

На этот раз Айван возвращается к нашему столу с двумя другими репортерами. Он забирает у нас сбитого с толку журналиста и сбрасывает нашему взводу репортеров для Фаллуджи. Мы с Фиттсом пожимаем руку Майклу Уэру и его фотографу, хмурому русскому по имени Юрий Козырев. Эти двое резко контрастируют с подхалимничающими [brown-nosing – коричнево-носый - идиома, означает подлизываться, льстить] и постоянно сконфуженными когортами репортеров. Для этих двух нет ярлыка Банановой Республики. На груди у них перекрещиваются патронташи батареек для фотоаппаратов. Они носят зеленые брюки-карго, которые, возможно, грязнее всего, что носит специалист Тристан Максфилд. Максфилд – один из моих лучших солдат, но он категорически отказывается практиковать даже основы личного ухода. Его зловоние давно стало легендой и принесло моей команде прозвище «Грязные парни».
Уэр и Юрий тоже едят, как мы. Их не беспокоит столовое серебро, салфетки или правила поведения за столом. Они просто копаются руками, впитывая подливку быстрыми движениями хлеба по тарелкам, как будто не знают, сколько времени им придется есть и когда они получат новую еду. Они все пожирают. В любом ресторане дома их попросят уйти, но я заинтересован ими. Их манеры странно подходят для этой комнаты, где раньше проводились вскрытия.
Я слышал о Майкле Уэре. Он журналист журнала Time, у которого сложились тесные связи с повстанцами в Багдаде. Он присоединился к ополчению Махди во время наступления летом 2004 года в Ан-Наджафе. Несколько раз он чуть не погиб от огня американского танка. Al Qaeda передавала ему видео с обезглавливанием, пока он не перестал принимать их в сентябре. Он также написал душераздирающую статью о решительной перестрелке в Самарре. Он – лицо западной журналистики для джихадистов. Он также австралиец, и периодически обыгрывает этот факт, подчеркивая свой акцент.
[Статья из Time: Michael Ware. 11 октября 2004 г.
США предстоит много работы, если они собираются вернуть иракские города, удерживаемые повстанцами. Работа началась на прошлой неделе, когда 3000 американских и 2000 иракских солдат штурмовали Самарру. В сентябре переговоры с местными племенными группами помогли США приступить к размещению городского совета. Но соглашение было нарушено, и город перешел под контроль повстанцев. Шеф багдадского бюро Майкл Уэр сообщает из Самарры, где идет подготовка к битве за более жесткие опорные пункты, такие как Фаллуджа.
На прошлой неделе после того, как американские и иракские войска начали наступление рано утром в пятницу, в Самарре было много неприятных мест, но одно из самых неприятных было во взводе под командованием лейтенанта Райана Парди.
Потея на улицах, полных дыма и запаха кордита, Парди и его войска укрывались на огневых позициях, усеянных мясом повстанцев, разнесенных артиллерийским огнем из бронетранспортера США. Прижатые снайперами, люди оказались в ловушке рядом с трупами, борясь со зловонием, усиливавшимся с наступлением утра и повышением температуры. Когда, наконец, взвод смог двинуться с места, он мог делать это только под прикрытием грохота орудий и разноцветных дымовых гранат. К тому времени повстанцы, с которыми сражался взвод, просто растаяли. «Этот враг хочет разрушить наши силы, сохраняя при этом свои собственные», - сказал разочарованный Парди.
Если это цель повстанцев, им придется потрудиться, чтобы ее достичь. Наступление в Самарре разыгрывается по скользким правилам партизанской войны, которые американские войска все больше и больше осваивают. Основная часть того, что предполагает разведка, составляет от 200 до 500 повстанцев, как полагают, состоит из местных баасистов и бывших военных, борющихся за возвращение суннитского правительства или за национальное освобождение. Остальные - иностранные джихадисты и закоренелые иракские исламисты, которые прислушиваются к призыву террористических лидеров, таких как Абу Мусаб аз-Заркави. В течение нескольких недель боевики аз-Заркави заявляли о своем присутствии в городе. Всего за 2 дня до нападения появились сообщения о том, что по городу бродили вооруженные люди под характерными черно-желтыми знаменами, останавливали движение и конфисковали музыкальные кассеты, которые они считают антиисламскими, и заменяли их кассетами религиозного содержания.
В первые часы операции «Baton Rouge», поскольку штурм Самарры носил кодовое название, повстанцы даже не подозревали о том, что против них собираются тысячи солдат, тяжелая бронетехника и ударные вертолеты. Любую колонну, входящую в город, легко можно было принять за конвой для очередного патрулирования или зачистки. Но уже в понедельник вокруг города незаметно формировался отряд численностью в бригаду.
Сильнейшие бои достанутся бойцам закаленного в боях 1-го батальона 14-го пехотного полка. Батальон 1/14, дислоцированный в Киркуке на севере, кое-что знает об уловках и действиях повстанцев, столкнувшись с ними в Наджафе, Талль-Афаре и других местах. 1/14 будет следовать за 1-м батальоном 26-го пехотного полка, который первым нанесет удар по Самарре, пересекая длинный мост, ведущий в город, чтобы обеспечить плацдарм для войск, которые затем прибудут. Сразу после полуночи в пятницу утром сдвинулась 1/26. 1/14, не далеко позади, услышал стрельбу.
«Я нервничаю», - признался один из бойцов 1/14, 19-летний пехотинец с женой и младенцем дома. «Они говорят, что эти парни будут стоять и сражаться». Командир отделения делал все, что мог, чтобы озабоченные люди были сосредоточены на работе. «Давайте сделаем это утро худшим в их жизни», - бросил он вызов.
Может быть, но для обеих сторон. Сцена в Самарре была похожа на те, что были в Ираке, когда солдатам приходилось стрелять в городах. На одном перекрестке лежало тело мятежника, на куски разорванное 25-мм пушкой, в то время как мимо торопилась мать, держа своего малыша за руку. Ребенок уставился на останки. В какой-то момент группа людей Парди ворвалась в иракский дом в поисках безопасности и оказалась перед женщиной, обнимающей пятерых детей. Рассчитывая, что солдаты не причинят вреда ее семье, она предложила американцам воды. В других местах головы продолжали высовываться из парадных ворот, как тихие резиденты, когда жители – возможно, оцепеневшие после стольких месяцев конфликта – всматривались в переполох. «Зайди внутрь! Зайди внутрь!» - отчаянно кричали солдаты. Дети без конца носились по улицам, заставляя солдат стрелять над их головами. Мимо неторопливо прошел старик с шваброй. «Эти люди сумасшедшие», - сказал сержант.
Но беспорядочная война принесла быстрые результаты, по крайней мере, так казалось. Сообщалось, что более 100 повстанцев были убиты, и город, по большей части, был быстро возвращен под военный контроль - иракские войска проявили особую осторожность, чтобы захватить Золотую мечеть Самарры, лишив повстанцев своего рода сборного пункта. Хотя бои продолжались весь день и время от времени до вечера пятницы, после этого враг, казалось, просто испарился. «Примерно [14:00] они поняли, с чем столкнулись, и отступили», - говорит капитан Джим Панджелинан, который привел свою роту «Альфа» 1/14 к западной окраине города. Однако отступление может быть самым запутанным поступком повстанцев.
Бойцы аз-Заркави ничего не думают о мученической смерти, вызванной смертью в бою, и если они просто исчезнут на этот раз, американские войска обязательно увидят их снова. «Наш худший сценарий - это когда у нас есть враг, который не выходит в бой», - говорит Пангелинан.
Многие из повстанцев, вероятно, все еще скрываются в городе, надеясь снова слиться с ним или ожидая своего шанса сбежать. Теперь иракские силы должны их обнаружить. Некоторых повстанцев, возможно, уже задержали при их бегстве - например, 6 человек, которые были схвачены в лодке, переходящей реку в субботу, - но это трудно сказать, потому что, когда они сложат оружие, их можно будет так же легко увидеть, как и гражданских. Когда поздно в пятницу взвод попал в засаду на жилой улице, что вызвало бурную перестрелку между двумя американскими подразделениями, через час появились 4 безоружных мужчин, заявивших, что они просто ходили по магазинам. «Я говорю, что мы все равно их просто убьем», - мрачно пошутил стрелок, который участвовал в инциденте с дружественным огнем.
Министр внутренних дел Ирака Фалах ан-Накиб заявил на пресс-конференции в субботу, что битва за Самарру была «очень чистой» операцией, что стало мерой зазеркалья, которые стали применяться в этой все более импровизированной войне. Это может быть, но если так, американские планировщики не захотят видеть беспорядок.]

Вокруг нас в столовой сталкиваются два мира. Пехотинцы вылизывают испачканные обедом пальцы, в то время как элитные журналисты брезгливо размахивают серебряной посудой и вытирают уголки рта салфетками. Для меня это слишком. Я бросаю поднос и убегаю в ночную безопасность. В темноте я зажигаю сигарету и глубоко затягиваюсь. Я прохожу небольшой дворик и замечаю капеллана Рика Брауна, окруженного нимбом солдат. Они молятся.
Сначала я не могу сказать, кто в группе. Но когда мои глаза привыкают к темноте, я различаю несколько лиц. Один солдат склонил голову, держа в подмышке экземпляр Нового Завета.
Я нахожу стену и забираюсь на нее. Ночь поглощает большую часть молитв капеллана Брауна, но я ловлю пару отрывков. Он искренний, хороший человек, который, кажется, возвышается над всей порочностью, с которой мы сталкиваемся вне провода. Мы все его уважаем. Однажды, пара солдат из Грузии (бывшая советская республика) начали грубо его посылать, после того как он приказал удалить порнографию со своих компьютеров. Все американцы в этом районе бросились спасать капеллана Брауна.
Молитва заканчивается, и мужчины начинают отдаляться. Я курю молча, думая о своей вере или о том, что от нее осталось. У меня трое братьев, двое из которых окончили семинарию. Один стал министром. Когда мне было 5 лет, два моих старших брата участвовали в схватке, и один получил травму шеи. Я помню, как видел, как он лежал на полу, задыхаясь и захлебываясь, когда с его губ выступала пена. Я упал на колени и молился за него всем, что у меня было. Я не знал, что ещё делать.
Через несколько минут он открыл глаза. После этого на протяжении всего моего детства я действительно верил, что могу спасти людей силой своих молитв. Позже, когда умер друг семьи, за которого я молился, я винил себя в том, что молился недостаточно усердно. Мне снились кошмары о тех, кого я не смог спасти, почему-то не молясь с полной преданностью. Каждый раз, когда это происходило, меня несколько месяцев мучило чувство вины.
Я опять затягиваюсь сигаретой и снова иду. Я делаю обход и направляюсь к уборным. Как только я добираюсь туда, из ночи протягивается рука и хватает меня за руку.
«Сержант Беллавиа», - говорит нежный голос капеллана Брауна, - «не хотите ли помолиться со мной?».
Я христианин, но время, проведенное в Ираке, убедило меня, что бог больше не хочет слышать меня. Я сделал то, что даже он никогда не простит. Я делал это сознательно; Я принял решения, с которыми должен жить долгие годы. Я не жертва. В каждом случае я слышал, как моя совесть взывает к сдержанности. Я сказал ей заткнуться и позволить мне заняться своим делом.
Все грехи, которые я совершил, я совершил с одной целью: сохранить жизнь своим людям. Эти дети в моей команде, это мои дети, они все. Моя жена не понимает этой работы и не понимает, почему я ею занимаюсь. Мой сын слишком молод. Мой отец не понял бы, если бы я попытался объяснить. У моей мамы случился сердечный приступ. Необходимость сохранить жизнь моим людям делает всё остальное предметом сделки, а все и вся – потенциальной угрозой.
Я снова вспоминаю 9 апреля, когда мы врываемся в дом, полный мужчин, женщин и детей. Я разделил мужчин. Дети кричали. Женщины истерически рыдали. Мой отряд обнаружил в шкафах около дома автоматы АК и пулемет РПК. Они все еще были теплыми, и от людей пахло порохом. Они смеялись над нашей ситуацией, когда наши Брэдли стреляли, а снаружи гремели ракеты.
Один мужчина махнул пальцем и насмешливо прочитал мне лекцию: «Женевские конвенции. Ты должен делать добро, Амреекее. Ты хорошая Амреекее».
Я не мог оставить их в доме с одним из моих солдат в качестве охранника, потому что людей уже не хватало. Я также не мог оставить их одних. Когда мы уходили, они бы прострелили нам спину. Я решил приковать их к воротам и вернуться за ними после окончания боя. Но когда мы вышли из дома и двинулись вверх по улице, нас накрыла волна пулеметного огня. Я оглянулся. Четверо мужчин каким-то образом вырвались из ворот и бросились к ним во все стороны. Брэдли разрезал одного, и когда в него попали 25-мм снаряды, он взорвался. Его скованные наручниками руки перелетели через улицу и ударились о тротуар.
Один связанный повстанец пополз обратно к себе на территорию. Бородатый мужчина из другого дома выбежал, чтобы разрезать пластиковые наручники большими секаторами. Я вышел в открытую опасную зону и несколько раз выстрелил в спасателя. Мои пули попали в его ножницы и разбили их на куски.
Пулеметный огонь обрабатывал землю вокруг нас. Повстанец в гибких наручниках согнулся пополам, попав под случайную пулю. Извиваясь от боли, он начал кричать всего в нескольких футах от собственного дома. Его семья услышала его, и двое рыдающих детей вышли посмотреть, что случилось с их отцом. Я бросил дымовую гранату, которая загнала детей обратно в безопасный дом. Я сделал это, чтобы дети не пострадали, но и также для того, чтобы лишить их отца возможности попрощаться. У моих братьев, погибших в поле, не было такой возможности попрощаться с теми, кого они любили, и я не дам этому человеку ничего. Я хотел, чтобы он умер один, окутанный дымом, захлебываясь в собственной крови.
Их отец, совершенно подавленный, смотрел на меня умоляющими глазами, когда белый дым наполнял воздух вокруг него. Он умер, не имея возможности увидеться с детьми. Я отнял у него последнюю земную радость. Я был в восторге, глядя, как его жизнь угасает. Это было просто.
Во что я превратился? Меня, самого младшего из 4 мальчиков в нашей набожной семье, когда-то считали самым слабым звеном. У каждого сына была как минимум степень магистра, у некоторых – две. Я с трудом проучился в колледже, но не получил её. Я был сыном, которого нужно было приютить и защитить.
Так всё шло, пока не наступила точка кипения, вскоре после моего 23 дня рождения, когда я вернулся домой. Я был на заднем дворе родителей, когда услышал шум в доме. Когда я пошел на расследование, я столкнулся с парой взломщиков, взломавших гостиную. Моя мать только что вернулась домой после серьезной операции и не могла встать с постели. Мой отец остался в дверном проеме в спальне, готовый защитить ее.
Бандиты радовались и смеялись, не видя во мне никакой угрозы. Я сбежал вниз в подвал и нашёл дробовик моего отца. Я держал оружие, но понял, что не готов его использовать. Я даже не знал как. Я стоял там с ружьем в руке, не в силах выйти из подвала, пока эти два наркомана терроризировали моих родителей и грабили нас. Медленно, я убрал оружие. Я не знал, как им пользоваться, и, вероятно, был бы опасен для своей семьи. Вместо этого я нашел бейсбольную биту.
Когда я вернулся, бандиты насмешливо завыли, унося наши ценности. Один из них держал в руке нож. Он перерезал кабели в задней части развлекательного центра и взял оборудование, чтобы взять его с собой в машину. Я не мог их запугать, и у меня не было сил напасть на них. Когда они сделали еще один обход дома в поисках ценностей, они полностью проигнорировали меня. Я стоял, парализованный от испуга, и смотрел на них.
Когда они сели в машину на улице, мой отец вышел из спальни и уставился на меня со смесью отвращения и жалости. Я все еще был робким мальчиком, которого он и моя мать должны были укрыть от реального мира. Я ещё не был мужчиной, даже в 23 года.
Я попытался собраться. Мои ноги освободились от паралича, и я оказался во дворе дома, преследуя грабителей, когда они начали уезжать. Я сделал один взмах битой и разбил им лобовое стекло. Но потом они уехали, и их наркоманский смех остался позади.
Я едва мог смотреть в лицо своей семье. В тот день я был трусом. Я подвёл всех и доказал, что не могу позаботиться о себе, не говоря уже о защите тех, кого люблю больше всего. Я шутил, говоря, что Стивен Сондхейм был причиной того, что я пошел в армию. В самые честные моменты я должен признаться, что тот день решения выглядел как лицо моего отца. Этот взгляд пристыдил меня, и унижение заставило меня пойти в армию в поисках сердца и духа, которых мне так отчаянно не хватало. Мне нужно было понять смелость. Мне нужно было стать мужчиной.
6 лет спустя мальчик, который в тот день подвел семью, давно умер. Сменивший его человек чувствует себя непринужденно. Это его мотивация. Гнев, агрессия, ненависть – они подавили его робкий нрав. Через несколько дней на этот раз я стану домашним захватчиком, но только те, кого я найду в домах Фаллуджи, не будут возбужденными парнями, парализованными страхом. Они будут бессердечными убийцами, подогретыми религиозным рвением, пропитанными адреналином и наркотиками.
Всё в порядке. Я теперь тоже убийца. Я хочу убить. Я жажду убить своих врагов. Я вне искупления?
«Сержант Беллавиа? - снова спрашивает капеллан Браун.
Я не знаю, что сказать. Он приближается ко мне, и я вижу искренность на его лице. Меня это смущает. Я начинаю смеяться, чтобы отвлечь его внимание, но он смотрит прямо на меня. Моя вера проходит испытания, и я знаю, что не соответствую тому, чего бог от меня хочет. С этим трудно столкнуться в открытую.
Я хочу спросить капеллана Брауна, как бог простит такие вещи. Но он слишком хороший человек, чтобы обременять его воспроизведением ужасов, которые я сотворил – моей наглости и безжалостности. Я хочу сказать ему, что я не такой, как те другие напуганные дети. У меня есть вера, но я не хочу говорить с богом после того, что я сделал. Я не знаю как.
Капеллан Браун, должны быть другие люди, которым вы нужны больше. Поговорите с теми, кого можно спасти.
Я не могу выразить словами ни одну из этих мыслей. Всё, что я могу сделать, это склонить голову, когда капеллан Браун берет меня за руку.
«Господь, дай этому молодому человеку силу и мудрость, чтобы защитить своих солдат. Дай ему мужество и уверенность, чтобы избавить их от неизвестности. Дай ему веру и руководство, чтобы узнать твой путь, господь. Дай ему настойчивость, чтобы он оставался на этом пути. Мы молимся во имя Иисуса. Аминь».
Я знаю, что когда вернусь домой, я буду пришельцем среди тишины.
Молитва капеллана Брауна заставляет меня задуматься о своём будущем. Это оставляет меня холодным от страха. Я чувствую себя одиноко. Капеллан стоит рядом со мной, его рука в моей руке. Тишина – это пропасть между нами.
Капеллан Браун сжимает мою руку и уходит, не подозревая о его воздействии на меня. Дайте ему мужество и уверенность, чтобы избавить их от неизвестности. Через час я встречаюсь с Симсом, Айваном и Фиттсом для заключительного инструктажа. Мы выкатимся утром, и наша миссия определена. Симс подробно описывает план нападения и пошагово объясняет нашу работу. Каждый взвод будет играть свою роль в начальной атаке.
Фаллуджа – город, созданный для ведения осадной войны. От шпилей до минаретов – каждое проклятое здание – крепость. Дома представляют собой мини-бункеры с валами и амбразурами для стрельбы, прорезанными на каждой крыше. Мечети – это современные персидские замки с бетонными стенами толщиной в три фута. Внутри этих стен дворы из каждого окна представляют собой идеальные точки засады. Даже магазины и местные рынки укреплены. Блок за блоком, Фаллуджа – изощренная смертельная ловушка.
Если не считать архитектуры, у повстанцев были месяцы, чтобы подготовиться к этой битве. Они вырыли боевые позиции, заминировали улицы, заминировали дома, построили бункеры и расчистили поля огня. Каждая дорога в город укреплена опорными пунктами, заминирована и заблокирована захваченными техасскими заграждениями. Фаллуджа становится Верденом войны с террором. Мы столкнулись с битвой на истощение в лабиринте взаимосвязанных крепостей. Истощение – такое бесплодное слово. Мы будем торговать своей жизнью за их.
Симс дает понять, что наши первоначальные цели будут надежно защищены. Повстанцы разместили на подступах к городу иностранных боевиков. Они образуют внешнюю оболочку их глубокой защиты, поэтому мы сначала столкнемся с ними. Согласно отчетам разведки, мы столкнемся с сирийцами, иранцами, саудитами, филиппинцами, даже итальянцами и чеченцами. Они хорошо обучены, идеологически мотивированы и вооружены достаточным количеством боеприпасов и оборудования. Они годами тренировались убивать нас, неверных. Некоторые наточили зубы в Чечне, Афганистане и Сомали. Они такие же ветераны, как и мы – регулярная исламистская команда звезд.
«Мы можем ожидать, что при таком прорыве в городе истощение может составить 30 процентов», - говорит нам Симс.
Я записывал всё, что сказал Симс. Теперь я останавливаюсь и смотрю на первоначальную оценку потерь. 30 процентов, чтобы просто попасть в город? Мы не сможем сохранить всем жизнь.
«Оказавшись внутри города, очевидно, что мы не будем использовать основные дороги. Все они в большой степени подвержены СВУ. Наши ведущие треки должны создавать свои собственные пути с помощью инженеров. Посмотрите карты; нам придется импровизировать большинство этих маршрутов».
Капитан Симс открывает ближайший ноутбук и показывает нам видео, снятое камерой F-16C ВВС США. «Это район, в котором мы будем. Аскари, или солдатский квартал», - говорит он, просматривая видео. F-16 сбрасывает 500-фунтовую бомбу, управляемую по спутнику. Она падает на одну из главных дорог Фаллуджи - улицу, по которой нам придется ехать во время продвижения. Облако дыма и гриб пламени на месте падения. Спустя долю секунды на улице вспыхивает серия вспышек.
Только на одной этой дороге бомба взорвала почти 20 самодельных взрывных устройств. Мы молча смотрим. Вскоре всю улицу окутывает дым. Это отрезвляющее зрелище. Если бы спешенный взвод оказался в центре чего-то подобного, опознавать было бы нечего.
«Джентльмены, я не собираюсь говорить о том, какова допустимая убыль в соответствии с приказом. Мы захватим шоссе 10 и продвинемся в промышленный район. Ожидайте самых ожесточенных боев в этой области. Иностранные джихадисты будут использовать тактику «ударь и убеги», но в городе достаточно боевиков, чтобы у них был мобильный резерв. В первый день мы можем встретить контратаки. У врага есть силы, чтобы противостоять нам».
«Как и в Мукдадии, когда вы приедете в город, в вертолет для эвакуации не будет звонков. Для «Blackhawk» будет слишком жарко. Мы эвакуируем наших раненых на этот трилистник к востоку от города.
Плохие новости продолжаются, когда капитан Симс закрывает ноутбук и поворачивается к нам. «Мы ожидаем, что боевики накопили запасы лекарств. Мы снова столкнемся с обдолбанными бойцами на допинге».
Я смотрю на Фиттса и знаю, о чём он думает. Если это правда, этих парней будет сложно убить. В Мукдадии моя команда наблюдала, как бешеный от наркотиков ополченец Махди атаковал Брэдли Кори Брауна. Он взобрался на переднюю пластину, крича как сумасшедший. Стрелок в него выпалил очередь из коаксиального (направленного вдоль оси основной пушки) пулемета, разрезав ему ноги. Он соскользнул с «Брэдли» и плюхнулся лицом вверх на улицу. Когда мы подошли к нему, он начал смеяться. Смех перерос в хихиканье с оттенком истерии, а затем закончился леденящим кровь смехом. Оторопь нас взяла страшнейшая. Наблюдая за нами дикими глазами, он затем вытащил пузырек с таблетками из пропитанного кровью кармана и высыпал содержимое в рот. Потом полез за чем-то под курткой. Думая, что он собирался взорвать бомбу, трое из нас открыли огонь и изрешетили его пулями. Мы стреляли и стреляли, пока он, наконец, не перестал двигаться.
Оставив своих людей, я пошел исследовать труп. Его правая рука была оторвана. Его ноги были мясным решетом. Большая часть его лица исчезла, осталась только кровавая шишка от носа. Оба глаза были выбиты. Я поставил ему на грудь сапог. Милиционер Махди не двинулся с места. Я пнул его. Никакого движения. Учитывая, сколько раз в него стреляли, я ничего другого не ожидал, но на всякий случай дважды выстрелил ему в живот. Затем я пометил его химической лампочкой, чтобы бригады по утилизации трупов могли найти его позже той же ночью.
Через несколько минут приземлился «Блэкхок», и мы начали загружать в него раненых боевиков. Пока мы работали, двое мужчин отнесли к вертолету разбитую оболочку этого милиционера Махди. К нашему удивлению, он был еще жив. Пузыри крови бурлили из его искалеченного носа и рта. Слепой, в агонии, он все же умудрялся кричать сквозь сломанные зубы и пробитые легкие. Мы погрузили его в вертолет и больше никогда его не видели.

Из дома в дом (House to House) / военные мемуары - часть 2

Позже мы обнаружили, что ополченцы Махди получили доступ к американскому эпинефрину – чистому адреналину, который заставит сердце биться чаще даже после того, как его владелец подвергнется воздействию нервно-паралитического газа или химического оружия. Чувак с таким веществом в организме почти сверхчеловек. Если его не разнесут на куски из наших самых мощных орудий, он будет продолжать сражаться, пока его конечности не будут отрублены или он не истечет кровью.
В конце брифинга капитан Симс приводит посетителей: репортеров, которые едут с нами в Фаллуджу. В батальоне уже определено, кто в каком подразделении идет. Подполковник Ньюэлл и штаб батальона завладели представителями телевизионных сетей, оставив нас с явно менее желанными журналистами печатных и кабельных СМИ. Репортеру New York Times назначено работать в Первом взводе Альфа. Третий взвод принимает Майкла Уэра и его русского фотографа.
Мы должны решить, какой отряд будет присматривать за этими двумя. Я не хочу их. Фиттс тоже. У нас уже есть пара посторонних, о которых нужно позаботиться. Два передовых авиадиспетчера ВВС, старший летчик Майкл Смир и старший сержант Грег Овербей, присоединились к нам для операции. Они ничего не знают о пехотных боях, и я подозреваю, что они станут помехой, когда начнется стрельба.
Ранее на этой неделе один из парней из ВВС попросил меня дать ему несколько уроков по зачистке помещений. Для этого было уже слишком поздно, поэтому я сказал ему: «Не беспокойся об этом. Беспокойся о том, чтобы вызвать бомбы. Клянусь, с тобой ничего не случится. Единственное, что будет кровоточить – это ваш геморрой, если вы слишком долго сидите на скамейке Брэдли».
Фиттс выбирает Уэра и Юрия. Я получаю типов ВВС. У моего отряда сделка получше, но Фиттс, кажется, думает, что вышел вперед. Думаю, мы скоро увидим, кто прав. Когда брифинг подходит к концу, Айван говорит. Ухмыляясь, он говорит: «Если случится худшее, у меня на ноутбуке есть несколько видеороликов с мулами в Тихуане. Если бы кто-то мог просто стереть эти…».
Я тупо улыбаюсь, как могу. Айван уже говорил это раньше, и мы все разошлись. На этот раз всё уже не кажется смешным. Мы с Фиттсом уходим, чтобы проинструктировать взвод. Они слышали отрывки о том, что мы должны делать, слухи о том, с кем мы столкнемся, но сейчас самое время рассказать им всю историю.
Когда мы идем обратно во взвод, Фиттс в плохом настроении. «Я беру Лоусона, чтобы он возглавил оружейный отряд», - говорит он без особой на то причины.
«Он охуенный жеребец. Отличный ход», - сказал я.
«Кантрелл будет дристать кипятком».
«Да, но Лоусон хороший чувак. И нам хоть раз понадобятся его пулеметы в этой ебаной битве».
«Эти мальчики должны знать, что происходит».
«В ноутбуке Айвана?».
Мы смеемся. Затем Фиттс становится серьезным. «Это может быть невъебенно ужасно».
Я киваю. Заканчиваем прогулку молча. Когда мы подъезжаем к роте, я обнаруживаю, что руководитель моей группы Альфа, сержант Чарльз Кнапп, очень занят. Он и остальные члены моего отряда окружены магазинами и вытащенными патронами калибра 5,56 мм. Кнапп решил вручную чистить каждый патрон, который мы возьмем с собой в Фаллуджу. У них есть 400 магазинов, а это значит, что они сегодня вечером прочистят 12000 патронов. Усилия того стоят. Очистка каждого из них сведёт к минимуму шанс критического затора в середине битвы. Это зрелище вызывает во мне чувство гордости. Это дерьмовая, скучная работа, но они её выполняют.

Я отзываю свою команду от уборки и прошу их собраться вокруг. Я начинаю читать со своих заметок. Вероятность жертв при въезде в город. Иностранные бойцы. Огромное количество вражеских боевиков. СВУ. Наркотики. Оружие. Я чувствую, как нарастает напряжение. Хотя об этом никто не говорит, они понимают, что мы не все вернемся домой после этого. Тайком, продолжая брифинг, я изучаю каждого из своих людей.
Петр Сучолас выглядит пораженным. Его мать – польская иммигрантка, и она написала капитану Симсу прошение, чтобы тот не позволял Петру делать что-нибудь опасное. Чтобы защитить свою мать, Сучолас создал для нее целый фантастический мир. Он писал ей длинные письма о жизни в тылу на базе в стиле «Living the life of Riley» [идиома – означает беззаботную лёгкую райскую жизнь]. По правде говоря, он превращается в первоклассного лидера команды, который никогда не дрогнет от боя, и он встретит эту битву с новой ответственностью. Он был моим руководителем отряда «Браво» всего несколько недель. Бремя его новой руководящей роли тяжело давит на него. Несмотря на то, как он сейчас выглядит, моя интуиция подсказывает мне, что с ним все будет в порядке. Вне перестрелки он может быть чертовски чокнутым. Когда я сделал его своим лидером отряда Браво, у Кантрелла практически были котята. «Ни в коем случае эта долбаная фрикаделька не будет командиром моего взвода. Этот парень ёбаный марсианин». Кантрелл, вероятно, думал обо всех глупых вещах, которые, как мы все видели, делал Сучолас. На следующее утро после того, как мы прилетели в Кувейт из Германии, в пустыне, Сучолас, хромая, подошел ко мне и попросил о помощи. Напившись накануне вечером, он случайно порезался ножом, оставив четырехдюймовую рану на одной ноге. Пытался склеить медицинским суперклеем. Больше всего его беспокоило то, что Кантрелл может узнать.
Сучолас мог быть фрикаделькой. Но Кантрелл никогда не видел его в бою. Я видел. 8 апреля я видел, как он выстрелил боевику в шею. Мужчина упал и начал истекать кровью. Вместо того, чтобы прикончить его, Сучолас терпеливо ждал, пока на помощь придут приятели раненого. Конечно же, трое парней вырвались из укрытия, чтобы добраться до своего товарища, и Сучолас хладнокровно уложил их всех. Он никогда не паникует, никогда не отступает. Сейчас он может выглядеть напуганным, но как только мы окажемся в дерьме, я знаю, что он будет как скала.
И о Кнаппе мне тоже не о чем беспокоиться. У него так много уверенности, что это граничит с высокомерием. В гарнизоне в Германии эта заносчивость меня зверски злила. Здесь, в Ираке, это утешение. Он невозмутим в бою, и я давно научился полагаться на него.
Сегодня его челюсть стиснута, когда он слушает мои записи. Он выглядит решительным. В его глазах нет страха. Вместо этого он всегда на высоте и источает профессионализм. Откровенно говоря, он блестящий унтер-офицер – агрессивный, уверенный в себе и готовый выполнить любой приказ. Я буду сильно полагаться на него в грядущие дни.
Руиз просматривает мою записку и периодически трет написанные им письма костяшками пальцев. Он как всегда собран. Он готов. Руиз может справиться с чем угодно. Мне тоже не надо о нём беспокоиться.
Рядовой Бретт Пулли, стрелок Сучоласа и самый младший человек в отделении, смотрит на меня с недоумением. Он новенький и зеленый. Остальным из нас пришлось потрудиться, чтобы Пулли не погиб. Его отсутствие опыта – это бремя, которое мы все вместе возьмем на себя. В детстве Пулли учился на дому и был защищен, но не был готов присоединиться к реальному миру. Каким-то образом он устроился на работу в рок-группу. Когда Пулли говорил о тех днях, его отчеты полны тяжелого физического труда, смешанного с постоянной диетой из наркотиков и выпивки. Командиры отделений слышат так много преувеличенных историй о наркотиках и невзгодах от рядовых низов, что редко их воспринимают всерьез. Но рассказы Пулли о горе были рассказаны с длительными паузами между предложениями. Я часто задаюсь вопросом, специально ли он так делал, или его мозг действительно так долго варился в фармакологическом супе, что он безнадежен.
Я ищу на лице Пулли какие-либо признаки понимания. Понимает ли он всю грандиозность того, с чем мы сталкиваемся? Где страх? Немного страха – это хорошо; это будет держать в напряжении.
«Какого хуя ты пялишься, залупа?» Я пытаюсь сбить его с толку.
«Ничего такого».
«Ничего… мудак? Ничего… уёбок? Ничего… педрила?»
«Ничего, сержант».

Кнапп вскакивает и оказывается в двух дюймах от лица Пулли.
«Тебе лучше выкатить свои ебаные яйца, Пулли, или ты не вернёшься домой. Ты меня слышишь, сука?»
«Роджер [понял, принял (военный слэнг)], сержант».
Я не вижу страха в Пулли, но мне вообще трудно увидеть в нём признаки жизни. Он тот, за кем мне придется присматривать.
Заканчиваю брифинг. «Мы уезжаем в темноте, дебил. Сантос, как у нас дела с C-4?».
«Сержант, у нас столько бомб, я не могу их сосчитать».
Ранее на этой неделе я дал рядовому первого класса Виктору Сантосу, гренадеру моей команды «Альфа», поддон с не менее чем сотней фунтов пластиковой взрывчатки. Инженеры научили его достаточно, чтобы всех нас убить. Он провел неделю, упаковывая бутылки Gatorade шрапнелью, детонационным шнуром и C-4. Мы с Сантосом разделяем любовь к этому дерьму. Кнапп научил молодого Сантоса всему, что он знает, и я вижу, как его ум работает сверхурочно, собирая каждую сделанную им бомбу. На коже Сантоса до сих пор видны шрамы от вражеской ракеты, которая в июне ударила по его сторожевой башне. Он провел две недели в армейском госпитале в Ландштуле, Германия, прежде чем вернулся к нам. Совсем недавно Сантос отказался от отпуска, чтобы убедиться, что он не пропустил Фаллуджу. Всё, что он хочет – это убивать плохих парней.
«Идите, позвоните своим семьям», - говорю я. «Они отключат телефоны в рамках плана OPSEC, так что сделайте это сегодня вечером».
Когда я распускаю свой отряд, ко мне подходит Сучолас.
«Сержант Белл, я не могу поверить, что умру из-за этого заговора с целью переизбрать Джорджа ёбаного Буша».
Я пытаюсь подшутить над ним, пока он продолжает. «Я умру, знаете ли. И это будет твоя вина. Ты тоже попадешь в ад за это».
За последние дни он говорил это десятки раз, и я обычно смеялся. Сегодня вечером это не смешно, особенно после моей встречи с капелланом Брауном. Дело в том, что он может быть прав. Ад может быть моим конечным пунктом назначения. Сучолас уходит, озадаченный тем, что я даже не притворяюсь забавным. Он чувствует мою отстранённость.
Я стараюсь выполнять свои обязанности до конца ночи, бегая за дополнительным снаряжением, боеприпасами и снаряжением, которое может использовать мой отряд. Я собираю запасные повязки, жгуты и батарейки. Я беру еще 5 мешков для трупов у старшего сержанта Диаса. Наконец, мне нужно немного поспать, иначе я никому не буду полезен. В последние недели темп операций был жестоким. Тренируйтесь, патрулируйте, тренируйте, патрулируйте – все мы работали на износ. Это может быть последний шанс хорошо выспаться в течение нескольких дней.
Я ухожу к своей койке, но мой разум отказывается отключаться. Я вспоминаю бои и перестрелки, которые мы вели летом. Я снова мысленно перебираю 8 и 9 апреля, исследуя каждое принятое мной решение и подвергая сомнению каждое движение, чтобы извлечь больше уроков, больше идей, которые могли бы помочь нам в Фаллудже.
Мы снова будем драться от дома к дому. Мы будем расчищать комнаты и вести бой в коридорах в упор. Это будет моим последним испытанием. Я искал такого боя с тех пор, как пошел в армию.
Доминируй в комнате.
Используйте страховку в паре.
Медленно - плавно, плавно - быстро.
Не торопиться.
Заряжайте боеприпасы при каждой паузе.
Это самая жестокая и дорогостоящая форма современной войны. Потери будут ужасающими.
Я готов. Я закрываю глаза, чтобы начать молитву. Используя шаблон, предоставленный капелланом Брауном, я решил продолжить тему лидерства и непобедимости над злом. Кори Браун смотрит громкий фильм на портативном компьютере через две кровати от меня.
Экзорцист.

Я не могу сосредоточиться из-за шума, хотя общение с богом в любом случае будет легким делом.
Я готов. Дорогой господь, я хотел тебе сказать… Я снова думаю о своих солдатах. Я вижу их лица и думаю о том, когда я был в их возрасте. Они в десять раз больше мужчины, чем был я. Не в том возрасте.
Когда-то я был кротким мальчиком с трусливым сердцем. Не здесь. Уже нет.
Теперь я заблудшая душа с адом на плечах. И я иду.

Глава 3

Мерило человека (The Measure of a Man)

8 ноября 2004 г. Лагерь Фаллуджа.
H-час минус 20 минут
Hooah. Идите, возьмите их. Это всё, что мы слышим с тех пор, как прибыли в лагерь Фаллуджа 3 дня назад. Каждому, чей ранг выше майора, было дано 20 минут, чтобы обратиться к собравшейся аудитории – к нам. Капитан Симс даже начал записывать свои выступления на видео. Каждое утро он собирает компанию, чтобы ещё раз побеседовать. Сначала они вдохновляли. Теперь я просто хочу, чтобы битва началась, чтобы избавить меня от ещё одного урока риторики от Кнута ёбаного Рокна.
Сегодня, когда первые слабые полосы рассвета расползаются по горизонту, мы стоим в строю оперативной группы перед подполковником Ньюэллом, который произносит последнюю речь. Он вынужден повысить голос, чтобы его можно было услышать из-за далекого артиллерийского огня в нескольких милях к югу от нас.
Вокруг нас разогреваются машины, их экипажи готовятся отвезти нас к подготовительной плащадке. Как только они будут заправлены топливом и будут готовы к работе, мы переместимся на плацдарм, затем на позицию атаки и, наконец, на позицию штурма у бреши. Это хореография, с помощью которой армия Соединенных Штатов направляет в атаку тысячи людей и транспортных средств и при этом сохраняет видимость порядка. Мы научились делать это в Нормандии, на Окинаве, в Иводзиме, Инчоне и Хюэ. Нам это кажется приемной воронкой. Нас будут кормить и швырять, пока большая машина не выплюнет нас прямо в город.
Подполковник Ньюэлл продолжает свою речь. CNN снимает это. В Германии я начал уважать его, когда увидел его повседневный пример. Он всегда старается вставать раньше, бежать дальше и работать усерднее, чем любой из его офицеров и пехотинцев. В Ираке он доказал мне необычайное величие в битве.
Однако поначалу его речь имеет такой же тон, как и все остальные. Меня это не трогает. Но его последние слова обрушились на меня.
«Это самая чистая борьба добра со злом, какую мы, вероятно, увидим в нашей жизни». Теперь он привлек мое внимание.
«Никто в мире не лучше вас. Мы пойдем туда и надерем им задницы. Они убили наших. 27 наших братьев мертвы, и эти дырозадые понесут за это ответственность. Это личное для меня, и это должно быть таким и для вас».
Он прав. С тех пор, как мы достигли Ирака 8 месяцев назад, погибли 27 человек из нашей боевой группы. Это меня мотивирует. Я не сомневаюсь, что это нападение вырвет сердце мятежа из повстанческого движения.
Ньюэлл заканчивает под возгласы боевого клича. Через мгновение нас дают команду разойтись. Мы устремляемся к нашим ожидающим Брэдли вместе с группой вспомогательного персонала. Пока мы не ушли слишком далеко, появляется сержант-майор Фолкенбург. Обычно он смотрит на всех нас, как будто мы просто дерьмо в его тако-салате, но сегодня утром его лицо превратилось в абсолютную маску. Я вообще не могу прочесть, что оно выражает. Мы все боимся его гнева, но мы также ищем его одобрения. За свои 26 лет в армии он видел, как трещат задницы во всех горячих точках от Кореи до Косово. Мы боимся его опустошающих тирад, и в то же время испытываем трепет перед ним.
Он делал почти все, что ты можешь сделать в армии, но он не делал такого. Фаллуджа будет сложнее, чем любой бой со времен Вьетнама, и выражение его лица заставляет меня понять, что он не питает иллюзий.
«Шомполы, преклоните колено», - зовет он нас своим грубым южным протяжным тоном. Временами я думаю, что он говорит на иностранном языке, его южный акцент настолько неразборчив. Это что-то среднее между Джоном Уэйном и Россом Перо. Наша оперативная группа известна как Шомполы. Те из нас, кто в роте Альфа – Терминаторы.
Рота Альфа образует подкову вокруг сержант-майора Фолкенбурга [Sgt. Maj. Steven W. Faulkenburg – 1958 – 2004. убит 9 ноября 2004 г. в Фаллудже из стрелкового оружия в ходе операции "Iraqi Freedom". Приписан к 2-му батальону 2-го пехотного полка. Участвовал в оперативном развертывании в Косово (2 ноября - 3 июля) и в операция "Иракская свобода" II (с 4 февраля по 4 ноября)]. Опускаемся на одно колено и ждем. Сначала он ничего не говорит. Он выплевывает пачку жевательного табака в грязь и прищуривается, глядя на нас. Он находит время, чтобы посмотреть каждому из нас в глаза. Я смотрю на него в ответ. Мне он всегда казался большим, как медведь гризли, и вдвойне страшнее. Но теперь, изучая его, я понимаю, что он жилистый и невысокий. Именно вес его характера заставляет его казаться таким крупным.
«Мужчины, я не мог бы гордиться вами больше, если бы вы были моими собственными детьми».
Ждем, пока он продолжит. Он колеблется. Он борется со своими эмоциями, и мы видим, как его глаза затуманиваются. Это зрелище вызывает во мне волну эмоций – отчасти любви, отчасти отчаяния, отчасти слепой верности.
«Я очень горжусь тем, как далеко вы все продвинулись и что собираетесь делать».
Он снова делает паузу и опускает голову, его железная самодисциплина борется с сердцем в проигрышной битве. «Вот и все. Идите, возьмите их».
Механики и ребята из службы поддержки начинают подбадривать. Кто-то кричит: «Дайте им ад!». Остальные тоже кричат. На мгновение я не могу пошевелиться. Сержант-майор Фолкенбург – образ нашего отца. Он тот человек, на которого я больше всего хотела произвести впечатление. Я хотел и нуждался в том, чтобы верить, что он гордится мной и тем, что я сделал со своим отрядом. Я никогда не чувствовал, что делаю что-либо, чтобы быть достойным гордости своего отца. Мой отец был первым человеком в истории штата Нью-Йорк, который перешел из младшего колледжа в стоматологическую школу, начав абсолютно с нуля и многого добившись самостоятельно. Я искал его подтверждения, но всегда напрасно. Мне всегда казалось, что я никогда не был вполне адекватен в его глазах. Для меня это была моя вина, что я упустил столько шансов.
Здесь, сейчас, я хочу больше всего на свете встать с сержантом-майором Фолкенбургом, когда мы идем в бой и наконец помериться силами. На этот раз я полон решимости не потерпеть неудачу. Его немногие слова произвели на меня более глубокое впечатление, чем какие-либо воодушевляющие разговоры на прошлой неделе. Хорошая речь – это лишь отчасти о том, что сказано. Часто важнее то, кто это говорит и как это доставляется. Переживания о нас и любовь к нам нашего сержанта говорят о многом. Поскольку все остальные собираются отправиться к своим Брэдли, я остаюсь на мгновение дольше. Фолкенбург обращает на меня стальные голубые глаза. Никаких слов не произносится, но в его глазах я что-то вижу, какое-то чувство. Уважение.
Несколькими месяцами ранее, во время ночного перестрелки в Мукдадии, я прижимался к стене через улицу от сержант-майора Фолкенбурга, когда он стрелял из M16 с железным прицелом. Он мог бы взять новое оружие и заменить на другую, обменяв у одного из своих людей. Он скорее воспользуется музейной винтовкой, чем поменяет её у одного из своих людей. Это одна из причин, почему все его любят: он никогда не просил большего, чем то, что было у самого плохоэкипированного человека в батальоне.
Я помню, как в тот день работал с сержантом. У меня был М4, на который было навешано всякое хай-тек дерьмо. В 150 метрах впереди нас что-то заинтересовало сержанта. Фолкенбург вскочил и проковылял немного, остановился и произвел единственный выстрел. Я был так напуган им, что не решался спросить, попал ли он во что-нибудь. Он посмотрел на меня и скривился в подобии улыбки. «Ещё один день в раю, сынок». После этого боя сержант-майор Фолкенбург посмотрел на меня тем же взглядом, что и сейчас. Я стоял с ним, когда пули обрушивались на нас, и он уважал это. Теперь, за 20 минут до того, как мы вступим в битву нашей жизни, я вижу, что он доверяет мне своих солдат.
Ни нужно слов. Я готов на всё ради этого человека, и он это знает. Я бы убил за него, и он это тоже знает. Я бы пошел за ним куда угодно, потому что верю, что он всегда поступает правильно. Немногие мужчины являются лидерами. Ещё меньше примеров для подражания. Фолкенбург и то и другое. Мы будем сражаться за него сегодня, как демоны.
А потом этот момент исчез, увлеченный потоком людей, текущих вокруг нас. Я встаю и связываюсь с Фиттсом. Мы ведем наши отряды к нашим ожидающим Брэдли. Наш взводный сержант Джеймс Кантрелл присоединился к нам ранее утром. Он был в отпуске, и когда он обнаружил, что Фиттс реорганизовал взвод, он потребовал объяснений.
Фиттс поступил правильно. Командир нашего оружейного отряда подвел нас в Мукдадии 9 апреля. Под резким огнем он перевел свой отряд через дорогу, чтобы соединиться с 1-м взводом, вместо того, чтобы пробиваться к нам. Когда мы отчаянно нуждались в его пулеметах, их нигде не было. После этого я больше не мог ему доверять. Направляясь в Фаллуджу, мы просто не можем позволить пулеметам сидеть в стороне от нашей битвы, поддерживая кого-то ещё. Они должны быть с нами. Как только Кантрелл уехал домой в отпуск, Фиттс обменял его место в Брэдли и заграбастал старшего сержанта Скотта Лоусона из штаб-квартиры роты (HHC), где он работал клерком по снабжению. Лоусон – умница. Он носит бакенбарды в стиле Элвиса, которые выходят за рамки правил, и отказывается их сбривать. Его отказ насрать на свой внешний вид и его саркастический характер принесли ему бунтарскую репутацию в батальоне. Прежде чем отправиться в HHC, он служил во втором взводе роты «Альфа» до нашего развертывания в Косово. Мы с Фиттсом видели его тогда и были впечатлены. Фиттс бросил кости и решил дать ему второй шанс стать линейным юнитом. Это разозлило Кантрелла, но мы знали, что Лоусон – боец.
[https://www.youtube.com/watch?v=dqYhQ4Qb4lk - Staff Sergeant Scott Lawson на CNN]
На плацдарме недалеко от передовой оперативной базы Фаллуджа мы добираемся до нашего Брэдли и начинаем расставлять наше снаряжение. Наши машины выстраиваются в очередь за горючим, готовые двинуться к следующей остановке.
Мы используем это время, чтобы раздать наши самые важные продукты: жевачки, соусы и сигареты. Нам сказали, что мы пробудем в городе минимум 20 дней. Чтобы пережить это, нам понадобится табак. Я удостоверяюсь, что у каждого мужчины есть сумочка со спичками и зажигалкой.
Накануне я купил кофеварку, но Кантрелл отдал ее нашему главному механику, старшему сержанту Джейсону Уорду, потому что у нас в Брэдли не было преобразователей переменного тока. Отсутствие утренней чашки кофе меня разозлило. Когда я пошел поговорить об этом с Уордом, он уже приготовил кофе. Один только запах сводит меня с ума. Я кофейный наркоман и всегда носил с собой пакеты с помолотым Starbucks. Уорд, по крайней мере, предложил мне чашку.
Когда я возвращаюсь в свой собственный Брэдли с кофе, я вижу поблизости капеллана Брауна, переходящего от машины к машине, разговаривающего с солдатами. Я избегаю его. Сегодня не день для ещё одного глубокого духовного момента. Настал день действовать.
Я замечаю, что мои люди деловито загружают в наши машины последнее снаряжение. «Брэдли» третьего взвода забиты боеприпасами, ракетными установками, десятками мин «Claymore», гранатами, сухпайками MRE, ракетами «Javelin» и водой. Придется устроиться в тесноте, чтобы все поместились внутри для поездки в город.

Кантрелл приезжает проверить нас. Он видит, как один из моих стрелков на SAW, рядовой первого класса Алекс Стакерт, тянется за коробкой сигарет. Кантрелл восклицает: «Убери свои колотушки от моих сигарет, фрикаделька».
Запуганный, Стакерт говорит: «Я думал, они мои, сержант».
Кантрелл – выходец из Миссури, который научился преследовать и убивать любое дерьмо извне, как только научился ходить. В то время как другие сержанты взвода хотят знать, как дети приспосабливаются к развертыванию, Кантрелл хочет знать, как долго вы собираетесь тратить его время на свою «болтовню о своей глупой семье». Он не делает вид, что ему наплевать на вашу жену и детей. Всё, о чем он заботится – это результаты и сохранение жизни своих мальчиков, пока они устраивают хаос врагу. Личность Кантрелла уникально соответствует его положению. Он не протянет и недели в качестве директора начальной школы, но, будучи сержантом взвода, он жесткий, подлый и ведёт за собой исключительно своим личным примером. Если бы он сказал мне съесть сэндвич с дерьмом, я бы сделал это, не задумываясь, даже без горчицы. Конечно, он делает ошибки, но никогда их не повторяет. В бою его единственная слабость – боевой характер. Он злится и кричит на нас в каждой битве. Назовите это жестокой любовью. Он лучший в Третьей бригаде и знает это.
«Сержант Белл, вы покупали сигареты премиум-класса или соглашаетесь на те дешёвые папироски, которые вы получаете из дома?» Кантрелл, как всегда, ломает мне яйца.
«Я получил хорошее дерьмо, сержант. Если будет тяжело, я вернусь к смеси Майами, которую так любят иракцы».
«Майамис? С таким же успехом вы могли бы вытереть задницу рукой, сержант Белл. Это дерьмовые сигареты».
Недалеко от нас находятся военнослужащие из подразделения Иракских сил интервенции, и выглядят они мрачно. Они сидят в своих пятитонных грузовиках и смотрят на юг, в сторону Фаллуджи, с выражениями на лицах, говорящими: «Я иду на свои похороны». Они резко контрастируют с нами. Мы курим, шутим и держимся открыто. Мы свободны, готовы и рвемся в бой. Возможно, мы тоже гоним от себя тягостные мысли, но мы знаем, что лучше не проводить исследования этого прямо сейчас.
Кантрелл долго наблюдает за иракцами. Он достает зажигалку Zippo, щёлкает ею и прикуривает сигарету от желто-оранжевого пламени. Он молча курит, оценивая их. Проходит минута. Кантрелл снова затягивается, выдыхает облако дыма и печально качает головой.
«Посмотрите на этих жалких ублюдков. Их нужно подбодрить, сержант Белл. Иди с ними покури».
Не знаю, почему именно я должен поднять боевой дух иракских парней, но приказ есть приказ. Я хватаю Стакерта, Сантоса и Руиза и жестом приглашаю нашего переводчика. Я называю нашего переводчика «Загадкой» - никто не может понять, какого он пола. Споры по этому поводу ведутся уже несколько месяцев. Некоторые поклялись, что видели, как он / она писает стоя в уборной. Другие клянутся, что он / она женщина. Деньги поставлены на кон, и эта ставка всё ещё сохраняется. Я просто хочу, чтобы кто-нибудь спросил: «Так ты чувак?».
Я называю нашего андрогинного переводчика «Пэт». Он / она следует за нами к иракцам. Первый иракец, к которому я подошёл, смотрит на меня так, будто кто-то только что застрелил его собаку. Я хлопаю его по плечу и широко улыбаюсь. Сантос и Руиз делают то же самое. Иракец задает вопрос. Пэт переводит: «Он хочет знать, почему вы так счастливы».
«Мы счастливы», - начинаю я, - «потому что сегодня мы убьем некоторых ебаных плохих парней».
Пэт переводит. Я добавляю: «Это так и есть, чувак. Всё в этой суке…». Я делаю паузу и указываю на Фаллуджу - «… сплошь плохо. Плохие парни, чувак, и мы собираемся разъебать их». Не потерялся ли тон при переводе? Не знаю, но внезапно иракцы окружают нас. Один из них даже улыбается. Парни спрыгивают с грузовика, чтобы присоединиться к нам. Они прикуривают больше сигарет от Сантоса и Стакерта. Руиз занят пантомимой разговора со своей группой иракцев.
Другой иракский солдат задает мне вопрос. Пэт переводит: «Он спрашивает, идёт ли его подразделение первым в город».
Я знаю, что мы должны быть ведущими. Мой взвод будет первым пехотным элементом прорыва. Но в духе союзнического сотрудничества я этого иракцам не говорю.
Я поворачиваюсь к Пэт и говорю: «Нет. Мы заходим вместе».
Как только это переведено, иракцы радуются этой новости. Должно быть, они думали, что пойдут первыми в качестве пушечного мяса. Теперь они обнимаются и начинают петь. Некоторые из них начинают танцевать. Вскоре вся группа прыгает и кружится.
«Вот дерьмо», - говорит Сантос, - «это снова ёбаный иракский гей-танец».
Это не очень солдатский танец. Движения явно женственные. Время от времени они добавляют в движения тазом, подобно Шакире. Иногда они пассивно смотрят в сторону, втираясь друг в друга. Когда я смотрю это, у меня возникает воспоминание об осеменении моего английского мастифа несколько лет назад. Мне это немного неудобно.
«Что не так с этими парнями, сержант?» - в полном изумлении спрашивает Стакерт.
«Это как вечеринка у Rock Hudson [американский актёр кино и телевидения, долгое время бывший скрытым геем, умер от СПИД] в бассейне. Давай займемся этим, пока они не утомились.
«Этот парень ебёт меня глазами».
«Который из?» - спрашивает Сантос.
«Пэт».
Наш переводчик находится в центре иракской стайки, танцует между тремя мужчинами, когда они толкают его / её из стороны в сторону тазовыми областями, как какой-то гомоэротический tetherball [игра с мячом и шестом для двух стоящих друг напротив друга игроков]. Это неприятное зрелище.
Мы возвращаемся к нашей машине, прощаясь, пока иракцы продолжают устраивать зрелище. Пэт неохотно отделяется и идёт за нами. Иракцы стали счастливее. Проезжать через СВУ, подобные тем, которые мы видели в фильме, на небронированных грузовиках, вероятно, будет чертовски невесело. Мы проложим им путь.
Вернувшись в наш Брэдли, я обнаружил, что парни делятся друг с другом своими сокровенными секретами. Они всё ещё курят и шутят, но настроение посерьезнее. Солдаты, которые обычно не тусуются, сбиваются в кучу и разговаривают торопливыми голосами. Я подслушиваю сразу отрывки из дюжины нелепых разговоров.
«Я смотрю и вижу красный цвет на костяшках пальцев. Я слизываю его, прикинь? Это ёбаная помада. Чувак, я вырубил суку нахуй. Я думал, что она чувак, но эта блядская помада…».
«У меня было 15-часовая ебаная пластическая операция после автомобильной аварии. Чел, мой скальп был полностью очищен. Никакого дерьма. У моей мамаши был сердечный приступ. И страховки у нас тоже не было. Это дерьмо было серьезным».
«Эй, я хочу, чтобы ты знал, чувак, что с первого дня, когда я встретил тебя, я думал, что ты чертовски хороший чувак…».
«Ты тоже, чел, давай сфотографируемся».

Во всей компании «Альфа» появляются цифровые фотоаппараты, и вскоре парни позируют друг другу. Рядом наши приданные репортеры принимают всё это во внимание. Они собираются вместе, как новички во втором классе, наблюдая за сценой как неловкие посторонние.
Эти фотографии крайне важны, они являются страховкой от нашей собственной смерти. Несколько месяцев назад мы потеряли человека и к нашему нескончаемому огорчению поняли, что ни у кого нет ни одной его фотографии для поминальной службы. Это было позорно. Наверняка это сейчас у всех на уме. На этот раз у нас будет фото каждой души, которая пройдет через брешь.
Майкл Уэр покидает группу журналистов вместе с Юрием на буксире. Они подходят к третьему взводу и предлагают нас сфотографировать. Взвод выстраивается, и они приступают к работе. Другие приданные репортеры видят это и сразу же двигаются в назначенные им подразделения, снимая камеры и фотографируя бойцов. По мере того как они всё чаще щелкают фотоаппаратом, они больше не неловкие аутсайдеры. Теперь, когда они нашли способ помочь нам, они циркулируют среди солдат и начинают вписываться в компанию. Они показали нам, что они тоже люди, и рота ценит это.
После того, как Майкл и Юрий закончили, я закуриваю и растягиваюсь на земле рядом с трассой. Сейчас почти 9:00. Утро свежее, холодное и прерывается далекими артиллерийскими обстрелами. Каждые несколько минут над головой гремит Apache. Быстроходные истребители пересекают небо над ними.
Я поворачиваюсь к Уэру, который возится с фотоаппаратом. «Если этот человек упадет», - драматично говорю я, - «кто понесет его микрофон?» Это пародия на тот великий момент Мэттью Бродерика [американский актёр и певец] в фильме «Слава» [Glory – военная драма, снятая в 1989 году, в роспрокате ей дали название «Доблесть»] перед тем, как его полк зарядит батарею Вагнера. Уэр смеется, но я не думаю, что он меня понял. Юрий, как всегда, с каменным лицом. Я прихожу к выводу, что он очень жесткий сукин сын.
Я смотрю на ребят из Иракских сил вмешательства. Они больше не танцуют. Вместо этого они курят и шутят, как и мы. Некоторые из них достали цифровые фотоаппараты и делают снимки небольшими группами. Это утешительная сцена.
Здесь мне место. Я впервые в жизни нашел свое место. Это обнадеживающая мысль, которая успокаивает некоторых бабочек, порхающих у меня в кишечнике.
Интересно, как это было для солдат армии Союза во время гражданской войны. Tenting Tonight on the Old Camp Ground [«Tenting on the Old Camp Ground» (Палатка на земле старого лагеря) - (также известная как «Tenting Tonight») - популярная песня во время Гражданской войны в США] и All Quiet on the Potomac [Сегодня вечером на Потомаке тихо - стихотворение американской писательницы Этель Линн Бирс, впоследствии положенное на музыку] были заменены нашими ударными тяжелыми современными металлическими риффами [последовательность аккордов] Mudvayne и Dope [американские ню-метал-группы], но мы по-прежнему в основном одинаковы. Детали варьируются от войны к войне, но независимо от эпохи, товарищество остается. Это близость, которую никто из гражданских не поймет.
Из колонны выскакивает Брэдли и направляется к нам. Подполковник Ньюэлл, едущий на стволе башни, орёт на войска по мере прохождения. Он выглядит так, как, должно быть, выглядел Паттон, когда он мчался на джипе рядом с одной из своих летучих колонн, одетый так, будто он был готов к параду. Паттон иногда вставал на пассажирское сиденье и кричал своим солдатам. Ньюэлл не может этого сделать на современной боевой машине Брэдли, но, тем не менее, сходство поразительно.
Наша оперативная группа состоит из сотни машин. Трасса Ньюэлла проходит по всей длине нашей колонны, как стальная овчарка, гонящая нас вперёд. Когда он проезжает мимо, я слышу его рёв: «Поехали! Пошли! Пошли! Пошли! Пошли!"

Глава 4

Территория наступления ( Land Rush)

Подполковник Ньюэлл огибает переднюю часть колонны и переезжает на другую сторону. Вслед за ним солдаты оперативной группы 2–2 вскакивают на ноги. Сигареты затоптаны. Обмен последними словами. Мы используем нашу полную боевую нагрузку, которая включает в себя: баллистическую защиту для глаз, дымовые гранаты для маскировки, усиленные наколенники, которым позавидовал бы любой скейтбордист, пятилитровый резервуар с водой CamelBak, к которому можно получить доступ через мундштук, 35-фунтовая баллистическая броня в полной комплектации, кевларовый шлем весом два с половиной фунта, прибор ночного видения, гранаты, оружие и боеприпасы. Это около 65 фунтов снаряжения, но мы так взвинчены, что почти не замечаем нагрузки. Грузимся и двигаемся к атакующей позиции.
Как только я подхожу к трапу своего Брэдли, появляется лейтенант Айван. Он в последний раз осматривает компанию, чтобы убедиться, что всё в порядке. Он в бронированном Хамви. Это кажется мне странным, поэтому я улыбаюсь ему и слегка пинаю его самолюбие.
«Хэй, сэр!» - Я звоню с трапа: «А где Брэдли?».
«Он сломался. Это кусок дерьма. Ебаная реликвия 1988 года».
Я кричу с трапа: «Что бы ни случилось, у нас всегда будет Париж».
Он смеется: «Да, сержант Белл, у нас всегда будет Париж».
Я замечаю, что за ним маячит с оружием Джоуи Сейфорд. Джоуи мой близкий друг. К тому же он самый неудачливый человек, которого я когда-либо знал. Во время базовой подготовки он чуть не погиб в результате переворота автомобиля. Позже, на полигоне, один из его же стрелков на SAW случайно выстрелил ему в задницу в упор. Он оправился от этого только для того, чтобы поскользнуться, пытаясь поссать в темноте. Этот несчастный случай порвал два сухожилия на его запястье. Есть обычное невезение, а затем высший уровень - Джоуи Сейфорд.
«Джоуи? Сэр, какого хуя вы дали ему оружие? Он же проклят».
Наш ответственный офицер пожимает плечами и улыбается. Джоуи кажется обиженным.
«Я золотой, чел. Это дерьмо в прошлом. Проверь это: теперь я почти могу сжать руку». Он сжимает кулак и качает рукой. «Я ЗОЛОТОЙ, Белл! Чертовски ЗОЛОТОЙ!» Он смеется и машет рукой, когда «Хаммер» ускоряется и оставляет меня стоять на рампе моего Брэдли.
А потом я залезаю в чрево нашего стального зверя. Пандус закрывается, и я прижимаюсь к Лоусону. Обычно на Брэдли бывает от 5 до 6 человек. Сегодня мы поедем в город в количестве 8 человек. У меня есть команда «Браво» во главе с Сучоласом, а также Лоусон и Пратт из оружейной команды. Пратт был одним из моих солдат, но Лоусону нужен был руководитель группы, поэтому я заменил его Праттом из своего отряда. Со всем нашим снаряжением, сложенным вокруг нас, поездка будет чертовски тесной и неудобной.
Начинаем катиться. Гусеницы звенят, Брэдли раскачивает нас. Через смотровые люки я вижу колонну за колонной машин – морской пехоты и армии – движущихся к плацдарму. Дрожь земли проникает внутрь, как будто только что активировали гигантскую подземную машину.
Через полчаса мы достигаем позиции атаки, которая представляет собой не что иное, как обширный участок пустой пустыни чуть более чем в миле к северо-востоку от Фаллуджи. Пандус опускается, и мы снова вываливаемся в утро. Нас окружают машины. От горизонта до горизонта они покрывают пустыню, как длинные муравьиные следы. Есть самоходки и пятитонки, БТРы, Хамви, Брэдли и танки Абрамс. На западе я вижу легкие бронированные машины (LAV – Light Armored Vehicles) морских пехотинцев и их корабли-амфибии. За ними на западном фланге расположилось новое подразделение «Страйкер». Над ними гудят вертолеты Longbow Apache.
И тогда паладины – 155-мм самоходные артиллерийские установки, по сути, гигантские пушки на колесах – раскрывают свою огневую мощь. Огромные снаряды пролетают над головой и разрываются внутри города. Земля дрожит. Военно-воздушные силы, флот и морская пехота посылают волны истребителей F-16 и F-18. Они свистят над городом, чтобы сбросить бомбы с лазерным наведением и умные бомбы (JDAM) со спутниковым наведением. Шум их взрывов можно услышать и почувствовать даже на таком расстоянии.
Я понимаю всё это и с трепетом наблюдаю, как новая волна апачей и вертолетов Кобра обеспечивает безопасность наших флангов. Так много власти. Так много сил. Как можно противостоять этому? Я стараюсь замечать всё, каждую деталь, каждый взрыв. Я не хочу ничего пропустить. Это тот момент, к которому мы готовимся с тех пор, как впервые пошли в армию в качестве новобранцев. Нормандия была у величайшего поколения. У поколения X будет Фаллуджа.
Сержант Чарльз Кнапп устраивается рядом со мной на рыхлом песке и открывает сухпай. Перекидываемся несколькими словами. Он хочет есть. Я намерен смотреть.
А если так, я должен когда-нибудь рассказать об этом своим внукам. Я хочу запомнить ощущение песка, словно смесь горячего какао. Я хочу вспомнить шипение и свист ракет. Я хочу вспомнить, как звучат эти 155-е. Мне нужно сказать им, что этот день значил для всех нас.
Кнапп сожрал один пакет армейской еды быстрого приготовления и приступает к другому. Я не могу есть. Я слишком взволнован, слишком нервничаю и всё такое. Появляются Юрий и Майкл Уэр. Они устраиваются на песке и начинают смотреть шоу рядом со мной. Кнапп съедает ещё один сухпай, и я начинаю задаваться вопросом, сколько у него чертовых желудков. Он прожорлив.
Каждое оружие, имеющееся в нашем арсенале, кроме ядерного, направлено на Фаллуджу. Обстрел до штурма не прекращается. Самолет за самолетом сбрасывают бомбы и ракеты. Бородавочник – большой, обрубленный самолет непосредственной поддержки A-10 Thunderbolt II – штурмовал главные проспекты города своей 30-мм противотанковой пушкой. Фаллуджа задыхается от бомб, окутана дымом. Обрушиваются здания. Взрываются мины. Рев артиллерии.

Тем временем Кнапп продолжает уминать свой сухпай. Я никогда не видел, чтобы человек ел столько MRE [«Meal, Ready-to-Eat» - «Пища, готовая к употреблению»]. Это граничит с непристойным.
Мы во главе колонны нашей оперативной группы. Сразу за нами – инженерные машины, реликвии времен Вьетнама. Как только мы доберемся до места перед штурмом, они пройдут сквозь нас и продвинутся к железнодорожной насыпи высотой 5 футов, которая проходит вдоль северной окраины Фаллуджи. Это наша точка прорыва. Чтобы попасть в город, надо продырявить эту насыпь. Наши инженеры планируют использовать линию разминирования (MICLIC – Mine Clearing Line Charge) для выполнения своей работы. По сути, MICLIC – это веревка длиной 350 футов с прикрепленными связками взрывчатки C-4. Они были разработаны во время подготовки к Первой войне в Персидском заливе для расчистки проходов через минные поля. Гидравлическая пусковая установка выбрасывает MICLIC на несколько сотен метров. При взрыве всё, что окружает MICLIC, испаряется. То, что не разрушают взрывы, добивают волны детонации. Сегодня, если в точке прорыва есть мины или СВУ, разрушительная сила MICLIC должна заставить их взорваться безвредно для нас. Как только инженеры пробьют брешь, мы проедем сквозь неё на наших Брэдли при поддержке пары танков Абрамс. Мы, Терминаторы, моя рота Альфа, будем первыми американскими пехотинцами в городе.
Стафф-сержант Брайан Локвальд, один из инженеров, плюхается на песок рядом со мной. Он произносит приветствие, затем дьявольски улыбается. Я знаю Локвальда больше года. Я помогал обучать его инженерный взвод методам зачистки помещений в Германии, и мы сразу стали друзьями. Я могу сказать, что он взволнован.
Он смотрит на дым на горизонте и замечает: «Представьте, что наши MICLIC могут делать в этом городе».
«Что?»
«Зажги эту штуку на улице, и я утверждаю, что 3-этажка сложится и разрушится, или всё будут мертвы от взрывной волны этой штуки. Если ты хочешь быстро зачистить окрестности, это плохой медведь, который тебе нужен в бою».
Как инженер, Локвальд любит MICLIC, потому что это самая мощная стрела в его колчане. Тем не менее Локвальд провел развертывание, пытаясь никого не убить. Он и его товарищи-инженеры много раз приводили в действие взрывчатку на нашей базе, но Локвальд не был похож на остальных. Он бросил курить в Ираке. Он читал литературу и говорил о боге и природе. Он носит очки в металлической оправе, и его страсть взрывать вещи резко контрастирует с взрывами людей. Он всегда учитывает это различие. Я всегда считал его разочарованным битником. Он любит деревья и играет на своей акустической гитаре народную музыку. С его огромными усами и ностальгией по миру природы он давно стал духовным лидером нашего инженерного взвода.
Инженеры обычно подвергаются насилию со стороны пехоты, но на самом деле они интеллектуалы боевых родов войск. У них есть миллион хитрых решений проблем, которые бы заставили нас почесать затылок костяшками пальцев и сделать паузу.
Я молюсь, чтобы он не вытащил свою гитару. Его импровизированные сборы народных песен невыносимы. К счастью, он просто сидит со мной и смотрит на разворачивающуюся бомбардировку с тем же трепетом, что и я.
«Где ты взял этот кофе?» - спрашивает он меня.
«Чувак, даже не начинай».

Позади нас лейтенант Хокин Мено собирает взвод. Он раскладывает карту на песке и начинает говорить. Я встаю и перехожу к группе. Фиттс добирается до него одновременно со мной. Мы оба замечаем, что Майкл Уэр и Юрий деловито фотографируют и снимают это спонтанное собрание. Это меня полностью отключает. Превратится ли меловая презентация [chalk talk – идиома, означает выступление, подкрепленное меловыми рисунками на доске или карандашом на бумаге] Мено в позирование для камер? Я остаюсь сзади и избегаю обсуждения.
Мено хочет обсудить, что мы будем делать, когда преодолеем брешь. В отличие от того, что происходило в прошлом, он хочет, чтобы мы сражались единым взводом, а не отдельными отрядами. Это звучит хорошо для всех нас.
Фиттс говорит: «Хорошо, Белл, мы снесем первое здание. Вы приводите своих мальчиков к нам на плацдарм, и мы перепрыгиваем дальше. Не уходи слишком далеко. Затем мы поднимем пулеметы Лоусона и задействуем их в бою. Мы держимся вместе, Hooah».
«Hooah».
«Мы выберем несколько хороших крыш и установим эти пулеметы для наблюдения», - добавляю я.

Моему отряду предстоит сделать первый скачок после того, как мальчуганы Фиттса закрепятся за плацдармом, а первый скачок обычно приводит к первому контакту.
Как только мы завершаем наш меловой разговор, лейтенанту Мено звонит капитан Симс, который приказывает ему вести Хамви вперед и разведать точку прорыва. Мено хватает сержанта Кнаппа и садится в «Хаммер» с капелланом Брауном, капитаном Фредом Денте и нашим передовым наблюдателем, сержантом Шоном Джухасом. Хаммер проносится мимо нас, поднимая за собой шлейф рыхлого песка.
Они находят небольшую линию хребта и останавливаются, едва не доходя до ее гребня. С этой точки зрения открывается прекрасный вид на город. Когда они изучают брешь, капитан Денте замечает вспышку солнечного света, отражающуюся в стекле. Это повстанец с биноклем. Он наблюдал за ними с северо-восточного угла города. Денте и Юхас вызывают огневую миссию, чтобы прихлопнуть его. Бинокль-мэн придерживается той же идеи. Он вызывает своих приятелей-повстанцев, и внезапно «Хаммер» Мено исчезает за вздымающимся облаком песка и дыма.
«Что за херня?» - кричит кто-то.
Дым рассеялся. Хаммер цел. Капитан Денте и капеллан Браун звонят, чтобы сказать, что с ними все в порядке. Это чудо – 82-мм миномет просто не попал в них. Юхас заканчивает свой призыв к огню. Через несколько секунд наши собственные снаряды попадают в здание. Пристрелочные попали точно в цель, так что теперь стреляют на поражение. Это закончится через секунды. Все, что осталось от Бинокль-мэна – это розовое пятно и туман крови в воздухе.
Хаммер Мено возвращается в наш строй, как победители этой необычной артиллерийской дуэли. Интересно, о чём думает капеллан Браун после этого столкновения с потусторонним миром.
В нашем Брэдли трещит радио. Морпехи из батальона, который будет продвигаться вместе с нами на запад, хотят знать, готовы ли мы идти. Мы готовы. Они говорят нам залезть в машины и ждать сигнала.
Локвальд на прощание пожимает мне руку и возвращается к своей машине. Я смотрю, как Уэр и Юрий карабкаются на переполненный Брэдли Фиттса. Пандус поднимается и закрывает их внутри, как сардины в бронированной жестяной банке. Теперь моя очередь. Я сел рядом с Лоусоном.
Мы готовы. Наши синапсы работают; адреналин течет по нашим системам; мы сжимаем оружие и ждем, когда погонят в бой. Если морпехам нужно, чтобы мы пошли пораньше, мы пойдем пораньше.
Вместо этого мы ждём. Брэдли бездельничают и не двигаются. Воздух становится несвежим. В наших металлических ящиках становится всё жарче. Мы потеем и начинаем вонять. Лоусон бормочет себе под нос.
Я начинаю беспокоиться, желая, чтобы мы просто начали двигаться. Брэдли кренится на несколько дюймов вперед, и я думаю, что мы уже в пути. Потом снова останавливаемся. Проходит несколько минут, и мы снова движемся. Это всё? Мы сейчас катимся?
Нет. Блядь.
Мы снова рвёмся вперед и останавливаемся. Кто-то ворчит: «Черт возьми, это один хер за другим».
Солнце начинает падать на запад. Небо становится оранжевым, затем красным. Тем не менее, мы сидим на краю позиции для атаки. В конце концов, мы должны ждать наступления темноты. Спасибо, что нам сообщили. Когда сумерки затемняют пустыню вокруг нас, наш двигатель набирает обороты, и водитель включает передачу нашего Брэдли. Мы в пути.
Плацдарм перед нападением – наша последняя остановка перед проломом. Опять же, это не более чем обширная равнина пустынного пейзажа, идеально подходящая для организации массированного бронетанкового штурма. Каждый отряд выстраивается в линию и останавливается вдоль линии отправления с востока на запад, обозначенной на наших картах. Это драматический момент, и я вижу, что мы сформировали гигантские волны транспортных средств, которые вскоре хлынут вперед и устремятся в бреши, которые инженеры создают для нас. А пока у нас есть все наши боевые пути. Мы не можем спешиться, поэтому застряли внутри. Мы снова сталкиваемся с игрой ожидания. Это кажется бесконечным.
Вдалеке разрывается минометный снаряд. Вскоре следует еще один. Мы находимся в пределах досягаемости непрямого огня, и повстанцы метают в нас всё, что могут. Я смотрю в один из иллюминаторов и вижу, как в 200 метрах от нашего Брэдли взрывается мина. Это не слишком близко, но известно, что враг ведет свой огонь, постоянно стремясь к цели, пока она не попадет в цель с третьей или четвертой попытки.
Вокруг нас плещутся новые снаряды. Кто-то лаконично говорит по радио: «Я думаю, мы тащим огонь сюда».
«Хуйня это», - приходит ответ.
Неподалеку от нас Локвальд и инженеры выходят из машины и приступают к работе над MICLIC. Оружие перевозится в трейлере типа U-Haul, который инженеры буксируют за собой. Туумм! Рядом с их бронетранспортером взрывается мина 60-мм миномета. Каким-то образом Локвальд и его люди избегают травм. Пораженный, я наблюдаю, как специалист Майкл Сиверс регулирует передачу на MICLIC, как будто вокруг него ничего не происходит.
Вокруг нас разрываются новые снаряды. Пространство начинает накаляться.
По радио мы слышим, что двое морских пехотинцев погибли, когда их бульдозер перевернулся во время движения к прорыву. Новость нас возмущает. Мы хотим просто ёбаной движухи.
Но мы всё ещё ждём, стоим на старте, двигатели выбирают обороты. Это должно быть то, на что похожа гонка NASCAR [Национальная Ассоциация гонок серийных автомобилей (National Association of Stock Car Auto Racing)] за секунды до того, как взмахнет зеленый флаг, только вместо нескольких секунд наше ожидание длится часами.
Наши задницы болят. Когда мы пытаемся изменить положение, мы плющим наши яйца. Я рефлекторно смотрю на часы. Минутная стрелка еле двигается.
Взрываются бомбы. Ещё больше снарядов падает на город. Обстрел до штурма достигает апогея. Каждые 3 – 4 секунды приземляется 155-мм снаряд. Потом более крупные и глубокие удары сотрясают Брэдли. Это 500-фунтовые бомбы JDAM. И мы сидим.
Воздух становится спёртым. Каждый вдох неприятен. Я застрял между пандусом и Лоусоном и не могу двигаться больше, чем на дюйм или два в любом направлении. В машине Фиттса у Майкла Уэра начинается потеря ориентации. Он кричит: «Бросьте рампу! Бросьте рампу!» Команда почти собирается сделать это, пока Фиттс не заглушает его. Когда это не срабатывает, Уэр стучит по пандусу и снова кричит. Он далеко не трус, просто страдает клаустрофобией.
Мы все чувствуем то же самое. Противостояние пулям – ничто по сравнению с этим. Проходит ещё час, и некоторым из нас приходится мочиться. Наши мышцы ног начинает сводить. У меня вообще судорога. По-прежнему мы не двигаемся.
Очередной залп 155-мм артиллерийских орудий разрывается гораздо ближе обычного. Брэдли дрожит от сотрясения. Я слышу, как на сцену влетают самолеты, и представляю, как они обстреливают северную окраину города. AC-130 Spectre с грохотом проносится над головой на высоте десяти тысяч футов и изрыгает приветствия повстанцам своими вращающимися орудиями Гатлинга и 105-мм гаубицей. Нет ничего ужаснее, чем вид и звуки этого боевого самолета. С наклоненными крыльями он выпускает невероятный поток пуль и снарядов по своим целям. «Грррррррр… Бум… Бум… Гррррррррр…». AC-130 - это самый близкий человек, имитирующий кулак бога.
Водитель переключает передачу. Мы устремляемся вперед. Это начало. Я говорю короткую молитву.
Через 10 футов мы снова останавливаемся.
Да ёб их мать.
Ожидание продолжается. Мы терпим, но с трудом. В машине Фиттса Уэр совершенно вне себя и снова стучит по рампе. Все на грани. А потом начинается. Несколько наших танков пересекают линию и движутся к песчаному валу. Они стреляют залпом из 120-мм орудия по зданиям, ближайшим к точке прорыва. Это подсказка для инженеров. Под предводительством лейтенанта Шона Гняздовского они проходят сквозь наши ряды и устремляются вперед.
Катимся вперёд снова. Это окончательно? В нас приливает адреналин. Мы стоим. Мы здесь для поддержки инженеров. Некоторые из командиров Bradleys выбирают цели. Их пушки рявкают.
Мы всё ещё заперты в глубинах наших металлических ящиков и не можем видеть больше, чем кусок битвы размером с замочную скважину. Наши тела полностью сбиты с толку. Следует им расслабиться или напрячься? Ожидание сводит нас всех с ума.

Наконец-то мы поехали. Наш водитель вжимает педать газа в пол, и Брэдли бросается вперед. Вокруг нас все машины, танки и бронетранспортеры стремительно устремляются к месту прорыва. Мы верим в наших инженеров. Это полный хаос, современная версия приключений на Диком Западе. Когда наш Брэдли набирает максимальную скорость, нас бросает, как кегли для боулинга. Я бьюсь головой о переборку, потом меня бросает на рампу. Когда я прихожу в себя, кевлар Лоусона ударяется мне в подбородок. Вокруг нас начинает летать шестерня. Пулеметная лента приземляется на нас и разматывается, как змея. Спадают крепёжные ремни, и скоро мы запутаемся в собственных боеприпасах.
Снаружи взрывы становятся все громче и интенсивнее. Я смотрю в перископ в задней части «Брэдли». Передо мной мелькают размытые, резкие изображения. Я вижу трассеры, огонь и еще огни на горизонте. Я перевожу взгляд влево и вижу Брэдли по обе стороны от нас, идущих в строю.
Появляются машины инженеров. Они получают ад у насыпи, несмотря на весь подавляющий огонь, который может провести оперативная группа. Трассеры образуют поверх них огненную паутину. Пули разлетаются по бронированным бокам их грузовиков. Взрывается СВУ. Инженеры все это игнорируют. Сиверс и Локвальд запускают свою ракету MICLIC, несущую длинный трос взрывчатки. Затем следует грандиозная серия взрывов. Волны сотрясения обрушиваются на нашего Брэдли и треплют нам кишки. На насыпи зияет новая дыра.
Радио трещит: «Пошли! Пошли! Пошли!».
На лету мы встраиваемся в колонну. Прикрываемся железнодорожной насыпью. Бам! Наш Брэдли идет юзом. Рядом взорвалось СВУ. Взрывается ещё одно, затем ещё. Вскоре нас охватила серия почти непрерывных взрывов. Шрапнель со свистом отлетает от нашей толстой металлической шкуры. Все больше и больше гремит над головой и ударяет по нашей башне.
Не сбиваться с пути. Не сбиваться с пути.
Трассеры и вспышки освещают горизонт. На западе я вижу непрерывную серию взрывающихся самодельных взрывных устройств. Морпехи страдают так же сильно, как и мы.
Мы сейчас в колонке, мой Брэдли впереди. Впереди мы видим пролом. Мы проходим через него, стараясь оставаться между химическими огнями и лентой, которую инженеры использовали, чтобы отметить полосу, которую они очистили. Через несколько секунд мы выезжаем на другую сторону и мчимся к городу. Впереди идёт танк «Абрамс», несущийся вперед. Другой стоит сбоку, извергая пламя из ствола своего 120-мм орудия.
«Хаммер» лейтенанта Эдварда Айвана и вечно неудачливого специалиста Джоиа Сейфорда резко останавливается рядом с проломом. У тяжелых бронетранспортеров не было проблем с проездом по взорванным железнодорожным путям, но легкие «Хамви» и грузовики глохнут.
«Перебрось эту ёбаную суку через насыпь», - говорит Айван своему водителю.
Когда старший сержант Локвальд и инженеры готовят еще одну атаку, чтобы расширить брешь, влетает минометный снаряд и падает прямо рядом с Хамви Сейфорда и Айвана.
ШШШ-ФФРОМММ!
Шрапнель покрывает каждый дюйм лобового и боковых окон машины.
«Каковы шансы, что они поразят нас», - изумленно кричит Сейфорд с купола «Хамви».
«С тобой - довольно большие, Сейфорд. Когда это утихнет, я хочу, чтобы ты находился как можно дальше от меня. Ты невъебенно проклят».
«Проклят? Нам чертовски повезло. Это должно было отрубить мне голову», - со смехом отвечает Сейфорд.
Бум! РПГ. Бум! Бум! Еще 2 удара рядом. Взрываются новые самодельные взрывные устройства. Вокруг нас взрываются мины, новые СВУ, летит грязь, дым и пламя. Нас окружают взрывы, и наши Брэдли прорываются сквозь шрапнельные шквалы, которые звучат как град на жестяной крыше.
«Хамви», управляемый авиадиспетчерами ВВС, едет между двумя Брэдли из первого взвода и заимствованной у лейтенанта Айвана техникой. Вид Хаммеров, неспособных пересечь насыпь, ободряет врага. Они направляют огонь по уязвимым машинам. Два РПГ вспыхивают в ночи. Один из них попал в Хаммер ВВС, серьезно ранив старшего летчика Майкла Смира в ногу. Джои Сейфорд, стоящий в башне Айвана, получает осколок, и его руки летят ему в лицо.
«Бля! Мой глаз!» - кричит он. Сейфорд сжимает открытую рану обеими руками. По лицу льется кровь.
«Ты прав, чувак, тебе повезло. Тебе пора домой, Джоуи, везучий ты ублюдок», - кричит Айван сквозь шум битвы.
«Я никуда не пойду, сэр. Ебать это дерьмо». Сейфорд вытирает кровь с лица, передергивает затвор своего 50-калиберного M2 и начинает бить по врагу.
Еще одна ракета врезается в Брэдли старшего сержанта МакДэниела справа от нас. Взрывается под башней. Позади нас Брэдли сержанта первого класса Кантрелла получает прямое попадание и загорается. Огонь опаляет его бока, когда машина кренится вперед. Через несколько секунд она наталкивается на СВУ, которое взрывается с такой силой, что всю заднюю часть Брэдли подбрасывает вверх. Она падает обратно вниз, заставляя Брэдли качаться взад-вперед и поднимать нос вверх.
Дерьмо.
Наш собственный Брэдли внезапно останавливается. Мы падаем друг на друга и ругаемся. Наш водитель Луис Гонсалес во что-то ударился. Он пытается удержать машину. Мы прыгаем вперед, отскакиваем от препятствия и падаем обратно на другую сторону инженерной ленты.
По радио раздаются голоса. «Вот дерьмо! Вы сошли с прохода! Прими вправо! Прими вправо!». Начинаем сворачивать обратно в проход. Нас охватывает сокрушительный взрыв. Задняя часть нашего Брэдли подбрасывается вверх. Вокруг нас клубятся пыль и дым. Я задыхаюсь и пытаюсь кричать своим парням. Из меня выходит только сиплый хрип. Я не слышу, чтобы кто-то отвечал. Лоусон, находящийся всего в нескольких дюймах от меня, тоже мне не отвечает. Интересно, оглушил ли меня взрыв? Или, может быть, все, кроме меня, мертвы.

Глава 5

Машины любящей благодати (Machines of Loving Grace)

Дым. Глаза горят. Я всасываю воздух, от которого у меня першит горло. Я тру глаза, размазывая грязь по обеим щекам. Я моргаю. Видно интерьер Брэдли. Сквозь дым я вижу красные огни на пульте нашего наводчика. Госсард стреляет из 25-мм пушки, но я этого не слышу. Все, что я слышу, - это постоянное высокое жужжание.
Легкие полны дыма, я снова пытаюсь кричать. Всё, что выходит, - это хриплое: «Ударь меня по коленям. Ударь меня по коленям, если ты в порядке!».
Лоусон поворачивается и прижимается губами к моему уху. Он должен быть в порядке. Во всяком случае, он жив. Он что-то кричит, но я ничего не слышу.
Вокруг меня формируются тусклые формы. Я вижу своих людей, затемненные силуэты внутри нашей титановой коробки. Я не могу сказать, жив кто-то ещё или мертв. Брэдли поднимается вверх, затем снова падает. Моя голова отскакивает от переборки позади меня. По крайней мере, мы всё ещё двигаемся.
Жужжание становится все громче и громче. Затем оно начинает трансформироваться во что-то ещё. Я понимаю, что слышу 600-сильный двигатель, который заставляет нашего тридцатитонного монстра вопить и ныть в знак протеста. Дроссельная заслонка открыта, наш водитель выжимает из двигателя все разумные пределы, чтобы вывести нас из этой зоны поражения.
Словно в длинном коридоре, я начинаю слышать голос Лоусона, всё ещё приглушенный и трудный для понимания. На данный момент я игнорирую это. Я снова кричу: «Ударь меня по колену, если ты в порядке!».
Рука вылезает из темноты и бьет меня по колену. Потом другая рука. Потом ещё три. Лоусон глубоко вздыхает и мычит мне в ухо. На этот раз я его слышу. «У нас все в порядке, сержант Белл! Ты кричишь, как будто горишь!».
Как, черт возьми, мы пережили этот взрыв?
Ещё один звук раздается в моем ухе. Взрывы. Они проходят через корпус «Брэдли», бум-бум-бум. Наш стрелок поддерживает постоянную скорострельность, и теперь я чувствую вибрацию 25-мм пулемета через сиденье.
Я наклоняюсь вперед и пытаюсь увидеть Брэдли позади нас. Я вижу машину сержанта первого класса Кантрелла. Фиттс и Уэр тоже в нем. В последний раз, когда я видел их, повстанцы колотили по ним всем, что у них было. Каким-то образом их Брэдли выдержал шторм. Фланги опалены многочисленными попаданиями, он скользит по песку Фаллуджи, не отставая от нас, пока турель движется в поисках целей. Судя по их радиомолчанию, Уэр спокоен. Затем ракета озаряет тьму и врезается в борт «Брэдли».
«Это было СВУ, - объявляет Уэр.
«Нет, это была ракета», - кратко отвечает Фиттс.
Через несколько секунд их охватил ещё один взрыв. Их Брэдли исчезает в дыму и летящем песке, но через секунду появляется, вроде бы, невредимым.
«Это было СВУ, - говорит Фиттс.
Радио звучит конкурирующими голосами. Я не могу разобрать этого из-за шума битвы. Затем прорывается голос Кантрелла. «Заткните ебальники!» - кричит он в эфире.
Старший сержант Браун эхом повторяет: «Заткните ебальники, черт возьми!».
Много голосов. Они перекрывают друг друга. Прорывается голос лейтенанта Айвана: «Очистите сеть! Все элементы Терминатора, очистите сеть!».
До меня доходит, что чужие радиопередачи вклиниваются в сети нашей роты и взвода. Это нехорошо, особенно с учетом того, что мы уже через несколько минут спускаемся с трапа и штурмуем город пешком.
Лейтенант Мено и капитан Симс пытаются вмешаться, дав последние инструкции. Их голоса искажены, их приказы потеряны. Я слушаю другие голоса, прерывающиеся на нашей частоте, и становится ясно, что это группа морских пехотинцев.
Какого хрена морпехи делают в нашей сети?
«Убирайтесь с нашей сети!» - кричит Кантрелл. Симс пытается заговорить, но его заглушают.
«Огневая база Гром, это Альфа 2 Браво…»
Ладно: морпехи в наших сетях – это эстафетная команда, передающая инструкции своих передовых наблюдателей артиллерийской линии в наш тыл. Они говорят нам идти к черту и продолжают говорить.
«Огневая база Гром, Огненная база Гром…!»
Наш БТР внезапно останавливается. Пандус падает. Мое сердце перехватывает горло. Адреналин струится по моим венам. Это оно. Это наш плацдарм в Нормандии. Я поворачиваюсь, чтобы выскочить в бой, и вижу, что Руиз смотрит на меня.
Что за черт?
Он выглядит застенчивым, что странно среди хаоса вокруг нас.
«Какого хера ты делаешь?» - требовательно спрашиваю я, так как теперь половина бойцов снаружи, а половина в ещё в Брэдли. Остальные бойцы за моей спиной застыли в середине спешивания.
«Мне нужно… исправить ваше радио, сержант. Нам нужно сменить канал связи».
«Что тебе нужно сделать?».
«Я должен исправить ваше радио, сержант. Кто-то в нашей сети».
«Ты, должно быть, шутишь, Руиз».
«Нет, сержант Белл. Полагаю, батальон только что разработал для нас новую ротную сеть».

Я схожу с трапа на рыхлый песок. Руиз подходит ко мне сзади и вытаскивает рацию из рукава на обратной стороне моего доспеха. Он начинает возиться с ней, а я встаю на колено. Взвод растянут колонной, наверное, в 100 метрах от города. Я вижу силуэт Фаллуджи, очерченный артиллерийскими ударами с юга. Мы находимся на пороге въезда в город, но наша атака резко остановилась.
«Мы делаем замену COMSEC [Communications security – Безопасность связи] в ста метрах от города», - кричу я всем и никому в частностни.
«После всего этого? Ты мне гадишь. Ты мне гадишь, верно?»
Руиз возится с радио. Я злюсь. Брэдли вращают свои турели влево и вправо, ища цели.
«Чувак, просто оставь это. Ты мой новый RTO [radio telephone operator]». Мой новый радист.
«Потрясающе, я так долго ждал понижения в должности».
«Твой позывной – Cannabis 2. Ты получил это?»
«Роджер, сержант. Каннабис 2». Руиз берет радио и начинает перезагружать разные частоты. Это шутка, конечно – мне нужно это радио, а у него есть работа.
«Ты по-прежнему убиваешь больше людей, чем оспа, Руиз. Теперь тебе просто нужно рассказать об этом всем».
«Спасибо». Он делает паузу, затем невозмутимо заявляет: «Теперь я закончил».
Внутри нашего БТР трещит радио. Это молодой лейтенант – командир прикрепленного к нам танкового взвода. Он говорит старшему сержанту Байдену Джиму, что он не может использовать ни одну из улиц в нашем пункте въезда. «Вам придется проложить свой собственный путь через город», - говорит он.
Джим – уроженец Сайпана, унтер-офицер, не терпящий чуши. Выбор: проехать на своем танке сквозь здания или проложить тропу над фугасами, кажется более чем безрассудным.
«Откуда мне знать, где я, сэр? У меня нет карты. Помнишь, ты потерял свою и забрал мою».
«Тебе не понадобится карта. Я скажу тебе, куда идти».
Доверять этому молодому лейтенанту – последнее, чего хочет Джим.
«Проклятье, лейтенант, это полная херня. Следуй за мной. Я ебаный ведущий трак».
«Просто остановитесь там, сержант».
«Пошел ты на хуй, лейтенант».

Сержант Браун выходит из люка. Он смотрит на меня и показывает на свой шлем / радиогарнитуру с широкой улыбкой на лице.
«Вы слышите, как этот парень разговаривает со своим вишневым лейтенантом?».
«Сержант Джим и сержант [Мэтью] Фелпс – мои охуительные герои. На хуй лейтенанта, сержант. Ебать его».
Руиз заканчивает. «Ладно, сержант Белл, мы в порядке». Он бросается к машине Мено.
Лезу обратно в наш Брэдли. Пандус поднимается вверх, и я снова оказываюсь рядом с Лоусоном. Клянусь, я больше не вынесу этой чуши. Давайте просто поедем в город. Мы катимся вперед, взбивая песок за собой. Остальная часть взвода идет за нами. Впереди вырисовывается город. Наконец мы наткнулись на асфальт – дорогу, которая идет с востока на запад вдоль северной окраины Фаллуджи. Мы почти там. Гусеницы скользят по разбитому асфальту, хрустят обломки и отбрасывают нас назад. Мы поворачиваем налево, поворачиваем направо, снова поворачиваем, и внезапно рампа падает. Я смотрю налево в полную темноту.
«Спускайтесь налево», - кричит Браун по внутренней связи.
«Пошли, пошли! Это оно!» - кричу я.

Мы вылезаем из колеи. Остальные Брэдли собрались вокруг нас, так что мы все можем спешиться и использовать их в качестве укрытия. Мы рассредоточиваемся и занимаем позиции рядом с нашими Брэдли.
Повсюду вокруг нас тьма разрывается огнями всех размеров и форм. Здания пылают. Тлеет щебень. На улицах горит мусор. Красноватые тлеющие угли костров не совсем выгорели и рассыпаны в черном городском пейзаже. Когда я ищу цели, я вижу белый фосфор повсюду вокруг нас. Мы окружены этим материалом. Это манна из ада. Это напоминает мне горящий жидкий металл Терминатора 2. Целые реки пламени прорезали ночь, танцуя с маленькими пиками острого красно-белого пламени. Этот материал - смерть для всего, чего он касается. Его нельзя заливать водой. Вода просто заставляет гореть все сильнее и сильнее. Огнетушители тоже не помогают против него. Завалить его песком – это почти единственный способ его потушить. Наши 155-мм артиллерийские орудия вели огонь по городу задолго до штурма, чередуя белый фосфор (WP - white phosphorus) и фугас (HE - high explosives). Артиллеристы используют WP, чтобы вытеснить врага со своих позиций, а затем атакуют его фугасом, пока тот находится на открытой местности. Эта тактика называется «встряхнуть и испечь» [Shake and Bake], и она смертельна.
Используя наши Брэдли в качестве прикрытия, мы наблюдаем, как наши артиллеристы готовят нашу первую цель. Трассеры летят и исчезают в зданиях впереди нас. Я опускаю очки ночного видения на левый глаз и изучаю здания. Ничто не кажется знакомым. Фактически, вся местность не похожа на точку, которую мы изучали в течение последних нескольких дней. Мы практически запомнили наши аэрофотоснимки, спутниковые снимки и дорожные карты. Мы знаем каждое здание, которое нам нужно атаковать, каждый угол, который нужно прикрыть, и каждую улицу, которую мы должны увидеть в назначенном нам районе.
Но всё это не выглядит знакомым. Обстрел до штурма превратил эту часть города в холокост из искореженных обломков, изувеченных зданий и разбитых автомобилей. Дома были расколоты надвое, как если бы какой-то садист-гигант произвел архитектурную вивисекцию по всему району. Полы и комнаты были обнажены, и они подверглись разрушительным последствиям ночного обстрела. Мебель разбросана наугад. В этих разрушенных домах грудой валялись разбитые столы, сгоревшие диваны, разбитые телевизоры.
Брэдли прекращают огонь. Из танка «Абрамс» сержанта Джима выпущен еще один 120-мм снаряд, который разносит огромный кусок здания вниз по улице. Потом замолкает и его «Абрамс». На нашем пути нет ни единого выстрела. Сцена жуткая, внезапная тишина. Озноб охватывает мой позвоночник. Где встречный огонь? Где волны иностранных муджахедистов, готовых к контратаке? Мы ждем, не совсем понимая, что и думать.
Лейтенант Мено решает объединить взвод слева от Брэдли. Подходим к разрушенному зданию и занимаем позиции. Теперь Мено обнаруживает, что мы спешились примерно в 50 метрах от указанной точки. Мы в квартале от того места, где должны были быть. Не то чтобы это важно; наш первоначальный план не имеет значения. Строения, которые мы планировали захватить, представляют собой груды кирпича и расщепленного бетона.
Мено набрасывает новый план, который сводится к тому, чтобы «взять любое стоящее здание». Используя ночное зрение, Фиттс выбирает трехэтажный дом, который выглядит относительно нетронутым. По крайней мере, у него всё ещё есть стены. Фиттс заявляет, что это будет нашей первой целью.
Позади нас к северу звук двигателей переходит в устойчивый грохот. Я оглядываюсь и вижу сияние огней на горизонте. Я могу обнаружить двигатели Брэдли и пятитонные грузовики. Но есть и другие моторы, и я их не узнаю. Полагаю, это морпехи.
В поле зрения появляется пара пятитонных. Они останавливаются прямо на окраине города. Десятки иракских солдат вываливаются на песок. Вместо того, чтобы выставить охрану, они собираются кучками, швыряют свое снаряжение и падают рядом с ним. Следующее, что мы узнаем, они снова курят и шутят, как мы это видели ранее.
Охуенно-невероятно.
«Сэр», - говорю я лейтенанту Мено по радио, - «что за лютая хуета происходит?».
Мено подходит к моему отряду. Когда он это делает, его ботинок попадает в лужу белого фосфора и загорается. Я смотрю на него, не реагируя.
«Послушайте», - говорит он, - «что-то случилось в проломе. Шомпол 6 инструктирует капитана Симса».
Подполковник Ньюэлл. «Как только он узнает, что происходит, он расскажет нам. А пока вот что мы будем делать ...». Его штанина загорается. Пламя поднимается по его камуфляжу.
«Сэр, вы горите», - указывает кто-то.
Мено смотрит вниз и видит пламя. Он топает сапогом, но от этого пламя только разгорается.
Кто-то должен повесить табличку: НЕ ДРАЗНИТЕ БЕЛЫЙ ФОСФОР.
Огонь разъедает его штанину. Ему угрожает опасность быть зажаренным. Несколько человек схватили его и бросили на землю, и начали катать взад и вперед, пока пламя, наконец, не погасло.
К счастью, Мено не пострадал. Он гуамец, выросший в Инараджане, городе размером с камеру телефона. Он не из пехоты; он был переведен из подразделения генеральских адъютантов. Тем не менее он превратился в первоклассного командира пехотного взвода. Его унтер-офицеры жестко относятся к нему, и когда он совершает ошибку, мы сообщаем ему об этом. Но между нами существует взаимное уважение. Он хороший человек, и я знаю, что даже если бы половина его формы сгорела, он все равно остался бы с нами. Ни в коем случае он не оставит своих людей в такой момент. К счастью, до этого не дошло.
Пока мы проверяем его, по радио слышен голос старшего сержанта Джима: «Ко мне двигается белый фургон!».
Нам приказано уничтожать все машины, с которыми мы сталкиваемся. Даже если он спрятан в гараже, мы должны рассматривать его как СВУ, перевозимое на автомобиле. Фургон, движущийся через бойню и разрушения, чтобы добраться до нас, явно представляет собой угрозу.
Стрелок Джима, сержант Денни Тайджерон, двоюродный брат Мено с Гуама. Они вместе ходили в среднюю школу, а затем поступили в муниципальный колледж Гуама, где, очевидно, оба специализировались на бессмысленном разрушении городов. Одновременно они пошли в армию и вместе приехали в Германию. Тайджерон ни капли не сомневается. Выстрел из 120-мм орудия заливает улицу адским светом. Снаряд разносит фургон на части. Кусочки улетают в темноту. Когда дым рассеивается, не остается даже шины.
Секунду спустя в поле зрения появляется АК-47. По радио мы слышим, как Джим говорит: «Проверь этого парня». Одинокий боевик забрасывает танк своими пулями. С таким же успехом он мог быть муравьем, бросающим семена травы в газонокосилку.
«Он, блядь, серьезно? Посмотри на этого дурака».
Голос другого танкиста отвечает: «Ах, чел, этот парень милашка».
Башня Джима поворачивается, высота орудия меняется. Вдруг вся улица снова загорается. Повстанец испарился. Акции Джима и Тайджерона растут с каждой секундой. Они стреляют из основного орудия, чтобы убить отдельных повстанцев. Реактивная граната с шипением вылетает из переулка на юг и взрывается об толстую, наклонную броню танка. Башня снова качается, 120-миллиметровая труба даёт вспышку. «Команда РПГ уничтожена».
Когда мы это слушаем, кто-то замечает: «У этих ебанутых танкистов есть стержень».

Радио-болтовня помогает нам скоротать время. Ожидание бесконечно, и мы не можем понять, почему нам не позволяют двигаться вперед. Через час мы узнаем, что позади нас случился большой сбой. По какой-то причине подразделения морской пехоты используют нашу брешь, и вокруг нее образовалась пробка. Если бы повстанцы знали, что происходит, и могли бы контратаковать силой, у нас были бы серьезные проблемы.
Винтовки готовы, SAW нацелены на юг, мы ждем контратаки. Нам дали так много инструктажей по наихудшему сценарию, что общее спокойствие кажется больше ловушкой, чем утешением. Но волны врага не приходят.
Я суечусь, ерзаю и беспокоюсь. Я не так представлял себе наш первый час в Фаллудже. Я ожидал, что буду идти вперед и атаковать кишащего врага всем оружием, имеющимся в нашем распоряжении. Вместо этого продвижение полностью остановилось ещё до того, как мы вступили в контакт, и мы даже спешились. Меня расстраивает этот нелепая сидячая война. Но в то же время я гиперактивен и постоянно прокручиваю в голове все возможные сценарии.
Это окно наверху ... это была бы отличная снайперская позиция ... следить за ним ... впереди есть переулок – это отличное место для размещения РПГ-команды ...
Работа боевого пехотинца подобна игре в бейсбол на приусадебном участке. Ты всегда думаешь: что я буду делать, если мяч попадет в меня? Вы должны постоянно оценивать угрозы. Позвольте мне закончить первый раунд. Сосредоточь внимание этих детей на задаче.
Я смотрю на своих ребят. Они просматривают все, что перед ними. Тристан Максфилд, мой наводчик SAW из Денвера, сильно потеет. Он также полностью сосредоточен. Я наклоняюсь и шепчу ему на ухо: «Твой первый день в миссии с этим отрядом, ты разрезал пополам чувака, который пытался переехать через лейтенанта, помнишь это?»
«Роджер, сержант».
«Не у всех хватит смелости стоять перед мчащейся машиной и разряжать сто пятьдесят патронов. Прямо сейчас мудж бреет себе голову. Очищается. Молится. И я не боюсь, потому что ты со мной. И, чувак, ты ведь хочешь выгнуть этому ебаньку ребра наизнанку, верно?».
Максфилд начинает кивать, стараясь не отводить взгляд от пустых окон и дверей.
«Может, нам тоже надо было побрить голову. Всему отряду», - шепчет он в ответ.
«Чувак, если бы я хотел побегать с кучей лысых кисок, я бы тренировал футбольную команду своей дочери. Сканируй свой ёбаный сектор и не подведи меня, хер».
Наконец, я больше не могу ждать. «Эй, сэр», - зову я Мено, - «мы здесь как утки сидим. Давай займём ебаное здание».
Прежде чем он успевает ответить, на западе взрывается вспышка звездного скопления. Вся наша территория освещена подсветкой. За ним следует еще один. Он взрывается прямо там, где морские пехотинцы должны были схватиться за плацдарм, так что это должно быть стрельба снарядами. Свет звездного скопления заливает наши очки ночного видения.
«Боже», - бормочет кто-то, - «я надеюсь, что ебаного продолжения не будет».
«Да, как, черт возьми, мы должны использовать наши NOD» - приборы ночного наблюдения [NOD –night observation devices] - «если это дерьмо не утихает?»/
Мено включает радио. Через несколько секунд он кричит: «Хорошо, первый отряд: Вперед! Пошли! Пошли!».
Фиттс и его отряд бросаются в ночь. Фиттс явно хромает, но в мой лучший день он всё ещё проворнее меня. Я смотрю, как несколько парней спотыкаются о мусор и обломки, но никто полностью не теряет равновесие. Они добираются до двери целевого дома и проникают внутрь. Каждый мужчина носит на своей винтовке фонарик SureFire, и когда отряд входит в дом, Фиттс приказывает своим людям включить их. Через окна мы видим белые лучи света, танцующие на внутренних стенах, когда они освещают каждую комнату. Теперь отряд находится в самой уязвимой точке.
[SureFire: очень мощный фонарик, который можно установить на большинство M16 и M4. Это огромное преимущество при работе ночью. SureFire обеспечивает фантастическое освещение – настолько яркое, что может ослепить врага]
О мой бог. Вот-вот произойдет что-то ужасное. В здании разведенные провода – значит оно подключено для взрыва. Это место для засады. Нас загоняют в ловушку.
Мой разум разрушает меня. Ожидание, кажется, длится вечно.
А потом наша очередь. «Второй отряд! Пошли!»
Мы мчимся вперед с Лоусоном и пулеметами наперевес. На нашем пути валяются груды мусора. Некоторые обломки высотой по грудь, в том числе рваные куски бетона с торчащими металлическими подпорками. Когда мы бежим, распорки рвут наши штанины, как миниатюрные когти Фредди Крюгера. Я поскользнулся, выровнялся и продолжил идти. Добираемся до дома Фиттса. Входной двери больше нет, только огромная, манящая дыра, сделанная взорвавшимся снарядом танка. Вливаемся внутрь. Фиттс кричит мне: «Как мне попасть на крышу?»
Используя наши фонарики SureFire, ищем лестницу. Я поворачиваю за угол, скрипя сапогами по слоям битого стекла, и нахожу дверной проем. Мой SureFire освещает его, и я обнаруживаю, что вход замурован. В следующей комнате бойцы находят ещё один замурованный кирпичом дверной проем.
[Роковая воронка: дверные проемы. В боях в домах и в комнатах дверные проемы являются смертельным местом для нападения на пехотинцев. Проход через дверной проем делает пехотинца наиболее уязвимым. Он не может получить поддержку от своих приятелей, и враги обычно пристреливают свое оружие на этих входах. Во время Фаллуджи практически весь отряд из 2-7 Cav упал в одном дверном проеме во время засады]
Враг подготовил этот дом к нашему приезду. Они знают нашу тактику в городских условиях. Они знают, что после того, как мы обезопасим дом, мы установим дозоры на крышах. Вот где мы любим драться. Крыши – это возвышенность с лучшими позициями огня.
Строительный раствор на этих кирпичах выглядит свежим, как будто стены построены за последние несколько дней. Фактически, изучая дом, который мы заняли, мы обнаруживаем, что есть только одна внешняя дверь, не замурованная кирпичом. Все пути наверх заблокированы. Все выходы закрыты, кроме нашей точки входа и этой задней двери. Боевики пытаются заманить нас в засаду.
Я выглядываю через заднюю дверь. Он выходит на огромное открытое поле, устланное мусором и щебнем. По обе стороны поля стоят затемненные скелетные строения. Десятки темных окон имеют вид на поле. Это то, что пехотинцы называют опасной зоной. В бою такие открытые пространства могут быть смертельными. Есть только три способа справиться с опасной зоной: полностью избегать её; перед пересечением организовать ближний и дальний пункты сбора с охраной; или использовать тактику коробки, двигаясь по внешним краям и избегая открытого пространства.
Именно здесь мы с Фиттсом решили начать наш бросок в город. Теперь кажется, что это идеальное место для повстанцев, чтобы атаковать нас, пока мы маневрируем. Повстанцы хотят, чтобы мы прошли через эту дверь, и если мы хотим продвинуться на юг, нам придется делать то, что они хотят.
«Кнапп! Кнапп, иди сюда».
«Да, сержант Белл?». Рядом со мной появляется Кнапп. Он весь потный и грязный, но готов к работе.
Я направил свой инфракрасный свет на здание в 30 метрах от нас. «Каждый шатающийся хуй прикроет ваше движение. Это здание находится напротив опасной зоны. Коробка. Я хочу отработать по краю поля, чтобы захватить здание, обращенное к нам».
«Я могу пойти пошире и просто залезть через дверь», - говорит Кнапп после осмотра местности.
«Хорошо, звучит хорошо. Позволь мне настроить безопасность. Вы заходишь издалека и стробишь нам для B-команды и Сучоласа». Как только он и его люди окажутся в этом здании, они могут сигнализировать нам вспышкой света, чтобы следующая команда последовала за ними.
«Понял».
Когда установлена охрана, Кнапп вбегает в дверной проем, Руиз, Сантос и Док Абернати идут за ним. Они мчатся по очертаниям опасной зоны, обнимая здания, не вызывая огня. У дальнего края они поворачиваются и продолжают следовать за флангами. Они достигают дальнего угла напротив нас и по кривой налево, пока не достигают дверного проема нашего следующего целевого дома. Кнапп входит первым, как и все боевые командиры нашего батальона. Он остается видимым достаточно долго, чтобы послать инфракрасный стробоскоп.
«Сучолас, твоя очередь! Пошёл».
Моя команда Браво мчится в ночь. На этот раз вместо того, чтобы использовать тактику ящика, они идут прямо через опасную зону, а Кнапп и Фиттс прикрывают их с обеих сторон. На полпути я вижу, как Стакерт спотыкается и падает. Он катится по земле, как перевернутая черепаха. Сучолас не оглядывается. Он продолжает бежать, а остальная часть его команды идет впереди того места, где упал Стакерт.
«Стакерт! Вставай! И иди туда! » - я ору на него.
Я кричу: «Сучолас! Оглянись!» Он не слышит моего сиплого хриплого голоса. Он не замедляется и не оглядывается. У Стакерта проблемы.
Кнапп видит это и кричит Сантосу. Он бросается к двери, замечает Стакерта и бросается в опасную зону, минуя остальных членов моей команды «Браво». Сучолас вонзается в дверь и ведет своих людей внутрь. Они проникают в дом, чтобы помочь очистить его, когда Сантос добирается до Стакерта.
Стакерт был пойман клубком из прочного электрического провода. Провода сомкнулись вокруг него, как листья венерианской мухоловки. Чем больше он сопротивляется, тем крепче его сжимают провода. К счастью, у Сантоса есть машинка для перекусывания проводов. Но вскоре его ноги тоже запутались в этом материале, и он тоже оказался в ловушке.
Это оно. Это мой худший случай. Беспомощность. На открытом месте. Вот где это должно произойти.
Мое сердце начинает колотиться в горле. Я не чувствую ног. У меня двое бойцов в опасной зоне, совершенно незащищенные. Они неистово работают, чтобы освободиться, но я не вижу особого прогресса.
В квартале к западу, на другой стороне нашего поля, я слышу стук АК. Потом еще один. М4 отвечает. Стучит пулемет. Они собираются убить Стакерта и Сантоса. Так я не могу терять бойцов. Не могу.
Я выхожу из дверного проема Фиттса и бегу им на помощь, вытаскивая нож Gerber из кармана брюк. Подойдя к ним, я вижу катушку за катушкой проволоки, намотанной вокруг обоих бойцов. Они безнадежно зажаты. Сантос яростно ломает это, но ничего хорошего не происходит.
Завожу нож под одну катушку и дергаю. Лезвие прорезает прорезиненное покрытие, но не перерезает медный кабель внутри. Я начинаю пилить туда-сюда. Это безумно медленная работа.
Пуля калибра 7,62 мм вонзается в обломки метров в десяти слева от нас. Вот дерьмо. Не так. Не так. Боже, пожалуйста…. Прилетает другая пуля. На этот раз пролетает над головой и ударяется о землю буквально в двух шагах от нас. На западе разразилась очередная волна выстрелов. Если нам нужно умереть, давайте умрем стоя. Не в такой ловушке.
Я злюсь на провода, взламывая их своим Гербером. Сантос хрюкает, режет и ругается. Стакерт тянет и подталкивает. Сейчас мы купаемся в поту, и пока мы боремся, бетонная пыль поднимается из земли и прилипает к каждой незащищенной части нашего тела. Наши лица покрыты этим материалом. Мы похожи на призраков.
В квартале от нас в ночи разносится эхо пулеметов. Стук АК-47. M4 отвечает. Перестрелка нарастает.

Глава 6

Первый ангел (The First Angel)

А на западе полный хаос. Военнослужащие Иракских сил интервенции наткнулись на узкое место прямо на въезде в город. Их пятитонные грузовики слипаются в один запутанный клубок беспорядка, когда подразделения морской пехоты пытаются обойти их и повернуть дальше на запад.
Начинается с нескольких выстрелов. Трещит АК-47. Пули влетают в грузовики. У парней из IIF мало лидерских качеств. Некоторые спешиваются и машут руками на улице, не зная, что им делать. Остальные остаются в своих грузовиках. Трафик не движется. Транспортные средства уязвимы. Бойцы уязвимы. Катастрофа вот-вот случится.
С запада наносит удар джихадистские элементы размером с отряд. Они двигаются по переулкам и крышам и долбят из своего оружия. У них легкие цели. Пробка Коалиции почти не дает возможности укрыться. Иракцы, которые не совсем в городе, но не могут отступить, оказались в ловушке. Командующий сержант-майор Стивен Фолкенбург выходит из бронированного Хамви. Незадолго до штурма он вызвался отправиться с подразделением IIF в качестве их американского связного с остальной частью нашей оперативной группы. Он понимал, что иракцам нужен устойчивый ветеран-лидер, и решил сам исполнять эту роль.
Его безжалостная личность помогла иракцам преодолеть брешь на железной дороге к порогу города. Когда они остановились и просто упали в песок, в тот момент, когда мы вошли в Фаллуджу, именно Фолкенбург заставил их снова двинуться.
Теперь летят пули. Повстанцы пронзают колонну длинными очередями из автоматов. Другой отряд занимает позицию на восточной стороне улицы. Джихадисты подвергают иракцев перекрестному огню. Мужчины падают. Это кошмар.
Фолкенбург понимает, что должен действовать быстро. Он кричит своему стрелку, старшему сержанту Реймонду Рэю, и дает ему команду на огонь. Рэй взмахивает пулеметом, когда Фолкенбург выкрикивает приказы иракским солдатам на улице вокруг него. Его морщинистое и твердое лицо источает силу и уверенность. Он движется сквозь сбитых с толку и шатких иракцев, само его присутствие электризует их. Несколько быстрых жестов, несколько быстрых слов, и иракцы выстраиваются вместе с ним. Хотя солдаты IIF разделены культурой и языком, они видят не американца, а боевого лидера. Они готовы стоять с ним и сражаться. Фолкенбург интуитивно это понимает; настал решающий момент.
Фолкенбург выравнивает винтовку. Он знает, что единственный способ, которым его силы могут выбраться из этого затруднительного положения – это энергичная атака прямо по улице. Противник должен быть вытеснен с выгодной позиции и оттеснен подальше от движения транспорта, прежде чем он сможет начать использовать минометы или ракеты.
Фолкенбург обращается к своим иракским силам, затем прихрамывая бежит вперед. Иракцы за ним без вопросов следуют за ним. Пылают винтовки, они выливаются на улицу.
Повстанцы остужают их. Здания по обеим сторонам взрываются вспышками выстрелов. Битва началась. Это первая крупная перестрелка в битве.
Пуля попадает в Фолкенбурга чуть выше его правой брови, на миллиметр ниже края его кевларового шлема. Он падает. Бушует битва. Вдохновленные его примером, иракцы атакуют врага и отбрасывают его. Другие рискуют жизнью, бросаясь на помощь Фолкенбургу. Наш сержант-майор неподвижно лежит на улице. Иракцы поднимают его с улицы и несут в тыл. Его кладут на носилки, где его видит один из наших медиков, док Уильям Смит. Фолкенбург выглядит таким маленьким и уязвимым, что не похоже на его неукротимую личность. Смит отмечает, что его ступни даже не доходят до края носилок. Бои продолжаются. IIF несет больше потерь, но повстанцы отброшены. Брешь наша.

Глава 7

Боевое безумие (Battle Madness)

С ножом в руке я рублю провода, удерживающие Стакерта и Сантоса, пока ночь наполняется отрывистыми выстрелами из АК. Сантос протирает лицо и глаза рукавом, затем возвращается к работе с кусачками. Я все еще в бешенстве, но часть меня понимает, что стрельба, которую мы слышим, направлена не в нас. Тот, кто должен был наблюдать за этой засадой, либо мертв, либо у него куда-то более важные дела.
Стакерт наконец вырывается из-под проводов. Сантос рывком вырывает его ноги. Мы в порядке. Задыхаясь, мы бежим через остальную опасную зону и врезаемся в дом. На западе крещендо [музыкальный термин – постепенное увеличение силы звука] – яростная волна пулеметного огня. Вглядываясь в окно, мы видим трассеры, летящие во всех направлениях сквозь темноту.
Пришла очередь Фиттса совершить скачок. Мы прикрываем опасную зону, и я его зову. Он берет свой отряд и пробивает стену, что дает ему гораздо более короткую зону, чтобы пройти к нам. Это творческое решение нашей тактической дилеммы. Проходит несколько секунд, и он врывается в нашу новую точку опоры и присоединяется ко мне. Кнапп и Сухолас уже очистили дом – во всяком случае, те места, которые смогли очистить. Они обнаруживают, что лестничные клетки снова забаррикадированы свежими стенами. Мы с Фиттсом открываем заднюю дверь. Он выходит на юг и выходит в небольшой двор. Фланнери, один из SAW-пулеметчиков Фиттса, уже стоит рядом с тремя или четырьмя бочками по пятьдесят пять галлонов.
«Там почти нет люма» - света - «для NOD», - говорю я Фиттсу, пока мы изучаем двор. Если не считать трассеров, разрывающих ночь в квартале справа от нас, это одно из самых темных мест, которые я когда-либо видел. Нашему ночному зрению требуется немного света, чтобы функционировать, как кошачий глаз. При нулевом освещении это бесполезно.
В одном из наших сводок перед штурмом нам сказали, что противник попытается противостоять нашим тепловым потокам (инфракрасная оптика) и ночному зрению, устроив поджоги. Бензин, например, отлично подойдет. Все 4 бочки во дворе почти полны – это почти 200 галлонов газа. Внутри остальные мужчины находят еще барабаны. Они связаны вместе покрытой воском веревкой. Предохранители. Весь дом представляет собой одно большое зажигательное устройство.
Рядом с нашим домом находится еще один четырехэтажный дом с обнесенной стеной крышей. Этот выглядит более многообещающим. Взвод перелезает через стену из шлакоблоков во дворе, чтобы попасть к ней. С внешней лестницы поднимаемся на крышу. Она выглядит специально созданной для боя. Стена, идущая по краю крыши, толстая и высокая. Это определенно остановит очередь AK. Через определенные промежутки в стене прорезаны декоративные отверстия, которые можно использовать как прорези для стрельбы. Лучше всего то, что вид впечатляющий. Отсюда видно весь район. У нас есть первая позиция.
Я стою на крыше и наблюдаю за перестрелкой на западе от нас. Я не вижу ничего особенного между зданиями в этом направлении, только вспышки света и редкие следы. Бои, кажется, утихают.
Я оглядываюсь назад, на нашу точку входа в город. Там есть несколько пятитоннок, а союзники Ирака передвигаются по земле. Я вижу тело на улице. Потом ещё и ещё. За всеми троими ухаживают иракцы, которые накрыли двух из них одеялами. Другие солдаты работают, чтобы положить третьего в мешок для трупов.
Несмотря на накал боя на небольшом расстоянии, у нас все спокойно. Городская война – это не битва в деревне, где каждый взвод или рота может поддерживать друг друга. В городе тесные границы фрагментируют поле битвы. Каждый взвод должен сражаться изолированно, опираясь только на прикрепленные к нему средства.
Нам нужно что-то замутить. Все время, пока я нахожусь на крыше, кожа на затылке у меня покрывается мурашками от ощущения, что за мной наблюдают. Враг где-то там. Я знаю это. И я знаю, что они изучают нас и ждут подходящего момента для удара. Нам повезло в опасной зоне. Возможно, нам не повезет снова.
Спускаюсь с крыши и возвращаюсь во двор с газом. Как только я добираюсь до него, внезапно разгорается перестрелка на северо-западе. Яростные очереди автоматического огня эхом разносятся по пустым улицам. Секунду спустя не раздается ни одного выстрела. Тишина неземная. Несколько секунд назад мы кричали друг на друга, чтобы нас услышали; теперь мы начинаем шептать, не желая нарушать внезапную тишину. Появляется лейтенант Мено.
«Капитан Симс входит».
Фиттс не доволен. Он шипит: «Черт возьми, это не шоу собак и пони!»
Мено качает головой. «Нет», - шепчет он. «У тебя хороший дом. Мы собираемся с него наблюдать за окрестностями».
Фиттс выглядит рассерженным, но я не против. Симс учился у Мукдадии. Он не собирается оставаться на своем пути. Тем не менее Фиттс и Мено продолжают спорить о достоинствах капитанов на передовой, а я иду к задним воротам в дальнем конце двора. Открыв его, я обнаружил, что у нас есть доступ к самой Фаллудже. Улица позади нас идет на юг через жилой квартал. Дома расположены так близко друг к другу, что мы, вероятно, могли бы переехать с крыши на крышу, по крайней мере, до конца нашего квартала. Примерно в ста метрах от нас находится какое-то муниципальное здание, может быть, школа. Слева от здания прикреплен баллон с пропаном размером с тягач. Это дает мне понимание. Я хватаю Руиза, нашего ракетчика. Он выпустил больше AT4, чем любые три других в нашем батальоне. Эти 84-миллиметровые ракеты не очень точны, но они могут нанести большой урон. Начиная с Мукдадии, мы всегда носили их и использовали. Руиз - наш эксперт.
Вместе мы начинаем готовить ракету АТ4. Мено заканчивает свой тихий разговор с Фиттсом и направляется к крыше. Фиттс больше не отвлекается, видит, что мы делаем, и подходит.
«Что за херню ты собираешься сотворить сейчас?».
«Я собираюсь выстрелить в этот баллон с пропаном из ракетницы», - отвечаю я.
«Зачем?».
«Так он взорвется».
«Хорошо? Зачем?».
«Что ж, мы должны что-то спровоцировать. Ты же знаешь, что за нами наблюдают ебаные чуваки», - я машу руками на юг. «У нас нет Брэдли или танков – они всё ещё на входе. Если мы взорвем эту штуку, я гарантирую, что ебаньки начнут в нас стрелять. Тогда мы сможем их убить».
«Чувак, это большой ебаный танкер. Как ты думаешь, какой радиус взрыва будет у этой херни?».
Я изо всех сил стараюсь противостоять беспристрастной оценке. «Фитси, я думаю, пять… десять… может, пятьдесят девять… метров. Понятия не имею, бро. Но это будет невъебенно громко».
Фиттс кивает. «Стоит попробовать. Просто убедись, что Руиз попал в неё».
Когда мы заканчиваем подготовку ракеты, прибывают капитан Симс и его команда и забираются на соседнюю крышу. Большая часть взвода остается там, но команда Кнаппа спускается ко мне.
«Хорошо, послушай, Кнапп», - начинаю я, когда он достигает меня, - «ты выйдешь первым. Мы собираемся пройти через эту долбаную дверь в глубине двора. Ты перебегаешь улицу – метров 5 максимум – и снесешь вон тот ебучий дом». Я указываю на дом, который выглядит относительно нетронутым. Кнапп кивает.
«Руиз, у тебя готов AT4?». [AT4 – Легкое противотанковое оружие калибром 84 мм]
«Ага, сарж». [Sarge - сокращенная неофициальная форма обращения к сержанту]
Я подхожу к двери. Фиттс следует за мной. Я выхожу на улицу и зажигаю баллон с пропаном. 85 метров. Я поворачиваюсь и шепчу Руизу: «Чувак, целься высоко. Если ты не попадешь в баллон, ты попадешь в здание, и кто-нибудь нас пристрелит. Весь смысл в том, чтобы заставить кого-нибудь расследовать вспышку. Нам нужно начать убивать этих уёбков. Понял?».
Руиз кивает. В этот момент я слышу хруст стекла. Свуш-свуш-свуш. Похоже, кто-то там ходит по завалам в шлепанцах. Я выключаю ночное зрение и просматриваю улицу. Из-за угла недалеко от баллона с пропаном появляется одинокий мужчина. У него через плечо переброшен АК, который дает легкий металлический отблеск, когда ударяется о его ногу при каждом втором шаге. Его руки заняты. Он что-то несёт. Когда он завернул за угол и пошел прямо к нам, я увидел, что это автомобильный аккумулятор. Повстанцы используют их для взрыва больших СВУ.
Вид нашего врага посылает заряд ужаса прямо в мою систему. Я раньше видел вблизи ополченцев Махди. Я видел лицо нашего врага. Но здесь, в Фаллудже, все по-другому. Предполагается, что эти боевики – самые преданные джихадисты в мире. Они первая команда врага. И один из них идет прямо к нам с оружием на плече. Он меня не видит. Это осознание рассеивает мгновенный спазм ужаса. Теперь все под контролем. Я не тот, за кем охотятся. Враг прямо здесь, передо мной. И у меня есть преимущество. Мое сердце только долю секунды назад билось быстрее, чем у колибри. Теперь я нахожусь в спокойствии, и мой пульс падает до нормы. Я поворачиваю голову обратно во двор и шепчу Фиттсу: «О мой бог. О мой бог. Проверь это!».
Фиттс движется ко мне с помповым ружьем Mossberg 500 наготове. «Что у тебя, бро? Что у тебя?». Мы с Фиттсом снова вглядываемся в улицу, и я указываю на мятежника. Сейчас он сделал еще дюжину шагов к нам и, наверное, метрах в 50 от нас. У него большая густая борода «горного человека», и он весь в грязи. Его одежда испачкана мусором. Его лицо заляпано грязью. Он похож на бомжа.
Мы с Фиттсом наблюдаем за ним. Я прижимаю приклад своего M4 к плечу. Я сделаю первый выстрел, потому что у дробовика Фиттса нет ночной оптики. Свиш… свиш… свиш… шаги в адской ночи. Этот человек вот-вот умрет. Для меня необычно быть охотником. Обычно мы реагируем на засады, устроенные другими. Обычно мы используем свои навыки и огневую мощь, чтобы не стать добычей.
Сержант первого класса Кантрелл любит охотиться. Его мать из Миссури постоянно присылала ему охотничьи видео и журналы. Несколько месяцев назад от полной скуки я начал смотреть с ним несколько DVD. Я никогда раньше не охотился, но эти видео содержат кусочки полезной информации, некоторые из которых оказались полезными во время наших миссий по борьбе с СВУ. Теперь я вспоминаю одно видео, показывающее, как лучшие охотники немного шумят перед выстрелом оленя. Они делают это, потому что олень поворачивается и представляет собой лучшую картинку для стрельбы. Интересно, сработает ли это сейчас? Повстанец делает еще полдюжины шагов.
«Хэй», - говорю я почти небрежным тоном.
Он останавливается и смотрит вверх, как олень в охотничьем видео. Это дает мне великолепное чувство. Я нажимаю на спусковой крючок.
Из моего ствола вылетает трассирующий снаряд и исчезает в его груди. От удара вырывается небольшой клубок дыма, как выдох после сигареты. Я попал ему в легкое? Я снова нажимаю на курок. Трассирующий снаряд попадает ему в плечо. Его глаза выпучены. Настала его очередь быть охваченным ужасом. Я снова жму на спуск. Он кричит в агонии. Ещё. Он воет долгим, мяукающим, пронизывающим криком боли.
Но он всё ещё стоит. Батарея всё ещё в его руках. Он слишком удивлен, чтобы уронить её и взяться за оружие. Фиттс обходит ворота и кладет дробовик прямо на мой кевларовый шлем. Его предплечья опускаются мне на плечи. Он использует меня как чертов штатив. Рявкает дробовик. Вспышка пламени вырывается на два фута из ствола, заливая улицу красно-оранжевым светом. Пуля со стабилизированным плавником отрывает повстанцу кусок руки. Фиттс перезаряжает дробовик, снова ставит ружье мне на голову и стреляет. Пуля пробивает бедро повстанца. Фиттс стреляет снова и попадает ему в другое бедро.
Полная тишина. Джихадист роняет аккумулятор и валится на улицу. Он лежит неподвижно несколько секунд. Внезапно SAW на нашей крыше обрушивается на него. Это уже перебор. Пули пронзают улицу и нашпиговывают труп, который даже не вздрагивает. Мы с Фиттсом нанесли достаточно вреда.
Моя бабушка всегда учила меня драться честно и никогда не бить парня, когда он на тебя не смотрит. Неправильно, бабушка. Это лучшее время, чтобы ударить его. Если получится свободный выстрел, выбей кукурузу из его дерьма.
«Ты видишь это?» - спрашивает Фиттс с широкой улыбкой на лице. Он чувствует то же, что и я. Он включает ночное зрение, и я улыбаюсь в ответ.
«Я ни хуя не слышу. Тебе приходилось использовать меня как ебаный штатив?» - спрашиваю я.
Фиттс хлопает меня по плечу и продолжает улыбаться. «В этом не было необходимости, не так ли?».
Появляется Руиз и смотрит на улицу.
«Здорово», - сообщает он.
Симс кричит с крыши. «Хороший выстрел».
«Вы видели его, сэр?»
«Да, я его видел».
«Почему вы не стреляли в него, сэр?».
«Я хотел увидеть, куда он пошел. Кроме того, он не представлял для нас опасности… по крайней мере, до тех пор, пока он не подключил батарею».

Я ещё раз смотрю на улицу. Никогда не били человека, когда он упал? Дурь несусветная. Покажи мне лучшее время.
Бой, доведенный до чистейшей человеческой формы – это испытание на мужественность. Кто лучший солдат? Кто лучше? Какой воин выйдет победителем, а какой ляжет грудой на улице? В современной войне эта борьба между людьми часто скрывается за счет современных технологий – артиллерийский огонь может быть случайным, ракета, бомба или СВУ могут быть анонимными. Эти вещи превращают бой в бросок кубиков. Либо ты умрешь, либо нет; ваше собственное умение не имеет к этому никакого отношения. Но на этой улице и в этих домах можно встретить врага. Мои навыки против его. Я застал его дремлющим, и он умер. Так и ведется игра. Завтра я мог бы оказаться трупом в куче на улице. Но сегодня я жив и рад этому факту.
Я кричу во все горло. Это победный крик. Я в эйфории. Я убил врага и выжил. Пехотинцы живут на грани. Мы сверхосторожны, слишком опасаемся собственной смертности. Это заставляет нас чувствовать себя более живыми, более сильными. Смерть вездесуща, она наш постоянный спутник. Мы можем использовать это или стать жертвой этого. Мы либо позволяем насилию поглотить нас целиком, либо оно сводит с ума. Здесь нет места капеллану Брауну.
Все наше существование как пехотинцев – это серия испытаний: достаточно ли вы мужчины? Вы достаточно круты? У тебя есть для этого орехи? Ты можешь нажать на спуск? Ты можешь убить? Ты можешь выжить?
Да.
Я чувствую себя расслабленным внутри, как будто мои жизненно важные органы перестроились из-за поглощающей меня эйфории. Я снова исторгаю из себя крик. Боевое безумие охватывает меня. Бой – это спуск в самые темные уголки человеческой души. Место, где естественно сосуществуют самое высокое благородство и самая жалкая подлость. То, что человек там находит, определяет то, как он измеряет себя до конца своей жизни. Освободимся ли мы от нашей человечности, чтобы стать лучшими солдатами? Сдадимся ли мы безумию вокруг нас и покатаемся на его волне, куда бы она нас ни завела?
Да.
Я принимаю бой. Я приветствую это в своей душе. К чертям последствия, я сделал выбор, и пути назад нет.
Поднимаю ладони ко рту и глубоко выдыхаю. «Вы не можете меня убить!». Я злюсь в ночи: «Вы меня слышите, уёбки? Вы не можете меня убить! Вы никогда меня не убьёте!».
«Белл, остынь уже, блядь». Фиттс присел рядом со мной, оттирая щеку. Слишком поздно.
Я – само безумие.

Глава 8

Дверные проемы (Doorways)

«Чувак, ты говоришь как дебил. Прекрати кричать уже».
Фиттс возвращает меня к реальности. Я перестаю выть. Сейчас не время быть философом. Когда я успокаиваюсь, улицу наполняет тишина. Мы с Фиттсом совещаемся. Откажемся от идеи запустить ракету в баллон с пропаном. Враг знает, что мы здесь; нам больше не нужно ничего подстрекать.
Шаги по улице сигнализируют о том, что враг движется. Смотрим вниз на муниципальное здание, но ничего не видим. Больше шагов. Хрустит стекло. Похоже на несколько человек.
«Они идут на нас или убегают?».
«Шшш».
Мы слушаем. Шаги удаляются.
«Чувак. Ты напугал их своей тирадой» - говорит Фиттс.
«Да уж. А патроны для дробовика, которые ты положил в Джонни Талибана, должны были заманить их?».
Фиттс пристально смотрит на меня, и я понимаю, что его разозлил мой показной ответ. «Я просто говорю… нет, к ёбу это. Давай, кричи как идиот».
Руиз подходит к нам. Работа Фиттса с дробовиком потрясла его барабанные перепонки так же сильно, как и мои. «ЧТО? Я НУЖЕН ВАМ, СЕРЖАНТ БЕЛЛ?».
Мы отрицательно качаем головой, Фиттс смачно плюет на стену.
«Фиттс, ты полон негатива. Здесь нам нужно вмешаться. Это дерьмо меня мотивирует. Это моя радость. Вспомни старые времена. Раньше это было твоей радостью. Где этот парень? Может ли он выйти и убить террористов со своим приятелем?».
«Извини, я не питаю оптимизма. Многократные выстрелы лишали меня удовольствия».
Мы больше не шутим друг с другом, и я понимаю, насколько сильно 9 апреля повлияло на моего друга. Мгновение назад мы оба улыбались своей добыче. Я зашел слишком далеко, и теперь нам обоим неуютно. Он высветил два направления, в которых мы пошли с того дня в Мукдадии. Я люблю эту работу. Фиттс больше так не делает, но он будет делать это, потому что верит в это.
«Фиттс, ты стал другим», - бормочу я.
Он смотрит на Руиза, который всё ещё осматривает улицу.
«Давай не будем вести этот разговор при Руизе».
«Чувак, он совершенно глухой. Шутки в сторону. Проверь это. РУИЗ. РУИЗ».
Руиз не отвечает.
Лейтенант Мено кричит с крыши: «Ребята, о чем вы кричите?»
«Ничего, сэр. Мы поняли».
Мы замолкаем. Между мной и Фиттсом сейчас разрыв, которого раньше не было. Это стало явным, и мы оба это признали. Это оставляет меня озадаченным и удрученным.
Наша улица тихая. Мы возвращаемся к делу и решаем двинуться на юг по улице и занять дом с лучшим видом на муниципальное здание. Наши танки и Брэдли всё ещё находятся к северу от нас, очевидно, не могут проехать ни по одной из основных дорог. Придется без них идти дальше. Это очень нервирует и Фиттса, и меня.
Механизированная пехотная рота лишь наполовину укомплектована пехотинцами. Мы сражаемся как единая команда в своих машинах. Мы дополняем друг друга. Они наша надежная опора. Мы их глаза и уши. Это идеальный баланс, и чтобы добиться максимальной эффективности, мы должны работать вместе.
Тем не менее, мы должны двигаться вперед. Мы не можем позволить повстанцам отступить и перегруппироваться. Мы закрепились в городе. Теперь мы должны использовать это и влезть как можно глубже.
Я вызываю своего лидера отряда Альфа. Кнапп бросается ко мне. Шесть футов ростом и около 205 дюймов, он крепкий и крепкий, с пушкой вместо руки – результат его лет, проведенных квотербеком в средней школе. Он пошел в армию в 2001 году и всего за два года стал Е-5 сержантом, феноменальная скорость. До того, как мы уехали из Германии в Ирак, он был четвертьфиналистом бригады.
«Кнаппи, я хочу, чтобы ты снёс этот дом через улицу. Большая херовина».
«Роджер, сарж».
Кнапп поворачивается к своим парням, отдает несколько быстрых приказов и направляется к задним воротам. Сержант Хью Холл, руководитель B-группы Фиттса, бросает гранату в муниципальное здание. Когда она взрывается, по улице кружатся дым и грязь. На всякий случай мы сделаем несколько выстрелов из 40-мм подствольного гранатомёта M203. Они взрываются и добавляют дыма к импровизированной дымовой завесе. Миса проходит через ворота и бросает ещё один frag [Frag – fragmentation hand grenade - осколочная ручная граната? радиус взрыва 5 метров] вниз по улице. Если там кто-то и остался, они либо подавлены, либо ослеплены.
Кнапп проскальзывает через нашу дверь на улицу, разворачивается и бросает гранату через переднюю стену нашего целевого дома. Последовал приглушенный удар. Вверху Пратт и Лоусон прикрывают нас своими пулеметами.
Кнапп теперь полностью бросается на середину улицы. Этот человек весь из стали и смелости. Во время перестрелки в Мукдадии в августе прошлого года он стоял на крыше здания и заливал горячими пулями группу из примерно 20 повстанцев. Кругом летали пули и гранатометные заряды, но он даже не вздрогнул. Он стоял и держал оружие, и расправа его была страшна и ужасна.
Он достигает противоположной стороны улицы. Пока он это делает, я призываю следующую группу вперед. Шлепая по шлемам, я шиплю: «Вперед! Пошли! Пошли!».
Отряд Фиттса следует за нами со двора. Мы бросаемся через улицу и врываемся на территорию нашего целевого дома. Подойдя ближе, я вижу, что Кнапп застыл в дверном проеме. Какого хера, Кнапп? Зайди в ебаный дом!
Остальная часть отряда выстраивается позади него, и хотя я пытаюсь затормозить, но врезаюсь в людей. Прямо во дворе у нас устроили большую тусовку, и мы невъебенно уязвимы.
«Влезь уже, блядь!» - приказываю я.
Кнапп немедленно возражает: «Нет! Нет! Убирайся к хуям! Убирайся немедленно!».
«Что у тебя?» - требую я, всё ещё пытаясь распутаться от остальной части команды, теперь отступающей от входа. Он разворачивается и хватает меня за бронежилет. Пока остальные бойцы нерешительно отступают, он тащит меня к двери.
«Кнапп, какого хера…».
«СМОТРИ!» - рычит он.

Первое, что я замечаю, это провода. Провода распространены по всем руинам, через которые мы прошли до сих пор, но они всегда грязные, рваные и тусклые. Провода, которые я вижу внутри этого дома, четкие и чистые, аккуратно скреплены стяжками. Это не хорошо.
«Пошли! Пошли! Пошли! Валим отсюда», - кричу я своей команде.
Пучки проводов проходит через одну стену, а затем веером расходится по всей комнате прямо за дверью, как зеленые и оранжевые лозы плюща. Я слежу за некоторыми глазами и вижу, что они заканчиваются кирпичиками меньшего размера. Это озадачивает меня на долю секунды, затем я понимаю, что кирпичи представляют собой куски пластической взрывчатки С-4. Еще одна группа проводов идет к паре баллонов с пропаном размером с тележку, установленных вдоль ближайшей стены. Вокруг них разбросано ещё больше взрывчатки.
Но pièce de résistance [главное блюдо (французское выражение)], здесь проявление гениальности повстанцев – это центральный воздушный бак, расположенный в центре комнаты. Этот топливный бак, созданный для увеличения дальности полета истребителей МиГ, выглядит как деформированная слеза. Повстанцы накинули ему на хвостовое оперение мешки для мусора. Нос удален. Туда заходят провода и пропадают внутри. Использование реактивного топлива в качестве бомбы – вот что вызвало огненные шары во Всемирном торговом центре 11 сентября. Этот бак – отличное оружие. Мы можем потерять весь отряд – мы можем потерять большую часть взвода – прямо здесь, прямо сейчас.
Я поворачиваюсь к Кнаппу. «Вернись в другой дом, сейчас же!».
Он хватает других бойцов, и все бросаются обратно через улицу. Я остаюсь один в дверях, глядя на эту огромную ловушку. Я в ужасе от мысли о том, что чуть не случилось с моим взводом. Ко мне бежит Фиттс.
«Что происходит?».
Я так ошеломлен, что могу только указать рукой.
Он заглядывает в дом и выскакивает. «Что за херня здесь? Срань господня!».
«Это BCIED [Building-contained improvised explosive device], чувак». Самодельное взрывное устройство, находящееся в здании.
«Ебать… строительная бомба». Я даже не могу говорить полными предложениями.
«Весь этот блок рухнул бы», - добавляет Фиттс.
Мы не можем позволить шоку сокрушить нас. Я изо всех сил пытаюсь перегруппироваться.
«Что это за хуйня, Белл? Кто затаскивает в дом ебаный бак?».
Я близко подошел к тому, чтобы увидеть, как Фиттс сходит с ума. Это не похоже на него. На самом деле, обычно Фиттс остается спокойным в кризисной ситуации, когда я срываюсь. В октябре, незадолго до того, как мы узнали о нашей миссии в Фаллудже, взвод совершал обычное патрулирование. Специалист Майкл Гросс споткнулся о ветку и упал лицом в грязь. Когда он вытащил голову из дерна, он увидел растяжку всего в нескольких сантиметрах от глаз. Это было связано с фугасом. Гросс кричал во все тяжкие. Отряд остановился, когда я крикнул: «Замри! Всем замереть и выключить свое оборудование!» Мы обнаружили еще несколько разбросанных вокруг нас мин. Сразу же я попытался изложить учение о том, что делать на минном поле.
Фиттс и его команда стояли прямо за нашим клином. Фиттс видел, что ему нужно сохранять всех нас спокойными, начиная с меня.
«Слушай, Белл», - сказал он сдержанным мягким голосом. «Я понимаю, что вы делаете. Это невъебенно Hooah. Но не нужно выключать всё это дерьмо. Что именно происходит?».
«Чувак», - сказал я, ещё больше взволновавшись, - «это ебаное минное поле».
Фиттс рявкнул: «Слушайте. Мне нужны два пулеметчика SAW для охраны на 9 и 3 часа. 203 [гранатометчик] смотрит на 12. Осветите всё, что находится за пределами нашей области. Все возвращаются к тропе. Смотреть на 360 градусов».
«Гросс, пока не двигайся. Я смотрю за тобой». Я снова начал думать правильно. Фиттс, как обычно, прочистил мне голову в стрессовой ситуации.
«Фиттс, за нами внимательно следят. Вы не создаете препятствия, если не наблюдаете за ним».
«Я знаю, поэтому и установил охрану».
Я пополз за Гроссом. Он смог встать и уйти. Через некоторое время я начал копать ножом небольшую ямку возле минной базы.
«Белл, мы можем вернуться сюда. Какого хера ты делаешь?».
«Я собираюсь взорвать это блядство». Я вытащил блок С-4 из своего ранца и поместил его в свою маленькую траншею.
«Позволь мне вытащить этих парней отсюда, пока ты не убил нас всех», - ответил Фиттс.
«Я понял, чувак. Ты должен мне доверять».
«Белл, ты не знаешь, какую херню творишь. Перестань тыкать в землю своим ёбаным ножом».
«Мы вполне можем взорваться, так? Это вполне реальная возможность. Но мне нужно сосредоточиться, а ты не помогаешь мне достичь ебучего сосредоточения», - разочарованно крикнул я.
«Какого хера. Ты делаешь это из чего? Начитался книг с Локвальдом и инженерами?».
«Нет, это из их презентации PowerPoint. Помнишь? Тогда ты заявил, что это ебаная трата времени. Вот, посмотри, чувак, это итальянская хлопушка».
«Просто позволь мне вытащить этих пацанов отсюда», - снова запротестовал Фиттс.
Наши солдаты по одному выползали с минного поля. Я оглянулся и понял, что остался один. Я начал рыть ещё одну небольшую траншею сбоку от второй шахты и заложил еще один кирпич С-4. Следующее, что я помню, Фиттс лежит на животе рядом со мной, его дробовик наготове. Он встретился со мной взглядом и небрежно спросил: «У тебя есть истерика для меня?».

Из дома в дом (House to House) / военные мемуары - часть 3

Это было типично для тех ролей, которые мы с Фиттсом играли друг с другом. Когда я срываюсь, он остается спокойным и охлаждает меня. Он держит меня под контролем, когда я на грани того, чтобы его потерять. Точно так же, когда я «толкаю конверт» [push the envelope – идиома, означает выходить за рамки возможного, рисковать] и рискую, он всегда рядом, чтобы не дать мне зайти слишком далеко. Каким бы ни было мое душевное состояние, в какую бы ситуацию я ни попал, Фиттс всегда рядом со мной. Но у него никогда не бывает провала. Ублюдок.

Фиттсу очень непросто. Я понимаю, что на этот раз мне нужно быть спокойным, по крайней мере, чтобы отплатить ему за то, что он сделал для нас на минном поле. Это смена ролей дается мне нелегко.
Я втягиваю воздух и стараюсь сохранять спокойствие. Я должен обдумать это. Что мы знаем о минном поле?
Минное поле – это препятствие. Противник ставит препятствия, чтобы замедлить пехоту и направить её в зоны поражения. Зоны убийства означают, что они наблюдают за препятствием. Кто-то должен видеть это место. В углу дома я замечаю выбитую в стене дыру, через которую провода идут в комнату, в которую мы почти вошли. Это заставляет меня задуматься, куда они идут и к чему привязаны, если вообще к чему.
Мы с Фиттсом заходим во двор и немного исследуем его. Провода проходят через туннель, проложенный под внешней южной стеной комплекса.
«Они зарыли под эту хреновину?» - недоверчиво говорю я. Похоже, это чертовски много работы. Почему они просто не протянули провода по стене? Потому что они будут хорошо видны снаружи и уязвимы для артиллерийских осколков или бомб. Это показывает мне уровень изощренности, который вызывает у меня холодок. Кто построил эту ловушку, весьма хорош в своем деле.
Выскакиваем на улицу и двигаемся по ограждающей стене к следующему дому. Повстанцы тоже проходили через этот двор. Они не заминировали дом. Их туннель проходит под другой стеной внутреннего двора. На это, должно быть, ушли часы, и нигде не видно рыхлой грязи. Они тщательно скрывали свою работу.
Идем по туннелю к еще одному дому, где он заканчивается хорошо замаскированной дырой. Рядом с отверстием лежат измельченные останки Человека-батарейки.
Что ж, у капитана Симса есть ответ. Теперь мы знаем, куда он шел. Теперь легко увидеть, что он делал, когда мы его пристрелили. Его задача заключалась в том, чтобы сидеть в яме и ждать, пока мы не пройдем в заминированный дом. Тогда он бы прикоснулся проводами к аккумулятору и всех нас взорвал. Если бы мы были на 5 минут медленнее, мы все превратились бы в туман, плывущий по ветру пустыни. Основная масса пехотного взвода разлетелась на куски.
Ранее весной отряд спецназа получил наводку и попал на склад в Багдаде. После штурма повстанцы взорвали BCIED. Лучшая часть этой высококвалифицированной команды была разнесена на куски. Такие ловушки практически невозможно обнаружить, пока не станет слишком поздно.
Я говорю Фиттсу: «Ты понимаешь, что украв моё убийство и натерев воском тот кусок дерьма, ты спас весь наш взвод, верно?».
Фиттс сияет уверенной улыбкой: «Я украл твою добычу, а?».
«Фиттс, если бы ты был полевым офицером, я думаю, это привело бы к награде за доблесть. Этот ублюдок собирался взорвать нас всех. Вместо этого он в аду взрывает Гитлера». [игра слов – есть книга Blowing Up Hitler, про попытку взорвать Гитлера]
Он смеется над этим, и на мгновение я улавливаю проблеск прежнего Фиттса. Мы сообщаем об этом. Я передаю то, что мы обнаружили, Кантреллу. Он переходит к Мено, который подчиняется капитану Симсу. Наш командир хочет разъяснений. Он подключает рацию к сети нашего взвода и разговаривает напрямую с нами.
«Что у тебя есть?»
«Это BCIED», - отвечаю я, - «большая, сэр».
«Уверен?»

Вопрос меня разозлил. Кто такой был Симс, чтобы сомневаться в моем суждении? Потом я понимаю, что сделал то же самое с Кнаппом. Кнапп, должно быть, испытывал на меня такое же раздражение.
«Да, я уверен, сэр».
Фиттс включает радио. «Привет, сэр, это ебаный BCIED».
«Хорошо, возвращайся».
Возвращаемся в наш двор. Симс думал об этой новой угрозе. Когда мы даем ему сетку расположения дома BCIED, он записывает его и связывается со штабом. Затем он приказывает нам пометить дом. Мы закидываем на крышу инфракрасный стробоскоп. Таким образом, воздушные силы распознают эту угрозу.
«Хорошо, изменение планов», - говорит нам Симс, - «мы больше не собираемся идти отдельно от транспортных средств. Мы будем поддержаны огневой базой».
Мы с Фиттсом очень рады это слышать. Это означает, что мы больше не будем открывать двери, если нас не поддержат Брэдли и танки.
Симс включает радио. Я слышу, как он говорит трекам: «Мне плевать, что произойдет, если нам придется пойти вниз по фазовой линии Эйба или по фазовой линии Каина». Это две дороги, наиболее сильно забаррикадированные и усыпанные СВУ в нашем секторе. «Мы больше не оставляем наши машины одни».
Симс приказывает нам съехать. Его план – продвинуться на юг до перекрестка и соединиться с нашей броней. Взвод выходит на улицу, BCIED давит на все наши умы. К чему приведет нас следующая дверь? Сможем ли мы снова получить эту удачу, или мы столкнемся с одним мятежником-одиночкой с батареей, который забился в какую-то нору, ожидая своего большого шанса? Если мы снова столкнемся с этим, нам придется действовать по-другому.
Для начала, мне следовало доверять Кнаппу. Я подрезал его на глазах у его людей. Я не могу этого сделать снова. Я должен быть их лидером, а не заниматься контролем каждого их шага, не сомневаться в них.
Однажды ночью, несколько недель назад, Фиттс порезал меня до мозга костей.
«Белл», - сказал он, - «тебе нужно перестать быть солдатом и стать командиром отделения». Тогда этот комментарий задел. Теперь я понимаю, что он имел в виду. Отчасти быть лидером означает, что вы должны доверять своим подчиненным выполнение своей работы, а это требует доверия их суждениям.
Я не могу быть упрямым засранцем. Кнапп должен знать, что я ему доверяю. Если он скажет мне повернуться, я сделаю это. Его суждение здраво. Он в игре и он умен и способен.
Мы доходим до большого перекрестка, нашей точки встречи с броней. Сейчас раннее утро, и ночной холод пронизывает нашу форму, заставляя дрожать. Проходят минуты. Танк сержанта Джима с грохотом выскакивает из-за угла и соединяется с нами. Кантрелл в своем Брэдли не отстает. Вскоре весь взвод воссоединяется.
Нашим трекам пришлось изрядно потрудиться, чтобы добраться до нас. Они устремились на юг через город, убивая всех повстанцев на своем пути. Танк сержанта Джима взорвал заминированные самодельные взрывные устройства и техасские заграждения из своей большой 120-мм пушки. Теперь садимся в машины и продолжаем продвижение.
Подходим к новому кварталу домов. Мы находимся в самом центре Солдатского квартала, престижного района лоялистов Саддама, баасистов и отставных военных. Брэдли останавливаются. Пандус падает. Выливаемся на улицу и врываемся в дом. Незадолго до того, как мы ворвались в дверь, мои мысли стремительно проносятся. Что будет в доме? Умрем ли мы и никогда не узнаем, что нас поразило, когда BCIED испарит нас? Нас будут ждать плохие парни? Какие еще ловушки они могли для нас придумать?
Первый дом очищен без происшествий. Лестница вырвана, на крышу нет доступа. Мы обнаруживаем гниющую пищу на кухне и слой пыли толщиной в полдюйма на всех столешницах. Этот дом давно заброшен. Мы переходим к следующему зданию и находим детские игрушки, разбросанные по полу. Вокруг разбросана одежда; это место выглядит так, будто семья бежала в спешке или его кто-то разграбил. Дом пропитан человеческой вонью. Здесь кто-то жил. Мы очень бдительны, но ничего не находим.
В соседнем доме лестница, ведущая на крышу, перегорожена кирпичной стеной, для разнообразия, что является отрадным зрелищем. Строивший её повстанец, очевидно, был каменщиком-новичком. Стена выглядит слабой. Мы даем ей серию сильных толчков, и она рушится, превращаясь в груду кирпичей и битого раствора. Путь на крышу открыт.
Взвод собирается на крыше здания, и Лоусон устанавливает наши пулеметы. Теперь мы можем очистить окрестности, перепрыгивая из дома в дом. Вместо того, чтобы войти через парадные двери, мы можем запрыгнуть сверху. Вход сверху наверняка удивит любого внутри. У этого есть свои трудности, так как на пути вниз мы сталкиваемся с замурованными лестничными клетками или другими препятствиями. В некоторых домах окна закрыты, и повстанцы построили извилистые тропы из преград и кирпичей. Они созданы для того, чтобы загнать нас в ловушку, но в любом случае они приводят к пустым боевым позициям. Плохие парни ускользнули от нас. Это оставляет нас в недоумении.
Ближе к концу квартала мы подходим к дому, отделенному от других по соседству. Это похоже на четырехфутовый прыжок на парапет крыши. Я иду первым и бросаюсь в дальнюю сторону.
Вместо одного или двух футов я падаю примерно на 10. Я врезаюсь во второй этаж дома. На мгновение мне кажется, что я сломал себе спину. Я не могу пошевелиться. Всё болит. Руис и Сантос внезапно падают рядом со мной.
Я смотрю вверх. Крыши нет. Мы прыгнули в сам дом. То, что мы не сломали кости, просто чудо.
«Посмотрите! Это из-за артиллерии», - говорит кто-то.
«Чушь полная», - отвечаю я, - «это было сделано кувалдой». Я указываю на царапины и потертости вдоль стены, где раньше была крыша. На стенах нет следов осколков. Муджи сами выбили эту крышу, что означает только одно: они ожидали, что мы переместимся на крышу зданий. Это была ещё одна их ловушка. И мы думали, что перехитрили их. Кажется, они на шаг впереди нас. Но где, блядь, они?
Мы поднимаемся и спускаемся в дом со взводом. После того, как мы его очистим, мы поднимемся на следующую крышу. Переходим в другой дом. У этого есть комната в форме ДОТа с толстыми стенами в центре крыши. Это наш вход в здание внизу.
Кнапп подводит свой отряд к двери ДОТа. Сучолас и моя B-команда в готовности за ними. Ребята Фиттса ждут поблизости. Они уже собираются войти внутрь, как что-то заставляет меня броситься к окну слева от двери. Бойцы останавливаются и смотрят на меня. Не знаю, зачем я это делаю, но что-то меня подталкивает. Я прыгаю в окно. Когда я прыгаю, Кнапп находит провод, частично спрятанный под дверью.
Внутри дома я начинаю двигаться к двери. Прежде чем я могу сделать полный шаг, я вижу растяжку. Он бежит через дверь и поднимается по косяку. На проволоке болтается оранжево-красная ананасовая [pineapple grenade – прозвище осколочных гранат, впервые было применено к гранате Mk2] граната размером с футбольный мяч Nerf. Предохранительной чеки нет, скоба держится на проволоке. Если мы откроем дверь, скоба слетит и взорвёт гранату прямо нам в лицо.
«Кнапп!» - кричу я.
Он подходит и смотрит в окно.
«Проверь это дерьмо», - говорю я ему.
Он трогает пальцами растяжку и вздыхает. «Знаешь что? Я сказал своим ребятам не проверять мины-ловушки. Это высоко-интенсивные MOUT [miltary operations in urban terrain – боевые действия в городской местности]». Военные действия в городской местности. «Мы ищем плохих парней. У нас нет времени на определение MOUT».
«Нет, ты прав, мы этого не делаем. У нас могут быть парни в доме, готовые убить нас. Мы должны быть готовы к ним, а не ломать голову над обезвреживанием растяжки».
Кнапп кивает. Перед нами стоит серьезная тактическая дилемма. Если мы будем относиться к каждому дому так, как будто он заминирован, мы пойдем осторожно. При уборке дома абсолютно необходимы уверенность и быстрота. Если мы сомневаемся, если мы методично ищем ловушки, мы передаем инициативу любым повстанцам, которые могут быть в доме. Мы спалимся к хуям. Быстрое и решительное перемещение из комнаты в комнату – единственный способ удивить врага и свести к минимуму нашу подверженность его огню.
Пока мы никого в этих домах не видели. Тем не менее, если мы продолжим двигаться так быстро, мы, скорее всего, попадем в ловушку. Прямо сейчас я не понимаю, как мы справимся с этим, чтобы никто не пострадал. Либо мы движемся быстро и наталкиваемся на растяжку, либо движемся медленно и в нас стреляют.
«Хорошо, Кнапп, давайте оставим это при себе».
«Ага, верно. Мы не хотим неебически кошмарить парней больше, чем они сейчас. Я не хочу, чтобы они заходили в дома с этим дерьмом на затылке».
Кнапп вытаскивает кусачки и отрезает гранату. Скоба отлетает, и штука начинает шипеть. Я хватаю её и кричу: «Бросаю гранату!»
На крыше все прячутся. Я бросаю гранату через ближайшую стену. Секунду спустя она взрывается приглушенным БОООМ!
Фиттс подходит ко мне: «Эй, Белл, ты мог предупредить меня, что собираешься это сделать».
«Работай со мной здесь, сарж. Это не было запланировано».

Заканчиваем расчищать дом, затем выходим на улицу. Этот блок готов. Загружаемся в Брэдли и направляемся на юг. Танк сержанта Джима движется первым. Он несется по улице, поворачивает на запад и охраняет нас с флангов. Когда Джим отклоняется на квартал от нашего маршрута, на улицу выскальзывает одинокий боевик и производит залп из своего АК. Пушка Джима стреляет. Через несколько секунд потрескивает динамик в задней части нашего Брэдли. «О мой бог. Это было невъебенно ужасно, чувак».
Джим отвечает: «Хэй! У этого парня был АК. Он стрелял в меня. Он не должен этого делать».
Внезапно наш командир Брэдли, старший сержант Кори Браун, вмешивается в разговор. «Фургон! У нас есть фургон!».
Конечно же, противник прислал фургон со взрывчаткой. Специалист Шейн Госсард, наводчик Брауна, поворачивает башню и замечает приближающийся к нам фургон. Госсард обычно считается лучшим стрелком Брэдли в бригаде. Вне башни он нежная душа, играет на гитаре и поет. В башне он настоящий убийца.
Он тщательно прицеливается и запускает непрерывный поток пушечных выстрелов прямо в машину. Она взрывается со снопом огня. Ещё одна угроза устранена. Через несколько минут мы натыкаемся на мешки с песком Hesco, украшенные СВУ. Госсард зажигает 3 из них. Вторичные взрывы сотрясают наши машины.
«Эй, у меня горячая точка на тепловом потоке», - шепчет Госсард по внутренней связи. Из динамика его едва слышно, но он явно взволнован.
«И у него есть приятель».
25мм заряды вылетают дважды. Брэдли вибрирует от отдачи. «Хороший выстрел!» - сообщает кто-то. Ещё 2 плохих парня убиты. Пробираемся на юг через ещё один квартал. На другом конце мы подключаемся к танку Джима. Вместе мы проходим через следующий район.
Кто-то кричит: «РПГ!» Ракета опаляет тьму и поражает танк Джима. По его бокам струится пламя.
Стрелок Джима, сержант Денни Тайджерон, поворачивает большую башню «Абрамс» влево. Спустя долю секунды – залп 120-миллиметровым снарядом. Обрушивается весь фасад соседнего здания. Сразу после того, как он попал в здание 120-мм снарядом, несколько повстанцев вырываются из укрытия. Тайджерон переходит на свое ружье калибра .50. Мы слышим его грохот даже из-за шума нашего двигателя. Через секунду он замолкает. Террористы не убежали. Мы продолжаем катиться.
«У меня Т-образные барьеры», - кричит Тайджерон. Джим говорит ему стрелять. БУМ! «Барьеры устранены». Компания «Альфа» направляется на юг к нашей следующей важной цели – мечети Имама аль-Шафи. Это командный центр и база снабжения для большинства повстанцев в Солдатском округе. Здесь это сердце их защиты, и мы собираемся вырвать его.

Глава 9
Ворота Дороти из страны Оз (Dorothy’s Oz Gate)

Ночь сюрреалистична и запутана. Над головой кружат AC-130, как стервятники, выбирая цели и разнося их в пыль своим грозным вооружением. Объёмное эхо выстрелов, минометов и артиллерии играет трюки с нашими ушами. В пустом городе каждый звук усиливается, каждый шум отскакивает от здания к зданию, создавая какофонию битвы без точки происхождения. Это бой в вакууме, гигантская мешанина звука и огня, из-за которой мы не можем различить, кто стреляет и откуда.
Городской пейзаж подходит для фильма «Годзилла». Улицы загораживают груды кирпича. Поврежденные линии электропередач завалены обломками. Дома взрываются и разрушаются. Витрины разбиты и сломаны. Внутри этих магазинов мало что осталось, кроме разбитых полок и мебели. Мрак смягчается только десятками маленьких костров, тлеющих на развалинах. Горизонт светится красновато-оранжевым. Фаллуджа находится в смертельной агонии.
Ночная работа заставляет нас купаться в поту, который сменяется ознобом из-за предрассветного бриза. Наша форма в пятнах. Мы испытываем боль и дрожим. Мы натыкаемся на тайник с прицелами Starlight времен Вьетнама, стандартным оборудованием ночного видения, американской униформой и медикаментами. К настоящему времени у всех нас есть уколы и порезы на руках, ногах и лице; наши штанины порваны или сожжены. Городская среда – это постоянный физический вызов для нас. Каждый шаг несет в себе опасность попадания под завалы. Разбитое стекло покрывает каждую руину, оно крошится как лед на свежевыпавшем снегу. Под нашими ботинками хруст, но когда мы падаем, наши руки будут усыпаны осколками стекла. Мы выбираем их как можно лучше и продолжаем.
Находим ритм. Мы не должны расчищать каждый дом и вытаскивать все оружие или склады с припасами, которые мы находим. Это займет у нас несколько дней. Это охота. Ищем плохих парней и идем дальше. Сержант Джим и его танк «Абрамс» жизненно необходимы для нашего быстрого продвижения. Он использует свое основное оружие, чтобы пробивать дыры в зданиях, которые мы используем как точки входа. Это намного безопаснее, чем постоянно испытывать судьбу и выбивать двери. 120-мм пушка настолько мощная, что пробивает сразу три, а иногда и четыре дома. Огневая мощь этого 68-тонного монстра позволяет нам перемещаться через каждый квартал по новому пути, избегая воронок и зон поражения, которые повстанцы так тщательно подготовили для нас.
За два часа до восхода солнца добираемся до мечети. Она расположен в центре квартала жилых домов. Это перекресток Аскари или Солдатского квартала. Район внушительный. У каждого дома огромная толстая внешняя стена и металлические ворота. Балконы, построенные как квадратные башни замка, нависают над внутренними дворами, обеспечивая отличные места для защиты внешних стен. Похоже, весь квартал спроектировали осадные архитекторы.
Но мы не встречаем вражеских боевиков. Достижение нашей первой важной цели в городе оказывается безуспешным. Взвод движется к парадным воротам мечети. Стены вокруг него высотой не менее 10 футов. На парапет врезано битое стекло – очень эффективная альтернатива колючей проволоке. Сами ворота сделаны из толстой прочной стали и имеют высоту более 10 футов. Мы должны пройти через это, чтобы очистить мечеть.
Вверху мимо нас проносится А-10 со своими уникальными 30-мм пушками «брррррббрррррррррбб». Он обстреливает цель на юге и улетает.
Холл – наш эксперт по вскрытию дверей. Входящий в отряд Фиттса, Холл невысокого роста, но сложен как таран, с толстыми мускулистыми плечами и низким центром тяжести. Я зову его. Он бросает один взгляд на ворота и говорит: «Я не сломаю эту штуку, сержант. Ни за что».
Я поворачиваюсь к Фиттсу: «Я взорву эту херню С-4».
Фиттс кивает и выводит взвод из зоны действия взрыва. Я беру блок С-4 и вставляю его в ворота. Через несколько секунд я его подключаю. Он взрывается, но когда дым рассеивается, ворота выглядят практически неповрежденными. Что дальше?
«Давайте использовать торпеду Бангалора», - предлагает Сантос. Это инженерные инструменты времен Второй мировой войны, предназначенные для взрыва баррикад и препятствий. По сути, Бангалор – это заряд взрывчатого вещества, установленный на трубе, или, в данном случае, пикет забора. Втыкаем один в ворота, ставим предохранитель и уходим. Бум! Ворота выдерживают и эту атаку.
«Ебать, это невероятно», - бормочу я. [unfuckingbelievable – великим филологам предлагаю самим перевести это слово, точно и с соблюдением направленности смысла. Если дословно, то это «не-ебать-правдоподобно», но так некрасиво выглядит]
Фиттс говорит Кнаппу и Мисе бросить несколько гранат через стену, на случай, если на другой стороне нас ждет кто-нибудь. Двое приступают к работе, бросая гранаты во внутренний двор мечети.
У меня есть идея получше. Я говорю Руизу: «Приготовь АТ4». Я поворачиваюсь к Фиттсу: «Эй, бро, держи всех подальше».
«Что? Что ты делаешь, Белл?» - спрашивает он.
«Мы собираемся стрелять в ворота из AT4».
Все поддерживают.
«Руиз», - говорю я, - «Ты можешь вышибить запорный механизм?».
«Я могу попробовать, сержант».
«Сделай это».

Руиз целится практически в упор. Он запускает AT4. С огромной вспышкой и ревом ракета устремляется в ворота. Дым рассеялся. Ворота всё ещё стоят.
«Руиз, ты тупой еблан, как, черт возьми, ты промахнулся в чертову дверь? Это в 5 ёбаных футах, чувак!»
«Клянусь, я думал, что попал, сержант Белл».
Я поворачиваюсь и иду к воротам. Конечно же, Руиз попал прямо в запорный механизм. Фактически, его 84-мм ракета прошла прямо через замочную скважину. Насквозь проделана выжженная, идеально симметричная дыра. Но ворота отказываются открываться. Застрять у ебаных хаджи-ворот. Да вы издеваетесь?
Сантос наклеивает на петлю мину Клеймор. Взрыв, но ворота снова выдерживают.
«Сантос: возьми Javelin».
«Нахуй это, чувак», - говорит Фиттс. Он не хочет использовать часть большой противотанковой ракеты FGM-148. Эти присоски более 5 дюймов в диаметре.
Голос Джима звучит по радио. Он слушал новости о нашей головоломке. «Привет, сержант Белл, тебе нужно отодрать эту стену».
«Что ж», - отвечаю я, - «Это было бы лучшим решением».
Обычно мы не используем наши Брэдли как таран. Их слишком легко повредить, и если они выйдут из строя, мы потеряем ключевого производителя пострадавших среди врагов. Но на этот раз нам понадобится Брэдли.
Ближайший – лейтенант Мено. Мено спешился, чтобы присоединиться к нам, оставив машину в руках сержанта Чада Эллиса, наводчика ростом 5 футов 7 дюймов. Эллис был в третьем взводе с 2001 года и он олицетворение лица и отношения нашей семьи, известной под ласковым названием Третье Стадо.
Он хороший унтер-офицер и отличный стрелок Брэдли, но он не привык командовать машиной. Его водитель, специалист Грегори Маркут, тоже относительно новенький. Не самая лучшая ситуация, но мы все равно вызываем его.
Танк Джима с грохотом подъезжает к нам и съезжает на одну сторону улицы, пропуская Эллиса. В Брэдли сложно одновременно действовать как глаза Маркута и обеспечивать безопасность. Когда Брэдли движется вперед, Эллис уводит свою башню от танка Джима. Ствол его орудия с глухим стуком ударяется о стену мечети. Эллис реагирует на удар, и Маркут врезает «Брэдли» в зад танка старшего сержанта Джима.
«Что за херня?» - кричит кто-то.
Брэдли останавливается, но Эллис продолжает вращать турель. Как топор Пола Баньяна [Paul Bunyan – вымышленный гигантский дровосек из американского фольклора], ствол врезается в ближайший телефонный столб. Чвак! Столб ломается пополам, и провода, как змеи, разбрасываются по всей улице.
«Чувак, какого хуя ты делаешь?» - кричит Фиттс.
Эллису наконец удалось привести башню в соответствие с его линией движения. Машина резко приближается к воротам. Эллис прицеливается и открывает огонь из пушки. 25-миллиметровое орудие выстреливает несколько выстрелов, которые делают несколько дырок в воротах. Затем его оружие заклинило. В этом нет ничего удивительного, учитывая, через что он только что прошел. Эллис переключается на коаксиальный пулемет и делает короткую очередь в замок, прежде чем этот пулемет также заклинивает.
У «Брэдли» осталось только одно оружие – противотанковые ракеты TOW. Эллис пытается поднять контейнер, служащий основанием для оружия, но он отказывается подниматься в боевую позицию. Его бронетранспортер эффективно нейтрализован. Ни одно оружие не работает.
По крайней мере, он всё ещё может действовать как гигантский таран. Маркут продвигается вперед несколько инчей и ставит левое крыло машины на ворота. Он нажимает на педаль газа, но Брэдли стоит под странным углом, и он не может получить тягу. Ворота выдерживают даже это нападение.
Джим наблюдает за всем этим и наконец говорит: «Уйди назад, встань позади меня, я попробую врезать». «Абрамс» катится вперед, и Джим врезается своим левым передним крылом прямо в угол бетонной стены мечети. Затем он поворачивается влево. Мощность 1500-сильных турбин танка просто ошеломляет. Давление, создаваемое этим маневром, раскалывает стену. От ворот до угла она прогибается, а затем обрушивается внутрь. Я никогда не видел ничего подобного.
«Вау», - говорю я по радио. «Благодарю за это, чувак».
Взвод входит на территорию, чтобы найти склад оружия, снаряжения и боеприпасов. Когда мы проходим через двор, нас окружают груды минометных снарядов, груды реактивных гранат, ящиков с боеприпасами и другой взрывчаткой. Если мы сейчас попадем в перестрелку, это единственное наше прикрытие. Мы проверяем двор и находим еще больше вещей, включая радиоаппаратуру и американские припасы. По правилам ведения боевых действий нам не разрешают входить внутрь самой мечети. Это оскорбило бы чувства иракцев, поскольку мы немытые неверные христиане. Мы определенно не хотели бы это делать и одновременно разрушаем их ебаный город.
Тем временем наш враг использует свои святые места в качестве баз снабжения. Батальон Иракских сил вмешательства, следовавший за нами через брешь, теперь свертывается и спешивается. На этот раз солдаты преданы делу. Нам они кажутся довольно быстрыми, когда выстраиваются в очередь у входа. Они пинают входную дверь и заскакивают внутрь, пуляя из оружия. Мы стоим снаружи, слушаем стрельбу и гадаем, не упускаем ли мы перестрелку.
Через несколько минут лидер IIF возвращается через парадную дверь. Он смотрит на Мено, улыбается и показывает палец вверх. «Всё в порядке!» - провозглашает он на ломаном английском: «Ты молодец!».
Основная цель достигнута. Обнаружен огромный склад с боеприпасами. Не видно плохих парней. Странное начало Götterdämmerung [Закат богов – Опера Рихарда Вагнера из тетралогии Кольцо Нибелунга] Ирака.
Когда осталось около получаса темноты, Мено приказывает нам захватить дом, установить охрану и немного отдохнуть. Фиттс ведет свой отряд через улицу и занимает позицию внутри уцелевшего дома к северу от мечети. Мы со вторым отрядом идем в конец квартала и зачищаем двухэтажный дом к северо-востоку через улицу от мечети.
Я установил охрану на крыше. Остальная часть отряда ложится, чтобы немного вздремнуть, на 2 этаже дома, прямо у входа на огромную крышу. Я задерживаюсь ещё на несколько минут, чтобы дать инструкции своим солдатам. Лоусон соглашается присмотреть за происходящим в течение следующих 20 минут или около того. Сделав это, я спускаюсь по лестнице, чтобы охранять входную дверь.
В комнате надо мной Майкл Уэр и Юрий Козырев растянулись на полу. Рядом с ними Док Абернати. Несколько других парней курят или чистят оружие. Мы дадим этим парням час поспать, а затем снимем некоторых с крыши, чтобы они могли немного отдохнуть.
Я сажусь, закуриваю сигарету и глубоко затягиваюсь. Мои нервы натянуты, но я чувствую, что могу проспать неделю. Но я знаю, что это только начало. Команда до сих пор выступала очень хорошо, и я горжусь своими людьми. Мы работаем вместе, и мужчины явно доверяют друг другу.
Раньше так не было. В начале нашей ротации несколько месяцев назад я поймал одного из моих солдат, который вдыхал сжатый воздух из газового баллончика, пытаясь получить кайф от химических whipped-веществ [whipped charger - стальной цилиндр, заполненный закисью азота N2O, применяется для взбивания сливок, похож на баллончик для советского сифона для получения газировки, только те – с СО2, углекислым газом. Американская армия относится к употреблению любых наркотиков абсолютно непримиримо, наркоманов безжалостно выпинывают на гражданку]. Я был в ярости. Я выстроил их в ряд и спросил, кто ещё был замешан.
Фиттс, старший сержант Омар Хардуэй, Браун и я поджаривали каждого члена моей команды. Я перевел время назад в 1965 год, когда сержантам ещё разрешалось давать консультации «от стены к стене» [wall-to-wall counseling – русский аналог поиска пятого угла]. Чувства были оскорблены, лица и ребра разбиты, но слёз не пролилось. Что еще более важно, ни один солдат не обернулся против своих товарищей. Вместо этого ответственность взяли на себя двое парней, не имевших отношения к инциденту.
Это был день, когда собралась моя команда. Они остались верны друг другу, и я уважал это. Они узнали, что могут доверять друг другу. Это был также день, когда я узнал, как сильно я действительно заботился об этих парнях.

Теперь я снова затягиваюсь сигаретой и перетасовываю свое снаряжение. Я деловито переставляю подсумки для боеприпасов, когда Лоусон появляется наверху лестницы.
«Хэй, сержант Белл», - кричит он тихим и низким голосом.
«Да?». Лоусон белый, как полотно.
«Стакерту кажется, что он что-то видел». Я хватаю свое снаряжение и направляюсь на крышу.

Глава 10

Тени и призраки (Shadows and Wraiths)

«Что скажешь?» - Я спрашиваю Стакерта, когда добираюсь до крыши.
«Сержант», - шепчет он, указывая своим пулеметом на зарешеченное окно на крыше соседнего дома, расположенного в 5 футах от него. Наша крыша имеет общую стену с соседним домом. Два дома соединены с запада на восток.
«Что ты делаешь?» - Я говорю во весь голос. Я не могу знать наверняка, но подозреваю, что Фиттс и его мальчики находятся в этом здании.
«Сержант», - шепчет Стакерт, - «там парень. Я видел, как рука сдвинула занавеску».
Глаза Стакерта похожи на блюдца, а волосы на затылке встают дыбом. Что-то напугало его кошмаром на улице Вязов.
Подбираюсь к стене и смотрю в окно. Я не вижу руки. Я вижу занавески, порванные и грязные, нежно трепещущие на ветру.
«Чувак». Он заставил меня шептать. «Чувак, хорош, Стакерт, это ветер развевает занавески. Тебе холодно. Я замерз. Ты устал. Я изможден».
Я делаю паузу. Он выглядит подавленным.
«Стакерт, ты уверен, что видел это?»
«Сержант Белл, ответ положительный».
Начни доверять этим парням.
Стакерт – калифорниец, попавший в армию проблемным мальчиком из богатой семьи. Его дядя – мэр своего городка, а его отец очень успешен. С тех пор, как он был во втором отряде, он был на высоте. Он хороший солдат, хороший ребенок, который добился больших успехов, чтобы стать мужчиной. Он не склонен к истерикам, и его храбрость не подлежит сомнению.
Будь лидером. Доверяй своим бойцам.
Я должен быть уверен. «Хэй, Максфилд, сержант Лоусон, вы что-нибудь видели?».
«Нет, сержант Белл».
Я не знаю, где сейчас Фиттс. Он где-то западнее меня на той же стороне улицы. Мог ли он переехать в соседний дом без нашего ведома? Прежде чем мы начнем поливать огнём окно, я должен убедиться, что мы не убьем своих собственных солдат.
Стакерт всё ещё стоит за своим пулеметом SAW. Даже если Фиттса нет в соседнем доме, мы рискуем случайно попасть в него, если будем стрелять из пулемета в его сторону.
«Хорошо, Лоусон, достань свою девятку. Стакерт, возьми тоже. Лоусон достает пистолет из кобуры и сжимает его, не сводя глаз с окна. Стакерт хватает один из пулеметов 240B [M249 SAW - пулемет калибра 5,56×45 мм, вес 6,85 кг. M240B – пулемёт для сухопутных войск и морской пехоты США под патрон 7,62×51 мм NATO, вес 12 кг, питание ленточное. Калибр 5,56 – как правило для взводных пулеметом, 7,62 - для ротных]. Он скользит обратно на свое место вдоль стены и направляет короткий ствол в окно.
«Хорошо, держите охрану. Если вы что-то увидите, к хуям сомнения. Используйте свое суждение. Решай сам, Стак. Я доверяю тебе».
«Роджер, сержант», - говорит Стакерт.
Я хватаю радио и нажимаю на микрофон: «Эй, Фитси, ты где? Мои парни видят чувака в здании, и я хочу убедиться, что не стреляю в тебя».
«Я на 2 дома ниже. Я не наблюдаю здесь дерьма».
Док Абернати появляется в дверном проеме комнаты. Он подходит к нам, низко наклонившись, чтобы держаться ниже уровня окна.
Он пристраивается в линию рядом с Лоусоном и смотрит в окно. Неужели рядом с нами действительно есть плохие парни? Почему они не стреляли в нас, когда мы были на улице, пытаясь открыть ворота мечети? Лоусон дёрнулся назад. От резкого движения я подпрыгиваю, и я смотрю на своих ребят. Док Абернати наклоняется и поворачивается ко мне: «Сержант Белл, сержант Лоусон что-то видит».
Взгляд Лоусона прикован к окну.
«Что за херня здесь происходит?».
«Эй чел, ебаная рука только что сдвинула проклятую занавеску». Лоусон смотрит на меня, и у него такой же взгляд из камеры ужасов, как и у Стакерта.
«Стакерт, положи свои ёбаные 9мм на край этой дыры. Ты будешь стрелять под 45 налево, понятно?».
«Роджер, сержант Белл».
«Лоусон, ты стреляешь под 45 к ёбу вправо. Когда у тебя закончатся патроны, я воткну туда заряд дробовика».
«Роджер», - говорят они в тандеме.

Лоусон рисует бусинку [draws a bead – нарисовать бусинку – идиома, означает взять в прицел]. Стакерт делает то же самое. Они нажимают на спусковые крючки, 9мм грохочут.
«БААААААААААГГХ!»
Кто-то кричит за занавеской. Это так внезапно и так громко, что пугает нас до смерти. Я так удивлен, что на мгновение застрял на месте. Рефлекторно мальчики выливают в окно ещё огня.
«Ааааааааааа!»
Лоусон опустошает свою обойму и перезаряжается. Вернувшись в позицию стрелка, он снова дырявит окно огнём. Кровь брызгает через занавеску. Между выстрелами мы слышим стук, как будто кто-то упал со стула или стола на пол.
«Ааааааааааееееее», - голос за окном охвачен болью и ужасом. Мы застали его врасплох, и он тяжело ранен. Мы пытаемся прикончить его гранатой через окно, но решетки так близко друг к другу, что граната сквозь них не проходит. Вместо этого Стакерт и Лоусон продолжают стрелять.
Крики перекрывают шум. Мужчина плачет, мычит и бормочет по-арабски. Мы его не видим, и это делает его жутким. Некоторые из других бойцов добавляют в нашу смесь выстрелы из своего оружия. Нашпиговываем пулями комнату за окном, превращая её в гнездо шершней.
Как этот парень ещё жив?
«Прекратить огонь! Прекратить огонь!» - сигналю я. Бойцы отпускают спусковые крючки. Я перегнулся через стену и прислонился головой к решетке окна. В комнате слишком темно, но я слышу, как он двигается. Его шаги медленные и шаркающие, и это звучит так, будто он, пошатываясь, спускается по лестнице.
«Ооооооооооо».
Это звучало так, как будто оно пришло извне.
«Аааааа».
«Он во дворе!».
Я поворачиваюсь и смотрю на север. Два дома имеют общий двор с декоративными колоннами. Я замечаю, что большая часть северной стены комплекса была полностью разрушена артиллерийским огнем, что сделало наш дом гораздо менее защищенной позицией, чем я первоначально думал.
«Там! Вот он!».
Крикун наполовину бежит, наполовину шагает к одной из декоративных колонн. Он проскальзывает за неё и исчезает прежде, чем мы успеваем навести на него оружие.
Фиттс выходит на связь по радио: «Что за хуета у вас там?»
«Эй», - отвечаю я, - «мы только что подстрелили парня. Думаю, он ближе к твоему уровню сейчас».
«Он действительно близок ко мне, но я не отправлю своих мальчиков, пока не буду точно знать, где он».
«Okay. Мы собираемся въебать по нему из 40-мм гранатомета. Мы вытряхнем его оттуда. Если он двинется, вы, парни, получите шанс на выстрел. Если нет, то его возьмем мы».
«Звучит хорошо».
Я поворачиваюсь и кричу: «Сантос! Дай мне ебаные 40 мм. Положи немного из M203 в этот столб!».
Сантос скользит по стене, пока не видит двор. Он отрабатывает два выстрела. Осколок пронзает мятежника, который кричит, как кошка, сбитая машиной.
«Кнапп!»
Кнапп подходит и пуляет в столб. Выстреливаем ещё несколько 40-мм зарядов. Лоусон готовит гранату и бросает её во двор. К нашему удивлению, он не взрывается. Сантос прицеливается из своей пусковой установки М203 и стреляет. 40-мм граната взрывается и выбивает осколочную гранату Лоусона на улицу. Другой выстрел заставляет его взорваться.
Все это время стоит крик. Звучит так, будто вся боль и страдания этого места заключены в один умирающий голос.
«Прекратить огонь! Прекратить огонь!» - кричу я. Мы нанесли достаточно вреда. А теперь посмотрим, выйдет ли он на открытое место, чтобы мы могли его прикончить.
Не повезло. Он остается на месте и продолжает терзать нам нервы своей агонией. К настоящему времени солнце только начало подниматься над горизонтом к востоку от нас. Небо превратилось из черного в золотисто-оранжевое, а улицы вокруг нас складываются длинными тенями. Туман и дым низко нависают над городом, ограничивая обзор и усиливая жуткость момента.
Крикун замолкает. На западе мы слышим далекие выстрелы. Первый взвод должен быть задействован вокруг своей первой цели – школы.
Мы смотрим друг на друга, гадая, не истек ли Крикун кровью. Мы сдерживаем огонь, но ждем, напрягая пальцы на спусковых крючках.
Крикун вопит что-то по-арабски изо всех сил. Я не понимаю, что он говорит, но другие понимают. На севере ему кто-то отвечает. Через несколько секунд другой кричит в ответ. Третий, потом четвертый звук в ответ. С юга, позади нас, доносится пятый звонок из разрушенного города. Вокруг нас в тумане и дыме звучат голоса. Полный ужас держит меня в тисках. Что мы только что выпустили?
Фиттс звонит по радио: «Белл? Бро? Слышишь это дерьмо?»
«Чувак, что ты думаешь? 15 – 20?».
«Я думаю, от 40 до 50».
«Ебаная А, бро».
«Ебаная А». [Возможно – тут обсуждается незавидная участь роты Альфа, в которой служил Беллавиа]

Свисток примораживает нас всех к месту. Звучит резко, но богато и мощно. Я не могу сказать, откуда это взялось. Раздается ещё один свисток. Другой отвечает. Еще два ответа.
О мой бог. Они повсюду вокруг нас. Наши Брэдли находятся на западе между нами и Первым взводом. Эллис находится на пересечении юга и востока, но у него нет работающего оружия. В этой части Фаллуджи у нас есть орлиный размах. Это прочная позиция, но у нас нет глубины.
Я оборачиваюсь, слушая звуки, и это напомнило о легендарных звуковых сигналах, которые китайцы использовали перед нападением на Корею.
«Готовьтесь защищаться!» Я цитирую Сэма Эллиота, играющего сержант-майора Бэзила Пламли в «Мы были солдатами». Это не так забавно, как я думал. Бойцы выглядят ошарашенными, но решительными. Майкл Уэр и Юрий сейчас с нами на крыше.
«Посмотри на это, чувак», - говорю я Уэру, - «это ебаная история. Прямо здесь. Прямо сейчас».
Уэр смотрит на меня. Я обращаюсь к своему отряду. «Это ебаная история, которую вы собираетесь рассказать своим детям. Слушайте, у нас отличное прикрытие. Эти ебанутые чуваки собираются напасть на нас, а мы перестреляем их как в рыбу в уебанской бочке [shooting fish in a barrel – идиома, означает одержать лёгкую победу]. Понятно?».
Все вокруг кивают. Я продолжаю: «Мы не собираемся вызывать Брэдли, хорошо? Мы заставим их думать, что они застряли в ловушке без поддержки. Они собираются броситься на нас, а мы их к хуям положим. Hooah?»
«Hooah!».
«Хорошо, достаньте патроны. SAW-боеприпасы держите на коленях. Выложите свои магазины так, чтобы их можно было быстро достать. Мы не покидаем эту крышу. Мы не сдвинемся. Мы будем стоять и драться прямо здес, блядь».
Бойцы лезут в карманы и раскладывают боеприпасы у основания стены. Кнапп, Сучолас и я разделили отряд и назначили секторы огня. Нас мало, но у нас есть огневая мощь. M240 Bravo Лоусона – это наша сила. Мы разместили два 7,62-мм средних пулемета на севере, где наводчики, специалист Джо Суонсон и рядовой первого класса Джемисон МакДэниел, могут сканировать открытое пространство города в поисках целей. Между ними устраивается сержант Алан Пратт, готовый помочь с любым оружием. Я поставил двух бойцов на южной стене с M4. Если нас сильно поторопят с этого направления, у нас будут проблемы, но при необходимости я смогу отвести людей с северной и западной сторон. У нас отличное прикрытие. У нас центральная боевая позиция. Мои мальчики доверяют друг другу. Я доверяю им. Мы победим.
Прокачайся. Используйте страх. Не позволяй ему владеть тобой. Владей им. Это бой, о котором вы всегда мечтали. Это битва, для победы в которой вы рождены.
Я хочу быть на стене с людьми, обученными и готовыми применить оружие, но это не моя работа. Я должен быть лидером, а не солдатом. Я иду по огневому рубежу, проверяя своих людей. Они готовы, и я не могу гордиться ими больше.
Свист замолкает. Теперь раздается звук шагов, словно стук копыт скачущих лошадей, эхом разносящийся по пустым улицам и переулкам вокруг нас. Они идут. Они идут за нами. Крикун кричит и воет. Его спасение близко.

Глава 11

Крыша Аламо (Rooftop Alamo)
[Аламо - бывшая католическая миссия, ставшая крепостью, символ техасской свободы. С 23 февраля по 6 марта 1836 года длилась осада Аламо мексиканской армией. 170 техассцев бились до последнего человека против 6000 мексиканцев. Выжившие были расстреляны. Мексиканцев издохло около 600.]

Первая атака идет с северо-запада в сторону отделения Фиттса. Мы слышим топот шагов по щебню и готовимся. Сантос поворачивается, указывает в сторону Крикуна и что-то произносит, но его слова не могут конкурировать с взрывом выстрелов, исходящим из сектора Первого отделения. Пулеметы подметают улицу. Стучат M4. Взрываются гранаты. Всё перерастает в хор общевойскового оружия. В течение 15 секунд улица к западу от нас превратилась в зону убийства, благодаря Фиттсу и его мальчикам. Последняя пуля рикошетом отлетает от асфальта. Вслед за ней раздаются аплодисменты.
«Йееехааа!» - кричит Фиттс по радио: «Игра окончена, чувак! Мы только что сняли пожарную команду. Линейная засада!».
Первая волна прошла прямо перед Фиттсом. Его люди ждали в окнах и дверях дома, который он занял. Повстанцы понятия не имели, что он там. Они бросились в бой, и 7 или 8 человек сдохли, прежде чем узнали, что их поразило. Это отличный способ начать этот бой.
«Отличная работа, бро!» - перезваниваю я.
«Привет, Белл. Это всё, что я хотел сделать в этом доме. Я сваливаю отсюда. Мы идем к вам».
«Понял тебя».
Я обращаюсь к своим ребятам: «Эй, не стрелять! Терминаторы идут!».
Я говорю Фиттсу: «Ты знаешь, где я?»
«Ага. Пойду к тебе сейчас. Мы должны объединиться».
В этом он прав. Нам понадобится каждая винтовка и каждый пулемет на крыше, чтобы противостоять тому, что надвигается. Снизу я слышу, как Фиттс кричит: «Терминаторы идут!».
Первый отряд врывается в наш дом. Бойцы устремляются наверх и на крышу. Третий взвод снова един. Мы с Фиттсом объединяем наши отряды и переназначаем поля огня. Стакерта перемещаю на дальнюю сторону крыши, чтобы укрыться там. Это наименее вероятный путь подхода, и Стакерт недоволен. В конце концов, именно он помог вызвать этот бой.
Солнце все еще находится за горизонтом, но мы можем почувствовать предрассветное сияние ещё одного золотого утра Месопотамии. Я перехожу к северной стене. Каким-то образом ночью враг уклонился от нас. Они проникли в наши тыл и фланги. Теперь они готовы нанести удар.
Я просматриваю крыши, сначала видя только большие водохранилища, которые иракцы построили для своих водокачек. Возле одного водоема вижу мешки с песком, боевую позицию. Это одна из многих. Каждая крыша усеяна оборонительными сооружениями. У некоторых есть крыша. На некоторых крышах есть даже бункеры из кирпича и дерева. Мы прямо посреди целой сети повстанческой обороны.
Вокруг нас тишина. Больше никаких шагов на улицах, никакого грохота снаряжения или сваш-сваш-сваш штанин, трущихся друг об друга, когда наши враги устремляются вперед. Наше внимание привлекает внезапный шум. Он шёл с крыши на северо-западе. Смотрим, но ничего не видим. Напряжение на крыше увеличивается еще на одну ступень. Далее идет движение на северо-восток. Я резко поворачиваю шею, как раз вовремя, чтобы увидеть, как из бункера падает кирпич. Он с грохотом летит на крышу. По-прежнему ни души. Успокойся. Они, наверное, даже не знают, где мы.
Я перехожу к Джо Суонсону, одному из наших пулеметчиков М240.
«Помни, Суонни, целься ниже, бери поправку. Понял?»
«Понятно, сержант».
«Аллах! Аллах!»
Что это за ….
«Арргггхх!»

Я перемещаюсь по крыше и смотрю на северо-запад. На улице стоит одинокая фигура. Он скрыт в тени, но я могу видеть его очертание, жесткое и высокое. Он начинает петь. Волна ужаса пробегает по моей спине. Его голос полон решимости и страсти. Это верующий. Интересно, готов ли он умереть.
Он выходит из тени в оранжевый свет зари. Его походка размеренная и гордая. Он повторяет свое пение. Его правая рука держит пулемет с ленточным питанием. Боеприпасы намотаны на его левую руку в стиле Рэмбо. Он скручивает пальцы и манит нас к себе. Мы ошеломленно смотрим на него. Он не укрывается. Он не ищет защиты. Он шагает по середине улицы с пулеметом наготове. Он ведет себя так, как будто ничего ему не грозит.
Что делает этот человек? Он умоляет, чтобы его застрелили. Что за человек так бросается своей жизнью? До сих пор у меня было мало чувств, кроме презрения к нашему врагу. Теперь, наблюдая за этим человеком, я должен его уважать. Он воин, человек, который считает, что его дело ценно и стоит его жизни. У нас очень много общего.
Но он всё равно должен умереть.
Он сейчас менее чем в 100 метрах. Его голос понижается, но в нем нет дрожи от страха. Когда мы не знаем, где находится наш враг, мы стреляем с меньшего расстояния и ждем, чтобы увидеть, что произойдет. Это называется огневой разведкой. Единственное объяснение, которое у меня есть для этого суицидального поведения, состоит в том, что повстанцы проверяют нас. Этот одинокий боец – жертвенный ягненок, дразня нас, чтобы открыть огонь и раскрыть наши позиции. Это леденяще пугающий способ использовать товарища.
Мы не сражаемся с любителями.
Мужчина рычит и повторяет свое заклинание. Хотел бы я знать, что он говорил. Хотя я немного понимаю по-арабски, я не могу понять слова. Ладно, хватит.
«Суонсон, дай этому парню то, что он хочет. Прикончи его».
М240 ревет, звук подобен рвущейся гигантской молнии. Прицел Суонсона оказался ниже. Его первая очередь разорвала асфальт прямо перед мятежником. Боевик поворачивается к нам и кричит от ярости. От резкой ненависти в его голосе у меня снова пробежал холодок.
Пулемет повстанца изрыгает огонь. Он стоит на улице и стреляет из пулемета в пулемет Суонсона. Суонсон поднимает прицел выше, и его пули танцуют вокруг ног повстанца. Суонни делает еще одну минутную поправку. Его следующая очередь срезает ноги мужчине. Белая кость обнажена, повстанец падает на отрубленные ноги, все еще держа палец на спусковом крючке. Он кричит в агонии, но отказывается прекращать бой. На улице вокруг него лужи крови. Он снова жмёт на спуск. Пули пролетают над нашим домом и гудят над головой.
Суонсон снова стреляет. Пули пронзают грудь повстанца, но он отказывается умирать. Теперь Джеймисон МакДэниел открывает огонь из своего М240. Сцена на улице переходит из мрачной в кровавый карнавал. Стивен Матье добавляет свой SAW. Пулемет боевика падает на асфальт, боевика разносит на части. Куски плоти разлетаются по дороге. Тем не менее, наши бойцы жмут спусковые крючки.
«Прекратить огонь! Прекратить ёбаный огонь!».
Все немного напуганы, но пушки замолчали. Едва наша последняя пуля упала на дальность, как мир взорвался. Пули пронзают край нашей стены. Через крышу с шипением пролетел заряд РПГ. Куда бы я ни посмотрел, вспышки выстрелов мигают из дверных проемов, окон и углов зданий. Теперь враг знает, где мы и что у нас есть. Битва продолжается.
Я смотрю и вижу Стакерта. Он покинул свои позиции, чтобы вместе с остальными стрелять по повстанцу.
«Стакерт», - кричу я, - «ты не в своем секторе. Ты должен оставаться в своем ебаном секторе огня, ты меня слышишь?».
Он кивает и возвращается к охране аллеи. Требуется много мужества, чтобы доверять своим приятелям и оставаться в своем секторе, особенно когда самый сильный огонь идет на затылке. Враг бьет по нам всем, что у него есть. Стучат АК-47. Пулеметы выдают длинные очереди. Наша стена утыкана пулями и крошится с западной и северной сторон. Фигуры мечутся между зданиями и мчатся через улицу внизу. M240 на рок-н-ролле [стрельба очередями], и их невероятная огневая мощь имеет решающее значение. Это противостояние – бой пулеметчиков. Враг пытается прижать нас, чтобы снова броситься на нас. Мы должны держаться за оружие, иначе мы будем задавлены.
Суонсон копается в своем пояс с боеприпасами. Он падает под стену и начинает перезаряжаться. Этот парень профессионал, очень методичный, но иногда кажется, что он работает в замедленном темпе.
«Суонни, заряжай эту суку быстрее! Нам нужен этот пулемет в бою!».
Суонсон смотрит на меня, потом в нм что-то щелкает. Он отличный ребенок, стойкий солдат, но иногда ему нужно хорошо вставить сапог в задницу, чтобы получить исполнение. Его руки летают над стволом. Он щелкает затвором и собирается встать, когда кто-то кричит: «Ракета!». Все прячутся.
Фссссст – БУМ! РПГ врезается в стену, которая защищает нас, и взрывается. Нас осыпают зазубренные куски бетона, кирпичной кладки и осколков. Мы игнорируем их и посылаем огонь через край стены, сверкая оружием.
Миса внезапно делает пируэт и падает на крышу, схватившись за лицо. Я бросаюсь к нему.
«Мое лицо ударили!» - бормочет он.
Осколок трассирующей пули с белым фосфором вонзился ему в щеку с шипением. Кожа у него кипит, из раны сочится черная кровь. Я протягиваю руку и вырываю кусок шрапнели пальцами в перчатке. Через секунду кажется, что моя рука тает.
«Ты хороший бро, да? Ты просто сгорел. Я видел это дерьмо. Ты напугал меня, чувак».
Миса, ошеломленный, кивает. Его щека выглядит ужасно. Любая открытая рана в канализации вроде Фаллуджи – магнит для инфекции. Мису это не волнует. Он снова встает на ноги и возвращается в бой.
Западнее разгорается яростная перестрелка вокруг Первого взвода, который зажат на крыше без должного прикрытия. Наши двое Брэдли приходят им на помощь и вскоре работают на пределе своих возможностей. Практически вся наша оперативная группа потрясена этим контрнаступлением.
Майкл Уэр и Юрий перемещаются среди нас, фотографируя и снимая драку. Ни один из них не стесняется выставить себя напоказ, чтобы сделать снимок, и мое уважение к ним растет. Дважды пули отлетали от края стены прямо рядом с Юрием. Уэр чуть не попал под гранатомет. Тем не менее, они стоят прямо за нашими ребятами и снимают ответный огонь.
Мы держимся, но объем повстанческого огня растет. Враг вокруг нас вопит и кричит. Это нервирует, но мы кричим и ругаемся в ответ. В какой-то момент повстанец-корректировщик появляется на крыше прямо над самоубийцей-пулеметчиком. Я вижу, как он указывает на нас своим приятелям.
Ебать его.
Я встаю на стул, указываю назад и реву: «Я стал Смертью, разрушителем миров… вы уебки!». Уэр считает, что это весело. Он знает, что я цитирую Роберта Оппенгеймера, цитирующего Вишну. Повстанец этого не понимает.
Стивен Мэтью, один из наших стрелков-пилотов, прожигает целый ящик с патронами. Он встает на колено, хватает ещё одну коробку и подпрыгивает. Его пулемет стучит, когда он стреляет дисциплинированными очередями. Он один из людей Фиттса и самый старший солдат во взводе в свои 37 лет. Он держится там вместе с младшими детьми.

Я ловлю Стакерта, снова крадущегося из своего сектора, умирающего от желания вступить в бой. Я пинаю его задницу на место, прикрывающее переулок. Он в отчаянии ругается. Я подхожу к Фиттсу, чтобы поговорить, но он нервничает из-за того, что мы так близки. Он прав. Пока мы разговариваем, пуля попадает в стену прямо у его шеи. Он морщится, пригибается и смотрит на меня. Я знаю, что он думает о 3 пулях, которые он получил 9 апреля. Я пытаюсь отвлечь его.
«Фиттс, как далеко ты сможешь стрелять этими патронами для дробовика?».
«Я не знаю».
Он встает и производит 6 выстрелов из своего Mossberg 500, разрывая стену в 150 метрах от него.
«Ты видел это дерьмо?» - гордо спрашивает он. Он садится в кресло прямо за своими людьми и возвращается к руководству поединком. Затем он встает и ходит, стреляя из своего Моссберга.
«Эй, у нас за стеной парень!» - кричит Хью Холл, указывая на двор на северо-западе. Оле и Меткалф разбивают стену своими SAW. Как только они останавливаются, повстанец врывается в ворота, посылая в нашу сторону длинную очередь огня. Сержант Холл готовит противотанковую ракетную установку.
«Ложись!».
Все избегают ответного удара.
Фуууш! Ракета пронзает ворота. Оле и Меткалф открывают огонь и всаживают пули в повстанца. Он умирает, выкрикивая эпитеты по-арабски. Лейтенант Мено по радио координируется с капитаном Симсом на командном пункте и передает информацию. Но все становится слишком жарко. Мы очень серьезно рискуем потерять огневое превосходство. Если это произойдет, повстанцы могут либо роиться вокруг нас, либо разорвать контакт и сражаться в другой день. В любом случае мы проиграем. Мено вызывает Брэдли. Единственный доступный – стафф-сержант Браун. Он был на южном перекрестке, прикрывая сержанта Эллиса, на траке которого нет рабочего оружия.
Браун громыхает по улице. Госсард, его наводчик, стреляет из Bushmaster [25-мм пушка M242 Bushmaster]. 25-миллиметровые снаряды влетают в здания по обе стороны улицы. Госсард поворачивает свою башню влево и вправо, уничтожая любого повстанца, достаточно глупого, чтобы раскрыть себя.
Между тем, повстанческие силы на юге начинают двигаться к Брэдли Эллиса. Он сидит на перекрестке позади главного боя, не в силах защитить себя. Эллис пытается починить свой коаксиальный пулемет, но его схватили спазмы в животе. Он ищет пакет MRE, чтобы использовать её в качестве туалета, стягивая штаны, в то время как РПГ начинают прыгать по дороге вокруг него. Один взрывается напротив реактивной брони Брэда, как только его анус распахнулся. Взрыв разносит диарею по консоли Мено. Ещё один спазм посылает ещё больше экскрементов во внутренности Брэдли. БТР напоминает багдадскую канализационную траншею, а Эллис покрыт собственной грязью.
Он продолжает бороться. На ближайшей крыше появляются 3 повстанца. Эллис распахивает люк, целится из винтовки М16 и начинает их подавлять. Эта винтовка теперь его главное оружие. Нашу стену пронизывает меткий пулеметный огонь. На мгновение мы скованы, когда все укрываются. Затем Руиз открывается и кричит: «Fire in the hole! [Огонь в дыре! – предупреждение о выстреле из пушки или базуки, в отличие от «frag. Out» - предупреждение о броске гранаты]». Мы уходим с его пути, когда он посылает AT4 вниз. Фланнери выстреливает ещё один. Мы используем всё, что у нас есть, но враг постепенно берет верх.
Фиттс стреляет из дробовика. Лоусон поражает цели из своей винтовки M14 времен Вьетнама. Мы начинаем получать больше огня с востока, и когда я смотрю туда, я вижу несколько зданий выше нашего. У меня всё внутри опускается. Если этот последний рывок позволит врагу достичь этих плацдармов, они смогут обрушить на нас огонь.
«Кнапп!».
«Да, сержант Белл?».
Я указываю на ближайшее здание на востоке, которое выше нашего. «Сможешь ли ты сделать этот бросок?».
«Конечно».
Я собираю каждую осколочную гранату, которую могу найти, и говорю Кнаппу, чтобы он работал. Мено видит опасность и говорит Брауну в своем Брэдли, чтобы он забомбил здание, которое Кнапп закидывает гранатами. Вместе они зажигают его и не дают никому подняться над нами. Холл замечает автомобиль.
«Хэй! У меня есть белый грузовик, спрятанный в гараже этого чувака».
Миса кричит: «Сможешь попасть в него из AT4?».
«Да, я понял», - отвечает Руиз.
«Ложись!».
«Стрельба по готовности, давай!» - кричит Миса.
«Стреляй в эту суку!» - кричу я.
У него AT4. И снова мы уходим с дороги. Ракета шипит и попадает в цель, но не взрывается. Браун движется вверх по улице, чтобы позволить Госсарду разорвать гузовик своей Bushmaster.
РПГ врезается в нашу стену. От сотрясения дрожит вся крыша. В бой вступают новые вражеские пулеметы и АК. Я просто чувствую: мы на грани потери огневого превосходства. Мы должны сделать что-то быстро.
«Фиттс?».
«Да?».
«Как ты думаешь, Браун сможет устроить обстрел?».
«О чем ты говоришь?».
«Проезжайте до середины опасной зоны на западе, стреляя во все, что движется, а затем медленно возвращайтесь назад. Они могут подумать – всё проёбано? Затем, когда он проходит мимо нас, мы перебираемся через край и стреляем в них. Думаешь, они на это попадутся?».
«Не знаю, но понадобится невъебенный стержень, чтобы спуститься туда и нарисовать весь этот огонь».
Мы подаём сигнал и разговариваем со зверем Третьего взвода, старшим сержантом Кори Брауном. Он сражается со всем упорством медведя гризли. Он слушает план, и он ему нравится. «Гризли» не нужно уговаривать, чтобы по уши ввязаться в драку. «Брэдли» катится по улице прямо к повстанцам. Сначала они удивлены, что Брэдли контратакует сам по себе. Но они быстро навсаживали в Брэдли трассеры. РПГ бьются в дорогу вокруг него. В свою очередь, Госсард использует свою Bushmaster как глаз смерти. Его стучащая 25-миллиметровая пушка раскачивается взад и вперед, изрыгая огонь. Он колотит по зданиям, обстреливает крыши, подметает улицу впереди. Иногда цели настолько близки, что он не может опустить ствол настолько, чтобы выстрелить в них.
Браун достигает края опасной зоны, большого открытого поля к северо-западу от нас. Внезапно машина исчезает в клубящемся коричнево-сером облаке пыли и дыма. Только что взорвалось что-то большое. Гонзалес, водитель Брауна, переключается на задний ход. Постепенно трак снова появляется из грязи и дыма. Он пятится к нам, когда Мено включается по рации и говорит Брауну, чтобы тот помог Эллису. Эллис в опасности на перекрестке позади нас. Если он выйдет из строя, весь наш южный фланг окажется в беде.
«Брэдли» ползет назад, продолжая гореть. Из пыли на краю опасной зоны мы с Фиттсом видим бегущих по улице повстанцев. Они думают, что у них есть искалеченный Брэдли, и испытывают удачу, пытаясь поймать его.
Фиттс всем говорит: «Сдерживайте огонь! Не стрелять, блядь! 40 миллиметров, потом все остальные, поняли?»
Сантос кивает. Он наш лучший гренадер. Брэдли Брауна продолжает свой обратный путь к нам, Фиттс кричит: «Сейчас!»
Сантос запускает гранату. Она изгибается в опасной близости от трака Брауна и безвредно приземляется над группой из 7 повстанцев. Пробравшись по улице, они рассредоточились, пытаясь окружить Брэдли Брауна. Когда пыль оседает, остальная часть взвода пуляет по ним всем, что у нас есть. Они умирают на улице или спасаются бегством. Когда Браун отступает, мы видим, как повстанческая команда ломает укрытие на крыше на улице. Они установили гранатомет возле гигантской металлической цистерны и нажали на спуск. Ракета вылетает на улицу и взрывается возле Брэда. Они совершили ужасную ошибку. Они не только промахнулись, но Госсард и Браун заметили их.
Браун поднимает свой ракетный контейнер TOW. Если есть одно оружие, с которым повстанцы не хотят сталкиваться в этой борьбе, так это противотанковая ракетная установка. Точное, мощное и смертоносное, это самое большое оружие в арсенале нашего взвода. Некоторые говорят, что большие ракеты с проводным наведением вышли из моды после того, как мы перестали противостоять противникам, оснащенным тяжелой механизированной броней. Я говорю иначе: когда речь идет о городских боях, TOW – это подарок богов Пентагона.
Ракета вылетает из пусковой установки, как пылающая комета. У повстанцев есть пара секунд, чтобы оценить её чудовищные размеры, несущиеся по улице. Некоторые вырываются из укрытия и пытаются уйти, но уже слишком поздно. Ракета взрывается, разнося цистерну на осколки. Через несколько секунд немногие выжившие убегают. Наши орудия подбили 7 из них. Я вижу, как Руиз валит ещё одного своим М4. Повстанец вылетает из своих сандалий прежде, чем очередь Руиза вспорола ему живот. Наши бойцы бурно радуются и выкрикивают насмешки. Но пока мы празднуем, позади нас возникает новая опасность.
Из промышленного района по другую сторону шоссе 10 устремляются на север повстанческие подкрепления. Чувствуя слабую добычу, они охотятся за искалеченным Брэдли Эллиса. На 400 метрах они прячутся за железобетонными заграждениями и начинают стрелять из гранатомета в Эллиса. Ракеты летят на пределе дистанции и лопаются в воздухе вокруг трассы. Другие повстанцы начинают двигаться по улице дружными командами под прикрытием шквального огня.
Мы должны помочь Эллису. Наш север утихает. Две только что совершенные нами расправы, кажется, отогнали большинство наших нападавших. Мы можем позволить себе снять парней со стены и переместить их на другую сторону крыши. Но у нас не очень хорошее поле для огня по повстанцам на юге. А вот более высокий дом рядом с нами на востоке. Нам нужно захватить эту крышу, но она не связана с нашим домом. Между двумя зданиями есть промежуток длиной в пятнадцатифутовый пробег по бетонной дорожке.
Нам нужно добраться до Эллиса.
Я кричу Фиттсу: «Если у тебя есть оружие с оптическим прицелом, ты мне нужен сейчас на другой крыше. Дайте мне 240 и SAW. Мы должны заставить этих хуев стрелять в Эллиса».
Фиттс хохочет: «Вау, Белл. Это опасный прыжок – он больше 5 футов в поперечнике, чувак. Достань фурнитуру, чтобы сначала собрать что-то».
Нет ничего, что могло бы подойти. Потом я вспоминаю лестницу, привязанную к Брэдли Брауна. Перед отъездом в Фаллуджу я настоял, чтобы мы взяли его с собой. Проклятая штука сделана из титанового сплава и весит 65 фунтов. Остальные во взводе думали, что я сумасшедший, что привез её, но теперь она нам действительно пригодится.
«Сучолас… Руиз… спуститесь и возьмите лестницу!»
Двое бойцов сбегают по лестнице. Секундой позже они появляются на улице за траком Брауна. Как только они достигают его, повстанцы, прячущиеся на территории, где находится белый грузовик, внезапно поливают улицу огнём автоматического оружия. Пули рикошетом отлетают от Брэдли. Трассеры проносятся мимо обоих моих людей. Эллис забыт, Браун реагирует на огонь, бросаясь в него. «Брэдли» мчится на север, когда «Бушмастер» Госсарда извергает пламя. Руис и Сучолас остаются позади, они стоят на открытом месте посреди улицы. Их прикрытие покинуло их.
Мы кладём подавляющий огонь. Орудие Госсарда снова разносит грузовик. Он снимает шкуру с территории и построек вокруг неё. Руиз и Сучолас бегут за Брэдли. Это болезненный момент Keystone Kops [полицейская комедия из немого кино]. Белый грузовик наконец взрывается, и над его гаражом поднимается жирный клубок дыма. Гонсалес отпускает педаль газа, и гусеницы останавливаются. Сучолас и Руис достигают Брэдли. Руиз встает на колено и прикрывает огнём, когда Сучолас прыгает на заднюю палубу «Брэдли». Он быстро снимает лестницу. Вместе они тащат задницы к нам, неся лестницу, в то время как пули АК огибают их и выбивают асфальт у их ног. Они достигают нашего дома и бросаются внутрь. Мгновение спустя они проходят через дверь дота и доставляют мне лестницу.
«Это не та лестница, дырожопые. Я хотел лестницу BREACH!» Пауза. Я начинаю смеяться над абсурдностью собственной шутки. Они смотрят на меня, тяжело дыша. Чтобы им стало лучше, я бросаю им пару сигарет. Руиз и Сучолас заслуживают короткого перекура после того, что они только что сделали.
Перекидываем лестницу через пространство между крышами. Она служит мостом к нашей новой боевой позиции. Макдэниел, Сантос, Руиз, Лоусон и Кнапп переходят на новую крышу, в то время как кто-то стреляет из гранатомета из окна через несколько дверей от мечети. Заряд проплывает мимо и взрывается на другой стороне дома. Некоторые другие ребята перемещаются к югу от нашей первой крыши. Скоро Холл, Пулли, Пратт, Мено и я прикрыты нашим старым зданием. Майкл Уэр наблюдает и снимает действие.
Повстанцы продолжают ракетный обстрел Эллиса. Они как минимум в 400 метрах от нас, это предел для наших М4 с лазерными прицелами. Наше оружие с оптическим прицелом должно лучше справляться с этой дистанцией. SAW приступают к работе. Руиз садится рядом с Кнаппом. У него лазерный прицел M68, и он агрессивно сканирует дорогу перед Брэдом Эллиса. Повстанец прорывается у Texas-барьера. Он атакует через улицу и стреляет из гранатомета. Руиз промахивается в него. Повстанец приседает за барьер, перезаряжается и возвращается с новым выстрелом. Это сложный выстрел, но на этот раз Руиз почти достал его, положив пули в по обе стороны бедра. Повстанец спотыкается, но продолжает идти. Он запускает еще одну РПГ, затем снова ныряет за Texas-барьер.
С РПГ на плече, повстанец снова вырывается из укрытия. У этого парня стальные яйца, я считаю. M4 щелкает, снаряды падают в дюйме от парня. Похоже, Руиз уже пристрелялся. Лязг! У него кончаются боеприпасы.
«Проклятье! У меня был в руках этот засранец!»
Чтобы посмотреть, что произойдет, Сантос пытается запустить 40-мм гранату в Texas-барьер. Она не долетает. Лоусон и наши пушки M240 – наша единственная надежда поразить этих парней. Тем временем на востоке на улицу выходит боевик-снайпер. Он целится в рядового Бретта Пулли, который стоит на первой крыше, по-видимому, не обращая внимания на всё, что происходит вокруг него. Треск АК снайпера. Пуля пролетает мимо Пулли, который не реагирует. Он снова стреляет и просто промахивается. Пулли – статуя.
Лейтенант Мено оказался поблизости. Он слышит приближающиеся выстрелы, смотрит на восток и видит, что Пулли всё ещё не реагирует. Мено дотягивается до него и затаскивает его на крышу, в тот момент, когда пули влетают в край стены прямо там, где стоял Пулли.
Хью Холл видит снайпера: «Он прямо передо мной!».
Прежде чем кто-либо ещё сможет выстрелить, большой сержант просверливает стрелку грудину. Снайпер умирает, но его приятели открывают огонь из ближайших окон и дверных проемов. Над головой поют ещё пули.

Мено разворачивается и разряжает винтовку на восток. Он долбит по каждому окну, дверному проему и углу, который видит. Вокруг него бьются новые пули, и все они идут с этого нового направления. Наш лейтенант устраивает им ад. Он роняет свой магазин, перезаряжается и возвращается к работе.
«Пулли! Брось в них гранату», - приказывает Мено.
Пулли снова встает, упирается левым локтем в стену и пускает в полет пару 40-мм патронов. Гранаты взрываются одна за другой. С востока больше ничего нет. Пулли повезло, что он жив. Сейчас он исторг из своей задницы свою лучшую игру.
Эллис все еще в беде. Нам не очень повезло с ракетными группами повстанцев на юге, за Texas-барьерами. Наши орудия справляются с ними, но их РПГ продолжают прилетать по нашему Брэдли. Браун и его команда всё ещё заняты по другую сторону от нас и не могут добраться до Эллиса.
Наконец, сержант первого класса Кантрелл прибывает на своем Брэдли. Наш взводный сержант был занят в другом месте, вкладывая свою свирепость и вес в борьбу за спасение Первого взвода. Мы рады, что он вернулся. Он заворачивает за угол, обгоняет Эллиса и пускает в полет TOW. Маленькое угловое окно в здании на полпути исчезает в дыму. Взрыв ракеты, а затем большой вторичный взрыв потрясли улицу. Кантрелл и его стрелок, сержант Брэд Унтерсехер, только что убили повстанца, у которого, должно быть, был запас зарядов для гранатометов. Непосредственно за Кантреллом идет старший сержант Джим, ведя свой славный Абрамс. Первый взвод, несомненно, получил пользу от их службы. Та битва под контролем. Теперь они пришли выручить нас.
Стрелок Джима взрывает Texas-барьеры кумулятивными (осколочно-фугасными) противотанковыми снарядами. 25-мм бронебойные пули Кантрелла пришивают улицу, где собираются разрозненные отряды повстанцев. Их атака прервана, они отступают через шоссе 10 и исчезают в промышленном районе.
Все утро Стакерт нянчился со своим переулком, пока другие ребята щипали его боеприпасы. Он ещё не сделал выстрел. Разочарованный, он остался в своем секторе огня, пока вокруг него бушевала перестрелка. Внезапно в переулке Стакерта появляется мужчина. На нем американский кевларовый шлем и бронежилет. Штукерт не сомневается. Он направляет пулемет на мужчину и делает длинную очередь. Он остается на спусковом крючке и вращает стволом взад и вперед, нанося удары по цели. Ни одно человеческое существо, в броне или без него, просто не может принять такой абсурдный объем свинца, извергнутый SAW Стакерта. Мужчина испаряется в перестрелке.
Штукерт наконец-то в игре. Он поворачивается к другим парням, улыбается и кивает, затем перезаряжается. Он смотрит на Фланнери и смеется.
«Привет, Флан-тастический [игра слов Фланнери и фантастический]. Тебе нравится это дерьмо? Тебе это нравится, а?».
Сейчас Стакерт спокоен и всем доволен. Не я. На жертве Стакерта было наше снаряжение. Хотя мы получили информацию о том, что это могло произойти, я боюсь, что мы убили одного из наших. Я провожу быстрый подсчет голов. Фиттс замечает это и говорит: «Эй, сарж [фамильярное обращение к сержанту], он молодец. Стакерт хорошо справился. Мы все здесь».
Я киваю. Фиттс обращается к взводу: «Эй, эти ебаные животные носят наше дерьмо, парни».
Ну, по крайней мере, мы знаем, что 20 выстрелов из SAW сведут на нет кевларовые шлемы и бронежилеты. Мы остановили врага. Его контратака не удалась, благодаря своевременному прибытию Брэдли. Если бы не наши гусеницы и танк сержанта Джима, у нас были бы большие проблемы. А пока меня беспокоит, что первый удар пришел с нашего тыла на севера. Как они от нас отцепились? Мы очистили весь этот район и не видели ни души, когда спешились. Тем не менее, им удалось проложить себе путь позади нас силой.
Мы знаем, что перед нами хитрый и искусный враг. Мы видели их сплоченными командами из двух человек. Они движутся с элементами огня, прикрывающими их продвижение. Эти парни не те грубые ополченцы-махди, которых мы убили в Мукдадии. Они являются военной силой.
Однако сегодня утром мы одержали значительную победу. Мы получили только одного легкоранененого и убили очень много плохих парней. Что еще более важно, мы выдерживали разнонаправленную атаку более трех с половиной часов. Я горжусь своими людьми, и мое доверие к ним укреплено их сегодняшними действиями.
Моя уверенность в себе растет. Этим утром я был лидером. Я шел по огневому рубежу, подбадривая и направляя бойцов. Когда нам нужно было расширить наши поля огня, мы проявили гибкость и нашли путь на другую крышу. Я никогда не пускал в ход свое собственное оружие; Я был слишком занят своими мальчиками. Фаллуджа превращает меня в настоящего командира отряда. Я горжусь этим. Последний огонь из АК утихает. Наши пушки замолкают, их стволы дымятся в холодном утреннем воздухе. Горсти гильз из латуни диаметром 5,56 мм хрустят и звенят под ногами. Пора нам продолжить наступление. Хотя предстоит ещё большая работа по зачистке, безопасность шоссе 10 имеет решающее значение для сокращения сопротивления Фаллуджи вдвое.

Глава 12

Зефирный петушок Stay-Puft (The Stay Puft Marshmallow Cock)
[По аналогии с Человеком-зефир Stay-Puft – талисманом вымышленной корпорации Stay-Puft Marshmallow из фильма Ghostbusters (Охотники за привидениями)]

Они следят за нами.
Не прошло и 5 минут после того, как мы вышли из дома, чтобы забраться в наши Брэдли, как моджы устремились на улицы и в переулки. С безопасного расстояния они наблюдают за нашим конвоем, они шагают по параллельным дорогам в направлении нашего южного наступления, они кусают нас за фалды, оставаясь вне досягаемости. Танк сержанта Джима идет впереди, а остальные следуют за нашими Брэдли. Мой трак, старший сержант Браун, в беспорядке. Атаки, выполненные Брауном в бою, оставили наш Брэдли сильно израненным. Два смотровых окна разрушены, а все внешнее снаряжение пробито. Тем не менее, у него достаточно топлива и много боеприпасов для Bushmaster. Браун и его команда более чем готовы к новому бою.
В строю колонны мы едем по южной дороге мимо остатков Texas-барьеров, которые Джим разрушил своей 120-мм пушкой. Мы отошли на 400 метров от нашего редута на крыше. Вокруг нас повстанцы мечутся из угла в угол, всегда вне поля нашего зрения и досягаемости. Это сцена из «Побег из Нью-Йорка» [американский фантастический фильм 1981 года], которая оставляет нас напряженными и наполненными адреналином.
Мы достигаем трехстороннего пересечения с дорогой, которая тянется с востока на запад параллельно шоссе 10. Шоссе 10 было обозначено как «Phase Line Fran». Это наша главная цель в Фаллудже. Мы достигли его менее чем через 12 часов после прорыва северной насыпи города.
Госсард и другие артиллеристы Брэдли обстреливают окружающие нас здания, подготавливая территорию, стреляя по окнам и дверям фугасными снарядами.
Спешиваемся на тихую улицу и входим в красивый дом прямо на краю шоссе. Это трехэтажное здание, а второй этаж выходит на балкон на крыше площадью не менее тысячи квадратных футов. Внешняя лестница дает нам доступ на крышу третьего этажа, откуда открывается прекрасный вид на окрестности.
Нам стало известно, что Первый взвод также достиг шоссе 10. Они обосновались в здании примерно в 500 метрах к западу от нас. Капитан Симс устанавливает свой командный пункт между нами. Мы снова формируем прочный фронт, но нашей позиции не хватает глубины. И на этот раз мы знаем, что противник роится вокруг наших тылов и флангов. Мы не можем их остановить. Где находится батальон морской пехоты на нашем западном фланге, мы понятия не имеем. К счастью, муджи держатся на расстоянии вытянутой руки и отказываются разоблачать себя. Кажется, они довольствуются ролью теней.
Лейтенант Мено устраивается на крыше второго этажа. Пратт поднимает Макдэниела и пулемет 240 Bravo на крышу третьего этажа. Часть моего отряда направляется туда с ними. Мы с Фиттсом установили безопасность на 360 градусов, пока Майкл Уэр достает свой спутниковый телефон и пытается подключиться к CNN для прямой трансляции. Мы с Фиттсом не интересуемся CNN, поэтому ныряем в дом и плюхаемся на пару пластиковых стульев. Мы можем воспользоваться тишиной момента. Я вытаскиваю драгоценную сигарету и зажигаю ее. Фиттс достает сигару Black & Mild, которую дал ему сержант Холл. На данный момент мы сидим и отдыхаем в относительном спокойствии.
Стены вокруг нас разорваны от ударов осколков. Если не считать этих двух стульев, ни один предмет мебели не сохранился. Шкафы похожи на швейцарский сыр. Стекло покрывает пол, и каждое блюдо и украшение разлетелись на части.

Это явные признаки работы Госсарда с Bushmaster. Он подготовил этот дом, прежде чем мы спешились, и проделал превосходную работу, всадив каждый фугасный снаряд в углы комнат, на которые он нацелился. Ударяя по углам, он максимизировал эффект взрыва. Он рассчитывал каждый выстрел и экономил патроны.
На крыше второго этажа Майкл Уэр выходит на связь с CNN. Он начинает свой первый репортаж с места событий. Юрий садится рядом с ним. Тишина вокруг нас увеличивает ясность передачи Уэра.
Это продолжается до тех пор, пока на дороге перед домом не появится одинокий боевик. Он выходит на открытое место с оружием наготове. Повстанцы снова собираются на жертвы. Взвод не сомневается. Крыши взрываются пулеметным огнем и резким треском наших винтовок. Мудж бежит от них, пули преследуют его всю дорогу. Спустя 150 выстрелов он лежит лицом вниз на асфальте, его тело пёстрое и разорванное.
Трассеры прилетают к нам с позиции на северо-востоке. Наши люди на третьем этаже открывают ответный огонь. Еще больше огня открывается с северо-запада, возле мечети, которую мы только что расчистили. Когда мы двинулись на юг, повстанцы, должно быть, вернулись в этот район. Это плохой знак. У нас не было времени уничтожить все предметы снабжения и оборудование, которые мы там нашли.
Мятежник вылетает из переулка в сторону мечети. У него через плечо переброшен M16, на голове - кевларовый шлем, а на груди - темно-оливковая защита. У него даже есть протекторы для шеи и паха, прикрепленные к его броне. Бойцы колеблются, не зная, иракский он солдат или повстанец. Никто раньше не видел боевика с М16. Он мчится к зданию через дорогу к нашему северу. Пока он бежит, наши люди видят, что он одет в армейские ботинки США и американскую камуфляжную форму для пустыни под бронежилетом.
Ещё у него есть автомобильный аккумулятор. Взвод открывает огонь, но уже поздно. Он ныряет внутрь здания и исчезает. Майкл Уэр только что получил возможность всей своей жизни. Он контактирует в реальном времени с CNN, и наша нынешняя перестрелка придает драматизм и волнение его репортажу. Он разговаривает по спутниковому телефону между очередями.
Оглушительный удар грома охватил наш дом. Потом ещё один. И другой. У меня ломается стул, и я падаю на пол. Фиттс падает рядом со мной, когда огромная волна сотрясения разносится по комнате. Пол дрожит. Осколки пронзают стены и потолок. Из окон валит дым. Я пытаюсь сесть, но новый взрыв сотрясает здание, бросая в комнату осколки металла. Я лежу на ровном месте и пытаюсь остаться в живых среди обломков. Еще один гигантский взрыв ударил по нашему зданию и жестоко сотрясает его. Интересно, рухнут ли стены? Я смутно осознаю, что мужчины снаружи яростно стреляют. Я должен выбраться отсюда. Дым начинает рассеиваться. Стены покрыты новыми шрамами. Окна ненадолго были воронками смерти. Если бы я или Фиттс были за ними, то для нас бы навсегда был погашен свет. Нам повезло, что мы живы. Разваливающийся стул, наверное, спас меня от беды.
Мы карабкаемся на крышу второго этажа, где я нахожу Оле за его SAW. Он посылает длинную гневную очередь по дороге на север. Я рад видеть каждого солдата в безопасности за прочным бруствером крыши. Я не могу разобрать, что происходит на крыше наверху, но их оружие грохочет достаточно, чтобы я мог думать, что там всё в порядке.
«Во что мы стреляем?» - Я спрашиваю Оле.
«В ебаного чувака. Он вошел в тот дом вон там». Оле делает паузу, указывает, затем возвращается за свой SAW.
Весь блок окутан дымом. Телефонные столбы сломались, как зубочистки. Дорога, по которой мы ехали, изрыта дырами. Вокруг валяются куски асфальта. На западе все здание представляет собой не более чем горящую груду обломков. Пули, которые находились внутри здания, периодически срабатывают от тепла взрыва, отправляя свинец в случайных направлениях.
Мудж с M16 опустошил этот район. Он подключил батарею и взорвал более 10 массивных взрывных устройств одновременно. Половина из них была привязана к телефонным столбам на уровне глаз наших командиров Брэдли. Остальные были встроены в дорогу или спрятаны рядом. Многоуровневая взрывная засада вызвала на улице стальной тайфун. Не видно ни одного целого здания; все они изрешечены шрапнельными отверстиями, и у большинства из них вырваны большие куски.
Но вишенкой на торте был последний взрыв. В доме, который сейчас горит, было одно большое самодельное взрывное устройство. Если бы мы выбрали его в качестве следующего плацдарма, мы все были бы мертвы. И снова один повстанец мог бы убить весь наш взвод. По нам работает крупнокалиберный пулемет. Подметает улицу возле нашего дома. Пытаемся подавить наводчика, но не видим его. Мы даже не уверены, какое здание он использует в качестве прикрытия. Наше оружие грохочет. Перестрелка продолжается.
К счастью, Брэдли под рукой. Вот движется Браун, катится по разрушенной улице. Башня вращается. Стреляет Bushmaster. Повстанцы отвечают огнем из РПГ. Ракета проносится прямо над головой Брауна и взрывается в доме через дорогу. Браун невозмутим. Он остается на месте, пока Госсард стреляет по вражеским позициям.
В то же время передовой наблюдатель нашей роты сержант Шон Джухас видит движение по шоссе 10. Повстанцы подкрадываются к огневым позициям к югу от нас. Юхас вызывает артиллерийское огневое прикрытие. Через несколько секунд воздух наполняется ффууууш… бум! 155-мм снарядов. Впервые с тех пор, как мы вошли в город, у нас была собственная косвенная поддержка, и капитан Джеймс Кобб, офицер огневой поддержки нашей оперативной группы, не экономит снаряды. Вскоре здания в промышленных районах на южной стороне шоссе 10 задыхаются в дыму и пламени.
На крыше выгружаем гранаты на врага на севере. Кнапп добавляет в микс несколько осколочных гранат, чтобы немного оживить игру. Этот огонь и присутствие Брэдли Брауна наконец убедили муджей снова разорвать контакт. Когда 155-мм снаряды падают позади нас, наступление с севера прекращается. Артиллерийский огонь иссякает. Бой окончен.
«Был ли этот парень врагом, или кто-то из вашего медиа-пула работал с вами», - в шутку спрашиваю я Майкла Уэра.
«Это было безумием, приятель. Просто взрывы из ниоткуда».
Я слышу шаркающий звук и поворачиваюсь, чтобы увидеть идущего ко мне сержанта Алана Пратта.
Он идет как демонстративный кривоножка, что выглядит нелепо. Я срываюсь и широко улыбаюсь, радуясь, что он может смеяться даже посреди всего этого.
«Сержант Белл», - слабым голосом говорит Пратт, - «я ранен. Меня застрелили».
«Что?».
Он хромает ко мне, оставляя кровавые следы от ботинок. Легкомыслие, которое мы чувствовали за секунду до этого, улетучивается. Пратт действительно ранен.
Мы все бросаемся к нему. Ему ужасно больно. Кровь покрывает его штаны и обе руки.
«Что за херня происходит?» - Я кричу на крышу третьего этажа.
«Сержанта Пратта ранили», - отвечает Сучолас.
Спасибо, что рассказали нам.
Медик Лукас «Док» Абернати уводит Пратта в дом. Мы кладем его, и док приступает к работе с ним. Я беру голову Пратта. Худшее, что может быть для раненого солдата – это увидеть собственные раны. Я держу его за голову, чтобы он не мог смотреть вниз. Док срезает штаны Пратта. Пратт корчится от боли.
«Это мой член!».
Он пытается смотреть вниз. Я борюсь с ним и держу его голову вверх. Но я смотрю вниз.
«О мой бог! Пратт, тебя повесили, как заговорщика Линкольна».
Он немного улыбается сквозь боль.
«Да уж….»
Док сосредоточен на своем пациенте, а Пратт не в настроении смеяться. Так много за то, чтобы сохранить свободу.
Тут я понимаю, почему Док так увлечен. Врезавшийся вбок пениса Пратта предмет – кусок замка с засовом из внешних ворот. Когда здание взорвалось, он стоял на крыше третьего этажа. Осколки дома, ворот и стены через улицу действовали, как шрапнель, и летели на нас. Пратт был на пути. Док Абернати вынимает кусок плоти из Пратта. Сержант Пратт берет мою руку и сжимает ее. Он скользкий от крови и выскальзывает у меня из рук.
«Сержант Белл, я знаю, что это мой член!»
«Пратт, все в порядке. Тебя ранили в ногу».
«Не лгите мне, сержант Белл. У меня болит член!».

Он снова хватает меня за руку, но теперь мы оба скользкие от крови, и я снова не могу удержать его. Я вытираю руку, беру его руку и пытаюсь успокоить его, пока Док Абернати продолжает работать.
Док меня действительно впечатляет. Работает методично, но быстро и профессионально. Он находит другую рану. Пратту в мошонку попал осколок, и оставленная им рана кровоточит. Док борется, чтобы остановить кровь. Пратт закрывает глаза и морщится от боли. Он боится, что мог потерять своё оборудование, но не стонет. Он терпит. Он мужчина.
Уэр и Юрий входят и делают фотографии. Пратт открывает глаза, и я вижу, что он в отчаянии.
«Мой бог, это болит ебать как сильно…».
Я смотрю на Уэра. «Эй, чувак, какого хрена? Ты не будешь его фотографировать».
Уэр обещает: «Я не буду помещать это в журнал… вы не увидите его лица».
«Ну же. Сейчас, блядь, не время, чувак».
«Мы хотим показать, чем вы, ребята, жертвуете».
«Вы можете опубликовать это».
Уэр качает головой. «Я бы никогда этого не сделал, приятель. Речь идет о жертве…».
Он щёлкает еще несколько фотографий. Пратт пытается сохранить свое достоинство, преодолевая свою боль с поразительной самодисциплиной. Он не жалуется. Он не кричит. Он побеждает это.
Этот ребенок – охуенный жеребец.
Док Абернати поливает обе раны бетадином. Я даже представить не могу, насколько это будет больно. Док тянется за марлей и начинает перевязывать шрапнельную рану на мошонке. Мено связывает радио с Кантреллом, который находится поблизости в Брэдли. Мено на крыше, но я слышу, как он сказал:
«Пратта подтрелили».
Голос Кантрелла гремит: «Кто ранен? Кто, блядь, ранен?».
Я встаю и иду на крышу, затем нажимаю на микрофон: «Сержант Кантрелл, Blue Three Alpha поражен».
«К хуям карту подачи. К хуям его номер в боевом составе! Просто скажи мне, кто это, блядь!» - ревет Кантрелл. Он вне себя от ярости.
«Это Пратт», - говорю я.
«Пратт?»
«Да, Пратт».

Самая большая слабость Кантрелла – его вспыльчивость. Это напрямую связано с его чувствами к своему взводу. Он нас любит. Когда он слышит, что одного из нас ранили, это для него как нож в живот.
Он начинает вызывать медицинскую эвакуацию, чтобы вытащить отсюда Пратта.
«Blue Seven, это Blue Two. У него шрапнельные ранения… около… паха, гениталий. Отрицательно стрелковое оружие, индекс осколочные ранения паховой области».
Пратт смотрит вверх. «Что ты скажешь, сержант Белл?».
Фиттс смотрит вниз. «Ты молодец, Пратт».
Я подтверждаю: «Seven, позвольте мне получить больше информации».
Кантрелл требует ответов. «Где он ранен? Насколько серьезно?».
«Приоритет, возможно, срочно…» - я делаю паузу, а затем добавляю, - «в зависимости от того, что вы называете конечностью».
Я стараюсь быть серьезным. Правило вызова медицинской эвакуации - «жизнь, здоровье или зрение». Я не уверен, к какой категории относится рана Пратта, но я знаю, что нам нужно как можно скорее доставить его в медпункт батальона. Кантрелл смущен и разгневан. Он кричит в радио: «Беллавиа, о какй херне ты говоришь?».
Я ухожу от Пратта и смотрю через крышу на сержанта Кантрелла, возвышающегося над своей башней. Его крики поражают меня через наносекунду после того, как его рот шевелится. Я шепчу ему: «Его член. У него раны члена, сарж».
«Что ты шепчешь? Что, блядь, с тобой не так? Мы собираемся проводить наземную эвакуацию Пратта. Спусти его сюда», - говорит Кантрелл.
Я возвращаюсь внутрь. Док Абернати яростно обматывает пенис Пратта марлей.
«Эй, сержант Кантрелл хочет погрузить тебя и отвезти его к клеверному листу. Давай поставим его на подстилку и уберемся отсюда», - говорю я Доку.
Когда я это говорю, Пратт приходит в отчаяние. «Нет! НЕТ! У меня все в порядке! Я в порядке!».
К сожалению, Кантрелл слышит Пратта по радио лейтенанта Мено и теряет рассудок. "ЧТО НАХУЙ ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ, ГОВОРЯ ЧТО ОН В ПОРЯДКЕ?».
Я пытаюсь успокоить Кантрелла. «Он пытается быть героем, сержант. Он не в порядке. Парень вне битве. Он вне битвы, ладно?».
Пратт отказывается принять это. «Я всё ещё могу сражаться! Я ЕЩЕ МОГУ БОРОТЬСЯ!».
Фиттс замечает: «Пратт, на тебе нет ебаных штанов. Как ты собираешься участвовать в бою? Ты взял с собой лишнюю пару штанов?».
«Да, сержант Фиттс. Я взял! Они в «Брэдли». У меня все в порядке».
Появляется Сучолас. Он всё это время был на крыше третьего этажа. «Привет, сержант Фиттс, Пратт был ранен во время взрывов. Из него вышла дерьмовая куча крови».
Пратт выглядит восковым и бледным.
«Пратт, ты потерял много крови. Мы вытащим тебя отсюда. Мы не собираемся ебаться с этим, хорошо?».
Входит Лоусон, смотрит на Пратта и соглашается. «Нам нужно вытащить его отсюда».
Пратт смиряется со своей судьбой. Док Абернати заканчивает перевязать член. Это похоже на гипс, и в нем столько марли и веса, что, когда мы ставим Пратта на ноги, он так сильно наклоняется, что у него снова начинается кровотечение. Опускаем его обратно на пол. Доку нужно зафиксировать рану.
Он прижимает пенис Пратта к животу. Все этому удивляются. Похоже, что ему наложили гипс на третью руку.
«Чувак, ты должен быть порнозвездой».
Пратт болезненно улыбается.
Фиттс говорит: «Ладно, выпотрошите его дерьмо. Нам нужны патроны».
Берем патроны Пратта, приборы ночного видения и вставные пластины бронежилета. Также у него есть М4 с оптическим прицелом. У меня на винтовке нет прицела, поэтому я хватаю его.
Кантрелл кричит: «Придурки! Я жду. Тащите его задницу сюда, фрикадельки!».
Я перехожу на крышу и смотрю на улицу. Сержант взвода припарковал свой Брэдли прямо у нашей входной двери. Он нетерпеливо ждет, кипя от ярости. Он смотрит из люка командира и включает микрофон. Через полсекунды его голос разносится по моему радио: «Соберись, сержант Белл, и расскажи мне, что за херня у вас происходит!».
«Он сейчас спускается, сержант».
Мгновение спустя Пратт выходит к «Брэдли». Кантрелл смотрит на него сверху вниз, пока бойцы грузят его на трак. Его взгляд снова возвращается ко мне на крыше. Он хмурится, бросает сигарету в сторону и выглядит так, будто собирается откусить мне голову. Вместо этого он воет от смеха. Абсурдность пениса, примотанного к животу слишком велика даже для нашего взводного сержанта. Я немного расслабляюсь, когда рядом со мной появляется Фиттс.
«Он выглядит как Зефирный Петушок Stay-Puft», - смеюсь я.
«Снежное шоу Пениса».

Удар в промежность – худший кошмар каждого солдата. Мы можем либо зацикливаться на этом и сводить себя с ума, либо смеяться над этим. Смех – наша единственная защита. Хирург нашего батальона – майор по имени Лиза ДеВитт. Мы все считаем её мамашкой нашего пехотного батальона. Мысль о том, что она столкнется с травмой Пратта, заставляет нас с Фиттсом морщиться. Я говорю ему: «Когда майор ДеВитт увидит его на операционном столе… они не учат вас заворачивать член ни в одном полевом руководстве, которое я читал».
«Брэдли» неуклюже идет по улице, направляясь к медпункту нашего батальона на клеверном листе к востоку от Фаллуджи. Это также место, где тусуется большинство репортеров. Пратт обязательно привлечет внимание, когда приедет. Много внимания. Бедный ублюдок.
Мы с Фиттсом забираемся на крышу третьего этажа, и это зрелище останавливает наш холодный смех. Сучолас не шутил. Кровь по всей крыше и парапету. Брызги повсюду. Пратт был ранен в самом начале боя. Он стоял со своими братьями, не обращая внимания на свои раны, и продолжал сражаться. Он стрелял из своего M4, пока враг не исчез. 15 минут Пратт истекал кровью из промежности, не задумываясь о последствиях для себя.
У меня были проблемы с Праттом в прошлом. Он был в моем отряде в начале развертывания. Я думал, он немного успокоился. Потом он стал руководителем нашей оружейной команды, и он хорошо поработал. Но теперь, когда я вижу доказательства его самоотверженности, я понимаю, что в Пратте было что-то сверх обычной храбрости. Он любил этот взвод. Это последнее выступление с нами было окончательным проявлением этой любви. Он отказался покинуть своих братьев. Он мог истечь кровью и умереть на крыше. Тем не менее, он не сказал ни слова, пока бой не закончился.
В тот день моим героем стал сержант Алан Пратт из Филадельфии.

Глава 13

Где кормятся дикие псы (Where Feral Dogs Feed)

Когда сумерки начинают гаснуть в наш первый полный день в городе, Майкл Уэр решает дать почувствовать свое присутствие. Не знаю, что его к этому подталкивает. Возможно, это был вид истекающего кровью Пратта. Возможно, он чувствует связь с людьми, с которыми провел так много времени, освещая войну в Ираке. А может, он просто пытается выжить с Юрием. Это начинается, пока Уэр всё ещё разговаривает по спутниковому телефону. Лейтенант Мено собирает командиров взвода, чтобы устроить «меловой» брифинг. Вокруг него собрались руководители команд и офицеры. Мено сообщает, что сегодня поздно вечером мы получили предупреждение о переезде в новое место. Изучаем местность на наших картах. Мы уже знаем это – нам нужно контратаковать на север и заново очистить районы, через которые мы прошли ранее. Мы должны устранить угрозу нашему тылу.
В какой-то момент я смотрю на карту и вижу, как Уэр выключает свой телефон.
«Эй, что ты скажешь? Морпехи догонят?» - спрашиваю я.
«Приятель, они там уебались в пути. Некоторые юниты заблокированы и они едва вошли в город. Только по внешнему краю».
«Морская пехота. Через 20 лет скажут, что армии никогда не было в Фаллудже. Ты смотри. Так же, как Гуадалканал, Сайпан и Окинава. Армии никогда не было там. Всю тихоокеанскую кампанию вела морская пехота, морпехи сражались. Генерал Макартур? Он тоже не был из армии. Все это полная чушь».
Фиттс любит говорить о заговоре морских пехотинцев не меньше, чем о своей ненависти к офицерскому корпусу. Он не медлит ни секунды, чтобы впиться зубами в мою приманку.
«Моему дедушке прострелили кишки на Окинаве. Он был армейским пехотинцем. Сидел на том плацдарме 2 дня, пока его не нашли. После этого он уже никогда, блядь, не был прежним. Позвольте мне услышать, что кто-то скажет мне, что армии не было на Окинаве».
«Его там не было. Ты ебучий лжец. Этого никогда, блядь, не происходило. Армия никогда не воевала на Тихом океане. Более того, мы не воюем здесь, в Фаллудже. Это симулятор в Форт-Беннинге, вы все являетесь частью эксперимента типа «Лестница Иакова» [«Jacob's Ladder» (1990) - американский мистический триллер режиссёра Эдриана Лайна], доктор Бигсби», - я складываю руки и кричу в стену - «Проведите эту перестрелку ещё раз, на этот раз пусть Пулли действительно сделает что-то важное для своей страны».
Наш взвод, включая Пулли, теперь открыто смеется над абсурдностью всего этого. Мы с Фиттсом в очередной раз сняли напряжение с умов молодых солдат.
«И всё-таки, где морпехи?» - Холл спрашивает Уэра, когда мы все успокаиваемся.
«На всем пути на север», - говорит ему Уэр.
Мено слышит Уэра и прекращает делать то, что делает. «Сэр, вы сказали, что морпехов почти нет в городе?»
«Зовите меня Майк. И да, я только что разговаривал по телефону с репортерами, которые стояли рядом с ними, и они сказали мне, что их почти нет в городе. А некоторые другие подразделения заблокированы на окраине города».
Мено спускается вниз и хватает радио. Если то, что он говорит, правда, то Майк только что предоставил нам более точную информацию, чем капитан Симс получает от батальона. В этот момент все присутствующие осознают важность Майкла Уэра. Он может быть медийным, но у него жизненно важная для нас информация. Что ещё более важно, у него нет проблем с тем, чтобы поделиться ею с нами.
Мой интерес к Уэру растет. Предлагаю ему и Юрию сигарету.
«Итак, парни, вы были вокруг квартала. Было ли сегодня что-то из топ 10 лучших боев, которые вы когда-либо видели?»
Юрий настолько тихий, что я не слышал, чтобы он что-нибудь говорил раньше. Другой участник медиа-пула упомянул, что Юрий на самом деле был схвачен моджахедами в Афганистане во время советского вторжения в 1980-х годах [3 дня плена, потом его жопу спасли, и он всю жизнь боялся вспоминать этот эпизод и никогда о нём не говорил]. Он кивает в ответ на мой вопрос. «Хороший бой».
Уэр добавляет: «В Самарре дела пошли довольно непросто. В какой-то момент мы ползли по частям тел. Это было ужасно, дружище».
«Это ебаный отстой», - говорит Миса. Рана на его щеке выглядит грубой и некрасивой. Белый фосфор – просто ужасная штука. Я предполагаю, что он уже заражен.
Уэр продолжает: «Что касается объема огня, то сегодня было много пожаров. Но явный фактор опасности, я не знаю. Вы, кажется, справились с этим. Самарра казалась более опасной. Юрий кивает.
Я думаю о том, что он только что сказал, когда Уэр предлагает: «Я скажу вам следующее: этот враг ещё не готов. Не долго. Эти люди там, они здесь, чтобы убить тебя или умереть, пытаясь».
«Вы были здесь в апреле. Что теперь изменилось?» - спрашивает Фиттс.
Уэр обдумывает ответ. Юрий смотрит в никуда.
У нас установлена безопасность на 360 градусов, и пока все тихо. Я сажусь и закуриваю ещё одну сигарету. Я всегда считал репортеров и журналистов не более чем шлюхами. Они извратят любую историю, которую они могут из нас выжать. И им все равно. Может быть, Уэр другой.
Наконец Уэр говорит Фиттсу: «Смотри. Это дерзкие, расчетливые и организованные бойцы. Это не те пацаны, которые были здесь в апреле. Это иностранцы или испытанные в боях сунниты со всей страны. Но они определенно не те дети, которые у вас есть в Дияле».
«Да, я это слышал», - отвечает Кнапп. Уэр прав. В этих парнях есть невиданный ранее уровень профессионализма.
Уэр смотрит мне в глаза и говорит: «Они здесь по одной причине: чтобы умереть в джихаде. Это оно».
Мы молчим. Уэр продолжает. «Они знают, что не могут победить. Посмотрите на всю огневую мощь, с которой они сталкиваются. Но они убьют столько из вас, сколько смогут, прежде чем они умрут. В этом вся причина их существования».
Чем больше говорит Уэр, тем больше я удивляюсь его уверенности в его оценке. Уэр читает нам лекцию. И чем больше он говорит, тем больше мы понимаем, что он знает, о чем говорит.
Уэр начинает рассказ о повстанцах, которых он встретил. Вначале, в 2003 году, он сидел с ними, пил пиво и курил. Они говорили о деньгах, девушках, футболе и панарабизме. Однако через год после вторжения все изменилось. Те, кто выжил, подверглись радикализации. Они носят бороду до груди и цитируют Коран. Они с ним больше не пьют. Они говорят только о боге и судьбе. Они стали джихадистами. Мы здесь не воюем с националистами. Мы сражаемся с экстремистами, зараженными опасной формой ислама. Они стремятся не только уничтожить нас здесь, в Ираке, но и уничтожить всю мощь и влияние Америки. Они поносят нашу культуру и хотят, чтобы она была вычищена и заменена законами шариата. Жестокость правления талибов в Афганистане показала нам, что это значит.
Уэр замечает, что аудитория полностью сосредоточена на нем. Он пользуется возможностью, чтобы перейти к беседе о различных группах, с которыми мы сражаемся в Фаллудже. Он говорит о «Hezbollah» и о том, как иранская революционная гвардия обучает повстанцев. Это приводит его к тактическому обсуждению. Он сравнивает повстанцев, сражавшихся в Самарре, с повстанцами в Наджафе. Он говорит об иранском влиянии на суннитских ваххабитов. Далее он объясняет, как отряды, обученные «Hizballah», иногда не имеют ничего, кроме РПГ, и движутся незамеченными. Когда они атакуют, они стреляют залпом из своих РПГ, а затем отступают веером. Это всё, о чем мы с Фиттсом говорили в течение нескольких месяцев, слышали через пехотные слухи. Но я впечатлен услышать то же самое от журналиста.
А ещё есть тактика засад повстанцев. Уэр видел или слышал о них всё. Он объясняет, как они будут тестировать американское подразделение только для того, чтобы получить ответ. Тогда зондирующий элемент прервет контакт и отойдет в надежде, что американцы за ним погонятся. Если американцы всё же начнут погоню, они наскочат на подковообразную или L-образную засаду и их уничтожат.
В Фаллудже мы столкнемся с мятежной глобальной командой звезд. В его состав входят чеченские снайперы, филиппинские пулеметчики, пакистанские минометчики и саудовские террористы-смертники. Они все ждут нас на улице.
Уэр – авторитет среди врагов. Он знает о них больше, чем офицеры нашей разведки. Я ловлю каждое слово и стараюсь запомнить всё, что он нам говорит. Это лучшее и наиболее полное обсуждение врага, которое я слышал с момента его прибытия в Ирак.
И это исходит от ебаного репортера.
Разговор продолжается, пока почти не стемнело. Наш лейтенант прерывает нас, приказывая мне отправиться в патруль на север, чтобы проверить дом, в который в обеденное время вбежал боевик «M16» с батареей. Штаб батальона поручил нам провести оценку боевых повреждений (BDA – Battle Damage Assessment), которую я ненавидел в апреле во время боев в Мукдадии.
Я собираю свой отряд, и мы отправляемся на улицу. Наш план состоит в том, чтобы снести ещёодин дом к северу, чтобы лучше было видно последнее известное расположение повстанцев. Нас прикрывают Фиттс, Лоусон и пулеметчики. Брэдли едет по дороге позади нас. Мы несемся по расколотому асфальту, уворачиваясь от воронок и обломков взрывов. Незадолго до того, как мы подходим к дому, нас останавливает шквал огня.
«Этот уебок там ещё жив!».
Это оно. Заберите BDA обратно. Я звоню старшему сержанту Брауну по рации, и его Брэдли неуклюже едет к нашей позиции. Мы отступаем, а он обрушивается на дом. Госсард тщательно прицеливается и простреливает все опорных столбы дома. Крыша обрушивается, и весь дом складывается сам в себя. Повредили хотя бы одного повстанца.
Выше по улице мы видим ещё одного мятежника на скалистой дороге. Мы стреляем в него и промахиваемся. Это решительный сукин сын. Он вырывается из укрытия и проскальзывает в здание, где стреляет в нас из окна.
Мы возвращаемся на нашу базу в трехэтажном доме. Когда мы вернемся, Фиттс всё ещё будет пытаться подавить ещё одного повстанца к северо-востоку от крыши.
«Сантос!» - кричу я.
«Да, сарж?».
«Готовь Javelin».
«Javelin» - самая большая противотанковая ракета, имеющаяся в нашем распоряжении. Если мы сделаем это правильно, то сможем обрушить на этого ублюдка все здание. У Javelin есть два разных режима стрельбы: один для стрельбы ракетой прямо в цель по плоской траектории, а другой направляет ракету высоко, чтобы она падала сверху. Остановимся на последнем. Мы никогда раньше не стреляли так. Сантос готовит Javelin. Он подходит к парапету и целится.
«Я готов!»
Javelin копьём пронзает сгущающуюся тьму хвостом оранжево-белого пламени, мчась по улице. Внезапно она поворачивает вверх, а затем падает на крышу целевого дома. Прежде чем взорваться, она проникает глубоко в конструкцию. Черный дым клубится над местом удара, когда вещи внутри дома вылетают через окна.
На улицу шлепается рваная тряпка. Вокруг неё разбиваются осколки. Мусор падает по всему кварталу. Мы его убили?
Его ответный огонь прекращается, но это ничего не значит.
Мы должны пойти туда за BDA. Не стоит рисковать бойцами.
Пес появляется на улице возле кучи тряпок, вылетевших из дома. Он один из сотен диких собак, бродящих по Фаллудже. Мы видели их повсюду вокруг нас, но обычно они держатся на расстоянии и молча наблюдают за нами. Он делает еще несколько шагов к тряпкам, осторожно принюхиваясь к воздуху. Его безрассудство воодушевляет других. Вскоре 3 - 4 псины оказываются на улице с главарем. Я наблюдаю за ними, любопытствуя, что они делают. Они кормятся.
Тряпки – это измельченные останки повстанцев. Собаки грызут и рвут их плоть. Морды залиты кровью. Они прожорливы. У меня трепещет живот.
«Псины сожрали нахуй этого чувака», - слышу я слышу чей-то голос.
Собаки набивают живот.
«Что ж», - успеваю сказать я, крепко держась за живот, - «вот и наш BDA».
Мы с ужасом смотрим. Внезапно нас накрывает волна выстрелов с юга. Пулемет рядового Макдэниела работает в ответ. Мы снова ведём огонь из промышленной зоны. Забываем про собак и бежим на южный конец крыши. На другом конце шоссе 10 мы видим, как нам подмигивают выстрелы из заброшенного склада. Там скрывается не менее десятка боевиков.
На самом деле это действительно глупо с их стороны. Они решили вступить в перестрелку с мотопехотным взводом, используя только огонь из стрелкового оружия. Фактически, с 2 взводами: Первый взвод тоже видит этих парней, и они открылись им.
Я подхожу к Макдэниелу: «Видишь тот склад? Я хочу, чтобы ты стрелял! Стреляй! Стреляй!».
М240 Макдэниела отрывисто стреляет. Суонсон появляется со своим М240 и тоже вступает в бой. Склад находится в 450 метрах, слишком далеко для наших SAW и M4. На этот раз свою работу сделают пулеметы. Я встаю между ними и действую как их наблюдатель. «Z!» - кричу я.
Пулеметчики водят стволами взад и вперед, создавая пересекающиеся Z-образные узоры на складе. Они удерживают свои триггеры. Пулеметы изрыгают огонь. Я помогаю им регулировать огонь, хлопая их по плечу. Шлепок слева означает, что левее надо добавить. Шлепок по голове – значит стрелять выше. Это единственный способ общаться, когда долбят пуляметы. Кричать им практически невозможно.
Теперь нам подмигивает меньше вспышек от выстрелов. Каждый раз, когда Макдэниел и Суонсон направляют свои стволы на окна, встречный огонь становится все слабее и слабее. Это похоже на гигантскую реальную видеоигру.
Брэдли подъезжают, и их хозяева приступают к работе. Повстанцы на складе вот-вот получат учебник по воздействию американской огневой мощи. Это внушает трепет. М240-е рвут куски со склада. 25мм снаряды пробивают дыры и посылают осколки глубоко внутрь здания. Мы покрываем вечернее небо струящимися красными трассерами. Полоски пересекают друг друга, образуя замысловатое лазерное световое шоу.
Сержант Юхас подключается к делу. Он хватает рацию и вызывает огневую команду. Минометный огонь 81-миллиметровых мин вскоре обрушился на повстанцев. Юхас готовится, затем приказывает стрелять. Минометные снаряды попадают в здания вокруг склада. В считанные секунды весь городской квартал горит. Юхас снова регулирует огонь. Ветхое здание рушится под завалом.
А затем, как только последние клочки дневного света уносятся за горизонт, танковая команда выкатывается по шоссе 10. Каждый «Абрамс» надменно движется. Они самые крутые уёбки в этой долине и не боятся зла. Они едут на запад по собственному заданию и случайно въехали в нашу перестрелку. Они обязательно останавливаются, чтобы помочь нам. Танки направляют свои башни на юг. Их 120-миллиметровые трубы изрыгают пламя. Склад задыхается дымом и огнем. Один за другим 4 танка делают выстрелы перед тем, как выехать в город.
Когда последний танк уходит, враг молчит. Те, кто выжил, прерывают контакт. Юхас останавливает минометный обстрел. Первый взвод прекращает огонь. Мы снова купаемся в красоте тихого поля битвы. В ушах звенят, но тишина более чем приветствуется. Все мы сейчас плохо слышим из-за тяжелого оружия, с которым мы работали последние 24 часа.
Я смотрю на Уэра. Он снимал большую часть перестрелки с позиции между нашими пулеметчиками и стеной. Он без колебаний раскрыл себя. Юрий такой же. Они сделают практически всё, чтобы запечатлеть действие.
Мы остаемся начеку и обеспечиваем безопасность на каждом углу наших крыш. Тем не менее, по мере того, как вечер становится длиннее, враг остается в стороне от наших позиций. Незадолго до полуночи мы получаем известие, что у подполковника Ньюэлла нас ждет горячая еда у клеверного листа. Кантрелл посылает по 2 солдата из каждого отделения и пару Брэдли, чтобы они пошли за едой. Пока мы ждем их возвращения, я трачу несколько минут, чтобы привести себя в порядок. У нас очень мало воды, так что сегодня я обхожусь ванной для шлюх.
Позже я возвращаюсь на крышу второго этажа, чтобы послушать, как Майкл Уэр угощает мужчин новыми историями о повстанцах, которых он встретил. Брэдли возвращаются, и солдаты получают свою еду. Лейтенант Мено, Фиттс, Лоусон и я ждём. Хороший лидер никогда не ест раньше своих людей, в какой бы ситуации они не были.
Уэр и Юрий спускаются. Подходит Стакерт, протягивает мне еду и спускается по крыше.
«Эй, вы слышали, что сержант-майор убит?».
Я замираю. Забыв о еде, я поворачиваюсь и вижу, как Стакерт разговаривает с парой других бойцов.
«… Убит снайпером, чувак».
Как? Я взрываюсь от ярости. «СТАКЕРТ!» - кричу я. Он съеживается, но поворачивается ко мне.
«Да, сержант Белл?»
«Слушай, жирный ебаный кусок дерьма: ты о чём, блядь, говоришь? Ты ничего не знаешь о том, что происходит за пределами этой крыши. Ты не можешь знать, что он нахуй мёртв, понял?».
«Сарж, я слышал, как несколько ребят из службы поддержки говорили о смерти сержант-майора Фолкенбурга, когда я был у клеверного листа», - тихо говорит он.
Я вышел из себя. Сдерживая себя весь день, я всё выложил на Стакерта. Когда я воплю и кричу на него, у меня во рту вспенивается, и я поливаю его слюной. Юрий и Уэр смотрят на меня с шокированными лицами. Если бы они не были такими голодными, я уверен, они бы сбежали с крыши.
«Я слышал, ты снова упоминаешь его имя, Стакерт, так помоги мне ради ебаных богов, я заберу твою душу. Ты меня слышишь? Ты распространяешь слухи и ебаные сплетни. Ты ни хрена не знаешь!».
Я никогда в жизни не был так зол. Я хочу задушить пацана. Я хочу его поломать. Я хочу причинить ему такую боль, какую только что причинили мне его слова. Потому что я знаю, что это правда. А сейчас я не могу с этим справиться.
«Извини, сержант Белл. Это то, что я слышал». Лицо Стакерта покраснело. Он выглядит напуганным. Я ещё только разминался.
«Тебе не платят за информирование масс. Тебе платят за то, чтобы стрелять из ебаного SAW. Это ясно? Ты делаешь свою работу и держись подальше от моего переулка, ты меня понимаешь, кусок ёбаного дерьма? Ты ни хера не знаешь о сержант-майоре. И уж точно не рассказывай бойцам о мертвых Шомполах, невежественный ты уёбок».
Я знаю, что зашел слишком далеко, но ничего не могу сдержать. Меня шатает. Я молюсь чтобы новость не соответствовала действительности, вопреки доказательствам. К тому времени, как я закончил, я нажал все кнопки Стакерта, и он выглядел совершенно сломанным. Я знаю, что позже пожалею об этом. Прямо сейчас мне все равно.
Внизу Кантрелл услышал мою тираду из командирского люка своего «Брэдли». Он включает радио и зовет меня. Я покидаю Стакерта и стремительно спускаюсь вниз. Когда я выхожу на улицу, Кантрелл бросает трап. Я вижу Фиттса внутри.
О, ебать, нет. Бля, нет.
Кантрелл садится в заднюю часть Брэдли с Фиттсом. Он заводит меня внутрь и поднимает пандус. Когда у нас проходят подобные собрания лидеров, я всегда чувствую себя частью секретного клуба, и задняя часть Брэдли становится нашей собственной переносной пещерой бэтмана.
Кантрелл указывает на мою форму и говорит: «Вам нужно получить еще один комплект, сержант Белл. Это я про грязь, разве не так?».
Я смотрю на себя. Мой пустынный камуфляж испачкан запекшейся кровью Пратта, грязью и сажей.
«Я не знаю, сержант, думаю, в этом прохожу ещё несколько дней».
Кантрелл смотрит мне в глаза: «Первый сержант Смит сказал мне, что Шомпол Седьмой был убит при прорыве».
Там. Это случилось. Мой сержант-майор мертв.
Фиттс смотрит на мою форму и говорит: «Сержант, я не могу заставить этого чувака принять душ в Нормандии. Он не трогает дерьмо, пока мы здесь».
Фиттс пытается меня отвлечь. Я сохраняю безразличие. Я невъебенно любил этого человека.
«Постарайтесь сохранить чистоту», - добавляет Кантрелл. Я киваю.
Он был пуленепробиваемым. Как он мог быть убит?
Кантрелл меня отпускает. Пандус падает, и мы с Фиттсом выскакиваем на улицу.
«Послушай, Белл, попробуй поспать. У нас есть 3 часа», - говорит Фиттс.
Я киваю. Я не позволяю себе говорить. Мы молча заходим в дом, а я ищу, где прилечь.
Муджи начинают нас бомбить. Я лежу в темноте, слушая взрывы вокруг нас, пытаясь заснуть. Я не могу выключить свой мозг. Я физически истощен и отчаянно нуждаюсь в отдыхе, но мой разум не позволяет этого. Где-то в ночи дикие собаки рычат между залпами минометов. Они дерутся из-за очередного куска еды. Человеческое мясо. Я стараюсь не слушать. Фолкенбург мертв.
Иракцы помогли погрузить его на путь медицинской эвакуации в бронетранспортёр M113 сразу после того, как он был ранен. Его увезли к пункту помощи нашего батальона на клеверном листе к востоку от Фаллуджи, но было уже слишком поздно. Он умер до того, как упал на улицу. Пуля вышла из его макушки. У него не было шанса. Наш матёрый человечище, наш отец – мёртв. Через несколько минут после того, как тело Фолкенбурга добралось до медпункта, прибыл поток раненых солдат IIF. 17 из них пережили ранения, а 3 – нет. Если бы не последний подвиг Стива Фолкенбурга, к ним присоединились бы многие другие.
Фолкенбург был нашим первым ангелом, первым американцем, погибшим от огня противника во Второй битве при Фаллудже. Было ли тело Фолкенбурга тем, которое я видел вчера вечером на улице в проломе? Был ли он среди мертвых, которых я видел, когда иракцы их уносили? Я был свидетелем его последних мгновений и даже не осознавал этого?
Эта мысль поражает меня горем. Я знаю, что сейчас не время для скорби. Нам предстоит победить в битве, и я должен подавить боль, чтобы выполнять свою работу. Мой разум терзает меня образами Фолкенбурга на этой улице. В такие моменты хорошее воображение становится вашим злейшим врагом. Если они могут убить сержант-майора Фолкенбурга, как я выжил? Он был намного более опытным, чем я, гораздо более опытным, чем почти любой другой солдат здесь. Это больше связано с удачей, чем с умением? Если это так, то мы все на расстоянии одной пули от незаслуженной участи Фолкенбурга.
Я размышляю над этим некоторое время и испытываю боль от уязвимости. Теперь жизнь кажется такой опасной, такой хрупкой – я просто не понимаю, как он может умереть, пока я выживаю. Впервые с тех пор, как мы вошли в город, я вынужден признать свою смертность. Поступая так, я получаю представление о том, что, возможно, чувствовал Фиттс всё это время. Сталкивается ли Фиттс с этими мыслями каждую ночь? 9 апреля должно по-прежнему охотиться на него в темноте. Мне жаль, что я когда-либо отчитывал его по этому поводу.
Падают минометные мины. Территория собак-людоедов. Ночь никогда не кончится.

Глава 14

Лучшие дома и сады

Fallujah. 10 Ноября, 2004.
Задолго до восхода солнца мы начинаем третий день в городе. Поскольку прошлой ночью стало холодно, бойцы сорвали занавески и использовали их как одеяла. Другие завернулись, как буррито, в грязные коврики. Ночь мы провели на страже, дрожа, тревожные и раздраженные.
Я хватаю свое снаряжение и выхожу на крышу, чтобы все проверить. 2 дня битвы, а наши мальчики уже побиты. Порезы украшают каждое лицо. С наших рук содрана кожа после того, как мы пролезали через обломки этих разрушенных зданий. Наряду с гниющими трупами, мухами и дикими собаками Фаллуджа кишит бактериями, разжижающими кишечник. Мы не можем избежать микробов, и у большинства во взводе диарея. Вчера были моменты, когда бойцы гадили, пока стреляли. Мы грязные, измученные, в синяках, истекающие кровью. Наши суставы болят, наши мышцы протестуют против каждого движения.
Сегодня вас ждет новая миссия. Морпехи отстали от нас. В этом Уэр был прав. Между нашим правым и левым флангами образовалась брешь. Повстанцы знают о ней, и используют её, чтобы проникнуть в наш тыл. Сегодня мы проведем контрмарш на север и полностью очистим район Аскари, пока морские пехотинцы движутся вперед.
Мено рассказывает нам о плане капитана Симса на день. Мы будем ходить по домам, убивая всех, кого найдем, и уничтожать оружие и боеприпасы, которые мы оставили нетронутыми во время нашего первоначального продвижения к шоссе 10.
Незадолго до рассвета вся компания подключается к линии и начинает движение на север, к вчерашней территории. Холодная ночь оставила улицы мокрыми от влаги. Мы скользим в сапогах по улице. Когда мы контрмаршируем с нашими Брэдди и танками в поддержку, я замечаю, что поганые псы следуют за нами. Когда мы останавливаемся, чтобы обыскивать дом, они тоже останавливаются. Я выхожу из одного здания и вижу на улице шеренгу из них, хвосты которых выжидающе стучат по асфальту. Они ждут, чтобы мы накормили их следующей едой.
Нас окружает запах смерти. В домах и переулках гниют трупы повстанцев. Нам приказано дважды пинать каждого найденного повстанца, независимо от его состояния. Но некоторые уже покрыты мхом и плесенью. Они так далеко зашли в своем состоянии, что даже собаки отворачиваются от них. Когда мы начинаем расчищать другой квартал домов, я замечаю повстанца, лежащего у стены. Я стреляю в него, и мои пули лопают его раздутый живот, как воздушный шар. Труп издает продолжительный пук, когда газ внутри него выходит. Я поворачиваюсь к Сучоласу и говорю: «Извините. Я борюсь с этим со времен Багдада».
«Если я так отпущу одного», - говорит Сучолас, - «ты соскребешь мне кишки со стены».

Из дома в дом (House to House) / военные мемуары - часть 4

В течение всего утра мы открываем так много дверей, что теряем счет. В отличие от предыдущего дня, к каждому жилью мы подходим осознанно. Мы предполагаем, что все они заминированы. Передвигаемся осторожно и без надобности ничего не трогаем. Нам не нужно много времени, чтобы найти всевозможные дьявольские ловушки: бюстгальтеры и трусики, прикрывающие заминированные ручные гранаты, шкафы, заправленные взрывчаткой, минометные снаряды под раковинами, наземные мины, закопанные спереди и на заднем дворе. Мы преодолеваем все эти опасности и находим сотни единиц оружия. Все, от американских винтовок M1 Garand времен Второй мировой войны до новейших снайперских винтовок СВД прямо с российских заводов, оставлено для нас, чтобы найти. Мы даже находим полевой устав американской армии 1941 года с арабскими примечаниями на полях.
На расчистку 3 блоков уходит несколько часов. Мы с Фиттсом решили, что сможем лучше провести время, если разделимся. Он идет по одной стороне улицы, мой отряд – по другой. Брэдли остаются рядом, готовые поддержать кого-то или нас обоих.
В одном доме я нахожу красивую винтовку СКС чешского производства времен холодной войны. Бывший владелец надел на него барабанный магазин на 75 патронов и сохранил его в первозданном виде. Я беру её и решаю оставить себе в подарок. Сегодня у меня 29 день рождения. СКС отправляется на хранение в Брэдли Чада Эллиса.
Больше домов. Еще тайники с оружием. Мы находим иранские винтовки FAL, немецкое штурмовое оружие G3 производства Heckler & Koch, дробовики, охотничьи ружья и M16. В отряде Фиттса есть солдат по имени Мэтью Вудбери, который является экспертом в журнале Guns & Ammo. Он так много читал о винтовках, что может определить страну происхождения по серийному номеру на оружии.
Мы импровизируем способы взорвать все, что находим. Иногда мы взрываем на месте с помощью C-4, иногда мы используем Bradleys для дробления минометных орудий, ракетных гранатометов и винтовок. Это очень опасная работа. Боеприпасы нестабильны, часто старые и в плохом состоянии. В какой-то момент мы вытаскиваем из дома около дюжины гранатометов и загружаем их в машину. Поскольку мы должны взорвать каждую машину, которую найдем, это похоже на хороший способ убить двух зайцев одним выстрелом. Добавляем минометные снаряды и отступаем. Подъезжает Брэдли старшего сержанта Джейми МакДэниела. В башне – его наводчик нигерийского происхождения, сержант Олакунле Делалу. Он окончил Колумбийский университет по электротехнике и пошел в армию, чтобы получить американское гражданство. Делалу целится в машину и выпускает по ней ракету TOW. Миг спустя машина превращается в шар пламени.
Переходим к следующему дому и на подъездной дорожке находим грузовик. Мы заряжаем его полным оружием и боеприпасами, которые находим внутри жилища, а затем подрываем его зажигательной гранатой. Граната расплавляет переднюю часть грузовика и поджигает ближайшие бочки с бензином и маслом. Вскоре пламя распространилось и загорелись 4 дома. В одном из них огонь затрагивает еще один тайник с оружием, и последующий взрыв отбрасывает меня в стену.

Позже я подключил кучу гранат, гранатометов и 107-мм ракет к нескольким блокам C-4. Проживая с боевыми саперами более 8 месяцев, мы научились практически всем способам подрыва взрывоопасных боеприпасов. Однако после того, как я зажег предохранитель, ничего не произошло. Я крадусь обратно в дом и заглядываю внутрь. Дым закрывает мне глаза. Я начинаю дрожать, и мне интересно, будет ли это поучительная история, которую мои молодые солдаты расскажут, когда вернутся домой сержантами-инструкторами. «Вот как командир моего отряда взорвал себя в Фаллудже…»
Я захожу в дом и обнаруживаю, что заглушки оторвались. Я несу боеприпасы к дверям и оставляю их там большой грудой. Брэдли стреляет в них, но ракеты не взрываются. Разозлившись, я перетаскиваю этот материал к ближайшей воронке от бомбы. Я снова поставил С-4 среди ракет и прошу Кори Брауна решить вопрос. Его наводчик нашпиговывает тайник осколочными снарядами. Ничего не произошло. Он переключается на бронебойные, и как только первый снаряд попадает в тайник, вся куча взрывается. Реактивные гранаты внезапно вылетают из пламени. Некоторые врываются в дома через дорогу и взрываются. Остальные разлетаются во все стороны, и мой отряд ныряет в укрытие.
Когда взрывы прекращаются, я слышу крики. Ракета попала прямо в дом Фиттса, и его люди расчищают дорогу. Фиттс, хромая, выходит во двор и кричит мне: «Какого черта ты делаешь?».
«У меня закончились капсюли для С-4. Ребята, вы в порядке?».
«Чувак, ты чуть не убил мою ебаную команду, чел. Нет, мы не в порядке».
Я пытаюсь извиниться, но Фиттс злится. Работа продолжается.
Весь день мы играем с судьбой, обнаруживая и уничтожая все эти вражеские запасы. Это опасная работа. Я чувствую себя малолетним правонарушителем, сбежавшим из разрушенного города. Каким-то образом нам удается никого не взорвать, но не из-за отсутствия попыток. Это просто удача.
Когда над нами сгущаются сумерки, мы чувствуем боль. Спина, руки, икры тугие и болезненные. Мы очистили так много домов, что все это слилось в один долгий день, когда мы пинали двери и искали тайники. Нам еще предстоит увидеть ни одного живого боевика.
В какой-то момент мы натыкаемся на небольшой тайник, где находится примерно 15 реактивных гранат. Пока мы обсуждаем, как от них избавиться, Кантрелл звонит нам по радио. Лейтенанту Айвану нужна помощь. У него контакт с врагом в нескольких кварталах к югу. Симс связался с Первым взводом примерно в 400 метрах от дороги, и сержант взвода говорит нам позаботиться о РПГ. Я хочу взять их с собой, но он отвергает эту идею. Предлагаю отстреливать их из гранатомета. Он говорит мне, что у нас нет времени. Нам нужно добраться до Айвана.
Я сдаюсь и направляюсь к своей трассе. Войдя внутрь, я слышу, как Кнапп кричит на Кантрелла по радио. Кантрелл приказал ему взорвать гранатометы из гранатомета.
«Сарж», - ругается на меня Кнапп, - «я не позволю своим парням взрывать RPG таким образом. Это ебать как глупо».
Я беру радио и говорю Кантреллу, что его идея отвратительна, и я не буду рисковать своими людьми, чтобы сделать это.
«Ну, тогда ты сделай это, герой. Мне поебать, кто это делает. Если у тебя нет орехов, заставь одного из своих мальчиков сделать это. Попроси кого-нибудь это сделать. Просто взорви этих уебков».
Я смотрю в «Брэдли». Мои люди смотрят на меня, ожидая моего следующего шага. Им интересно, заставлю ли я их сделать этот безумный трюк.
Нахуй это.
Я беру термитную гранату и подхожу к сумке с гранатомётами. Брэдли подключаются к линии и готовы помочь Айвану, как только я закончу. Командиры Брэдли садятся за турели. Пандусы закрываются. Бойцы в безопасности.
Я положил РПГ в ванну, стоящую среди руин другого дома. Я оглядываюсь на Брэдли Кантрелла и хмурюсь на него как можно холоднее.
«Нет, сержант», - говорю я хриплым голосом, - «вы это видите. Вы смотрите, что происходит».
Я чувствую себя мучеником. Я вытаскиваю зажигательную гранату и держу её над ракетами. Я вытаскиваю булавку, и белый фосфор вырывается наружу, как диетическая кока-кола с Mentos. Я едва успеваю отпустить, когда WP прожигает одну из РПГ. Ракета взлетает и улетает в окрестности. Она взрывается на небольшом расстоянии. Я начинаю бежать за Брэдли, когда из ванны вылетает все больше ракет.
Я ебанутый.
Впереди по дороге начинает двигаться Брэдли. Ракета с жужжанием взрывается в соседнем здании. Пандус Брэдли падает. Другой взрыв сотрясает землю. Я добираюсь до трапа и прыгаю внутрь. Теперь я в безопасности со своим братством, но я невъебенно злой.
Катимся на север. Боль, истощение, царапины и спазмы дерьма для нас ничего не значат. Мы пехота. Убийство – это наше всё.
Пока мы контрмаршируем на север, лейтенант Айван возглавляет миссию по поиску и атаке на ячейку противника, которую он обнаружил. Враги сильны, их около дюжины. Они агрессивны и дисциплинированы. Брэдли Айвана пытается пришибить их из своей пушки. В пылу боя пушка дает сбой, оставляя Айвана лишь с его единственным спаренным пулеметом. Мятежники ускользают, исчезают в блоке высококлассных домов в тылу батальона.

Один бесстрашный повстанец с патронташом из связанных пулеметных патронов, перекинутым через его грудь, отделяется от остальной части его ячейки. Он укрывается в доме примерно в 400 метрах к северу от своих приятелей. Иван вызывает разведывательный взвод батальона, чтобы выкопать его из дома. Через парадную дверь входят трое разведчиков. Когда они открывают дверь, их встречает поток пуль, выпущенных из пулемета. Старший сержант Джейсон Лазер падает, получив удар в грудь. Второй, сержант Энди Карнес, пытается помочь своему раненому товарищу, но получает ранение в бок. Пулеметчик неумолим. Третий разведчик получает ранение в живот.
Сержант Дж. К. Маттесон замечает другого повстанца, который собирается войти через черный ход в дом. Из башни Хамви Маттесон разносит врага в клочья из автоматического гранатомета Mark 19.
Капитан Симс подходит к месту происшествия, когда мятежный пулеметчик начинает кричать в окно: «Ебать Америку!» Он переходит из комнаты в комнату в доме, чтобы избежать огня, который Симс направляет на него.
Видя, что пули не работают, Симс вызывает бульдозер. Когда тот с грохотом приближается к дому, повстанец забрасывает его пулями. Хотя этот человек окружен лучшими представителями механизированной пехоты, он не сдастся.
Пока Симс разбирается с одиноким стрелком, Айван и лейтенант Мено собираются возле дома, который наш взвод только что очистил в полукилометре. Иван говорит Мено, что нашей работой будет выследить оставшуюся часть ячейки. Если другие парни будут хотя бы вдвое менее преданы делу, чем тот, с которым столкнулся Симс, это будет адская битва.
Мено излагает план. Он хочет, чтобы взвод Брэдли оцепил окрестности. Имея гусеницы на каждом углу и танк в сопровождении, мы будем обыскивать каждый дом по очереди.
Айван одобряет план, садится в свой Брэдли и движется на юг, чтобы помочь установить кордон.
Дом за домом мы начинаем расчищать квартал. Мы вышибаем двери, проносимся по комнатам и стараемся сохранять ситуационную осведомленность. Несмотря на угрозу, трудно не расслабиться от повторения одних и тех же действий. С сегодняшнего утра мы очистили слишком много зданий. В одном доме находим ракеты и боеприпасы. В другом мы натыкаемся на тайник с американскими шлемами и старыми кевларовыми бронежилетами.
Большие танки «Абрамс» движутся вперед, ревут и грохочут, оставляя здания в пылающих руинах. Мы идем по их пути, всматриваясь в горящие выдолбины, оставленные снарядами. Дым клубится над крышами. Мы разрушаем лучший район города.
Я смотрю, как Брэдли и Абрамс разносят дом. Внутри взрывается 120-миллиметровый снаряд, в то время как снаряды «Брэдли» проходят сквозь обломки и в конечном итоге падают за сотни метров.
Местность вокруг нас внезапно взрывается гранатами и пулеметным огнем. Эти снаряды упали возле каких-то морских пехотинцев, которые наконец достигли нашего района. Пора им подключиться к нам.
С другой стороны, их присутствие – смешанное благословение. Они не одобряют прилетевшие к ним 25мм снаряды. Их ответ заставляет нас нырять в укрытие за нашими траками, поскольку через нашу улицу проходит огонь из пулемета 50-го калибра. Родригес включается по радио. Морские пехотинцы не извиняются. Нам говорят, что они будут отвечать на любой входящий огонь, дружественный или нет.
Вскоре после этого морпехи посылают над нашими головами шквал парашютных ракет и вспышек. Предполагается, что они будут двигаться на юг параллельно нам по линии примерно в 300 метрах к западу. Координация требует работы. Они запускают сигнальные ракеты при малейшем намеке на контакт и заливают наши окрестности ярким белым светом. Это последнее, чего мы хотим. Мы прекрасно работаем в темноте; у всех есть очки ночного видения. Но морпехи выдают их только своему руководству. Мы владеем ночью; морские пехотинцы арендуют её.
Переезжаем в другой дом и готовимся его очистить. Звездный снаряд разрывается над головой, оставляя нас для врага идеально освещенными сзади. Внезапный всплеск света размывает наше ночное зрение. В критический момент мы незащищены и слепы. А потом они заставляют нас карабкаться, поскольку они начинают стрелять по нашему движению под своими ракетами. Ёбаные морпехи.
Как бы я ни любил указывать на их Semper Fi-diocy [Игра слов: Semper Fi + idiocy (идиотизм). Semper Fi от латинского «Semper fidelis» (Всегда верен) - девиз морской пехоты США с 1883 года,]], я восхищаюсь их сплоченным огнем. Когда стреляет один морпех, стреляет и весь его взвод. Их превосходство в огне унизительно, поскольку я вжимаюсь за землю, чтобы избежать смерти. Играть роль повстанца целых 2 минуты – это слишком долго против взвода или роты морской пехоты. Несмотря ни на что, ты должен уважать это.
Мы продолжаем движение к следующему дому, пока продолжается дружественный обстрел звездными снарядами. Когда мы входим внутрь, моя команда находит груды капельниц, марли и пакетов с жидкостью. Мы продвигаемся к следующему дому. В нем два комплекта ботинок Desert GI, спрятанных в одной комнате. Некоторые из мужчин находят восемь полных форм иракской национальной гвардии.
4 часа спустя мы совершенно измотаны. Я смотрю на Фиттса. Его хромота более выражена.
Кнапп замечает что-то впереди на улице. Сквозь темноту мы видим человека, лежащего на дороге, рядом с ним русский пулемет. Кнапп и я открываем огонь. Я дважды ударил его в спину и слышу, как из его легких внезапно выходит воздух. Это был предсмертный хрип? Я не уверен. Кнапп пробивает ему голову пулей, и на этом работа заканчивается. Подходим к повстанцу. Он лежит на животе в густой луже собственной крови. Должно быть, он был ранен пушечным снарядом проезжающего Брэдли, когда он прятался в одном из соседних домов. В последний момент он выполз на улицу, все ещё таща за собой оружие и боеприпасы. Вокруг него, как гармошки, лежат ремни калибра 7,62 мм.

Наша работа – убедиться, что каждый повстанец действительно мертв, а не просто подыгрывать опоссуму [идиоматическое выражение – верить в обман]. Мы должны раздвинуть им ноги, а затем жестко пнуть по промежности. Если они не вздрогнут, они мертвы, и мы можем искать мины-ловушки и обыскивать в поисках информации.
Я пытаюсь раздвинуть ноги этому повстанцу, но одна почти полностью исчезла, а другая представляет собой не более чем разорванную розовую плоть и кровь. Когда я пытаюсь ударить его по яйцам, мой ботинок проваливается в полость его ноги. Меня осенило, что у этого парня не осталось промежности.
«Чувак», - спрашиваю я вслух, - «что делать, когда у парня нет ног? Это не было учтено на тренировках».
Я достаю нож и осторожно тыкаю ему в спину. Мне, наверное, следовало просто воткнуть в него лезвие, но я никогда раньше не использовал нож в бою и не знаю, как это сделать. Я тыкаю в него еще пару раз, смущенный своей неумелостью. Лоусон достает нож побольше и вонзает его в спину парню. Он смотрит на меня, качая головой.
«Что за день, а?»
Очевидно, что этот боец мертв. Я поднимаю его голову, и Кнапп проверяет под ним.
«Чисто», - говорит он, и я позволяю трупу снова упасть на тротуар. Мы вышвыриваем его оружие и оставляем его собакам. Что за день? Ни хрена подобного. С днем рождения.
Продолжаем идти по улице. Путь забивается щебнем, и мы пробиваемся сквозь блоки каменной кладки, кирпичи и куски бетона, которые оставляют траки за собой. Я слышу проклятие. Руиз упал и подвернул лодыжку. Внутри его ботинка нога начинает опухать.
Мы переезжаем в соседний дом, чтобы наш врач мог подлечить Руиза. Тем временем мужчины вскрывают свои MRE и откусывают корм. Это первая еда, которую мы ели за день. Некоторые бойцы быстро засыпают. Мы с Фиттсом ловим ад от Кантрелла, который находится на трассе слева от кордона. Он заставляет нас по радио получать сводки о ситуации. Это сильно раздражает. Мы лжем и говорим ему, что всё ещё занимаемся очисткой домов.
За полчаса до полуночи мы снова выезжаем. Мы устали, и темп у нас падает. Перерыв избавил наши системы от адреналина. Отскок от вызванного боем выброса адреналина почти так же плох, как похмелье.
Мы переходим улицу и достигаем девятифутовой стены, не тронутой пулями и Брэдли. За ней – дом, тоже уцелевший. Ворота, шириной как раз для машины, приоткрыты. Взвод проходит через него и выходит в открытый двор. 4 декоративные кирпичные колонны, каждая примерно в полтора человека шириной, усеивают двор. Они - единственное укрытие между входной дверью и девятифутовой стеной.
Я вхожу позади Фиттса и его отряда. Должно быть, этим домом владел какой-то богатый баасист. Он квадратной формы, со вторым этажом, похожим на ДОТ, который выходит на балкон с видом на сад. Входная дверь слева от нас. Два окна в гостиную занимают центр, а справа – за решеткой, ведущей в кухню. Справа – красивый ландшафтный сад с пальмами и финиковыми деревьями. Их стволы обвивают живые изгороди. Это довольно хороший блокнот, готовый для Better Homes and Gardens [американский магазин лучших домов]: Fallujah Edition. Входная дверь богато украшена. Мы открываем двери по всему Ираку с февраля; Я давно стал знатоком дверей. Я могу сказать, какие из них непрочные, какие толстые, а какие настолько надежны, что их нужно будет снести нашей зверюге, сержанту Холлу.
Эта дверь представляет собой соединение листового металла и стали с красивой стеклянной перегородкой, вставленной посередине. Я удивлен, что такая красивая вещь смогла пережить бойню, которую мы устроили по соседству. В районе, где ценится осадная архитектура, тот, кто построил это место, знал, что делал. Это микро-крепость, идеальное летнее убежище для наркокартеля. Эту хреновину надо зачистить.
Охраняем двор. Фиттс переходит к входной двери. Я следую за ним и занимаю позицию рядом с окном. Я заглядываю внутрь и не вижу ничего необычного. Мои инстинкты не покалывают, что заставляет меня думать, что это место пусто, как и все остальные в квартале. Бойцы тоже не слишком обеспокоены. Они рассыпаются по двору и ждут приказов. Фиттс стоит у двери и ждет, пока его отряд присоединится к нему. Когда никто не следует за ним, он злится. Он ждет у двери, и я знаю, что он закипает. Его рот оттопыривается из-за огромной пачки Copenhagen, которую он одолжил у кого-то ранее вечером.
Он выплевывает комок жевательного табака, затем устало и скрипуче произносит: «Меня не волнует, в каком вы отряде, как можно скорее припиздуйте сюда». [ASAP - As Soon As Possible - как можно скорее]
Позади нас шевелятся мужчины. Миса первый подходит к двери. Фрагмент трассирующего вещества на его щеке за ночь нагноился и теперь выглядит как гигантский, обожженный и кровавый нарыв. Из него все еще сочится черная жидкость.

Оле следует за Мисой и пристраивается за ним. Грязь из Фаллуджи тоже не пощадила его лицо. Помимо порезов, которые у всех есть, у Ола есть белые точки, торчащие из грязи на его лице. Меткалф идет за Оле. Руиз хромает к двери с Максфилдом. Теперь у Фиттса есть своя шеренга. Он отходит к задней части, чтобы видеть, как мужчины входят внутрь. Миса будет впереди. Холл готовится выбить дверь, но обнаруживает, что она не заперта. Разочарованный, он открывает дверь старомодным способом, и Миса врывается внутрь, а остальные бойцы по-прежнему стоят в гуще, следуя за ними. Через несколько секунд большая часть взвода, за исключением оружейного отделения Лоусона и лейтенанта Мено, следует за входной группой.
Я остаюсь снаружи и смотрю через окно в соседнюю гостиную. Так я смогу увидеть комнаты, которые остальная часть взвода собирается очистить. Если враг прячется внутри, я могу выстрелить в плохих парней до того, как их разоблачат. Через окно я вижу огни SureFire нашего взвода, отражающиеся от стен и потолка, когда люди начинают очищать комнату. Они не нуждаются в моем прикрытии, поэтому я иду к входной двери, чтобы присоединиться к ним. Внутри дома Миса и Оле проводят команду через фойе в гостиную. У дальней стены закрытая дверь. Оле нагло распахивает её.
Мгновение спустя красные трассеры рассекают тьму вокруг Оле. Он не вздрагивает от неожиданной стрельбы. Вместо этого он прикладывает SAW к плечу, снимает предохранитель и выпускает очередь. Это бесполезно. Не видя врага, Оле умрет, если останется в дверном проеме. Миса хватает его сзади и вытаскивает с линии огня. Палец Оле все еще крепко держится за спусковой крючок, и его SAW выпускает радугу трассеров в соседнюю комнату и вверх в потолок гостиной, когда он теряет равновесие в руках Мисы.
Прыгая обратно к окну, я вижу, как пули Оле врезаются в потолок гостиной. Они безумно рикошетят во всех направлениях. Вокруг прыгают новые трассеры, выпущенные повстанцами в соседней комнате. Не зная, что происходит, я выбегаю через парадную дверь. Как только я вхожу внутрь, в фойе разливаются слезы. Люстра над головой взрывается дождем из стекла и металла. Я бросаюсь к стене между фойе и гостиной.
Я совершенно запутался. Я предполагаю, что Фиттс и его люди восстанавливают боевой порядок, но это немного вышло из-под контроля. Наши собственные трассеры летают бумерангом вокруг наших голов, посылая осколки штукатурки, кирпича и бетона, вращаясь по комнате.
«Прекратить ебаный огонь! Что вы делаете?» - кричу я. Мой голос груб и звучит как ржавый нож по жести. После всего волнения драки в мечети накануне у меня повреждены голосовые связки. Мои слова выходят с треском. Я похож на Деми Мур.
«ПРЕКРАТИТЕ ЁБАНЫЙ ОГОНЬ», - повторяет мою команду сержант Холл.
Из гостиной доносится хриплый голос: «НЕТ! Не прекращайте огонь! Продолжайте ебаный огонь!».
«Они стреляют в нас», - кричит Оле. Он не может двигаться.
Стрельба продолжается. Трассеры tic-tac-toe [американское название игры крестики-нолики] проходят через холл и гостиную, отрываясь от стен, потолка и цементного пола. Мы в улье.
Мне нужно разобраться в ситуации. Я снова кричу: «Прекратить ебаный огонь! Во что мы стреляем?».
Я смотрю в дверь, ведущую в гостиную, и вижу взвод, прижатый к стене. Оле, Миса, Фиттс и остальные истекают кровью из десятков ран, нанесенных летящими кусками бетона и кирпичной кладки. Что происходит?
Фиттс меня видит. «Эй, Белл, - говорит он, - почему ты не прикажешь уёбкам по ту сторону стены прекратить огонь?».
О мой бог. Мы на связи. До меня доходит, насколько ненадежно наше положение сейчас. Фиттс смотрит, как в моей голове зажигается свет, и кивает мне. «Да, бро».
Основная часть наших двух отрядов заперта в гостиной. Повстанцы занимают позиции на центральной лестничной клетке, прямо за одной дверью от фойе и с четким выстрелом через другую дверь в гостиную, дверь, которую открыл Оле. Они могут прострелить этот дверной проем и убить любого, кто убежит в фойе, так как наши парни находятся за дальней стеной гостиной. У них есть огневое поле размером с боулинг в гостиной и в форме пирога в фойе. У них много боеприпасов, и они не боятся их использовать.
Я заглядываю через дверной проем к их лестничной клетке и различаю 2 фигуры. Они сидят на корточках за парой бетонных Jersey-барьеров высотой в 3 фута, обнажая лишь голову и плечи. Они создали настоящий бункер посреди дома. Один из боевиков держит АК-47 у плеча, ствол опираются на один барьер. Другой боевик за соседним барьером – с российским пулеметом ПКМ с ленточным питанием. Как они затащили эти бетонные преграды? Они должны весить по полтонны каждый. 8 человек с трудом могут поднять их.
Дом – это подготовленная зона поражения. Они хотели, чтобы мы его очистили, и просто ждали, устроив засаду.
«Смотри на крышу, смотри на ебаную крышу!» - Кнапп кричит снаружи во дворе.
Я откидываюсь назад в холл, когда стена взрывается искрами. Пули снова трескаются и воют вокруг нас. Меткалф прыгает и падает на пол. «Я ранен! Блядь, я ранен!» - кричит он, схватившись за живот.
С лестницы доносится смех и насмешки на ломаном английском. «Ооооо, я рааааанен!» - передразнивает кто-то. Комик и его приятель хихикают. При звуке их насмешек волосы у меня на затылке встают дыбом. Все во взводе реагируют одинаково. Глаза теперь как блюдца. Паника не за горами.
Меткалф прижимает руки к животу. Пуля проникла под бронежилетом. Остальные не намного лучше. Руки разорваны; костяшки пальцев покрыты грязью и кровью.
Двое с лестницы снова открываются. Гостиная и фойе заполнены танцующими трассерами. Они шипят и загораются в кучах мусора и бумаги, лежащих на полу в обеих комнатах. Стена гостиной, служащая единственным укрытием от бункера на лестничной клетке, начинает поддаваться. Автоматический огонь вышибает из неё кирпичи. Другие кирпичи выступают наружу, все еще целые, но выбитые вражескими пулями со своего исходного положения.
Три кирпича выскакивают из стены прямо над головой Фиттса. В стене от пола до потолка образовалась трещина. У нас мало времени. Когда стена рухнет, мой взвод ждет резня.
Снаружи во дворе лежит ничком пулеметчик Джеймисон МакДэниел. Он полностью открыт для всех, кто стреляет из окна кухни. Пули искрятся вокруг него. Но парнишка – настоящий айсберг. Не обращая внимания на пули, он взваливает на плечи свой М240 и отрывает ответный огонь. Это неуместное зрелище; МакДэниелу 19, он мог бы сойти за ученика средней школы. Стрелок с детским лицом просто раскачивается за М240. Еще больше пуль пробивают землю вокруг него, но он не отпускает спусковой крючок. Его мужество наполняет мое сердце. В хаосе битвы иногда проявляется истинная сила человеческого духа. Это один из таких моментов.
В этой дуэли пулеметов туда-обратно летят сотни пуль. Сержант Хосе Родригес, радист Мено, попадает под удар. Он падает и взывает о помощи. Лейтенант Мено хватает его за руку и бросает в постройку в глубине двора. На данный момент он вне борьбы.
Большой пулемет Макдэниела полностью обновил кухню. Это теперь дырявые развалины. Встречный огонь оказывается слишком мощным для повстанцев, которые прерывают контакт. Не зная, что он отогнал угрозу, Макдэниел продолжает отбиваться. Его пули разрывают шкафы, разрушая посуду и стекло. Некоторые ударяются о стену, общую с гостиной, сбивая еще больше кирпичей. Мы не можем заставить его остановиться.
Из-под лестничной клетки повстанцы стреляют по нам новым залпом. В гостиной снова полно злобных трассеров. Сквозь мрак я вижу Фиттса. Мы на противоположных сторонах поля огня противника. Он в ловушке. Я вне. Частично освещенный мерцающими огнями, горящими вокруг комнаты, он рассматривает кирпичи, торчащие из стены над его головой. Он разочарованно вздыхает. Затем он закатывает глаза и смотрит на меня.
«Эй, Белл», - говорит он, - «бро, ты мне нужен. Ты мне очень нужен».

Глава 15

Сила Христа побуждает вас (“The Power of Christ Compels You”)

Фиттс никогда не выказывает страха. Даже после того, как в апреле в него трижды выстрелили, он проявил меньше беспокойства, чем любое гражданское лицо с занозой на большом пальце. В тот день, когда у него текла кровь из обеих рук и ноги, он не терял головы, сосредоточившись на миссии, до того, как получил серьезные ранения.
Теперь у Фиттса тот сморщенный вид, который получается, когда медики собираются сделать вам прививки от столбняка. Это самый близкий страх, который я когда-либо видел в нем. Если я задержусь на этом взгляде, я знаю, что это меня расстроит.
Если остальная часть взвода увидит это, этого может быть достаточно, чтобы выбить их парней боевой дух. Они уже на грани паники. Темнота, дым и красноватое сияние маленьких куч горящего мусора ужасны.
«Ты мне нужен, бро», - снова говорит Фиттс.
«Хорошо, хорошо… хорошо», - отвечаю я, пытаясь заставить свой мозг работать достаточно долго, чтобы придумать выход из этого беспорядка. Мой разум начинает отмечать варианты.
Очевидно, что мы не можем вызвать авиаудар. У нас нет возможности дать координаты, и бомбы класса "воздух-земля" сровняли бы весь комплекс, включая нас. То же самое и с артиллерийским огнем. Танк или «Брэдли» сейчас бесполезны, пока мы застряли в доме. Эта засада – продукт изучения, враг, тщательно проанализировавший наши сильные и слабые стороны. Они создали боевую позицию, которая сводит на нет наши преимущества огневой мощи и мобильности. Всё, что мы можем сделать, это сразиться с ними в упор с оружием в руках.
Я думал, мы готовы ко всему. Мы не готовы к этому. В дальнем углу гостиной шевелится Миса. Вытаскивает гранату.
«Осколочная пошла! Осколочная пошла!», - кричит он.
Фиттс убивает это намерение в зародыше. «Нет», - шипит он. Миса замирает. Фиттс продолжает: «Они отбросят эту херовину прямо в нас. Ты понятия не имеешь, где они».
Мису это не испугало. Он смотрит в дверной проем и сообщает: «Я вижу их… я вижу, где они находятся».
Сержант Хью Холл видит Уэра и Юрия и говорит им: «Спрячьтесь, чуваки!»
«Кто-нибудь ранен?» - Док Абернати звонит снаружи.
«Дай мне кинуть», - упорствует Миса.
Фиттс не разрешает. «Ты не знаешь, сколько здесь ебанных чуваков. Не надо осколочную. Убери это». Миса отказывается от идеи гранаты. Очередной шквал пуль пронизывает гостиную. Трассеры рассекают дымный воздух, отправляя щупальца в темноту и ненадолго очищая воздух в дверном проеме.
Я рискую заглянуть в проем. В багровом свете огня я замечаю одного из повстанцев. Он притаился за Джерси-барьером, держа по АК в каждой руке. Он ухмыляется как дьявол, и я замечаю его идеально прямые белые зубы.
Как нахуй такое возможно? У нас есть полевые стоматологи, план медицинского страхования и все атрибуты современной медицины, а наши зубы похожи на карамельный попкорн. Видимо, этим хуесосам не нравится Red Man.

Я ныряю обратно в фойе. Прерванный план Мисы дает мне представление. За несколько дней до нападения на Фаллуджу старший сержант Гектор Диас, наш сержант снабжения, обменялся каким-то дерьмом со спецназом, чтобы достать мне светошумовую гранату. У неё есть двухсекундный предохранитель, и она оглушит любого, кому не посчастливится оказаться поблизости, когда сработает. Я мог бросить её и оглушить повстанцев на время, достаточное для того, чтобы все смогли сбежать. Я обдумываю это, теребя цилиндрическую трубку взрывателя. Похоже на негабаритный рулон пленки Kodak. Я никогда раньше не пользовался такими вещами, и это заставляет меня задуматься. Если я облажаюсь, то смогу высветить весь взвод и вывести из строя себя и своих людей. Это довольно большой риск. Я отказываюсь от идеи вспышки.
У меня заканчиваются идеи. Мы не можем их обойти. Они закрывают дом снаружи, а задняя дверь ведет в подъезд на лестничной клетке в пяти футах от барьеров Джерси. Обойти их сзади – не вариант.
Враг сконструировал эту ловушку, чтобы заставить нас вступить в бой в стойке. Ладно, сыграем в их игру.
Я заглядываю через стену в гостиную. Меткалф остается на земле, проверяя себя и свою рану. Облака дыма теперь скрывают большинство деталей, но по их позам я могу сказать, кто есть кто. Я знаю об этих бойцах всё, и могу сказать, что они недалеко от критической точки.
Я знаю, что есть только один вариант, именно то, что хотят ублюдки под лестницей.
«Дайте мне пулеметы М240 и SAW», - кричу я.
Оле протягивает мне SAW, и я, не глядя, сразу же подавляю угол комнаты. Затвор упирается. У меня кончились патроны.
«Дайте мне еще одну систему оружия. Мне нужна ещё SAW и ебаный М240», - разочарованно кричу я.
«Дайте сюда ебаный М240», - кричит Холл снаружи.

Секунду спустя Макдэниел влетает в холл через парадную дверь. Одновременно я смотрю в глаза специалисту Матье. В 37 лет его тело подверглось ударам в Ираке, и ему приходится работать вдвое больше, чтобы не отставать от своих восемнадцатилетних сверстников. После 11 сентября он оставил хорошую работу в качестве медицинского техника в крупном госпитале, чтобы присоединиться к армии. Это привело к тому, что он оказался в значительно более низкой налоговой категории, что вызвало напряжение в его семье и, в конечном итоге, развод с женой. Его патриотизм стоил ему семьи.
Теперь мы его семья. Сквозь мрак и дым я могу прочесть его черты лица, я могу увидеть его выпуклый подбородок, который делает его немного похожим на Джона Траволту. Он готов делать все, что мне нужно. В гостиной он ждет моего приказа.
«Матье, брось мне SAW».
Он протягивает руки, когда я швыряю ему свой M4 через зону поражения. У моей винтовки нет ночной оптики, только трехкратный оптический прицел, который я получил от Пратта. Он бесполезен для ночного боя и ближнего боя. SAW – вот оружие в этой битве. Матье швыряет SAW прямо мне в руки. Проклятая штука весит больше 20 фунтов с снаряжением, но он бросил её, как игрушку.
«Сарж», - кричит он мне, - «там 200 патронов».
«Мило».
200 патронов калибра 5,56 мм. Должно хватить.
Фиттс внимательно наблюдает за обменом мнениями.
«Что вы делаете? Что вы делаете?», - спрашивает он.
«Чувак, это же я», - отвечаю я. «Вытаскиваю. Австралийский пилинг и вытаскиваемся [Australian Peel - Альтернативный метод разрыва контакта с врагом. Шквальный огонь и последний участник бросает ручную гранату (осколочную)]. На меня. Идут все, кроме Мисы. Миса, ты замыкаешь, ты – Последний человек. Так я задумал».
«Я последний. Я последний», - повторяет Миса.
Я слышу стрельбу снаружи. Трассеры прорываются в кухонное окно, выдувая стекла и круша железные решетки за ними. Третий повстанец на кухне, и он обрушивает пулеметный огонь по оружейному отделению Лоусона, прикрывая дом снаружи со двора.
В 6 футах от окна кухни Суонсон бросается за одну из декоративных колонн внутреннего двора. Метель из металлических и стеклянных осколков порезала его лицо и руки. Он падает на столб, роняет свой пулемет M240 и закрывает лицо руками. Огненный конус не попадает в сержанта Хью Холла, который падает на землю, и снаряды разлетаются вокруг него.
«Мое лицо! Мои глаза! Проклятье!» - Суонсон в беде.
«Ты в порядке, чувак? Ты выглядишь раненым. Майк Уэр держит Суонсона.
«У меня все в порядке. У меня все в порядке. Где мое оружие? Дай мне мое оружие».
Суонсон далек от хорошего состояния. Его глаза почти опухли, с лица капает кровь из многочисленных ран. Остальные бойцы выглядят измученными. У них свежие порезы, пересекающие старые порезы и царапины. Каждая из этих новых травм свободно кровоточит. Их лица в пятнах сажи и крови. Некоторые делают паузу, чтобы вытащить друг у друга осколки стекла и металла. Кровь забрызгивает улицу. Док Абернати переходит от человека к человеку, перематывая и заклеивая раны. Это огромная кластерная ебля.
«У меня ебаная шрапнель по всей моей ебаной спине», - кричит Холл.
Холлу получил достаточно. Он не может сказать, что происходит в доме.
«Эй, кто блядь стреляет, чел?»
«Это кто-то там», - кричит Фланнери из дома.
«Это ебаный хаджис внутри». Кнапп в равной степени разочарован и беспомощен, чтобы что-либо предпринять с того места, где его прижали.
«Мое чертово лицо. Боже». Суонсон катается по земле.
«ДОК! ДОК!» - Лоусон выкликает Абернати.

Ублюдки под лестницей находят это забавным. Их адский смех разносится эхом по дому. Они ещё раз издеваются над нами: «Ооооо, моё лицооо, моё лицооо!».
«Эй, ты слышишь это дерьмо? Они изъёбствуют над нашими ранеными. Они изъёбываются С НАШИМИ РАНЕНЫМИ», - кричу я Фиттсу.
«Эй, сарж, выеби их».
«Нелюди. ЕБАТЬ ИХ. ЕБАТЬ ЭТИХ ХУЕСОСОВ. Послушай, как они выебываются с нами».
«Эй, уёбок, мне плевать на них. Тебе нужно сосредоточиться на этом дерьме», - кричит мне Фиттс.
«ПОШЛИ НА ХУЙ!» - кричу я повстанцам в ответ. Они что-то говорят в ответ, но я этого не понимаю.
«А, сука? Хотите выебать нас? Вы ебаные суки. Псины сраные». Я начинаю нервничать, и Фиттс это видит.
«Давай просто тормозни. Оставайся на связи». Фиттс пытается меня успокоить. Он смотрит на своих парней и говорит: «Мы собираемся убраться отсюда».
«Понял тебя», - отвечает кто-то.
Миса беспокоится. «Готов. Вы готовы?» - он зовет меня.
«Притормози, блядь», - отвечаю я хриплым голосом. Я чувствую, что все смотрят на меня. За две жизни я никогда не чувствовал такого давления. Притушеный, Миса отвечает: «Когда будешь готов, сарж».
Я знаю, что мне нужно двигаться, но мои нервы трепещут, а мысли бешено бегают. В моей голове одновременно проносятся тысячи мыслей. Они застревают, наваливаются друг на друга, так что все, что я получаю – это неразборчивые фрагменты. Мои ладони мокрые от пота. Я должен дышать. Мне нужно расслабиться и приготовиться к тому, что я должен сделать. Сила Христа побуждает вас.
Как? Из всех мыслей о том, как преодолеть затор в моем мозгу, эта возникает из ниоткуда. Незадолго до поездки в Фаллуджу я посмотрел последнюю версию «Экзорциста». Теперь эта памятная фраза из фильма – мантра священников, сражающихся с сатаной – застревает в моей голове, как стих из плохой песни. Что ж, если это должно стать моей предсмертной мыслью, по крайней мере, это не какой-нибудь банальный маркетинговый слоган с Мэдисон-авеню. Мой мозг мог выбрать «Drop the chalupa».
Сила Христа побуждает вас. Сила Христа побуждает вас.
Я должен это сделать. Я глубоко вздыхаю. Воздух застоялся, пропитан дымом и запахом тел. Я стараюсь не задохнуться. Ещё один глубокий вдох. Зловонный воздух действует как пощечина. Я снова под контролем, бдительным и осознанным. Я готов. У меня полная ясность и у меня особая цель. Я шепчу короткую молитву и встаю.
«ПОШЛИ! ПОШЛИ! ПОШЛИ! ПОШЛИ! УБИРАЙТЕСЬ!» - Я кричу изо всех сил.
Присев, я поднимаюсь по стене и прохожу в гостиную. SAW выровнен, мой палец на спуске. Несколько быстрых шагов, и я выхожу в дверной проем лестничной клетки. Я в роковой воронке.

Глава 16

Неудачный тест на мужественность (The Failed Test of Manhood)

Мое внезапное появление застало врага врасплох. Я ожидал, что АК снова откроют огонь, как только я раскроюсь. Но они этого не делают. Вместо этого я нажимаю на курок и удерживаю его. Адский огонь начинает лететь к врагу. SAW Матье безупречно чистый и ухоженный, и я уверен, что он не заклинит.
Повстанцы под лестницей реагируют дисциплинированно и быстро. Тот, что слева, всаживает в дверной проем очереди с обоих АК. Другой управляет ПКМ, и я вижу, как его оружие поглощает боеприпасы.
Пули бьют в стену слева от меня. Осколки дверной коробки. Трассеры шипят туда-сюда, отскакивая от кирпичей и потолка. Я попал в огненную бурю, полностью незащищен. Я удивлен, что меня не ранило.
Я прохожу через дверной проем и влево, пытаясь получить часть лестничной клетки между мной и противником, чтобы хоть немного укрыться. Я держу спусковой крючок нажатым, отказываясь от любых притязаний на дисциплинированный огонь. SAW ритмично дергается, с невероятной скоростью выплевывая пули. Они вырезают куски из Джерси-барьеров. Бетонные куски безумно крутятся по комнате.
Я жму спусковой крючок. Еще больше пуль врезается в барьеры Джерси и проникает в их центры из твердой пены. Куски пены вылезают из проделанных мною отверстий и катятся по комнате. Уёбки под лестницей открывают ответный огонь, но делают это совершенно неточно. Их трассеры рикошетят в головокружительные узоры – стена, потолок, пол, стена.
Ствол моего SAW действует как факел, освещая комнату быстрыми дульными вспышками. Теперь у меня гораздо лучший обзор. Я вижу, как мои прямозубые нападавшие злобно смотрят на меня, стреляя. Я направляю SAW к одному и действительно попадаю в него. Он пригибается, чтобы ему не оторвало голову. Я его пришпилил к месту.
Возможно, я не в состоянии говорить с каноническим авторитетом о силе Христа, но я знаю убедительное оружие, когда вижу его. M249 SAW похожа на кнут. Я бросаю его на другого повстанца. Мои раунды - 725 пуль в минуту – врезаются в стену, лестницу и барьеры. Он ныряет в укрытие. Оба они сейчас находятся в обороне, зажаты и не могут дать отпор. В гостиной позади меня Фиттс отдает приказы, и взвод вступает в бой. Они один за другим отрываются от стены и бегут через комнату в фойе. В считанные секунды они расчищают дом и прорываются через двор на улицу. Мои люди в безопасности. Триггер все еще нажат, мои мысли бешено бьются. Я подавил врага. Теперь я должен убить их. Мое сердце побуждает меня пройти по лестнице.
Иди туда. Очисти комнату и выжми сок из этих парней. Я пытаюсь сделать шаг вперед, но ноги не двигаются. Мне кажется, что ноги прикованы к полу. Я не могу продвинуться на 10 футов, чтобы закончить бой. Не будь сукой. Двигайся вперед. Не сходи с ума. Я напрягаюсь против собственного тела. Я не могу двигаться. Затвор SAW щелкает взад и вперед, проглатывая мои боеприпасы.
Ладно, у меня, наверное, осталось около 100 патронов. Что, если я толкнусь и поднимусь по лестнице? Нет. Мое тело всё ещё отказывается. Мое сердце бушует. Я черчу «Z» пулеметом вдоль барьеров. Еще больше пены взрывается и стекает на пол. Это похоже на снегопад в аду в освещенном кострами мраке.
Ладно, у меня осталось, наверное, меньше сотни патронов. Пора двигаться. Вперед. Закончи это. Закончи это сейчас. Я отталкиваюсь. Я клянусь. Мои ноги не двигаются с места. Противник остается невредимым, прячась за взорванными преградами. Я не могу этого сделать. Мое сердце кипит презрением. И моё SAW убегает от меня. Иногда с этим оружием случается, что когда вы переходите на стрельбу очередями, вы не можете его остановить. Я отпускаю спусковой крючок, но он остается заблокированным. Болт ходит сам по себе. Пулемет извергает еще не менее 50 выстрелов, затем гремит пустой патронник. У меня кончились боеприпасы.
Я все еще в подъезде. В любую секунду ублюдки под лестницей снова вскинут головы, увидят, что я открытая мишень, и прикончат меня. Мои ноги внезапно освободились. Я должен уйти. Иди. ИДИ.
Я разворачиваюсь вправо и выскакиваю в дверной проем, думая, что Макдэниел и его М240 будут в фойе, чтобы прикрыть мой побег. Я нигде не вижу Мису. Но и гостиная, и фойе пусты. Я бросаюсь через комнаты и выхожу через входную дверь. Когда я влетаю во двор, гремит автомат.
«Дайте мне еще одно автоматическое оружие», - кричу я, всё ещё стоя во дворе.
«Эй, отступай», - кричит Фиттс.
«Мне нужен 203. Дайте мне 203».

Пули пролетают над моим левым плечом и попадают в внешнюю стену передо мной. Я продолжаю бежать, бешено переставляя ноги. А потом я прохожу через ворота со своими людьми. У ворот появляется Миса и бросает меня в сторону внешней стены на улице.
«Понял тебя. Ты молодец», - говорит он мне.
Мы в безопасности. Стена должна защитить нас от пулемета на кухне и дать нам время на реорганизацию. Взвод разбросан повсюду. Кто-то прижался к стене слева от ворот, кто-то справа. Остальные бродят неуверенно. Все кричат. Не обращая внимания на шум, Фиттс пытается считать головы. Он хочет быть уверенным, что никто не остался позади.
«Руководители групп – отчёт», - кричу я.
С другой стороны улицы Миса отвечает первым, несмотря на то, что он один из парней Фиттса: «У меня есть Руиз и Сучолас».
«Что за хрень? Провались со своими парнями».
Кто-то другой кричит: «У меня Меткалф, Фланнери и Оле. Меткалф не в порядке. Мы зеленые».
Вокруг меня двое солдат Фиттса, один мой и один человек из оружейного отряда Лоусона. Фиттс отдает приказы, пытаясь собрать огневую команду из хаоса, в который превратился взвод. Все обсуждают друг друга.
«Где они?».
«Мне нужна информация. Дай мне ёбаную информацию».
«Приведи сюда тех Брэдли», - рявкает Фиттс.
Кнапп бросает осколочную через стену. ПФОМПТ! Я беру ещё боеприпасы для SAW. Я хватаю Максфилда и Стакерта.
«Эй, наводчики SAW – на подавление».
Все 3 ручных пулемета направлены на крышу дома.
«Вот что мы будем делать ...» Фиттс прерывается в замешательстве.
Я пытаюсь вмешаться: «Кто-нибудь ранен? Кто-нибудь ещё в доме?».
Никто не отвечает.
«В кого-нибудь стреляли на выходе?».
Нет ответа. Каждый по-прежнему занят своими проблемами.
«Мне нужно знать, черт возьми. У всех есть свое дерьмо?».
Фиттс собирает часть взвода. Он намеревается очистить и занять 2 дома через улицу, чтобы получить выгодную позицию над противником. Он указывает на один трехэтажный дом. «Мы поднимемся туда и заложим базу огня!» Фиттс делает это по инструкции.
Мой крик бесполезен. Мне никто не отвечает. Я начинаю шагать, злясь на себя все больше. От этого никуда не деться: я нарезал щаги и бегал. Когда дерьмо вскипело, я побежал. Я унтер-офицер. Я должен подавать пример. Что за чертов пример это был?
«Дай мне мою ебаную винтовку. У кого моя ебаная винтовка?» Я зол на себя.

Отказался от SAW, теперь мне нужно оружие. Матье появляется передо мной. Он протягивает мне мой M4 и говорит: «Ваш M4 неисправен. Заклинило. Похоже, что-то ударило в спусковой механизм». Он стоит на улице и подробно рассказывает о моем оружии. Пули по-прежнему то и дело проносятся над головой. Мы участвуем в битве, и Матьё изо всех сил пытается быть внимательным. Но у меня есть другие поводы для беспокойства. Я перебиваю его: «Матье, пойди, принеси мне PEQ-2 Alpha!». [AN / PEQ-2 - Инфракрасный указатель цели. Представляет собой лазерный прицел для использования на винтовках, оснащенных рельсами Picatinny. Имеет 2 инфракрасных лазерных излучателя: один узкий луч, используемый для прицеливания винтовки, и один широкий луч, используемый для освещения целей, как фонарик. Лучи можно увидеть только через очки ночного видения]
Это инфракрасная система наведения, которая устанавливается на наши винтовки. Все, что вам нужно сделать, это навести на что-нибудь инфракрасный лазер и нажать на курок. Можно даже от бедра стрелять, это не беда. Пули проделают дыры во всех точках, на которые указывает лазер. Более того, его можно увидеть только в очках ночного видения. Таким образом, противник не узнает, что он застрелен. Для ближнего боя это лучше, чем железный прицел или коллиматорный прицел с красной точкой. Он обеспечивает скорость, маневренность, скрытность и быструю стрельбу.
Сантос появляется из ночи и протягивает мне свой M16. Оружие длинное, тяжелое и имеет цельный приклад. На нём – лазерный прицел, который мне нужен. Под стволом скрывается тупой, обнадеживающий гранатомет Сантоса. Это делает оружие ещё более тяжелым и громоздким, что вредно в ближнем бою.
Я беру M16, и мне приходит в голову мысль. Если я вернусь в дом и умру, противник получит мое оружие и боеприпасы. Я помню боевика, которого мы убили вчера, у которого был М16.
Интересно, что случилось с американцем, которому принадлежала эта винтовка? Я начинаю передавать дополнительные журналы Сантосу и Матье. Обычно я ношу 15 магазинов в карманах на правой стороне груди. 3 я оставляю себе. Остальные переходят к бойцам. Если я умру в доме, враг не получит много патронов от моего трупа.
Треск пулемета разрушает наше чувство безопасности. Я смотрю, как Стакерт опускает голову в руки, когда прижимается к стене. Ряд пуль выбивает осколки из стены над его головой. Стакерт зло смотрит вверх. Он внезапно разворачивается на улицу. SAW ищет цель. В него летят несколько выстрелов. На улице вокруг него вспыхивают огненные искры. Он не испуган. Он целится по крышам и выпускает длинную яростную очередь.
«Почему ты блядь не сдохнешь?» - кричит он, когда его SAW стреляет.
Я включаю радио: «Давайте Брэдли прямо сейчас». Нам нужна поддержка. Уёбки пытаются прижать нас к проклятой улице. Я вне ярости; Я чувствую ответственность. Если бы я закончил сделку в доме, они бы не стреляли в моих людей. Если сейчас кто-то умрет, это будет моя вина. Мне следовало пересечь ту комнату на лестнице, воткнуть SAW в пространство между лестницей и барьерами из Джерси и просто опустошить весь боекомплект. Я сто раз представлял себе этот сценарий на тренировках. Я молился, чтобы меня так испытали. Я должен был поступить иначе. Настоящий лидер так бы и поступил. Пули снова пронеслись по улице. Вокруг меня и еще нескольких мужчин вспыхивает волна искр. Группа Фиттса наносит ответный удар гранатами и M16.
«Я должен был подстрелить этого хуесоса. Я АДСКАЯ ПЕХОТА! МЫ НЕ УБЕГАЕМ! Тащите мне Брэдли прямо сейчас». Я поднимаю глаза и вижу сержанта Хосе Родригеса, который смотрит на меня так, будто я сошёл с ума. Может быть. Он подносит радио к своему теперь разинутому рту. Он ничего не говорит, но я вижу страх в его глазах. Он боится врага – или меня?
Я отвернулся от лица Родригеса в дюйме: «Я хочу, чтобы Брэдли был здесь сейчас».
Родригес не реагирует. Я бью его по шлему. Фиттс хватает меня.
«Эй, расслабься, бро. Мне нужна информация. Мы собираемся привести сюда Брэдли. Не упускай из виду тот факт, что вокруг нас есть незащищенные здания. Нам нужно, чтобы ты успокоился нахуй».
Больше промахов регистрируется на асфальте.
«Черт возьми, мы все умрем», - слышится голос, полный страха и паники.
Я должен покончить с этим дерьмом прямо сейчас. «Мы не умрем», - кричу я в ночь, - «это они умрут нахуй. У нас всё под контролем, так что просто завали ебало, получи задачу у своего тимлидера и убедись, что всё охуенно».
Это подавляет панику. Мы должны дать отпор. У Стакерта нет зацепки, где огневые точки врага. Гранаты кажутся неэффективными. Нам нужно сделать что-то ещё. Очередь пролетает рядом с рядовым первого класса МакДэниелом.
«Иисус!» - кричит кто-то.
«Да хватит. Откуда они стреляют?».
Ещё одна очередь почти попадает в Стакерта.
«Мне чуть не заебошили пулей в голову», - с недоверием говорит Макдэниел.
Стакерт сканирует повсюду в поисках человека, который пытается его убить. «Где этот ебаный чувак?».
Я подхожу к группе солдат, скопившихся у стены. «Дайте мне свои гранаты». Бойцы начинают вытаскивать фраги из своей формы. Я поворачиваюсь к сержанту Кнаппу и говорю: «Кнапп, ты готов? Але-хоп. Hooah?».
«Hooah, сврж».
Кнапп – единственный, кто выглядит так, будто в данный момент все под контролем. Он крадется к стене и ждет меня. Кто-то подбрасывает мне фраг. Я вытаскиваю чеку и бросаю гранату Кнаппу. Кнапп ловит её одной рукой и запускает через стену, целясь в усаженный пальмами сад во внутреннем дворе и крышу дома. Его рука подобна пушке. Он может бросать футбольный мяч, как профессионал, и стрелять бейсбольным мячом в тарелку из центра поля. Боец – спортсмен, уверенный в себе. Нам это нужно. БУМ! Граната взрывается где-то в районе пальмовой рощи.
Я беру ещё одну гранату, готовлю ее и бросаю Кнаппу. Он без усилий перебрасывает её через стену. Его рука просто потрясающая. На тренировке я видел, как он бросал инертные гранаты на 50, 60 метров. Он человеческий миномет.
«Приготовьте ещё одну. Потом ещё. И ещё. И ещё», - в ярости кричу я тем, кто двигается вокруг меня слишком медленно. «Послушайте меня, упрямые уебки. Хватайте всё, что у вас есть, и бросайте сержанту Кнаппу».
Мы швыряем ещё 3 гранаты. Он не показывает нервов, когда я кидаю в него шипящие фраги. Если бы он уронил одну, с ним было бы покончено. Вместо этого он бросает их во врага, и на мгновение их огонь ослабевает. В этот момент Брэдли Кантрелла неуклюже елет по улице. Взвод рассеивается, когда прибывает Брэдли. Некоторые прячутся за ним в поисках укрытия. Остальные уходят с вероятной линии огня. Фиттс делит свою группу на два маневренных элемента. Они взламывают замки ворот и исчезают в домах через улицу.
Кантрелл звонит мне по радио. «Что тебе нужно?».
Кричать из-за двигателя Брэдли – пустая трата усилий. Я смотрю в глаза своему сержанту взвода и спрашиваю: «Сможешь снести эту ебаную стену?».
Кантрелл осматривает местность. Дорога такая узкая, что БТР похож на чудовищную игрушку, слишком большую для декораций.
«Ни за что. Я даже не могу маневрировать, чтобы достаточно сильно удариться о стену».
Я хотел, чтобы Брэдли пробил стену, въехал в пальмовую рощу, а затем разорвал стену здания 25-мм снарядами. Тогда мы могли бы вызвать танк и превратить дом в пыль. Это наверняка накроет уебков внутри. Но так не получится. Сержанту Брэду Унтерсехеру, наводчику Кантрелла, трудно даже повернуть пушку на дом. Внешняя стена такая высокая, что закрывает поле огня. И даже если бы танк мог проехать по этой узкой дороге, он также не смог бы направить свою пушку на дом. 120-мм ствол слишком длинный.
Кантрелл выходит по рации: «Я вижу гостиную… ладно, две передние комнаты».
«Сделай сок из них».
Башня движется, пушка стреляет. Снаряды взрываются вверху и сбоку, в кухне и гостиной. Унтерсехер прочесывает своим огнем взад и вперед обе комнаты. Он делает паузу, пока Кантрелл очищает трак от гильз, которые падают горячими и дымящимися на улицу. Унтерсехер закидывает дом почти двумя сотнями снарядов.
Кантрелл тормозит его и спрашивает: «Что еще я могу сделать?»
«Сможешь уговорить пальмовую рощу?»
Пулемет М240 рядом с пушкой плюется свинцом. Я смотрю, как огонь разрывает деревья, и понимаю, что роща намного меньше, чем я первоначально думал. В пальмовой роще, наверное, никого нет. Это не работает. Я знаю, что нужно делать, но я не готов к этому.
«Что-то еще?» - спрашивает Кантрелл.
Я включаю микрофон и приказываю ему еще немного пошинковать пальмовую рощу. M240 снова долбит. Наверное, это бессмысленно, и я понимаю, что просто тяну время.
Кантрелл ведет Брэдли вверх по улице, чтобы он мог опустить завесу огня на крыши. Большинство снарядов летят высоко, но выстрелы прекращаются – по крайней мере, на данный момент.
«Что ещё тебе надо? Думаешь, ты получил их?» - спрашивает Кантрелл.
Майкл Уэр слышит вопрос. Сквозь грохот двигателя «Брэдли» он кричит: «У него нет никаких шансов. Сержант Белл, выхода нет». Уэр был во дворе, когда дерьмо ударило в вентилятор. Ему пришлось уворачиваться от пулеметного огня с кухни.
В глубине души я знаю, что он прав. Но в то же время нет смысла тратить больше боеприпасов. Брэдли просто не может выстрелить в дом. В лучшем случае обстрел оттолкнул бы боевиков от передних окон, выходящих во двор.
«Я думаю, у нас все хорошо», - говорю я команде Брэдли.
Мы вернулись на круги своя. Я снова начинаю шагать. Когда я хожу взад и вперед, мой внутренний монолог выливается изо рта. Я разговариваю сам с собой перед Уэром, перед бойцами. Я в ярости. Вся эта ситуация лишила меня достоинства. Мне нужно найти в себе силы, чтобы вернуть его. Честь. Какое злоупотребление словом. Это абстракция. Кто может это определить? Весь год в Ираке я стоял со своими людьми. Если бы им приходилось набивать мешки с песком до трех часов ночи, я бы оказался там в земле и грязи с ними. Я бы никогда не отдал приказ, типа иди расслабься, пока они работали. Мой пример – это все, что у меня есть как у унтер-офицера. Я горжусь этим. Это моя честь.
Я всегда говорил своим людям не бояться в бою. Когда пули начинают лететь, им нужно поднять человека и отбросить его десятикратно. Сколько раз я вбивал в них это? Возможно, сказать им, чтобы они не боялись, нереально. Мы все люди. Страх идет с нами в каждой битве. Однако мы не можем позволить страху диктовать нам, кто мы есть и как действовать. Мы не можем позволить ему контролировать нас. Мы должны справиться с этим. Это еще один важный элемент чести.
Пока я брожу по улице, борясь с собой, Уэр с любопытством смотрит на меня. Меньше всего мне сейчас хочется, чтобы журналист смотрел, как я борюсь со своими собственными демонами. Я отворачиваюсь и иду обратно по улице, пиная пару 25-миллиметровых гильз. Вокруг меня вспыхивает ещё одна струя искр.
У меня есть яйца? Есть ли у меня смелость делать то, что мое ебаное сердце хочет от меня? Если я не войду, они выиграют. Сколько раз мы слышали, что американские солдаты полагаются на огневую мощь и технологии, потому что им не хватает храбрости? Сколько раз наш враг говорил, что один на один они могут победить нас? Ничего нового. То же самое говорили японцы во время Второй мировой войны. В этом доме я отказался от своей чести и мужественности. Теперь я должен забрать их обратно или смириться с тем, что они правы по отношению ко мне. Это недопустимо.

Я отчаянно разглагольствую и ругаюсь. На улице я вижу сержанта Кнаппа, который заботится о моих людях, как о своих младших братьях. Я так горжусь ими, что хочу плакать. Я люблю этих детей так, как никогда не смогу выразить. Я вижу их лица. По одному. Джон Руиз, Лукас Абернати, Петр Сучолас, Алекс Стакерт, Виктор Сантос, Бретт Пулли, Тристан Максфилд – они заслуживают от меня большего.
Я прекращаю расхаживать и глубоко вздыхаю. Рядом со мной на улице остался только Уэр. Все остальные уехали. Возможно, моё шоу убедило их, что я сошел с ума. Но Уэр всё ещё здесь. Журналист. Неофициальный разведчик нашего взвода. Мы пристально смотрим друг на друга.
«Нахуй это», - говорю я.
«Нахуй это», - соглашается Уэр.
Это решает проблему. Я вернусь.

Глава 17

Солдатская молитва (A Soldier’s Prayer)

Вы понимаете, что с миром не все в порядке, когда разделяете духовный момент с чертовым журналистом. Но вот оно. Мы с Миком Уэром стоим на улице, переваривая окончательность только что выбранного нами варианта. Его работа – написать рассказ, а не стать рассказом. Но он сделал именно это. Он предан делу, как и я. Я вижу это по его глазам. Пора заняться этим делом. Я оборачиваюсь и реву: «Команда Альфа, ко мне!»
И ничего не происходит. Большая часть взвода находится либо в двух домах через улицу, либо стреляет в замки и выбивает двери, либо несет охрану по фронту. Кроме Уэра, вокруг меня никого нет.
«Команда Браво, ко мне! Сучолас!» - кричу я. Не уверен, что меня слышат. На заднем плане стреляет дробовик Моссберг Фиттса. Случайные выстрелы и случайный шум заполняют улицу. Мой голос почти пропал. Когда я говорю, такое ощущение, что я полощу горло гравием. Я слышу, как Максфилд зовет: «Эй, давай. Мы нужны сержанту Беллу».
Макси стоит у ворот трехэтажного дома, вытаскивая охрану. Он хватает Оле, и они вместе перебегают улицу к Уэру и мне. Макси был водителем нашей роты, потому что был склонен к механике. Он ненавидел это назначение и всегда умолял попасть в наш взвод. Наконец-то нам удалось это осуществить, и он проявил себя. Ребенок в порядке. Его лицо в пятнах крови. По его щекам струится пот, и он выглядит так, будто от виска к челюсти бегут тигровые полосы грязи. Его глаза огромны. Интересно, он просто напуган или действительно в ужасе.
«Сержант», - говорит Макси, подходя ко мне, - «я здесь, если я тебе понадоблюсь».
«Мы возвращаемся».
Его глаза стали немного больше.
«Макси, ты хочешь это сделать?».
«Да, я хочу это сделать».
Эти глаза выдают его. Затем мне приходит в голову, что мои глаза, вероятно, в точности похожи на его. Он ведет ту же внутреннюю битву, что и я. Я замечаю, что его губа дрожит. Это заставляет меня понять, что моя тоже. Нам обоим нужна небольшая поддержка.
«Нахуй этих парней. Они мертвы».
Макси и Оле уставились на меня.
Я разогреваюсь. «У нас есть это ебаное дерьмо, чуваки. Вы пойдете со мной? Это новые патроны, засранец?».
Оба бойца кивают. Мне здесь нужно выдать Оскар. Напуганы или нет, но мне нужно, чтобы они знали, что мы будем решительными.
«Ты охуенный жеребец, Макси? Это то, для чего ты рожден, чувак. Вы родились для этого момента. Вы рождены, чтобы убивать этих злых террористических уёбков. Давайте запугаем их. Мы их попробуем. Мы съедим их плоть и отправим их ебаному Люциферу. Вы слышите меня? Очереди из 6 - 9 патронов. Целься низко, бей высоко».
Больше кивков. Я оборачиваюсь и вижу, что ко мне бежит старший сержант Лоусон.
«Что ты делаешь, Белл?» - спрашивает он.
«Мы возвращаемся».
По его лицу пробегает волна шока, затем исчезает. Он стискивает челюсть и подходит ко мне. Он весь в поту, и пока он говорит, я вижу, как все его тело дрожит.
«Я не позволю тебе войти туда и умереть в одиночестве».
Теперь моя очередь быть шокированным. Я думал, он попытается меня отговорить. Вместо этого он просто установил золотой стандарт преданности брату по оружию. В этот момент я чувствую себя ближе к Лоусону, чем к своим родственникам. Его слова заставляют меня противостоять факту, который скрывался в глубине души. Мы могли умереть. Я мог умереть. Я не хочу смотреть в глаза этому, но взгляд его глаз подкрепляет слова. Он прав. Выхода может и не быть. Я начинаю дрожать, как будто каждый мускул, от пальцев ног до век, выбрал этот момент для спазма.
Если я умру, свою смерть я сам навлек на себя. По крайней мере, я пойду сражаться в доме, где я должен был выступить в первый раз. Если меня расстреляют здесь, на улице, я заслужу эту смерть без чести. Если меня убьют в доме, что ж, я умру по правильным причинам. Для меня этого достаточно.
«Чувак, это ёбаное безумие», - это все, что я могу сказать. Я хочу рассказать Лоусону гораздо больше.
Я хочу сказать ему, что он только что для меня сделал. Его слова, его преданность, связь, которую он только что показал, мы разделяем. Это необычно в моей жизни, и я хочу ему сказать. Не знаю как.
Лоусон кивает. «Я знаю, но я не позволю тебе умереть в одиночестве».
«Бля, ты пойдёшь?»
«Абсолютно, блядь». [Absofuckinlutely – непереводимая игра слов]

Лоусон – командир отделения оружия. У него нет причин ехать со мной. Он не один из моих солдат. Он мой друг, приятель на самом деле. Если я выживу, я никогда этого не забуду. Тем не менее, это не значит, что я не могу немножко надрать ему по яйцам. Юмор рассеивает неловкие эмоциональные моменты, от которых пехотинцы чувствуют себя неуютно. Я наклоняюсь к нему и мелодраматично шепчу ему на ухо: «Чувак, я невъебенно напуган до смерти».
«Я знаю, чувак, я тоже», - отвечает он.
Я «попадаюсь» в ловушку: «Ты, ебучая пиздёнка. То есть, ты боишься?».
Он разражается смехом, и напряжение на мгновение исчезает.
Уэр стоит рядом с Лоусоном, выглядит мрачным и решительным.
«Ты знаешь, какую херню ты делаешь?» - спросил его я.
Уэр кивает. В его глазах нет дрожи.
«Слушай, чувак, это не ебаная Самарра, приятель».
«Я останусь здесь».
Я сомневаюсь, но мне есть о чем беспокоиться. Надо добыть гранату.
«Макси, у тебя есть граната?».
«Да, сарж».
«Молодец. Приготовь гранату».
«Роджер».

Двигаемся к стене, недалеко от того места, где Кантрелл припарковал свой Брэдли. Я беру рацию и рассказываю Кантреллу план.
«Мы собираемся атаковать этих сук».
У Макси есть SAW с прикрепленным к спине складным прикладом. У этого оружия 20 фунтов дедвейта [deadweight – полная грузоподъёмность], и я беспокоюсь, что он сможет бросить гранату, неся его.
«Сможешь ли ты бросить эту херню с SAW на спине?» - спросил его я.
Он без колебаний говорит: «Я могу это сделать».
Я хочу, чтобы он перебросил гранату через стену и как можно ближе к дому. Взрыв должен заставить повстанцев спрятать головы достаточно долго, чтобы мы могли ворваться во двор. Я не хочу проходить через ворота только для того, чтобы меня встретили шквальным пулеметным огнем.
Я говорю Макси бросить гранату.
Он снимает чеку. Чека отлетает, граната шипит. Он неловко подбрасывает её, SAW скользит по его спине. Лоусон хватает Максфилда и бросает его на землю с воплем: «Вот дерьмо!».
Как только я это вижу, я понимаю, что у нас проблемы. Бросок выглядит коротким. Я тащу Оле за «Брэдли». Граната отскакивает от края внешней стены, снова отскакивает и балансирует на краю. Я уверен, что она вот-вот упадёт на улицу и взорвётся, забрызгав Брэдли шрапнелью. В последнюю секунду она скатывается со стены и приземляется во дворе. БУМ! Разворачивается облако пыли. Я замечаю, что стена такая толстая, что граната даже не сломала её. Надо же. Если весь дом построен так, у нас проблемы.
Макси выходит из-за Брэдли, потрясенный. Я смотрю на него: «Хороший бросок, засранец».
Раздосадованный, он может сказать только «Извини».
Время идти. Я говорю Оле и Макси: «Ангелы Чарли!». Это код нашего взвода для формирования клина из трех человек с оружием наготове, точно так же, как знаменитые силуэты трех малышек из старого телешоу. Оле встаёт у моего левого плеча, Максфилд – у правого.
«Вы остаётесь на моих чертовых крыльях, Hooah? Что бы ни случилось ... держись и стреляй».
«Hooah», - шепчут они в унисон.
Уэр по-прежнему с нами. Я был уверен, что он откажется от этого. Я даю ему еще один шанс. Когда мы приближаемся к воротам, я говорю: «Ты знаешь, в какую херню ты влезаешь?».
«Да, знаю», - отвечает он с особенно сильным австралийским акцентом. Я чувствую необходимость проверить его дальше. Я не могу позволить его смелости обрушиться на меня.
«Что ты делаешь? Ты дальше нахуй не пойдешь».
«Okay».
Что черт возьми, это значит? Подходим ближе к воротам. Я останавливаюсь и оглядываюсь. Уэр идет прямо за нами. Парень полон решимости, я ему это дам. Я смотрю на Уэра. Он видит это и говорит: «Ты можешь это сделать. Ты охуенный жеребец, приятель».
Я перестаю на него смотреть. Невыносимо видеть, как он верит в меня, когда я чувствую себя маленькой сучкой. Это заставляет меня чувствовать себя самозванцем.
Мы собираемся бежать по открытой местности, вероятно, прикрытой как минимум одним повстанцем с автоматом. Кто знает, сколько ещё на крыше. Если мы привлечем огонь, единственное, что нас спасет – это текучесть нашего движения. Прежде чем мы начнем штурм, я вбиваю это в своих людей.
«Если мы примем огонь и кто-то упадет, никто не окажет помощи. Меня не волнует, если я получу ранения и буду кричать Иисусу. Оставьте меня. Не смотрите вниз. Не оглядывайтесь назад. Продолжайте двигаться вперед и стреляйте. Убейте угрозу, или мы все погибнем».
Все кивают с широко раскрытыми глазами.
«Макси, Оле, подавляющий огонь на 45 градусов с каждой стороны. Не останавливайтесь. Продолжайте двигаться. Это наш единственный шанс, иначе мы умрём нахуй».
Я делаю большой глоток из своего CamelBak. Вода жгучая, как чай без запаха. По крайней мере, мокро. Я делаю шаг. Движение разрывает все договорённости, и мы внезапно движемся. Оружие поднято, огибаем ворота и вливаем во двор. Макси и Оле следуют за мной шаг за шагом. Уэр висит прямо у меня на заднице. Лоусон идет за ним, держа в руке свой 9-миллиметровый пистолет.
Мы проносимся мимо первых столбов. Я смотрю на окна и крыши. Оле и Макси осматривают фланги. Нас не встречает огонь. Я ошеломлен этим. Минуту назад этим повстанцам не терпелось убить нас на улице. Брэдли и наш обстрел из гранат, должно быть, загнали их глубже в дом. Я тяжело дышу, моё снаряжение дребезжит, пока я веду группу к двери. Проходим второй набор столбиков. Жестами я говорю Оле и Макси занять позиции по обе стороны дома. Они доходят до углов и закрывают стороны. Я шлепаю Оле по каске и толкаю его в задницу. Это мой сигнал «ложись».
Лоусон останавливается перед домом и прикрывает со стороны окон. Он особенно настороженно относится к кухонному окну после того, как ПКМ чуть не убил весь его отряд. Он смотрит на него, как холодный хищник. Если кто-нибудь появится там, Оле и Макси будут сидеть как утки в прицеле. Им нужен Лоусон, чтобы защитить их спину.
Я подхожу к входной двери. Она маняще открыта. Повстанцы хотят этой битвы. На их условиях, это их территория. У них есть все преимущества. Внутри фойе темно как смоль. Небольшие костры, которые горели, потушены. Проходя через холл, я замечаю, что иду по воде на четверть дюйма. Обстрел из Брэдли, должно быть, раздолбал бак с водой на кухне. Потом на меня нападает запах. Сейчас тут реально высокий рейтинг. Он вызывает в воображении сырую, гниющую рыбу. Зловоние сильное и гнилостное, и я отбиваю свой рвотный рефлекс.
Я останавливаюсь, чтобы оглянуться. Уэр в дверях смотрит прямо на меня. Он кивает, и на его лице такое выражение, как у отца, который собирается смотреть, как его сын выключает педаль на своем первом велосипеде. Это меня действительно бесит. Да кто он нахрен такой? Затем он делает два шага в комнату. Теперь он прямо за мной. Я качаю головой, чтобы показать ему, что серьезно отношусь к его дальнейшему проникновению в дом.
Я отворачиваюсь от него и заглядываю в гостиную через прибор ночного видения. Пусто. Я начинаю двигаться, но решаю еще раз проверить Уэра. Он сейчас у входной двери. Он наклоняется, ставит видеокамеру в фойе и выходит во двор. Красный мигающий свет на диктофоне - единственный свет, который я вижу. Лоусон медленно крадется мимо него в дом, наготове свои 9-мм. Он касается моего плеча одной рукой, давая понять, что он рядом со мной. Я хлопаю его по бедру, это сигнал ему встать позади меня и прижаться к стене фойе. Его присутствие успокаивает меня, и на мгновение все накопившееся напряжение немного снимается.
Я снимаю с предохранителя M16, когда снова начинаю двигаться. На этот раз я прячусь в глубине гостиной. На секунду я оказываюсь в зоне обстрела повстанцев, когда спешу к общей стене с кухней. Я подхожу к дальнему углу, как только ублюдки под лестницей начинают шептаться друг с другом. Приглушенные голоса во тьме нервируют. Я замираю и пытаюсь подслушать. Что они задумали?
Моё сердце бьется так сильно, что готово выскочить из грудной клетки. Я встаю на четвереньки и подползаю к дверям подъезда. Я осторожно заглядываю. Как только моя голова просовывается в дверной косяк, по дому эхом разносится очередь выстрелов. Хотя они пришли извне, они так сильно меня пугают, что я дергаюсь назад и почти теряю равновесие. Мое сердце бешено колотится с такой силой, что я слышу, как кровь течет по ушам.
Мои очки ночного видения мало что видят в комнате вокруг меня. Так темно, что они почти не работают. Тусклые зеленые контуры создают сюрреалистическую картину. Трудно сосредоточиться. Мое дыхание частое и поверхностное. У меня, наверное, гипервентиляция. Я смотрю на стену, которую использую в качестве укрытия. Повстанцы уже расстреляли её во время предыдущего боя. Множество кирпичей были взорваны выстрелами из АК. Их куски разбросаны на полу в гостиной. В лучшем случае это чисто номинальное прикрытие.
Какая огромная ебаная ошибка. Ты не можешь так проебать всё. Они убьют тебя прежде, чем ты сможешь попасть туда после них. Теперь у меня кружится голова. Меня охватывает паника. Я выбрал худшее место в доме. Если они выстрелят из пулемета, стена вокруг меня просто рухнет. Если я выйду в дверной проем, ну, они этого и ждут.
Ладно, мне нужно сделать что-то, что немного уравняет шансы. Я прислоняюсь к стене и пытаюсь думать, но мой разум плывет. У всего есть нематериальная составляющая. Я слышу шум вокруг себя. Я не могу сказать, что я воображаю, а что реально. У меня галлюцинации?
Возьми себя в руки. Возьми себя нахрен в руки. [get a grip – идиома, дословно означает «получи захват» - возьми контроль, соберись, возьми себя в руки]
Бью себя по каске. Я все еще дезориентирован. Это не может прояснить мою голову.
Давай, тебе нужно взять себя в руки.
А потом я слышу, как один из повстанцев говорит из подъезда. Он что-то вякает по-арабски с таким сверхъестественным спокойствием, что это звучит почти бесплотно. Безмятежность в его голосе настолько неуместна, что действует мне на нервы. Прилив ужаса замораживает мой позвоночник, и на секунду я парализован.
Голос что-то говорит. Я не могу его понять, но он такой безмятежный и вялый, что я подозреваю, что его носитель накачан наркотиками.

Вдали грохочут винтовки. Разрывается дробовик. Затем я слышу крики Фиттса и Холла. Неужели повстанец на крыше не дает им проникнуть во двор? Если так, то теперь мы действительно сами по себе. Они не смогут пройти к нам через двор. Поскольку мы находимся внутри, они не могут использовать Брэдли Кантрелла, чтобы снова прошить крышу. Что я сделал с собой? Это безумие. Ты собираешься умереть.
У меня учащенное дыхание. Моя голова плывет. Я теряю контроль. Тупой уёбок. Ты попал в ловушку. Затем раздается другой голос, сильный и уверенный. «Аллах акбар!». Бог велик? Для чего это было?
Какого хрена они делают? Неужели кто-нибудь из этих парней собирается надеть жилет C-4 и извести нас всех? Он настраивается перед тем, как взорваться? Я должен действовать. Я должен выяснить, что они делают, и положить этому конец. Затем я вспоминаю 40-мм гранату, заправленную в гранатомёт моего M16. Это должно делать свое дело. Я присаживаюсь на корточки и направляю винтовку в дверной проем. Я не целюсь; Я просто запускаю гранату. Граната летит через лестничную клетку, через комнату, где находятся повстанцы, и вылетает прямо через заднюю дверь, которая открыта в нескольких футах справа от бункера повстанцев. Секундой позже я слышу взрыв в саду пальмовой рощи за домом.
Хорошо сделано. Я потратил только свои 40мм. Давай, Дэвид. Тебя нужно дисциплинировать.
Я вытаскиваю M16 из дверного проема и откатываюсь к стене. Когда я это делаю, мой прицел PEQ-2 излучает гостиную и освещает что-то у дальней стены. Я замечаю низко висящий на стене фрагмент зеркала. Здесь есть и другие, стратегически расположенные, чтобы люди в другой комнате могли заглядывать за каждый угол. Я также различаю кое-что ещё: стопки баллонов с пропаном вдоль одной стены. Я нахожусь в комнате с горючим газом и открытым огнем.
Повстанцы видят каждый мой шаг. Они могут предвидеть, когда я выйду в дверной проем. Вот почему они так эффективно стреляли, когда мы все были здесь. Но это работает в обоих направлениях. Я вижу их сквозь дымку. Тот, у кого два АК, молод. Тот, кто стоит за ПКМ, имеет хорошо подстриженную бороду и одет в майку-алкоголичку. Они сидят и мягко повторяют свою мантру снова и снова.
«Аллах акбар». Господи, это нервирует.
На одном из фрагментов зеркала я наблюдаю, как молодой повстанец опускает АК. Он наклоняется и вытаскивает что-то вроде жилета. О мой бог. Он собирается взорвать нас всех жилетом. Продолжаю смотреть. Оказывается, не жилет, а сумка. Молодой достает ракету с желтым наконечником, перезарядку для гранатомета. Он возится с боеголовкой. Он пытается её снарядить.
Ладно, я знаю, что мертв. Я застрял в гостиной так же тщательно, как Фиттс и остальная часть взвода всего несколько минут назад. Если я сбегу, меня зарежут еще до того, как я доберусь до фойе. Если я останусь на месте, они запустят ракету в баллоны с пропаном, стоящие у дальней стены. Это, вероятно, разнесет на куски большую часть дома. Это убьет меня, Лоусона и Уэра. Макси и Оле, вероятно, тоже умрут.
Не знаю, в качестве воздуха ли дело или от того, что я быстро дышу, но сейчас у меня такое головокружение и ошеломление, что я не могу сказать, что реально, а что происходит у меня в голове. Я теряю контроль над реальностью. Я сбит с толку и потрясен страхом, убежден, что это мои последние минуты. Слова вылетают из моего рта, но я не могу понять, что говорю. Я вообще говорю вслух или слышу свои мысли?
«Аллах акбар!».
Ох, Иисус.
Вылетают ещё слова. Что я говорю? Понятия не имею. Что происходит? Что я делаю? Потом меня осенило. Я говорю с богом. Осознание сосредотачивает мой ум, и на секунду все замешательство исчезает. Я вырос в семье, которая ходила в церковь. Я верю в бога. Я чертовски непочтителен – я сквернословлю и ругаюсь, и у меня нет проблем с убийством врага. Но в то же время глубоко внутри меня есть благоговение перед Всевышним. Это один из тех парадоксов, которые можно найти у многих боевых пехотинцев. Мы непочтительно благоговейны.
Мой мозг догоняет мои слова. Я не молюсь в обычном понимании. Я не собираюсь ничего просить и не прошу сохранить свою жизнь. Назовите это солдатской молитвой, исповеданием того, что прожил жизнь, не достойную Его дара.
«Слушай. Я был невъебенно ужасным человеком. Я не буду просить тебя простить меня. Я не буду просить сделать это быстро. Я знаю, я заслуживаю охуенных страданий и боли. Я ожидаю этого. Но я просто говорю тебе, что я умру так, как я должен был прожить свою ебаную жизнь – без страха. Я буду совершенно бесстрашным, и если я скажу – Я верю в Тебя, то выеби это. Я верю в тебя. И вот так я иду по пути, верный и не боящийся. Они фанатики. Хорошо. Я тоже буду фанатиком».
Я знаю, что у меня мало времени. Младший повстанец всё ещё пытается подготовить ракету, но в любую секунду его неуклюжие пальцы приведут её в готовность.
Я пытаюсь вспомнить 27 псалом. Это один из моих любимых. Слова не приходят. Вместо этого мой мозг снова сосредотачивается на «Экзорцисте». Сила Христа побуждает вас. Из соседней комнаты я слышу еще шепот. «Аллах акбар».
Внезапно сюжет из фильма больше не кажется таким глупым и случайным. У них есть свой бог. У меня есть свой. «Сила Христа побуждает вас». Я сказал это вслух? Я не знаю. Мне плевать. Я ловлю эти слова. Я обнимаю их. Они становятся спасательным кругом. Я делаю ставку на силу, которую они вызывают. Я повторяю их снова, громче. Теперь у меня есть своя мантра. Это мой талисман, свидетельство моей веры.
«СИЛА ХРИСТА ПОБУЖДАЕТ ВАС!»
«АЛЛАХ АКБАР! АЛЛАХ АКБАР!»
В одном внезапном порыве я несу бой своему врагу.

Глава 18
Человек человеку (Man-to-Man)

Кто-то должен умереть сейчас. Нет пути назад. Я привожу винтовку в боевое положение. M16 чувствует своё право; это именно то, что мне нужно прямо сейчас. Крепко прижать к плечу, у меня идеальная линия глаз над прицелом винтовки.
В другом конце комнаты я вижу молодого повстанца, стоящего за заграждениями. Его голова опущена, он все еще работает над РПГ. Парень должен быть накачан наркотиками на полпути к Нептуну.
Я шагаю в комнату; мои ноги плещутся в воде и покрывают залитый пол рябью. Ствол M16 поворачивается и останавливается, когда его направляют в грудь повстанца. У меня есть картинка прицела. Мой палец вот-вот прикончит его. Он смотрит вверх. Он смотрит на меня с ужасом в глазах. Я знаю, что удивил его. У него нет шансов, и он это тоже знает. «Еврей!» - шипит он от страха и злобы, как будто слово может защитить его.
Ближний бой является инстинктивным и ведется на самом базовом и животном уровне человеческого мозга. Язык тела, зрительный контакт, интонация голоса могут превратить драку в одно мгновение. Вот что здесь происходит. Я знаю, что удивил его. Его лицо – портрет страха. Инстинктивно я знаю, что выиграл. Он тоже это знает. Я имею тебя.
Я нажимаю на курок и попадаю ему прямо в грудь. Он отшатывается. Я делаю шаг влево, чтобы выйти из дверного проема. Ковер в комнате настолько заболочен, что мои ботинки при каждом шаге издают звук отлипающих присосок. После паузы в мгновение ока я снова стреляю в него. На этот раз моя пуля попала ему в таз. Он полностью разворачивается и падает через барьер. Раскинув руки, закинув голову, он исторгает кровь на бетон. Вода вокруг него становится молочно-красной.
Последнее, чего он ожидал - это выскакивание в дверной проем. Этот сюрприз спас мне жизнь и обрёк его. Я могу выиграть этот бой. Я могу это сделать. На моем лице вспыхивает красный жар. У меня покалывает затылок. Где второй парень?
За наносекунду я перехожу от самоуверенности к пограничной панике. Я нахожусь под открытым небом, и у меня нет шансов открыть ответный огонь, пока он не выжмет из меня сок. Он меня замораживает, как и его друг. Мои глаза устремились вправо. Мужчина с хорошо подстриженной бородой бежит через комнату. Мое неожиданное появление и смерть его друга напугали его. Он пытается бежать. Когда он подходит к кухонной двери, я делаю 2 быстрых выстрела. Думаю, один попал ему в спину ниже плеча, но не могу сказать наверняка. Дверь закрывается.
Я прохожу дальше в комнату, бочком влево, направляя винтовку на кухонную дверь справа.
Мне нужно найти какое-нибудь прикрытие. Если этот чувак выйдет из кухни, я умру. Лестница - единственное, что может дать мне хоть какую-то защиту. Я подхожу к ней и опускаюсь на колено на несколько ступенек ниже. Движение во тьме бросается мне в глаза. В дверном проеме гостиной появляется фигура.
«Кто это?». Я плачу. Я напуган и сбит с толку.
«Это я, Мик».
«Кто?» - скрежещу я. Я чувствую себя как в трансе. У всего есть эфирное качество. Движения кажутся плавными и замедленными. Уколы адреналина, сделанные моим телом, вызвали у меня легкое головокружение и тошноту. У меня трепещет живот. Я направляю винтовку в дверной проем гостиной.
Ещё один неправильный ответ – и я стреляю. Тень в гостиной отвечает мне: «Это Мик! Мик журналист!».
Это не имеет никакого смысла для моего переполненного адреналином ума. «Кто?» - спрашиваю я снова, и в голосе слышно отчаяние.
«Не делай этого, приятель», - говорит Лоусон, который, должно быть, находится где-то в гостиной позади Уэра. Что-то стучит по полу наверху. Я смотрю на площадку надо мной. Затем я слышу повстанцев на кухне. Я снова смотрю на дверь. Я слышу шаги надо мной. Потом еще одни. Наверху кто-то есть.
Я мог получить атаку с двух сторон сразу. Я понимаю, насколько ненадежно мое положение.
А потом я оглядываюсь назад. Через левое плечо я вижу дверной проем рядом с лестницей.
О мой бог. У меня сзади неубранная комната. У меня циклический пульс. Еще одна волна пота пропитала мою форму и перчатки. Я не могу охватить все три угрозы одновременно. У меня настоящая проблема. Успокойся. Ты должен бороться, чтобы выбраться из этого.
Повстанец на кухне восстанавливает самообладание. Он собирается и пинком распахивает дверь.
«Ебаная еврейская собака!» - плюет он на ломаном английском, открывая огонь. Пули разбивают лестницу и вонзаются в потолок прямо передо мной. Я пригибаюсь к стене. Он снова стреляет. Я кручусь вправо и наставляю на него мою М16. Я даю несколько очередей. Он ныряет обратно на кухню.
Вот когда я вижу Лоусона. Сейчас он стоит в дверях гостиной. В одной руке у него 9-миллиметровый пистолет, и я смотрю, как он меняет обойму.
«Лоусон, сколько у тебя осталось?».
«Одна», - угрюмо говорит он. Лоусон выглядит восковым и серым. Его правый рукав выглядит гладким и мокрым. Интересно, ранен ли он.
«Лоусон, ты в порядке?».
«Я думаю, что меня ранили».
«В тебя стреляли?».
Ох бля. Ебать.
У меня прерывистое дыхание. Я дрожу от пота. Я должен сбавить скорость и все обдумать.
«Лоусон, убирайся отсюда. Добудь мне SAW и дробовик».
«Я никуда не пойду, Белл».
«Чувак, тебя подстрелили».

Лоусон делает паузу. «Это не слишком плохо. Не уходи отсюда».
Я киваю. Он исчезает в гостиной. Тебе здесь хорошо. Просто дыши. Ты в порядке.
Внезапно повстанец на кухне распахивает дверь и врывается в комнату в поисках цели. В руке у него курносый АК. Рефлекторно вскидываю мою M16. Я чувствую холодную ложу на своем плече. Я нажимаю на курок. Из его спины брызжет веер крови и забрызгивает стену позади него. Это выходная рана. Моя пуля прошла сквозь него. Это выводит его из равновесия. Я стреляю еще 4 раза. Он падает через дверь на кухню и исчезает.
Голос Кантрелла раздается мне в ухо: «Беллавиа! Беллавиа! Дай мне ебаный SITREP! Дай мне SITREP!».
Его голос такой громкий, что у меня кружится голова.
«Два уёбка убиты. Один гранатометчик!» - Я кричу в микрофон, прикрепленный к кевларовому ремню на подбородке. Я слышу еще какое-то движение над головой. Мужчина на кухне стонет. Я могу уйти прямо сейчас. Я мог убежать в гостиную и выйти. Я всё ещё могу пережить это. Я не могу пошевелиться. Страх и гордость переплетаются. Я больше не буду позорить себя. Я не позволю своим людям снова увидеть, как я бегу. Когда-либо.
Кажется, что каждый звук, каждый шаг усиливается. Каждый посылает мне ледоруб в нервы. Мое выживание зависит как от инстинкта, так и от тренировок. Я помню, как сержант-майор Даррин Бон, второй по рангу старший унтер-офицер в нашем батальоне, говорил нам: «Всегда заряжайте свое оружие. Меня не волнует, что ты выстрелил всего 4 патрона. Если ты в бою, они тебе понадобятся».
Я сделал много выстрелов. Моя M16 кажется легкой, и я понимаю, что магазин почти пустой. Не знаю, сколько у меня осталось выстрелов. Я вытаскиваю магазин из винтовки, достаю сумку с правой стороны жилета и беру новый. Я слышу ещё один толчок наверху. Кто-то придет за мной.
Новый магазин тоже кажется легким. Я смотрю на него. Он пуст. Каким-то образом я смешал пустышки со свежими. Считал ли я их свежими? У меня есть 3 или 2 полных магазина? Я не знаю.
Что-то издает звук касания, как будто куртка шлепается о стену. Я не могу сказать, откуда это взялось. Успокойся. Оставайся сфокусированным.
Я бросаю пустой магазин. Он врезается в стену рядом с дверью в гостиную. Моя рука залезает в подсумок. Мне нужен полный магазин. Сверху доносятся глухие шаги, словно сапоги по дереву. Кто-то стоит на лестнице, за углом от площадки. Я достаю из мешочка свежий магазин – хороший и тяжелый - и шлепаю его в домик. Я передергиваю затвор. Присев на лестнице, я жду.
Волны страха накрывают меня. Я чувствую себя неустойчиво и совершенно уязвимым. Ты должен использовать страх. Используй это. Контролируй это. Не позволяй этому ошеломить тебя. По всему дому разносится скребущий звук. Я не могу сказать, откуда это взялось. У меня за спиной ещё не убранная комната.
Волосы на затылке встают дыбом. Мои инстинкты покалывают. Я уверен, что за мной кто-то стоит. Если я останусь здесь, я умру. Меня либо собьют с лестницы, либо выстрелят в спину. Я соскальзываю с лестницы и двигаюсь вдоль стены, пока не добираюсь до дверного проема. Я проскользнул в заднюю комнату, спиной к стене, чтобы меня не удивили сзади. Я различаю небольшой матрас на полу и отдельный шкаф на дальней стене. Я в спальне. Я слышу шаги на лестнице. Кто-то за мной охотится. Я продираюсь вдоль стены, пока не выхожу в небольшой альков. Я ныряю внутрь. Снова шаги по лестнице. Он близок.
Голос Кантрелла через мой наушник внезапно требует: «Проклятье, сержант Белл! Что за херня происходит там?».
Мой слух уже достаточно плох. Крик Кантрелла мне в ухо делает меня почти глухим ко всему, что меня окружает. Это может убить меня в такой драке. Он ждет ответа. Ещё один шаг по лестнице. Я слышу скрип доски. Он прямо у двери спальни. Я снова шепчу в радио: «Два уёбка убиты. Один гранатометчик!».
Комната – черная дыра. Тьма тотальная, и она поглотила меня. Я устанавливаю ночное зрение и включаю его. Очки то выключаются, то сбоят, а затем выходят из строя. Теперь у меня есть только мои естественные чувства против того, кто находится на лестнице. Мои чувства против его. Если только у него не работает ночное видение. Эта мысль пугает меня.
«БЕЛЛАВИЯ, ПРОКЛЯТЬЕ…» Кантрелл сейчас в ярости.
Я нажимаю на микрофон. «Я действительно невъебенно стрессую сейчас, сержант. Я в порядке, но, пожалуйста, дай мне немного ебаного времени. Всё будет хорошо. Просто дай мне немного времени. Я завалил двух хуесосов».
Кантрелл начинает новую тираду.
Это оно. Я закончил с радио. Я выключаю его и снимаю микрофон со своего кевлара. Секундой позже радио падает на мокрый ковер у моих ног. Я не могу драться и кричать в микрофон одновременно. Я хватаю свою M16 и приседаю в алькове.
В дверном проеме появляется черная фигура. На меня из дула прыгают вспышки и стробоскопят сцену. Я мельком вижу стрелка. У него на животе пояс с подсумками для АК. Пара пуль врезается в стену рядом со мной. Если бы не этот альков, я был бы мертв. Прежде чем он успеет сделать ещё один выстрел, я стреляю из своей M16. Он вздрагивает и дергается, когда я попадаю в него снова и снова. Мой палец летает на спусковом крючке, подпитываемый ужасом и адреналином. К тому времени, когда я расслабляюсь, я попал ему по коленям, животу и тазу. Он рушится грудой в дверном проеме.
Трассирующий снаряд попадает в стену рядом с моей головой. Какого хрена? Откуда это пришло? Это один из моих собственных выстрелов рикошетом? Я дико озираюсь. Ещё одна вспышка. Ещё одна молния пролетает мимо меня и врезается в нишу над моей головой. Это ещё один трассирующий, и этот летел от дальней стены. В спальне есть ещё кто-то.

Глава 19

Клятва на крови (Blood Oath)

Всё ещё в присяде, я медленно двигаюсь вдоль стены напротив дверного проема, где повстанец, которого я только что застрелил, неподвижно лежит в луже крови и воды. Откуда эти два выстрела? Я прохожу мимо матраса. Я уже на полпути через комнату. Несмотря на то, что темно, я могу разглядеть свое окружение, и мой враг нигде не мог бы спрятаться: матрас на полу, пустой альков и ничего больше. Все тихо. Я даже не слышу Брэдли на улице. Такая тишина порождает ужас. Я должен держать всё под контролем.
Я уже почти у края шкафа, когда замечаю в двери две расколотые дыры. В шкафу ебаный бугимен [персонаж устрашения в сказках и притчах, типа буки]. Двери распахиваются. Выпрыгивает фигура: повстанец с двумя патронташами, пересекающими его грудь. Он падает на пол среди путаницы женской одежды, которая каскадом выпадает из шкафа вместе с ним. Я так потрясен, что даже не могу отреагировать. Он падает мимо меня, всего на расстоянии вытянутой руки. Я удивленно втягиваю воздух и вдыхаю резкий запах его тела. Он такой же мерзкий и вонючий, как и я.
Проносясь мимо, он чувствует мое присутствие, и я могу сказать, что это его пугает. Он, должно быть, подумал, что я всё ещё на другом конце комнаты. Он взмахивает курносым АК-47 под правой подмышкой. Ствол торчит боком. Он собирается выстрелить, но спотыкается о платье, которое наполовину вытащено из шкафа. Он летит и приземляется лицом вниз на матрац, когда шкаф за его спиной начинает раскачиваться.
Шкаф опрокидывается и чуть не падает на него. Я утыкаюсь в него, когда враг снова встает на ноги и отчаянно запускает свой АК. Дикий поток трассеров пронизывает тьму. Пули воют и трещат. Он бежит за ними, его оружие всё еще под мышкой, дуло пылает. Пули попадают в шкаф с глухим звуком, похожим на стук молотка. Каждая пуля разбрасывает брызги осколков через дальний конец комнаты. Внезапно чувствую резкую боль в локте. Я застрелен? Это пуля или просто заноза?
Мое сердце бьётся как у колибри. Я не могу сосредоточиться. Я даже думать не могу. Инстинкт берет верх. Я поднимаю свой M16 над шкафом. Комната представляет собой сумасшедший узор из темноты и адского красного цвета от шипящих трассеров. Я вижу его. Спокойствие. Спокойствие.
Я нажимаю на курок. М16 стреляет. Пуля попала ему в ногу. Я стреляю снова, но не могу сказать, попал я в него или нет. Думаю, да, но он продолжает. Он врезается в дверной проем, крутится и посылает ещё одну очередь прямо мне над головой. Я ныряю за шкаф. А потом он ушел.
По дому разносятся глухие шаги. Он бежит по лестнице. Я слышу, как он что-то кричит на бегу.
Я примерз к месту от ужаса. Он просто звал на помощь? Здесь ещё повстанцы? Я понятия не имею, со сколькими врагами я сталкиваюсь. У меня болит локоть. Я боюсь на это смотреть, боюсь того, что могу найти.
Как Фиттс справлялся со своими попаданиями? Если меня застрелили, сейчас я ничего не могу с этим поделать. Боль не сильная. Ты же знаешь, что здесь ужасно умрешь, верно? Эта боль – просто разминка.
Голос в моей голове насмехается надо мной. На минуту я ошеломлен этим.
Сколько пуль ты выдержишь? Сколько до того, когда ты просто скажешь: «Прекрати это. Прикончи меня». Ты можешь принять то, что принял Фиттс? Я пытаюсь стереть эти мысли и сосредоточиться на моменте. Мне не повезло. Темнота настолько полна, что мой разум играет со мной шутки. Сосредоточься на своей работе. Останься в живых. Фолкенбург. Фиттс. Лоусон. Все расстреляны. Ты будешь следующим.
СФОКУСИРУЙСЯ!
Я залезаю в подсумок и нащупываю свежий магазин. Остался только один. О какой херне я думал? Какого хера я это сделал?
«Оле! Оле!» Я кричу. Мой голос звучит по неземному, как будто я звоню из глубины собственной могилы. Просто слышать себя нервирует ещё больше.
«Оле! Мне нужно боеприпасы».
Я не слышу ответа. Я жду. Тьма наполняет меня страхом, тишина вселяет надежду.
«Сержант Белл?».
Мои плечи облегченно опустились. Они слышали меня снаружи. Сейчас точно кто-нибудь придет. Фиттс, ты где, чел? Лоусон, ты мне нужен. Помоги мне. Я ищу любое спасение, хоть что-нибудь. Заткнись и соберись. Ты должен взять себя в руки. Они всё ещё существуют, и тебе придется делать это в одиночку.
Скрипит дверь. Я не могу сказать, откуда это взялось. Я ищу в темноте и направляю свой M16 в дверной проем. Стон эхом разносится по дому. Он охвачен болью и совершенно подавлен.
Что-то плещется в подъезде. Что бы это ни было, это было близко. Тишина. Я стараюсь уловить любую подсказку, любой немного шума, чтобы сказать мне, чего ожидать. Что-то скользит по стене с другой стороны дверного проема. Я слышу дыхание. Кто-то рядом.
«Я убью тебя и заберу твой собачий ошейник».
Это злобный голос с акцентом, низкий и полностью лишенный страха. Его самоуверенный тон вызывает воспоминания о видео с обезглавливанием Николаса Берга [Nicholas Evan Berg (April 2, 1978 – May 7, 2004 - был похищен и обезглавлен. Тело Берга было найдено обезглавленным 8 мая 2004 года на эстакаде в Багдаде военным патрулем США. 11 мая 2004 г. на сайте боевой джихадистской группировки « Мунтада аль-Ансар» было опубликовано видео с заголовком «Абу Мусаб аль-Заркави убивает американца»], которое мы так давно смотрели на нашей базе. Им потребовалось 26 секунд, чтобы обезглавить его, и смотреть на это было ужасно. Они тоже были уверены в себе. Теперь мое воображение вызывает в воображении сцену: моя отрубленная голова, грязная рука вытаскивает мои окровавленные жетоны. Этого никогда не случится. Никогда не случится.
Он трахает мои мозги, этот, который за дверью. Я его не вижу. Я начинаю дрожать. Я борюсь с этим, но не могу контролировать физическую реакцию своего тела на этот ужас. Я могу либо полностью развалиться на куски, либо выебать его разум в ответ.
«Хорошо, послушай. Я знаю, ты не собираешься останавливаться. Вы знаете, я не собираюсь останавливаться. La ta quiome».
La ta quiome - мое лучшее слово на ломаном арабском для выражения «Не сопротивляйся». Враг за дверью хихикает. Он ругается на родном языке. Иногда это звучит как арабский, а иногда – совсем иначе. Мог ли это быть фарси? Я тут хуярюсь с иранцами?
«Мама никогда не найдет твоего тела».
Его слова подобны стилету моему самообладанию. Все мое тело сильно трясется. Мой кишечник скручивается. Я на грани истерии.
«Я дам тебе последний шанс, или я убью тебя! Иди на хуй, сука», - я говорю, как хриплый пухлый мальчик, голос которого только что сорвался. Человек за дверью что-то бормочет. Всё, что я понимаю, это «Фаджара», что означает «злой». Неправильно. Кто здесь злой, уёбок?
«Ты боишься меня, хуесос? Ты маленькая безбожная шлюха? La ta quiome Amerki mooshot wahed». Не сопротивляйтесь американской первой пехоте.
Я пытаюсь ещё раз процитировать наизусть мой лучший арабский из справочника «Выживание на арабском языке» моей Первой пехотной дивизии, который мы получили в Германии.
«Nah noo Amreekee oon. Man al massol?». Мы американцы. Кто отвечает?
Голос спокойно прошептал из коридора возле кухни: «Аллах. Аль хум да Аллах». Я сразу понимаю это как «Боже, благословенный бог». Разочарованный, я закричал в ответ: «Ла та хаф, моджахеды. Аль хум да аллах». Не бойтесь, моджахеды. бог благословен.
Это его не смущает. На самом деле мои слова только ободряют того, кто за дверью.
«Я отрежу тебе голову». Его английский с акцентом мягкий, такой холодный и расчетливый, что я могу сказать, что он думает, что взял надо мной верх. Он думает, что у него все под контролем. Он не торопится. Он говорит еще несколько слов на своем родном языке. Они размеренные и медлительные. Это все еще не похоже на арабский. Интересно, у меня галлюцинации. Я полностью сошёл с ума?
Я чувствую движение. Я бросаю свой прибор ночного видения вниз и делаю ещё одну попытку. На этот раз он работают. В тусклых зеленоватых очертаниях дверного проема я мельком вижу мужское плечо и руку. Он заглядывает внутрь, чтобы найти меня. Он подставил мне плечо. Большая ошибка.
Еще одна передозировка адреналина в моем организме. Я получил это. Мой инфракрасный лазер наносит длинную белую линию прямо на его плечо. Я нажимаю на курок. M16 разрушает тишину. Его плечо взрывается. Он визжит и падает в дверной проем. Он, должно быть, стоял на последней ступеньке, наклоняясь. Теперь он поскользнулся, и он мой.
Я всаживаю в него еще 4 патрона. Он пытается меня застрелить, и, возможно, он выстрелил. В этом хаосе я не могу сказать, сдох ли он, но могу сказать, кто он. Это человек из-под лестницы, сбежавший на кухню в начале боя. Я узнаю его майку-алкоголичку и хорошо подстриженную бороду. Я думал, что уже дважды попал в тебя. Что за черт?
Он приземляется на пол, пули попадают ему в плечо, грудь и живот. На этот раз он должен быть мертв. Правильно?
Я выглядываю из-за шкафа. Всё, что я вижу – это нечеткая фигура, упавшая на пол в дверном проеме. Я не могу сказать, двигается он или нет. В этот момент я слышу еще один стон откуда-то ещё в доме. На этот раз он опустошен и тускл, как будто тот, кто его издал, близок к смерти.
Я ныряю за шкаф, чтобы подумать. Что теперь? Что ты будешь делать сейчас? Я вытаскиваю свой последний полный магазин. Всегда заряжай своё дерьмо. Слова сержант-майора Даррина Бона снова звучат в моей голове. Теперь, когда Фолкенбург мертв, он наш командирский сержант.
Фолкенбург. Мысль о нем вызывает у меня вихрь гнева. Я вздрагиваю и ругаюсь себе под нос. Он невъебенно мертв. Используй это. Используй гнев и горе. Используй это, чтобы убить этих парней. Я не выйду из этого дома, пока не закончу.
В поле зрения мелькают конкурирующие изображения моей жены и сына. Сейчас Хэллоуин, и мой сын одет в миниатюрный камуфляж. У него на груди липучка с моим именем. Диана готовит ему угощение. Она чертовски красива – полные губы, каштановые волосы до плеч и те зеленые глаза, которые всегда меня опустошали. Им будет так больно, когда контактная группа постучит в их дверь. Нет, блядь, нет. Я не могу думать о них. Это меня уничтожит. Если я буду думать о них, то потеряю самообладание и никогда не доберусь к ним домой. Я сосредотачиваюсь на Фолкенбурге и представляю себе вид его изломанного тела на улице. Я думаю о Розалесе, Спрейберри, Гарьянтесе, Прюитте и Вандейбурге – всех людях, которых мы потеряли. Вскипает ярость. Вот так. Используй это. Подай это. Превратите это в ненависть. Используй это. Это твоё топливо. Используй это.
Я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание. Мои нервы сдираются от бури эмоций. Я знаю, что у меня мало что осталось, но бросать не собираюсь. Я не могу. Я встаю из-за шкафа. Темнота сплошная; трассеры сгорели. Диана. Эван. Мне жаль. Я не могу покинуть этот бой. Это то, что я есть. Воин. Это моя кровная клятва. Если я снова отвернусь от этого, я буду ничем, и я не смогу с этим мириться.
Я ползу по матрасу, М16 наготове. Добравшись до двери, я чуть не поскользнулся. Вода здесь более глубокая и мутная, вероятно, от крови. В дверях нет ни одного трупа. Я изучаю пол. Темные пятна крови просачиваются в комнату на лестнице. Похоже, один или оба забрались на кухню.
Могу ли я прикончить их и столкнуться с угрозой, что кто-то снова спустится по лестнице? Я могу получить выстрел в спину, когда пойду на кухню. Или мне пойти наверх и встретиться лицом к лицу с Бугименом в патронташах из туалета? Он там, где-то в темноте, ждёт, что я это сделаю. Или мне уйти, собрать остальную команду и всё сделать правильно.
Нет! Я навлек это на себя. Я должен это закончить. Лоусон ранен. Он ранен, потому что я не доделал это с первого раза. Я не буду рисковать другим бойцом. Ебать это.
Я прохожу через дверной проем и выхожу на лестницу. Глядя на площадку, я вытаскиваю свой текущий магазин из M16. Я ловлю его и закидываю в сумку, затем ищу последний свежий. Я хватаю его и засовываю в винтовку. Новый магазин с металлическим фырканьем встает на место. У меня 29 патронов в магазине и один в стволе.
Я начинаю подниматься по лестнице. Теперь пути назад нет. Образ моего мальчика в его костюме снова всплывает у меня в голове. Я слышу его голосок в своей голове. Это последнее, что он сказал мне по телефону перед отъездом в Фаллуджу. «Я собираюсь спасти тебя, папа». Прости, приятель. Я люблю тебя. Мне так жаль.

Глава 20

Последняя ласка (The Last Caress)

Заброшенная душа, лишенная надежды, поднимается по лестнице. Во мне ничего не осталось; Я чувствую пустоту тяжестью на груди. Я делаю ещё шаг и останавливаюсь. Я не слышу ничего, кроме биения собственного сердца и приливов крови к ушам. Может, они меня не ждут. Может, дом чистый.
Я делаю ещё шаг и останавливаюсь. Внезапно я слышу звуки ночи за пределами дома. Я слышу крики. AC-130 Spectre грохочет над головой в поисках целей. Пульсация двигателя Брэдли доносится с улицы. Голоса переходят друг в друга и сливаются в неразборчивой какафонии.
Я смутно понимаю, что Фиттс стреляет из дробовика. Я слышу два взрыва. Я понятия не имею, где он и как далеко. Я делаю ещё один шаг. Осталось ещё два, и я на лестничной площадке. Я нюхаю воздух, как дикое животное. Мне в ноздри ударил резкий запах. Это Бугимен. Его ужасающая вонь витает здесь в воздухе. Он близок.
Я делаю еще один шаг правой ногой, только чтобы поскользнуться на скользкой луже крови. Моя голова опускается вниз, и я пытаюсь удержать равновесие. В этот момент прямо над моей головой вспыхивает пламя из дула. Пламя, исходящее от АК, отбрасывает мерцающие тени на стене подъезда. Я вижу очерченную там фигуру Бугимена, его тень направляет винтовку в мою сторону. Я чувствую, как пуля летит прямо над моим кевларом. Это скрипит зубами. Я должен умереть. Это должно было меня убить. Если бы я не поскользнулся на его крови, у меня было бы пулевое отверстие во лбу.
В полуприсяде я поднимаю M16 и открываю дикую пальбу по площадке. Моя пуля попадает в дальнюю стену. Но в свете дульных вспышек я вижу его лицо. Я скучал по нему, и вижу его глаза. Они полны страха. Он боится, и это меня обнадеживает.
«Ты сдохнешь нахуй, чувак».
Он бежит за этим. Я слышу, как он поднимается по второму пролету лестницы.
Я выхожу на площадку и следую за ним до следующего лестничного пролета. За мной следуют клубы дыма. Залили подъезд кордитом и порохом. Поскользнувшаяся нога спасла мне жизнь. Снова мне уже не повезет. Меня ждет верх лестницы. Всё, что я вижу, это тьма.
Я вижу контактную группу у моей двери дома в Нью-Йорке. Они одеты в строгие костюмы согласно дресс-коду и выглядят соответственно скорбно. Моя жена рвется в дверях, Эван цепляется за нее, не понимая момента.
У меня галлюцинации.
Я вижу море надгробий. Моя мать стоит одна, потерянная и одна. Родился 10 ноября, умер 10 ноября. Младшего не стало.
Как бы отреагировал Эван? Вырастет ли он озлобленным и растерянным? Интересно, почему его отец выбрал чужой берег и борьбу с незнакомцами вместо того, чтобы быть его отцом? Диане это всегда было горько. После Косово я мог бы вернуться домой. Я решил поехать в Ирак. Я помню ее напутствие: «Ты предпочел армию нам». Может, да. Но как я мог отпустить своих солдат без меня? Какой мужчина мог бы это сделать? Я должен был быть рядом с ними, чтобы заботиться о чьем-то сыне, чьем-то муже. Я должен был убедиться, что они вернулись домой.
Я слышу движение впереди. Скрип ботинка и ворчание говорят мне, что повстанец не далеко.
Я почти не видел Эвана последние 3 года. Я скучал по нему большую часть жизни.
Я слышу еще одно ворчание. Похоже, он сейчас уходит ещё дальше. У меня болит локоть. Я стараюсь не обращать на это внимания. Я отказываюсь проверять рану, все еще опасаясь того, что могу найти.
Я шагаю во тьму. Носок моего ботинка скользит по следующей лестнице и находит опору. Я всё ещё ничего не вижу. Я снова пробую ночное видение. Ничего. Делать это придется невооруженным глазом.
Как долго они будут скорбеть? Будет ли Эван вообще переживать? Или он просто возненавидит меня за то, что я никогда не был частью его жизни?
Прекрати. Возьми себя в руки.
Где меня похоронят?

Из дома в дом (House to House) / военные мемуары - финал

Этот болезненный злой голос хочет, чтобы я умер. Это меня манит. Он хочет, чтобы я потерпел неудачу. Почему я такой саморазрушительный? Это вина? Неужели я не думаю, что заслуживаю жизни?
К ебеням это. Это нужно прекратить.
Я колеблюсь на последней ступеньке. На секунду я полностью прочистил голову. Мои легкие наполняются глубоким вдохом. Ночной воздух холоден и пропитан ужасными запахами из дома. Кровь. Гниющая рыба и стоячая вода. Грязные тела. Дым и сера. Я уверен, что я не в аду? Шредер. Я вижу измельчитель. Тщательно обдумывая, мысленно я загружаю в измельчитель каждое изображение и каждое воспоминание о моей семье. Изорванные кусочки выпадают снизу. Больше этого нет. Здесь все заканчивается.
Я теперь на втором этаже. У меня рядом дверь на балкон на крыше. По коридору вырисовывается еще один дверной проем. Мой враг там.
У меня есть граната. Один фраг. Она в сумке на моем бронежилете. Я знаю, что сейчас самое время использовать её. Я должен был использовать её, поднимаясь по лестнице, но я не мог ясно мыслить.
Я снимаю ленту, извлекаю булавку и прижимаю чеку. Я медленно иду по коридору к двери. Это самый уязвимый момент. Он, вероятно, ждет на другой стороне, готовый выстрелить в любую часть моего тела, которую я ему дам, точно так же, как я сделал с его приятелем внизу в спальне. Я все равно заглядываю внутрь. Он стоит посреди комнаты L-образной формы, темная фигура, окутанная чернотой. Я не вижу его лица. Он всего лишь форма, тень. Призрак. Я подношу гранату к правому уху и отпускаю ложку.
Пфффффт.
Один, два, три….
Я бросаю гранату и вижу, как она попадает ему прямо в голову. Он отшатывается от неё, когда граната вращается позади него и исчезает. Я ныряю в коридор и отступаю от двери.
Бум! В этих тесных условиях взрыв разрушителен. В ушах звенит. Из комнаты валит дым. Я слышу ворчание, затем стон.
Я получил его.

Я вхожу в комнату, M16 прижат к плечу. Он лежит на полу, с его правого предплечья оторван кусок плоти. Я собираюсь выстрелить и убить его, когда чувствую запах пропана. Это заставляет меня задуматься. Я оглядываю комнату в поисках источника. В углу тлеет куча поролоновых ковриков. От них идет маслянистый черный дым. Усики дыма растекаются по потолку и перемешиваются. Скоро комната наполнится дымом. У моих ног 2 баллона с пропаном. Стопки из них прислонены к стене. Вся комната - не что иное, как гигантская бомба. Если я приведу в действие свой M16, не среагирует ли пропан? Понятия не имею. Я не могу рисковать.
Раненый Бугимен шевелится. Он лежит на спине, но все еще держит АК в одной руке.
Я выхожу вперед и хлопаю дулом своей винтовки ему по голове. Он хрюкает и внезапно поднимает свой АК. Его ствол врезается мне в челюсть, и я чувствую, как ломается зуб. Я шатаюсь от удара, но прежде чем я успеваю что-либо сделать, он наносит мне ответный удар из АК. На этот раз деревянная рукоятка скользит по переносице. Я чувствую вкус крови.
Я отступаю и держу свою М16 как бейсбольную биту. Затем я подступаю к нему обратно и со всего размаху бью. Попадаю сбоку в его голову. Я собираюсь ударить его ещё раз, думая, что, по крайней мере, я его оглушил. Когда я собираюсь замахнуться, его нога отрывается от пола и врезается мне в промежность.
Я отшатываюсь, боль исходит из паха. Боль доводит меня до ярости. Я понимаю, что уронил винтовку. Я не вижу, куда она упала; дым становится гуще, и он настолько едкий, что глаза начинают слезиться и гореть.
Я прыгаю на врага. Прежде чем он успевает ответить, я приземляюсь прямо ему на грудь. Из его рта вырывается поток воздуха. Я выбил из него ветер. Я рву бронежилет и открываю его. С правой рукой на рукаве, который держит мою пятифунтовую переднюю бронеплиту, я хватаю повстанца за волосы и тараню его голову вперед, прижимая его подбородок к груди. Теперь он застрял на месте. Всё, что мне нужно сделать, это прикончить его.
Я бил его внутренней частью своей броневой пластины. Я бью им по его лицу снова и снова, и снова, пока кровь не потечет по всей моей рубашке. Он пинается, машет руками и кричит. Каждый крик прерывается очередным ударом пластины. Он борется подо мной. Выбрасывает руку. Пальцы царапают мне лицо. Я вонзаю в него пластину сильнее. Он кричит и воет, но отказывается подчиняться. Кто-то отвечает ему по-арабски. Голос доносится с крыши над нами.
О мой бог. Я спиной к двери, я не знаю, где мое оружие, и его ещё ждут.
«Завали ебальник!». Я снова бью его по лицу. Кровь течет по моей левой руке, и я теряю хватку за его волосы. Его голова откидывается на пол. В мгновение ока его кулаки бьют меня. Я шатаюсь от его контрударов. Он попадает в мою раненую челюсть, и боль почти ослепляет меня. Он попадает в мой нос, и кровь и сопли текут по моему горлу. Я плюю кровью между зубами и кричу вместе с ним. Мы двое похожи на собак в клетке, вступивших в смертельный бой.
Так и есть.
Он снова меня бьет, и я чуть не падаю с него. Как-то я держусь. Я должен его замедлить, иначе он одержит верх. Я бью его по лицу; мой кулак встречает хрящ. Потом вспоминаю про свой шлем. Я всё ещё в шлеме. Я сдергиваю кевлар с головы. Мои очки ночного видения летят в комнату. Все равно они мне не нужны. Обеими руками переворачиваю шлем и разбиваю им лицо. Он кричит от боли. Я поднимаю шлем снова, но он качает головой из стороны в сторону, и я плохо нацеливаюсь на свой следующий удар. Шлем срывается с его плеча и попадает в пол. Я вижу, что он старше остальных в доме. Его волосы в пятнах седины, а на лице есть возрастные морщинки.
«Esqut! Esqut! Esqut!». Сейчас у меня истерика, когда я пытаюсь сказать ему заткнуться по-арабски.
Он кричит. Я слышу шаги по крыше. У меня не много времени.
Кевлар снова падает. В это время я подключаюсь. Это сокрушительный удар по его лицу. Кровь забрызгала нас обоих. Мы липкие. Он хватает меня за волосы и снова пытается меня ударить. Я снова ударяю его по лицу кевларом.
«Terra era me!». Это мое ломаное арабское слово «остановись, а то я выстрелю».
Я не уверен, чего я ожидал от этого. Он царапает меня. Мой локоть горит. Мои челюсти, рот и нос изрыгают кровь. Мой голос больше не человеческий. И его тоже. Мы стали первобытными, животными, и только инстинкты выживания помогают нам двигаться вперед.
Я хлопаю окровавленной рукой ему по рту и прижимаю к ней весь свой вес. На данный момент она заглушает его призывы о помощи.
«Es teslem! Es teslem! Es teslem!». Я чуть не плачу, когда говорю ему по-арабски, чтобы он сдался.
Он молотит и пинается.
«La ta quiome!». Мой голос почти пропал.
Он набрасывается на меня. Он наносит несколько ударов, но моя левая рука не отрывается от его рта. Моя правая рука поднимается. Я вижу, как его глаза расширяются. Он пытается покачать головой, но я прижал её к себе. Моя правая рука сжимает его горло, как коготь. Я чувствую его кадык в своих руках. Я сжимаю, сжимаю, сжимаю. Сдавленный крик – или это была мольба? Я не могу сказать. Он бьётся и брыкается. Его руки молотят по мне. Я не могу оказать на него достаточно давления. Он всё ещё силен, всё ещё сражается, несмотря на всё, что я сделал. Я не могу сломать ему горло. У меня нет сил. Но я не могу убрать левую руку с его рта. Если я это сделаю, он снова позовет своего приятеля с крыши.
«Esqut, esqut», - шепчу я. Молчи.
Он открывает рот под моей рукой. На секунду мне кажется, что все кончено. Он собирается сдаться. Затем мою руку пронзает резкая боль. Он зажал зубами край моего большого пальца около сустава и теперь рвет его, пытаясь оторвать мясо от кости. Пока он бушует против моей правой руки, его адамово яблоко всё ещё в моих руках, я чувствую, как одна из его рук движется подо мной. Вдруг в комнате стреляет пистолет. Нас окутывает клуб дыма. Пуля попадает в стену передо мной. Откуда это взялось? У него есть дополнительное оружие?
Я приковываю к его лицу разорванную левую руку. Он выдерживает удар и каким-то образом разрывает мою удушающую хватку. Я долблю его по лицу. Он плачет на меня.
Мы разделяем один вопрос выживания: у кого из нас более сильная воля к жизни?
Я выбил ему левый глаз указательным пальцем правой руки. Я с удивлением обнаружил, что человеческий глаз – это не столько твердый шар, сколько мягкий, гибкий мешок. Я изо всех сил пытаюсь воткнуть палец до конца. Он вопит, как ребенок. Это меня нервирует, и я схожу с ума от этой пакости.
Убираю палец. Что-то металлическое ударяется о холодный бетонный пол. Это та самая ручная пушка, которая чуть не отрубила мне голову. Его интерес к попытке схватить это открывает для меня окно возможностей.
Когда он тянется к своему пистолету, я изо всех сил хлопаю левым кулаком по его ключице. Он снова дико замахивается на меня. Моего шлема больше нет. Понятия не имею, где мой M16. У меня остались только руки. И их недостаточно. Мы будем бороться и истощать друг друга, пока этот тупик не будет преодолен теми друзьями, которые появятся первыми.
Я чувствую, что мои силы убывают. У меня мало что осталось. Он пинает меня, вкладываясь в это всем своим телом. Я должен положить этому конец. Но я не знаю как.
«Сдавайся!»
Меня игнорируют. Он продолжает сражаться, и я чувствую, что он воодушевлен. Он близок к тому, чтобы освободиться от меня. Я тяжело сглатываю и задыхаюсь. Мой рот полон крови, и я не знаю чьей. Нам обоим это нравится; мы истекали кровью друг друга. Я чувствую вкус желчи через кровь. Мое тело исчерпано. Я не знаю, что мне делать. Кто-то что-то кричит. Я слушаю арабский. Кажется, я слышу: «Ты в порядке?» и «Бог!».
Человек подо мной пытается ответить, но я пробиваю другим кулаком в его лицо. Он принимает это и слабо толкает меня в ответ. Кровь брызгает с его лица на мое. Моя хватка на нем ослабевает. Ещё один толчок, и он будет свободен.
Внезапно я вспоминаю ночь прорыва, когда Сантос и Стакерт попали в проволоку. Я использовал свой нож Gerber, чтобы попытаться вырезать их из ловушки, и когда я закончил, я прикрепил его к поясу. Я только что использовал его чуть раньше, чтобы ткнуть мертвого парня на улице. Мой пояс. У меня на поясе нож. Я сажусь, опираясь на его грудь. Медленно поднимаюсь на ноги. Ноги раздвинуты, центр тяжести низко. Я тянусь за поясом, когда он следует за мной. Его лицо бодает мою промежность. Я чувствую, как его зубы вцепляются в меня.
Ох, бля.
Я бью его по голове, но он скрипит зубами сильнее. Жгучая агония, боль, я никогда не знал, что смогу пережить такие удары по моей нервной системе. Это грозит забрать мое сознание. Я борюсь с этим, но я слаб.
Требуются колоссальные усилия, чтобы отцепить Gerber от моего пояса. Использую как дубинку. Поначалу удары мои жалкие. Они приземляются ему на голову и не делают ничего, чтобы его отговорить. Он рычит, кричит и держит укус. Меня почти парализовала боль. Он поражает каждый нерв, каждую жилку. Мой мозг перегружен. Наконец, внезапно я стал сумасшедшим.
Моя рука поднимается над моей головой, а затем рубит с каждым кусочком энергии, который у меня остался. Рукоять Gerber с грохотом обрушивается на голову моего врага. Ошеломленный, он снова падает на пол. Я чувствую, как теплая жидкость стекает из промежности по ногам, но сейчас не могу думать об этом. Я открываю Gerber. Лезвие фиксируется на своем месте.
Я набрасываюсь на него. Мое тело прижимается к нему, и я ввожу нож прямо под его ключицу. Мой первый удар попадает в твердое мясо. Лезвие останавливается, моя рука соскальзывает с рукоятки и скользит по лезвию, разрезая мне мизинец. Я снова хватаю ручку и сильно сжимаю ее. Лезвие вонзается в него, и он воет от ужаса и боли. Лезвие, наконец, втыкается до ручки.
Я давлю и толкаю его, надеясь попасть под ключицу и перерезать артерию на его шее. Он сопротивляется, но я чувствую, что с каждой секундой он слабеет. Я бросаюсь на него, вкладывая весь свой вес в лезвие. Теперь мы подбородок к подбородку, и его кислое дыхание обжигает моё лицо. Его глаза полны ненависти и ужаса. Они широкие, темные и залиты кровью. Его лицо покрыто порезами и выбоинами. Его рот скривился в гримасе. Его зубы оскалились. Это напоминает мне псов, которых я видел накануне.
Наконец, нож прорезает артерию. Мы оба слышим мягкий жидкий брызгающий звук. Он пытается смотреть вниз, но я прижал его весом собственного тела. Моя разорванная левая рука смертельно схватила его за лоб. Он не может двигаться. Я залит теплом от шеи до груди. Я не вижу этого, но знаю, что это его кровь. Его глаза теряют блеск. Ненависть испаряется. Его правая рука хватает меня за прядь волос. Он тянет и дергает её, пытается поднять вторую руку, но он слаб.
«Просто остановись! Стой ... Просто стой! Rajahan hudna», - умоляю я. Пожалуйста, перемирие. Мы оба знаем, что это всего лишь вопрос времени. Он булькает в ответ, залитый кровью. Его левая рука хватает мой открытый доспех. Он тянет за пустоту в моем жилете. Его пальцы слабо царапают мои ребра. Это ненадолго.
Я держу свой вес на ноже и надавливаю на рану отрывистыми волнами, как сатанинская версия CPR [Cardiopulmonary resuscitation – CPR - Сердечно-легочная реанимация]. Его глаза теперь не показывают ничего, кроме страха. Он знает, что умрёт. Его лицо находится в нескольких дюймах от моего, и я вижу, как он смотрит на меня долю секунды. В конце он говорит: «Пожалуйста».
«Сдаться!» Я плачу. Я почти в слезах.
«Нет…» - он слабо справляется. Его лицо расслабляется. Его правая рука соскользнула с моих волос. На мгновение она висит в воздухе, затем с последним порывом силы он подносит её к моей щеке. Он задерживается там, и когда я смотрю в его умирающие глаза, он гладит меня по щеке. Его рука нежно проходит от моей щеки к моей челюсти, затем падает на пол. Он делает последний рваный вдох, и его глаза тускнеют, он всё ещё смотрит мне в глаза.

Глава 21
Перекур на время, взятое в долг (A Smoke on Borrowed Time)

Слезы затуманивают мое зрение. Сейчас я его почти не вижу, но он выглядит умиротворенным. Почему он так тронул меня в конце? Он простил меня. Он не был бугимэном. Он был мужчиной в шкафу. Его кровь липнет к моей коже. Она теряет тепло, и вскоре я дрожу, когда она сохнет на мне. Каждая часть моего тела болит. Моя промежность хуже всего. Это почти невыносимо, и на мгновение я ничего не делаю, кроме того, что лежу там, держа себя в руках, и бесконтрольно дрожу.
Карма уёбищна. Вот что я получаю, смеясь над Праттом. Это моя награда за все эти шутки. Не знаю, насколько это плохо. Я не хочу знать. Все, что я знаю, это то, что если бойцы узнают, я стану посмешищем для всей армии. Я всегда буду известен как унтер-офицер, которого плохой парень укусил за член. Джон Уэйн Боббит из пехоты. Блядь. [John Wayne Bobbitt – чувак, которому в 1993 году жена в ответ якобы на домашнее насилие со стороны Джона (он якобы изнасиловал эту шлюху) отмахнула ему ножом половину полового члена, когда пьяный Джон спал, и выкинула половинку в поле. Потом сука впала в измену и позвонила 911, хер нашли и пришили обратно после операции, которая длилась более 9 часов]
Я пытаюсь вытереть слезы с глаз, но мне удается только размазать их кровью. Они горят, и я почти ослеп. Я пытаюсь вытереть лицо лоскутом рубашки над рукавом, но он тоже пропитан кровью. У меня нет возможности вернуть зрение.
Я залезаю в штаны. Я чувствую рваную рану, потом еще одну. Два резких следа от зубов, но я цел. Я выдыхаю с облегчением. Это не так плохо, как могло бы быть. Отчаявшийся человек, борющийся за свою жизнь, сделает всё, чтобы выжить. Никогда этого не забывай.
Я снова вытираю глаза. На этот раз я прояснил одно. Достаточно хорошо. Я оглядываю комнату. Рядом со мной лежит убитый мной человек, раскинув руки и ноги. Недалеко от одной руки его АК-47. Моя М16 лежит рядом. Я протягиваю руку и поднимаю ее. Я встаю на одно колено и прижимаю приклад к полу, используя винтовку как костыль.
У меня бурлит живот. Я чувствую, что меня вырвет. Я опускаю голову и медленно дышу, пока тошнота не пройдет. Я встаю. Снаружи дома я слышу шум. Я не знаю, что происходит, и звуки слишком беспорядочные, чтобы дать мне какую-либо подсказку. Это мой взвод? Я ковыляю к двери. У меня кружится голова. Зомби: жив, но почти не функционирует.
То, что я считал коридором, на самом деле было фойе, и в конце его была еще одна дверь, которую я не заметил, когда впервые поднялся по лестнице. Что теперь? Могу ли я открыть эту дверь и зачистить оставшееся помещение? У меня ничего не осталось. Я не буду этого делать.
Когда я стою там, слишком измученный, чтобы двигаться, над моей головой раздается шум. Я поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть человека в зеленой военной форме, который прыгает с крыши надо мной и приземляется почти на меня. Он тот, кто звал своего приятеля.
Я так напуган, что поскользнулся и упал на задницу. Он тоже удивлен. Он падает на пол патио и роняет свой АК. Я подношу свою М16, когда он тянется к своей винтовке. Отходы адреналина моего тела стреляют в мой организм. Он поворачивается, чтобы убежать к стене, ведущей на 2 этажа вниз к пальмовой роще. Я всаживаю ему 2 выстрела в поясницу.
Мой болт щелкает и возвращается обратно. У меня кончились патроны. Он не шумит, но начинает вставать. Я не могу вступить в очередной рукопашный бой, у меня нет сил. Я толкаюсь обратно в дымящуюся комнату и ныряю за АК мертвого парня. Он стоит на автоматическом огне. Я разворачиваюсь и нажимаю на спусковой крючок, возвращаясь в холл. АК выплевывает короткую очередь, затем замолкает.
У меня кончились патроны. С расстояния менее 2 метров я полностью промазал. Помню, в моей сумке осталось несколько полупустых магазинов. Я откатываюсь обратно в задымленную комнату с мертвым повстанцем и хватаю свой M16. Стоя спиной к раненому повстанцу, я вбрасываю магазин и выпускаю затвор вперед. Два быстрых шага, и я поворачиваюсь к нему на крыше.
Повстанец двигается к краю изрытого шрапнелью дворика с желтой цистерной для воды. Он тащит свой АК за ремешок. Он неуверенно стоит на ногах, и я могу сказать, что он серьезно ранен. Похоже, он вот-вот спрыгнет с крыши. Я замечаю рядом с ним лужу крови. Я всаживаю в него весь магазин. Я вижу, как мои пули попадают в цель, когда от его бедра вылетают нити плоти. Сжимаю спусковой крючок снова и снова до щелчка затвора. Даже тогда я не могу остановиться.
Мятежник, окровавленный и израненный, бросается головой вперед и падает с крыши. Я слышу, как он приземляется в саду внизу с мокрым стуком. Сине-серый дым поднимается из ствола моего M16. Я стою на крыше и смотрю, как он растворяется в ночном воздухе. Медленно подхожу к краю крыши и смотрю вниз. В растительности есть отпечаток того места, где подо мной приземлился повстанец. Я вижу в темноте его кроссовки, гротескно сложенные над головой. Очередь SAW сбивает кору и ветви с пальм, окружающих его. Его ноги падают на землю. Должно быть, это Оле или Максфилд. Это должно было убить его. Если нет, то прикончим его позже.
Я поворачиваюсь и хромаю к двери в холл. Один выстрел из дробовика сотрясает дом, затем другой. Пистолет калибра 9 мм дает выстрел, а затем гремит М4. Фиттс и Лоусон. Миса и Холл. Они сейчас внизу. Я не хочу стоять на открытом воздухе. Я знаю, что на своем месте я бы палил во что угодно без шлема, особенно в тени.
Сажусь в углу, подальше от лестницы. Я достаю «Мальборо красный». Мои губы растянуты и опухли. Мне плевать. Я закуриваю сигарету, делаю долгую затяжку и смотрю на засохшую кровь, запекшуюся под ногтями. Я протягиваю руку и вытаскиваю кусок дерева шкафа, не более чем крупный осколок, из руки выше локтя.
Что за ебаный день.
Глухие шаги. Кто-то на лестнице. Я снова затягиваюсь и выдыхаю. Дым остается в воздухе.
Мое горло болит, как будто у меня стрептококковая инфекция.
«Хэй».
«Сержант Белл, сержант Белл, вы где?».
Это Лоусон.
«Здесь, наверху», - успеваю я.
«Сержант Белл, ты в порядке? Почему ты не остался внизу? Ты в порядке, чел?».
«Да, у меня все хорошо. Я в порядке».
Это ложь. Интересно, стану ли я когда-нибудь снова в порядке.

Глава 22
От орехов до задниц в кожаных мешках (Nut to Butt in Body Bags)

После полудня, 17 ноября 2004 г. Клеверный лист к востоку от Фаллуджи
7 дней спустя мы выходим из битвы при Фаллудже грязными, покрытыми грязью и вонючими. Мы меньше, чем люди, просто рваные очертания того, чем мы когда-то были. 10 дней постоянной борьбы в домах, без душа и без передышки. Здесь, на клеверном листе, мы являем собой аномалию среди опрятной формы и начищенных ботинок того, что покойный полковник Дэвид Хакворт однажды назвал уёбками тылового эшелона, REMFs. [REMF – Rear-echelon motherfucker]
Наша форма покрыта засохшей запекшейся кровью, сажей, бетонной пылью и пятнами дыма. У всех нас к спине прилипают коричневые пятна диареи. Мы так больны, что некоторые из нас едва могут ходить.
Мы не брились с 8 ноября. Мы выглядим, как потрепанные потерпевшие кораблекрушение, с бакенбардами и дикими красными глазами. Фиттс самый волосатый; он похож на немытого и забрызганного кровью Гризли Адамса [John «Grizzly» Adams - дрессировщик медведей и других диких животных].
Когда мы выходим из Брэдли, каждый шаг – это вызов. Ты ведь не собираешься падать перед всеми этими REMF, не так ли?
Наши желудки текут. Наши задницы опалены. У нас есть вмятины, порезы, шрамы и синяки. Наши лица - распухший беспорядок. У нас повсюду инфекции и гной, чтобы показать это. Мы закончили.
Первый сержант Питер Смит из компании «Альфа» приготовил для нас горячий ужин. Мы очень хотели теплой еды, очень хотели её. Нас даже не волнует, какой у неё вкус. Наш последний горячий обед был одиннадцатого числа, и нам нужно набить живот. Наши животы ворчат и крутятся. Мы одновременно испытываем голод и тошноту, и хотя мы знаем, что всё, что мы едим, лишь подпитывает нашу диарею, нам все равно.
Мы идем к столовой. Наш вонючий клин сбивает с пути всех REMF. По крайней мере, это хорошо для чего-то.
Последние несколько дней были жестокими для всех нас. Наш старший офицер лейтенант Эдвард Айван мертв. Ракета чуть не разорвала его пополам, попав в живот, когда он наклонялся в своей башне Брэдли, чтобы передать репортеру свое оборудование. Сначала ему как-то удавалось цепляться за жизнь. Первый сержант Питер Смит, сержант Эрик Дав и подполковник Ньюэлл помогли эвакуировать его на медпункт нашего батальона, где наш хирург, майор Лиза ДеВитт, лично отвезла его в госпиталь морской пехоты на нашей базе в Фаллудже. Когда она приехала туда, хирурги сказали, что его раны всегда были смертельными. Она умоляла, пока они не согласились взглянуть на него. Хотя его жизненно важные органы были раздавлены, а кишечник разорван, у Айвана всё ещё был пульс. Это вдохновило врачей морской пехоты, которые втащили его в хирургию и в течение 45 минут отчаянно боролись за его спасение. Сила воли лейтенанта Айвана заставляла его сердце биться намного дольше, чем у кого бы то ни было. Но в конце концов надежды не было. Наш любимый офицер умер на операционном столе.
Несмотря на то, что Айван ушел, огневая мощь его команды Брэдли отчаянно нуждалась в том, чтобы вернуться в то, что быстро превратилось в полномасштабную битву после того, как они ушли 12 ноября. Сержант Тайлер Колли, наводчик Ивана, был всего в нескольких дюймах от него, когда перед ним разыгралась ужасная сцена. Он был первым, кто оказал помощь нашему смертельно раненому старшему офицеру, и теперь приступил к незавидной работе по очистке внутренней части башни от ужасных последствий. Колли готовился это сделать, когда его схватила рука и вытащила из спины Брэдли. Мыльная вода плескалась по панелям пола «Брэдли» и скамейке. Капеллан Рик Браун поставил ведро и посмотрел Колли в глаза, мгновенно узнав, через что прошел этот молодой унтер-офицер.
«Давай, сержант. У тебя достаточно дел. Ты можете вернуться туда. Просто позволь мне сделать это за тебя», - сказал он Колли.

В течение следующих 30 минут водитель Айвана, рядовой Мэтью Карвелл и Тайлер Колли в полной тишине размышляли о том, что только что произошло, и о том, что их ждет впереди. Вдалеке они слышали знакомый шум уличной битвы и металлические звуки скребка салона их машины, поскольку капеллан Браун выбрал для себя самую отвратительную задачу, чтобы молодые люди могли сосредоточиться на предстоящей сложной миссии. Рик Браун, единственное подобие порядочности в городе, окруженном нищетой.
Теперь капеллан Браун подходит, чтобы поговорить с Колли и остальной командой, когда они припарковываются рядом с зоной отдыха роты А и ждут, чтобы поесть. Зона столовой – это просто большой открытый участок пустыни рядом с клеверным листом. REMF превзошли нас в еде. Они счастливо стоят в очереди, болтают, сплетничают и смеются. Их униформа безупречно чиста. Мы с ненавистью смотрим, как они едят приготовленные для нас блюда. Ни у кого из нас нет сил протестовать. Мрачно плюхаемся на рассыпчатую грязь. Я лежу на спине рядом с Руизом, чей слух полностью потерян из-за всех АТ4, которые он выстрелил в последние дни. Я сомневаюсь, что он когда-нибудь вернет его полностью. Он снимает один измазанный дерьмом ботинок. Его носок источает зловоние, которое должно быть запрещено Правилами наземной войны. Он снимает его и отбрасывает в сторону. Его ноги черные и испещрены красными язвами. Желто-оранжевая жидкость вытекает из-под ногтей на ногах. Мы уже несколько дней не можем снять ботинки.
Несколько ночей назад мы только заснули, когда Миса начал кричать кому-то за пределами нашего здания. На ломаном английском он нарушил ночную тишину словами: «Надень свой шлем, чувак. Твой шлем!».
Как только Фиттс был готов заткнуть ему рот, в комнату, в которой мы были, пронеслись выстрелы из АК. Миса ответил длинной очередью из пулемета М240 «Браво», который мы установили для наблюдения. 4 повстанца, одетые в американские футболки и синие джинсы, фактически скопились на внешней стене, окружающей наш дом. Используя подготовительный сигнал сжатой руки, они бросились во двор, сверкая винтовками. Миса быстро уничтожил одного. Остальные остановились, а затем убежали обратно на улицу, где танк сержанта первого класса Мэтью Фелпса срезал их из своего пулемета 50-го калибра.
Инцидент подчеркнул нашу постоянную потребность в готовности, даже когда у нас была возможность выспаться несколько минут. Это означало спать в ботинках, независимо от того, какие повреждения это наносило нашим ногам со временем.
Просить горячий чай – это не слишком много, не так ли? Мы привыкли рассматривать предметы первой необходимости как драгоценную роскошь. Эти REMF не понимают. Никто, кто не прошел через все это с нами, не будет понимать это. Разрыв между теми, кто воюет, и теми, кто поддерживает, никогда не был настолько большим.
Сержант первого класса Кантрелл мчится мимо, чтобы устроить ад возле еды. Последние 7 дней Кантрелл сражался с уникальной яростью. Я уважаю его сейчас, как никогда раньше. Он может кричать и вопить во время перестрелки, но он доказал, что готов на всё для нас, когда происходит дерьмо.
На следующее утро после драки в доме, когда мы столкнулись с ещё одной окопной позицией, на этот раз заводским комплексом, моя команда стояла на крыше гаража под сильным огнем. Кантрелл пришел нам на помощь. Он использовал свой Брэдли как таран и врезался прямо во внешнюю стену фабрики. Он врезался в самое сердце комплекса, Bushmaster изрыгнул фугасные снаряды. Большая пушка обстреливала здания, которые в противном случае пришлось бы атаковать в ближнем бою. Расцвело одно пламя, затем другое. В считанные секунды весь комплекс загорелся благодаря обстрелу Кантрелла. С крыши мы слышали крики боевиков, горящих заживо. Мы остались там и слушали, пока пламя, наконец, не прогнало нас с крыши.
Теперь, пока Кантрелл ищет кого-нибудь, чтобы накричать ради нашей еды, один из наших парней вскакивает и наполовину бежит, наполовину шатается, к ближайшему Брэдли. Он встает за машину, и я слышу, как он выдает сухую рвоту. Я тянусь посмотреть, кто это, но не могу рассмотреть. Пока я тянусь, кто-то теряет контроль над своим кишечником. Когда я оборачиваюсь, то вижу лужу поноса, похожего на пудинг, мокрую от кровавой слизи, дымящуюся в грязи рядом со мной. Я слишком устал, чтобы уйти.
Мы так гадим уже несколько дней. Для меня это началось после драки в доме десятого числа. Мой пах горел от полученных там травм, и я попеременно покрывал раны неоспорином и вытирал протекающую задницу полосками, оторванными от моей футболки. Наконец, отчаянно пытаясь остановить протечку, я оторвал ещё одну полоску и засунул ее себе в анус.
Временами диарея приводила к такому обезвоживанию, что Доку Абернати приходилось вводить нам жидкости внутривенно между перестрелками. Он заставлял нас глотать всевозможные таблетки, чтобы остановить болезнь, но ничего не помогало.
Док сейчас безвольно лежит по другую сторону от Руиза. Он оглядывается и напоминает нам: «Не забывайте мыть руки перед едой».
Что за черт? Может ли нам стать хуже?

Док тоже показал мне себя за последние несколько дней. Двенадцатого числа повстанцы чуть не уничтожили нас в шестичасовой перестрелке. Джей Си Маттесон, один из наших разведчиков, погиб в результате попадания гранатомета в люк наводчика «Хамви». Незадолго до этого погиб лейтенант Айван. Пока бушевали бои, наш взвод снёс ещё одно большое здание и переместился на второй этаж. Поднявшись туда, мы обнаружили, что большая часть внешних стен была снесена ветром. Нас открывали со всех сторон, и повстанцы быстро воспользовались нашей ошибкой. Пулеметно-снайперский огонь поразил нас с двух сторон. Мы отбивались всеми видами оружия, но у нас не было никакой надежды на превосходство в огне. Боевики нас подавили и часть взвода прижали.
В тот день Доку предстояло много медицинской работы. Тристан Максфилд только что ранил повстанца, когда боевая граната чуть не оторвала ему ногу и лодыжку. Не теряя ни секунды, Джон Руис вскочил и кинулся к Максфилду. Пули летали вокруг него, и Руиз прикрыл голову Максфилда своим собственным телом. Спустя долю секунды Док прибежал и начал лечить Максфилда. Во время работы он неоднократно подвергался воздействию огня.
Максфилд проигнорировал боль, проигнорировал тот факт, что какой-то дерьмоголовый мудж изменил его жизнь навсегда. Всё, что он сказал, было: «Док, переверни меня! Переверни меня на живот!»
Озадаченный, Док перевернул Максфилда. Макси схватил свое оружие и вернулся в бой, в то время как Док Абернати боролся, чтобы залечить разорванные и кровоточащие раны.
Эти мужчины выглядят как обычные парни. 12 ноября я увидел величие их духа. Они приняли вызов и самоотверженно сражались друг за друга. Несмотря на ужас тех долгих часов, проведенных в этом здании, я никогда не чувствовал себя ближе к группе людей. Мы стояли вместе и сияли.
Сейчас, когда я все еще обдумываю вежливые предложения Дока вымыть руки, к нашему взводу подходит старший сержант, которого я никогда раньше не видел. На его униформе болтается больше крутого дерьма, чем у морского котика. Он поднимает руку и кивает нам. Я вижу, что на нем перчатка из Nomex с вырезом для пальца на спусковом крючке. Его ногти чистые. Я буду ошеломлен, если этот мешок с дерьмом стрелял из оружия после учебного лагеря. На его M4 установлен усовершенствованный боевой прицел. Мы могли бы использовать их лучше, особенно во время битвы на втором этаже того разрушенного здания двенадцатого числа.
Он смотрит на нас через новые баллистические солнцезащитные очки Wiley X; Святой Грааль боевого снаряжения. Его лицо морщится от отвращения, когда он улавливает запах нашей вони. На его поясе свисают новенькие металлические наручники. Манжеты ярко отражают солнечный свет.
«Это кто? Билли ёбаный Кид? - шепчу я Фиттсу. [William Henry McCarty, он же Billy the Kid – бандит-стрелок, символ Дикого Запада]
«Что это за юнит?» - резко требует он. Никто не отвечает. Это его бесит.
«Солдат!» - Орёт он на меня. «Что это за одежда?» Он похож на подражателя крутому парню.
«Ивините?»
«В каком ты наряде?»
«Это охуенный старший сержант, парень».
Он игнорирует это. «Что это за юнит?»
Я готов бить его пощечинами для блядей, пока он не визжит. Вместо этого лейтенант Мено смотрит на этот кусок дерьма и говорит: «Сержант, это Альфа 2-2». Наш командир взвода сейчас говорит как крутой крутыш, чем он и стал после битвы на втором этаже. В тот день Мено убил больше своей доли. Пропасть между офицерами и сержантами обычно непреодолима, но Мено сломал ее. Он один из нас. Брат.
Билли Кид отказывается съебаться. Фиттс садится и требует: «Привет, хуй, что тебе нужно?».
«Генерал Батист идет. Опасность Шестой хочет поблагодарить каждого из вас лично за то, что вы сделали».
Незаурядно. Кто-то порезал мне лицо, чтобы у меня остался шрам, и я всегда буду помнить этот день.
Он ждет реакции. Я полагаю, он хочет подбадривания или «О, мальчик!» от нас. У нас этого нет. Все, что мы хотим – это еда и несколько часов сна. Наша жизнь свелась к этим двум потребностям. Все остальное – просто препятствие.
Кнапп говорит следующее. «Если Danger Six принесет тако, я буду носить его с этой сукой, как будто мы только что выиграли Суперкубок». Мы все начинаем смеяться. Нашему гостю это не понравилось.
Билли Кид пытается снова. Он делает несколько неохотных шагов к нам. Его наручники звенят на бронежилете. «Приближается Danger Six. Вы, мужчины, должны привести себя в порядок».
Означает ли это, что мне нужно заправить свежую полоску футболки в мою покрытую волдырями задницу? Солдат за «Брэдли» снова тошняще блюет. Фиттс снова ложится в грязь. Мы игнорируем нашего посетителя. Ветерок обдувает нас зловонием свежей рвоты, и Малыш Билли скрывается. Руиз начинает пудрить свои искалеченные ноги. С одной стороны у меня дерьмо, с другой – рвота. И наш генерал хочет прийти и поговорить с нами. Я больше не могу этого выносить.
Я закрываю глаза и ложусь на утреннее солнце. Вдалеке REMF курят и шутят, пока едят нашу еду. Кажется, они обсуждают самые яркие моменты баскетбольных матчей НБА в ESPN [Entertainment and Sports Programming Network – американский кабельный спортивный телеканал].
Фигура загораживает мое солнце. Я открываю глаза на перевернутый силуэт мужчины. Я не вижу, кто это.
«Что происходит?».
Мужчина наклоняется и смотрит на меня сверху вниз. Я вижу, он майор.
«Danger Six находится в АО (area of operation – зона действия)», - драматично говорит он. Я замечаю, что его звание указано на передней части его безупречного шлема. У него также есть классическая черта REMF: на его кевларе нет крепления ночного видения.
«Вы, мужчины, должны встать и побриться. С ним Army Times [газета, которая издается 26 раз в год для служащих армии США, служащих резерва, национальной гвардии и отставных военнослужащих и членов их семей, предоставляя новости, информацию и аналитические материалы, а также информацию о сообществах, образовательные приложения, и справочники по ресурсам], и с ним Stars and Stripes [«Звёзды и полосы» - ежедневная газета Министерства обороны США]».
Мы таращимся на него, как на марсианина. Он видит нашу реакцию и решает отругать нас: «Я знаю, что вы, ребята, были в буше, но мы все в армии, и нам нужно соблюдать стандарты, Hooah?».
Никто не отвечает. В буше? Этот еблан думает, что мы во Вьетнаме?
Майор открывает рот, чтобы что-то сказать, но Фиттс прерывает его. «Что за хуета? Ты ебануто шутишь, верно?».
Я настолько перегружен, и у меня настолько плохой слух, что я не уверен, разговаривает ли он со мной или со всем взводом. Я сажусь и оглядываюсь, пытаясь сдержать ярость. Потом я его вижу. В сотне метров от нас старший сержант Локвальд, наш инженер, играющий на гитаре и взрывающий бермы, разговаривает с генералом Батистом. Локвальд выглядит только что выбритым.
Ты, должно быть, шутишь. Прошлой ночью мы спали в мешках для трупов, чтобы согреться. Теперь нам нужно побриться, чтобы генерал мог сфотографироваться?
Локвальд – это не тот человек, который открыл брешь в начале нашего штурма. Во-первых, человек, который никогда не хотел лишать людей жизни, оказался прикрывающим дорогу, когда волна повстанцев промчалась мимо, направляясь к нашему ненадежному расположению на втором этаже. Перед ним стоял выбор. Должен ли он отказаться от своих принципов или позволить третьему взводу разбираться с ошеломленными 30 повстанцами? Он вколотил затвор своего Ma Deuce [Browning M-2 "Ma Deuce" – тяжелый пулемет .50 калибра] и сбил их, как кегли для боулинга.
Во-вторых, на следующее утро его полушутливое желание сбылось. Капитан Симс решил наебнуть всё вокруг, и он приказал Локвальду и его группе инженеров выстрелить из MICLIC по нашей целевой улице. В кварталах со всех сторон разбивались окна, сотрясались здания. Падали обломки. Волна сотрясения убила десятки повстанцев. Когда мы проехали по окрестностям, мы обнаружили, что они ужасно искорёжены. В одном доме я обнаружил человека, который скончался, царапая собственное лицо и глаза. Ударная волна вывернула некоторых из них почти наизнанку.
Локвальд пожимает руку генералу Батисту. Они делятся несколькими словами, прежде чем генерал переходит к другому инженеру.
«Эй, Фиттс?».
«Да, бро?»
«Они заставили всех инженеров побриться».

Фиттс выплевывает комок жевательной смеси в грязь. «Я не вынесу этого, блядь, дерьма».
Майор снова присоединяется к тяжелой бронзовой свите генерала Батиста.
У меня бурчит живот. Я смотрю вниз, и мой живот наполняется газом. Если я встану, я пройду через полосу на футболке, и это снова будет гора Святого Ануса. Покрою ботинки потоком фекалий лавы.
Все мы – гигантские микробные бомбы. Мы периодически взрываемся. Никто из нас не в силах сделать ничего, кроме как лежать в грязи и собственных экскрементах.
«Фиттс».
«Белл».
«Всё, что мне нужно, это какой-нибудь гребаный имодиум или что-нибудь ещё, чтобы меня закупорить. Затем я хочу поесть и поспать».
«Аналогично».

Позади нас солдат в последний раз исторгает из себя содержимое, затем снова падает в нашу группу. Кнапп выпускает в грязь комок соплей. У него жар, горло ярко-багровое. К нам подходит наш новый сержант-майор.
«Чего хотел этот майор?» - спрашивает он.
Когда мы говорим ему, сержант-майор Бон смотрит на нас недоверчиво.
«Он не говорил этого в действительности, не так ли?».
«Да он так и поступил, сержант-майор».

Об этом пронюхал и первый сержант Смит. Он идет через столовую, ругаясь по-немецки. Вся его лысина ярко-красная. Я никогда в жизни не видел его таким. Сержант-майор Бон идет, чтобы перехватить его, но капитан Дуг Уолтер ошеломляет его первым.
Капитан Уолтер. Наш старый командир роты Альфа.
Он снова один из нас из-за очередной потери. На следующий день после осады второго этажа капитан Симс перебрался в следующий квартал и вошел в дом. Мы услышали выстрелы. Симс упал. Он попал в заранее подготовленную засаду. Еще двое были ранены: Джои Сейфорд в упор получил выстрел из AK в плечо и ещё один в ногу. Сейфорд остался в бою и отогнал двух повстанцев. Старший сержант ВВС Грег Овербей, назначенный в роту «Альфа» в качестве совместного тактического авиадиспетчера, также был застрелен в доме. Сержант Трэвис Баррето вытащил людей в безопасное место, и один из наших переводчиков, Сэмми, в итоге застрелил повстанца во время боя.
Сэмми, бывший оружейный сержант Республиканской гвардии, был особенно близок к Шону Симсу, которого он считал своим командиром. Когда Баррето нес Сейфорда и помог Овербэю выйти из дома, Сэмми поднял тяжелые бочки с топливом, чтобы американские солдаты могли пересечь стены и эвакуироваться.
Когда они оценивали своих раненых, у Сэмми была эмоциональная катастрофа. Слезы текли по его щекам. Сэмми знал то, что еще не понял ни один из солдат, оказывающих помощь двум раненым. Капитан Симс умер в этом доме. Никогда ещё со времен Вьетнама отряд не терял столько лидеров в одном сражении. Наши непосредственные командиры, за исключением лейтенанта Мено, попали под вражеский огонь. Айван. Симс. И наш самый старший военнослужащий Фолкенбург.
Капитан Уолтер, который жил в комнате Симса на базе, чтобы защитить вещи от бродячих грабителей, поймал Blackhawk и вылетел в Фаллуджу, чтобы взять роту Alpha. Симс был его лучшим другом, и он горевал больше всех.
«Нахуй фотографии! Нахуй бритье!». Я слышу, как первый сержант Смит кричит капитану Уолтеру. С ними сейчас сержант-майор Бон. Он кивает головой. Смит все еще в ярости: «Всё, что им нужно, это ебаная еда, сэр. Хватит чуши. Они не знают, через что прошли эти дети».
До того, как Дуг Уолтер прибыл, чтобы возглавить роту А, исполняющим обязанности командира стал первый сержант Питер Смит. Во время сильного стресса, когда его рота пошатнулась от всех трагических потерь, Смит постоянно присутствовал и вывел свою роту в бой всего через 15 минут после потери Шона Симса.
Недалеко генерал Батист разговаривает с другим инженером. Если он не будет таким же глухим, как мы, он не сможет пропустить то, что происходит. Он игнорирует это.
Вау. Это круто. Первый сержант Смит вот-вот не выдержит. Наше руководство борется за нас.
Но они проигрывают. Нам приказывают побриться и постараться привести себя в порядок как можно лучше. Нахожу потрепанную дорожную бритву, питающуюся от пары батареек АА, и иду работать. У меня такая густая борода, что будто палкой рубите кусты ежевики. Я скручиваю и вырываю пряди волос. К тому времени, как я закончил, на моем лице уже образовались старые порезы. Новые перекрещиваются со старым. Я встаю с остальным взводом. Наши лица залиты кровью из десятков царапин и порезов. Обычно это не повод для беспокойства. Но здесь, в Фаллудже, они заразятся еще до утра.
Я смотрю на свой бронежилет. Он все еще залит кровью Бугимэна. После того, как Лоусон подошел и нашел меня на крыше, мы проверили дом и вытащили тела. Позже Фиттс и Лоусон нашли шестого повстанца в комнате наверху за дверью, которую я не открыл. Они пристрелили его через дыру в стене.
На кухне мы нашли лекарства и автоинжекторы американского производства. Они были полны атропина и адреналина. Мудж в доме ввел наркотик прямо в их сердца. Он действовал как PCP – ангельская пыль – и поддерживал их жизнь ещё долго после того, как мои пули должны были убить их.
В другой части этого дома я нашел мешочек с эмблемой «Хезболлы». По крайней мере, некоторые из шести мужчин внутри были шиитами, а не радикальными суннитами, которые, как нам сказали, были настолько распространены в провинции Анбар, где доминирует Аль-Каида. Кто-то нашел документы палестинских властей среди обломков наверху. Под Кораном в бархатной ткани были найдены три плоских камня, так называемые турба. Мусульмане-шииты кладут лбы на эти камни, когда простираются в молитве.
Глядя на пятна крови на моем доспехе, я думаю о том, как погибли эти люди. Молодые люди были целеустремленны и они упорно боролись, особенно один в майке-алкоголичке, который бежал из-за Джерси-барьеров на кухню в начале боя. Я выстрелил в него два разных раза, и он все еще преследовал меня, когда я был заперт в спальне.
Я нахожу иронию в том, что самый старший из этой группы, Бугимен, прятался в шкафу, пока его ячейка билась насмерть. Затем, когда он почувствовал себя в ловушке, он сделал перерыв и попытался убежать. В конце концов, он умолял сохранить свою жизнь. Молодые были более преданными. Им внушают с детства, и они радикализируются бездумно. Они охотно пойдут, когда их лидеры останутся позади и прикажут им умереть.
Интересно, безнадежно ли это место.
Генерал Батист идет к нам. Его блестящий крупный лакей свешивается через плечо. Вокруг него собираются фотографы и армейские репортеры. В настоящий момент здесь генерал Батист – рок-звезда.
Я бы хотел, чтобы Мик Уэр это увидел. Они с Юрием покинули нас утром двенадцатого числа. Перед тем как уйти, Уэр вручил мне свой спутниковый телефон и сказал, чтобы я позвонил жене.
«Пусть сначала бойцы позвонят своим семьям», - ответил я.
Один за другим мужчины по очереди разговаривали со своими близкими. Я был последним. Я взял телефон и трясущимися руками попытался набрать номер. Телефон зазвонил в Нью-Йорке. Ответила Диана.
Она знала, что это я. «Дэвид! Где ты?».
«Я в безопасности», - сказал я. Интересно, что она делала, пока всё это продолжалось.
«Я смотрел новости. Вы в Фаллудже?»
Я не мог сказать ей этого, не нарушив оперативную безопасность. И все же я хотел рассказать ей все. У меня не было времени и я не знал как. Как сказать любви всей своей жизни, что вы почувствовали запах мужского дыхания, когда вы изгнали из него жизнь?
«Мое сердце убивает меня», - воскликнула она. «Каждый раз, когда я смотрю новости, я не могу терпеть. Где ты? Скажи мне! Вы ведь в Фаллудже?».
«Нет», - отвечаю я. «Я рядом. Мы в порядке».
«У меня было ужасное чувство. Что-то не так, не так ли?».
Сейчас, воспроизводя разговор, я удивляюсь, как она это почувствовала. Минуту спустя мой маленький мальчик взял телефон: «Папа, убедись, что ты сражаешься с плохими парнями!».
«Хорошо, приятель. Я люблю тебя».
«Сражайся с плохими парнями!».
«Хорошо, Эван. Я люблю тебя».
«Я тоже тебя люблю, папа».
А потом их голоса пропали.
Генерал Батист пожимает Мено руку. Двое мужчин болтают, и пока я смотрю на них, слова Эвана снова возвращаются ко мне. Может, пора перестать быть солдатом и пойти домой, чтобы стать отцом. И мужем для Дианы. Не знаю как.
Генерал Батист поворачивается к Пулли. Он тайком читает ленту с именем, прежде чем пожать руку.
«Рядовой Пулли, я слышал о тебе много хорошего, сынок».
Камеры щелкают и жужжат. Мы находимся в эпицентре шоу латуни и ворчащего пони. Передо мной появляется майор. Несмотря на мою вонь, он наклоняется вперед и шепчет: «Привет, солдат, дай мне свой адрес электронной почты, и я пришлю тебе твои фотографии с Danger Six».
«Сэр, это будет Дэвид «съешь пакет дерьма точка ком»».
Фиттс начинает улыбаться. Я понимаю, что мы прошли полный круг. Я сейчас такой же, как он, нетерпимый к чуши. Гнев вспыхивает на лице майора. Он втягивает воздух, затем говорит самому себе: «Мы в Фаллудже. Я с пехотой. Просто справься».
Через час нас снова отправляют в бой.

ЭПИЛОГ

Нарушенные обещания (Broken Promises)

Лето 2006 г.
Летом 2005 года я ушел из армии и вернулся к гражданской жизни. Это было самое трудное решение, которое мне когда-либо приходилось принимать. Мне нравилось быть унтер-офицером, и я скучал по этому каждый день.
Вернувшись домой, я стал свидетелем другой битвы по телевидению из-за Ирака. В Вашингтоне злоба и пораженчество по поводу войны шокировали меня. Когда другие ветераны Глобальной войны с террором стали возвращаться домой, мы разделили чувства обездоленных. Нас, принесших жертвы, игнорировали поколения Второй мировой войны и Вьетнама, которые сейчас занимают места у власти в нашем правительстве. Я присоединился к Уэйду Зиркле в создании «Ветеринары за свободу», беспартийного комитета политических действий, призванного поддерживать наши войска как в Ираке, так и в Афганистане. Я хочу верить, что война – это благородное усилие, но боюсь, что она может закончиться неблаговидно.
Большинство американцев понятия не имели, что на самом деле происходило в Ираке в 2004 году. Некоторые не хотели знать. В течение многих лет мы были избалованы односторонними бесплодными воздушными войнами. Такой вид войны имеет больше общего с играми для PlayStation, чем с Хюэ или Сеулом в 1950 году. Или с Фаллуджей в 2004 году.
Даже те, кто читал газеты или смотрел вечерние новости, этого не понимали. Причина этого была ясна: тип репортажей в Ираке оставлял желать лучшего. Майклов Уэров на войне было немного и они были далеко друг от друга. Большинство журналистов, освещающих Ирак, останавливались в гостиницах Багдада, где арабские стрингеры с сомнительными мотивами кормили их своим сырьем.
Сегодня в большинстве основных информационных агентств мы читаем статьи и видим изображения, созданные иностранными национальными стрингерами, не получившими журналистского образования. Редко эти стрингеры получают заметное авторское имя. Внутренняя аудитория не имеет представления об их этнических, политических или религиозных пристрастиях. Часто кадры, на которых мы видим взрывы СВУ, на самом деле снимает повстанческая ячейка, которая спровоцировала взрыв. Затем в шесть и в одиннадцать вечерние новости показывают видео. Граница между добром и злом теперь в Ираке навсегда стерта.
Я отказался сидеть на обочине этого боя, не после всего, что случилось с моим подразделением в Дияле и Фаллудже. В июне 2006 года я вернулся в Ирак, чтобы стать свидетелем боевых действий в провинции Анбар. На этот раз я приехал в Ирак в качестве журналиста, решив рассказать правду о том, что я видел. Я был там в качестве корреспондента Weekly Standard, который дал мне полномочия освещать Ирак с точки зрения человека, который был там раньше.
Большую часть времени я проводил в Рамади, где я работал в частях американской и иракской армии. Там я обнаружил то, что обнаружили Уэр и другие репортеры, которые были с нами в Фаллудже: солдаты не любят журналистов. После всех негативных историй, после избиений в Абу Грейб до смерти на первых полосах каждой американской газеты, среднестатистический солдат не доверяет никому, связанному со СМИ. Класс воинов, истекающий кровью в Ираке, был нарисован двумя кистями: кистью жертвы и кистью преступника. Они не оценят это.
Когда я вышел в патруль с этими людьми, я понял, насколько я не на своем месте. Несмотря на то, что я был боевым пехотинцем, в этом контексте, без моего собственного подразделения, я был один. Если бы со мной что-то случилось, это никого не волновало бы. Я был просто шлюхой, гоняющейся за историей.
Я не принадлежал им. Я никогда не осознавал, как сильно скучаю по Фиттсу и мальчикам до этого момента. Они были центром моей жизни так долго, что, когда я вернулся домой в 2005 году, мой уход из армии оставил во мне дыру. Я попытался заполнить его поездкой обратно в Ирак, но вместо этого сделал еще хуже.
Я видел Фиттса в Кувейте за несколько дней до возвращения в Ирак. В 2005 году он вызвался отправиться в Багдад и обучить иракских спецназовцев. За 10 месяцев он выполнил с ними десятки миссий. Когда я пришел в театр в июне 2006 года, его второй тур был завершен, и он был готов вернуться в Германию. Я нашел его в Кувейте, он деловито плюнул в песок, пока сидел со своими сверстниками и обменивался историями об их подвигах в Багдаде. Я присоединился к ним и на мгновение почувствовал себя одним из них. Мы с ним говорили о былых временах. Конечно, он должен был показать всем свои шрамы от 9 апреля. Но, как мы вспоминали, я понял, что, вероятно, никогда больше не увижу Фиттса. Он сделал армию своим домом и своей карьерой.
Это была горько-сладкая мысль. В армии никогда не бывает хэппи-энда. Нет замыкания ни с друзьями, ни с врагами. Не могу сказать, что когда-либо ожидал снова увидеть капитана Симса, лейтенанта Айвана или сержант-майора Фолкенбурга после того, как оставил службу. Но Фиттс значил для меня больше, и теперь я должен был понять, что эта часть моей жизни навсегда осталась позади. Товарищеские отношения, которые мы разделяли, больше никогда не повторятся.
Несколько недель спустя, когда мои репортерские обязанности были выполнены, я в одиночестве отправился в Фаллуджу. Я шел под утренним солнцем и старался не привлекать к себе слишком много внимания.
Я начал с дома с видом на шоссе 10. Именно здесь был ранен Пратт. Глядя на него, я задавался вопросом, есть ли еще пятна крови на крыше. Я не мог проверить; кто-то жил в доме. По соседству, дом, который был там, был немногим больше, чем развалины. Я залез внутрь, и старые воспоминания начали возвращаться. Два года назад в этой борьбе ставкой были наши жизни.
Я повернулся и двинулся на север, по пути поедая Slim Jim [снэки]. Я направлялся к месту прорыва. Перед отъездом из Нью-Йорка я купил несколько цветов у продавца в аэропорту имени Джона Кеннеди. Они были со мной на протяжении всей поездки, увядая в моем рюкзаке от жары Ближнего Востока. Их было немного, но они должны были служить моей данью уважения тем, кого мы потеряли.
Я зигзагами пробирался через заброшенные кварталы, полные разрушенных зданий. Ни одной души не было на улицах. Шрамы битвы были видны повсюду: разбитые дома, разрушенные здания и стены с отметинами от пуль. Люди, которые остались здесь, жили с этими напоминаниями каждый день. Им не удалось спастись из потерянных семей, потерянных близких. Чтобы просто жить в этом полу-призрачном городе, приходилось сталкиваться с этими трагедиями каждый день.
Я добрался до места, где погиб сержант-майор Фолкенбург. Я не нашел ни мемориальной доски, ни памятника в его честь. Вместо этого я обнаружил стойку с фалафелем. Его владелец и его клиенты понятия не имели о значении этого места. Даже если бы они знали, почему для меня эта почва была священной, я задавался вопросом, не будет ли им все равно. Я вытащил из рюкзака сморщенную гвоздику и благоговейно положил ее на землю. Это было лучшее, что я мог сделать для человека, которого я любил и уважал. Измученный горем и чувством вины, я попытался помолиться.
У нас с богом еще много работы. На том углу улицы я понял, что, прежде чем просить Его благословения над этой землей, мне нужно было придумать, как просить прощения. Сердце пошатнулось, я отвернулся от бреши. Эта поездка была ошибкой. Я никогда не должен был возвращаться. Но я продолжал. Уйти было бы трусостью. Я двинулся на юг до шоссе 10 и въехал в промышленный район.
Я попытался найти места, где умерли лейтенант Эдвард Айван и сержант Дж. К. Маттесон. Когда они упали 12 ноября, наш взвод находился в нескольких кварталах от нас, уже вовлеченный в отчаянный бой на втором этаже огромного здания фабрики, я не видел, чтобы Айван получил удар. Я узнал о смерти Ивана от Фиттса, когда мы были сбиты вражеским огнем. Эта новость взбесила меня. В бою ярость и ненависть – топливо для пехотинца. Смерть Ивана была для нас топливом. После того, как слух распространился, в то утро мы дрались как банши. По сути, Айван помог нам в последний раз, и мы смогли пережить это испытание благодаря силе, которую дала нам наша любовь к нему.
Мои мысли обращаются к статье, которую я прочитал в Jacksonville Times-Union после возвращения домой из Ирака. История была сосредоточена на 46-летнем капеллане ВМС по имени отец Рон Камарда, который случайно оказался в операционной, когда майор ДеВитт убедил хирургов морской пехоты попытаться спасти лейтенанта Айвана.
Отец Камарда помогал врачам, пока надежда не была потеряна. Наконец, они оставили лейтенанта Айвана на попечение капеллана. Отец Камарда провел высококлассный последний обряд. Затем, когда его жизнь ушла в далекий путь, этот католический священник погладил лейтенанта Айвана по волосам и тихо спел ему «О, святая ночь». Когда он закончил, отец Камарда поцеловал его и сказал: «Эдвард, я люблю тебя». При этом он сказал то, что хотели бы сказать все его собратья по компании «Альфа», но у них не было возможности. Единственная слеза вырвалась из LT; он умер, когда она скользнула по его щеке.
Среди всей ненависти, убийств и явного зла, с которым мы столкнулись, лейтенант Эдвард Айван столкнулся со смертью в окружении последнего, что я мог когда-либо представить, существующего в зоне боевых действий. Изящества.
Прочитав статью дома, я едва мог дышать. Теперь его слова вернулись ко мне, и я подумал об отце Камарде, человеке божьем и спасителе тех из нас, ветеранов Фаллуджи. Я бродил по улицам этого разбитого города. Даже 2 года спустя промышленный район всё ещё был немногим больше, чем руины. Немногое было перестроено. В конце концов, я сделал всё, что мог, и поставил на тротуар две гвоздики для лейтенанта Айвана и нашего погибшего разведчика. Эдвард, я люблю тебя.
Это были последние слова, которые услышал мой старший офицер. У меня осталась одна гвоздика. Это было для капитана Симса. Я пошел на запад, глубже в промышленный район. Я подошел к одному перекрестку и остановился, чтобы осмотреться. Это казалось знакомым. Я взглянул на руины здания и узнал в них то, что мы защищали во время ожесточенной битвы двенадцатого числа. Здесь наш взвод сделал последний бой. Мы все были бы убиты или ранены, если бы не старший сержант Фиттс в тот день.
С запада через наше здание пронесся иссушающий огонь из стрелкового оружия. Все мы сидели на корточках за грудой кирпича или внутренней стеной, или чем-то еще, что мы могли найти. У нас было больше целей, чем мы могли справиться. Мы все убивали повстанцев, но на нас хлынуло их ещй больше, чтобы занять пустые места. Мы были ошеломлены. Враг, казалось, почти играл с нашей безвыходной ситуацией. Снайпер вывел из строя один из наших пулеметов M240 Bravo вместо того, чтобы выстрелить в голову более легким выстрелом по специалисту Джо Суонсону.
Объем входящего огня увеличился. Вместе сержант Чарльз Кнапп и Суонсон прикрепили кевларовые шлемы к шестам и подняли их на открытом место, чтобы вызвать огонь. Снайпер быстро выстрелил 3 раза подряд в миллиметрах от Суонсона. Его точность охладила нас.

А потом по нашим позициям с столь же искусным прицелом попали ракеты. Одна ворвалась в наше здание и устроила пинг-понг вокруг. Она чуть не убила сержанта Хосе Родригеса, который приготовился к удару, закрыв глаза и отвернувшись. Ракета оказалась неисправной и не взорвалась.
У нас не было выбора, кроме как продолжать стрелять. Через несколько минут повстанец вырвался из укрытия и выстрелил в нас из соседнего переулка. Сучолас запустил в мужчину две 40-мм гранаты, но обв раза промахнулся. Он зарядил третью гранату в свой M203 и снова выстрелил. На этот раз яркая полоса выстрелила из его оружия и попала в грудь повстанца. Это зрелище ошеломило всех нас. Сучолас случайно зарядил зеленого осветительную 40-мм гранату в свою пусковую установку. Состоящий в основном из белого фосфора, снаряд сжёг разъяренного повстанца изнутри. Он шипел, лопался и кричал, казалось, целую вечность, поскольку его смертельная агония была замаскирована струйками зеленого дыма.
Наконец, старший сержант Джим и наши Брэдли сломили сопротивление врага. Фиттс знал, что это наш единственный шанс, и их нужно было расположить точно на перекрестке внизу, чтобы нанести наибольший урон при наименьшем риске для себя. Проблема заключалась в том, что изнутри здания мы не могли хорошо рассмотреть перекресток. В то же время на улице образовалось узкое место между танками и Брэдли. Командиры траков были закрыты и не могли видеть, им было трудно выбраться с пути друг друга.
Не обращая внимания на летящие пули, Фиттс высунулся из второго этажа нашего здания. Держась за часть неповрежденной внешней стены, он опасно свешивался над стеной фабрики с радио в свободной руке. Вокруг него стучали и трещали АК. Несколько пуль ударились о стену рядом с ним. Он висел там, заметил затор в переулке и обговорил действия с командирами машин. Все время, пока он разговаривал с ними по радио, Фиттс был самым незащищенным человеком в Фаллудже.
Танк старшего сержанта Джима въехал в бой. Реактивная граната просто случайно не воткнулась в Фиттса. Обеспокоенный, Фиттс отказался укрыться. Вместо этого он назвал цели для старшего сержанта Джима. Его танк рванул вперед, и дал 120-миллиметровый бум. Большой «Абрамс» пробил стену комплекса и из своего главного орудия превратил повстанцев в розовые брызги мяса и крови. Танк Джима стал нашим спасителем; его команда подавила контратаку, которая грозила уничтожить всех нас. За ним следовали паршивые собаки-людоеды и пожирали останки его жертв. В какой-то момент, когда танк остановился, я увидел, как дворняги облизывают гусеницы.
Позже боевики из окна второго этажа обстреляли старый Брэдли Айвана, которым теперь командует сержант первого класса Джон Райан. Это было самоубийство о пушку «Бушмастер». Стрелок Райана, сержант Тайлер Колли, вышиб повстанца из здания. Клубок электрических проводов поймал его, как муху в паутине. Он висел там, капая кровью на щелкающих пастями собак внизу. Другие сбили его, и когда он упал на землю, псины пришли в ярость. Через 6 часов боя несколько выживших повстанцев бежали до того, как бронированный джаггернаут закончил бой. Мои молодые солдаты выдержали худшее, что мог предложить враг, и отказались сгибаться. Вместо этого они стояли брат к брату и вместе противостояли врагу.
Это был ужасный, но великолепный день битвы. Я видел, как мои люди выступают с величайшей преданностью. В то же время я понял, что это ужасное насилие ошеломило меня. Я боялся, что всю оставшуюся жизнь я никогда не отрезвлюсь от истинной реальности этого ужаса.
Всё это вернулось ко мне, когда я в последний раз взглянул на разрушенное здание и перекресток вокруг меня. Прошло почти два года. Времени было мало, и мне нужно было посетить последнее место. Я шел дальше, пока мои эмоции разрушали меня. Сейчас я скучал по своему взводу больше, чем когда-либо.
Наконец я добрался до района, где был убит капитан Симс. Люди толпились на улице. Появление одинокого жителя Запада заставило многих уставиться на меня. Стало неловко и потенциально опасно.
Я прошел мимо участка, в котором находился мой отряд утром тринадцатого числа. Здесь я в последний раз видел капитана Симса, и этот момент всплыл в моей голове. Мы занимались зачисткой домов. Когда капитан Симс нашел нас, мы сделали передышку. Некоторые из нас курили. Еще несколько человек окунулись в MRE.
Когда подошел капитан Симс, я подумал, что он наверняка прокомментирует наши волосы на лице. Вместо этого он вошел в нашу резиденцию в виде Джорджа Майкла из Post-Wham! [Wham! – английская поп-группа, состоящая из George Michael и Andrew Ridgeley, пока не произошел разрыв, и Джордж Майкл начал сольную карьеру]
Какой-то ужасный человек навалил гигантское дерьмо в ванне, стоявшей во дворе этого дома. Я прикрепил к нему провода, когда капитан Симс подошел к воротам. «Сэр, проверьте это СВУ, которое мы нашли».
«Дорогой господь», - простонал он с притворной серьезностью. «Ему нужна пыль или капеллан?».
Мы поделились смехом, и я заметил налитые кровью глаза Симса. Истощение сказалось на нем. Так же и со смертью лейтенанта Айвана.
«Сэр, я сожалею о вашей потере. Мы все его любили».
«Сержант Беллавиа, мы разберемся с этим позже. Но спасибо. Как все?».
«Хорошо, сэр».
«Я слышал о том, что произошло на днях. Это некоторые подобие вещей Оди Мерфи». [Audie Leon Murphy - был американским солдатом, актером, автором песен и владельцем ранчо. Он был одним из самых титулованных американских солдат Второй мировой войны. Он получил все боевые награды за доблесть, полученные от армии США, а также французские и бельгийские награды за героизм]
Я не чувствовал этого, поэтому не ответил. Капитан Симс подошел ко мне немного ближе и отругал меня. «Послушай меня. То, что ты сделал, было Hooah, но это было глупо. Мы не можем так безумно рисковать, понимаешь? Мы не можем больше рисковать потерями. Вы должны использовать свою голову. Вы и Фиттс важны для этих мужчин, и вам нужно продолжать сражаться».
«Да сэр».
Еще один квартал впереди надо было расчистить. Мы начали собирать снаряжение, чтобы пойти и заняться этим. Капитан Симс покачал головой. «Вы, мужчины, отдыхаете. Ты заслуживаешь это. Я позабочусь об этом».
«Вы уверены, сэр?» - спросил Фиттс, стоя у ворот.
«Первый взвод ночевал у тайника. Я сделаю несколько фотографий. В конце концов нам придется всё это взорвать. Ребята, вы заслужили отдых».
Это был трогательный момент. В Фаллудже, в самые худшие моменты, капитан Шон Симс превратился в лидера, превосходящего все наши самые смелые ожидания. Не прошло и 5 минут, как его застрелили в доме.
На той же улице 2 года спустя я просто не мог продолжать. В трехстах метрах от дома, в котором он умер, моя последняя гвоздика упала на тротуар. Я пробормотал последнюю молитву. Моя миссия была выполнена, и мне стало холодно и опустошенно. Закрытие, которое изначально заманило меня в Фаллуджу, продолжало ускользать от меня. Пока идет война, закрытия не будет. Думаю, я просто хотел найти город, достойный людей, которые истекли кровью и умерли, чтобы освободить его. Я хотел увидеть что-то ценное, что-то, что придало бы всему этому значение. Я не претендую на то, чтобы знать, как история оценит войну.
Я начал уходить, когда почувствовал движение позади себя. В этот момент, как и в старые времена, сработали мои инстинкты. Кто-то наблюдал за мной, и мне пришлось убираться оттуда. Без оружия я был легкой мишенью. В моем стремлении установить дистанцию между собой и чем бы там ни было, я чуть не врезался в женщину в черном, когда она завернула за угол. Я заметил, что она несла на голове циновку с волокнистой травой. Наше близкое столкновение напугало нас обоих, но я спешил и не смог даже извиниться.
Затем я услышал, как ее шаги остановились. Я повернулся и увидел, что она смотрит на мою гвоздику. Она смотрела на неё долгую минуту, прежде чем оглянуться и рассмотреть мое лицо в лучах раннего утра.
Мои плечи обвисли. Я не мог даже симулировать улыбку этой женщине. Вместо этого я свернул на улицу, чтобы оставить её и этот несчастный город позади. Я сделал несколько шагов. Позади меня ничто не нарушало утреннюю тишину. Я ожидал снова услышать свист ее сандалий, идущих по обочине дороги. Но ничего не было. С любопытством я снова оглянулся через плечо. Она стояла на коленях перед моим цветком.
Она нежно посадила свои травы рядом с моей дешевой гвоздикой. Она коснулась своего сердца, затем земли и произнесла молитву. Мой рот открылся. Она посмотрела на меня, и когда наши взгляды снова встретились, мое сердце разбилось. Все эмоции, вся сдерживаемая тревога и горе, которых я притворялся, что не существует, внезапно вырвались наружу. По моим щекам текли слезы, и я начал неудержимо рыдать. Я закрыл лицо от стыда, но знал, что женщина всё ещё смотрит на меня. Она печально посмотрела на меня. На мгновение мне показалось, что она попытается меня утешить. Вместо этого она кивнула, повернулась и пошла прочь, безымянная пожилая женщина, потерявшаяся в городе, который я без извинений помог разрушить.
Я соскользнул в заброшенный дом через улицу, смущенный и удивленный своим собственным кризисом на той улице Фаллуджа. Я сел и уставился на парадные ворота. Понятия не имею, как долго я просидел там, терзаемый чувством вины за то, что выжил. Я потерял счет времени, потерял понятие, где я был. Наконец, я вышел за ворота, пытаясь снова найти эту женщину. Я поднял глаза и увидел пустую улицу. Я был один.
Она ушла, не зная, какой подарок она мне сделала. Я приехал воевать в Ирак не из-за неё. Но она напомнила мне о важности того, почему мы ссоримся. Земля в Фаллудже и во всем Ираке была освящена кровью наших мертвых. И ее благоговение напомнило мне об этом. Фаллуджа никогда не будет просто еще одним полем битвы. Эта старуха показала мне, что мое пребывание в Фаллудже было привилегией, изменившей мою жизнь. Здесь мы боролись за надежду. Именно здесь мы боролись, чтобы положить конец террору, охватившему невинных жителей города.
В течение всего этого я стал свидетелем лучшего человеческом качеств – верности, самопожертвования, любви, которую вызывает братство оружия. Тогда я понял, что я готов испытать это. Те, кто умер, отдали свои жизни за своих братьев. Они отдали свои жизни за благородный идеал: свобода от тирании и угнетения является основным правом человека. Мы были силой сделать это, и мои братья заплатили цену.
Я встал и снова направился на улицу, слезы уже ушли. Мне нужно было поработать, я продолжил борьбу. Но я знал это: если я буду чествовать этих людей каждый день, у меня будет второй шанс на искупление. Наконец-то я понял.
Последний раз возвращаясь домой из Ирака летом 2006 года, я сидел в авиалайнере, летевшем на запад, и размышлял о своем будущем. Я всё ещё думаю об этом. Я больше не солдат. Я больше не унтер-офицер. Я больше не принадлежу к классу американских воинов. Что я? Мне нужно быть семьянином. Я нужен моему сыну. Я нужен жене. Но переход от пехотинца к отцу и мужу был нелегким. Все началось с непонимания с обеих сторон. За это я несу ответственность. Как я могу поделиться всем, что я пережил, с сыном и женой? Как мне заставить их понять, что для меня значит быть с этими мужчинами, когда они во мне больше всего нуждались? Что касается меня, то я не был там ни с женой, ни с сыном. Я не виню их в том, что они были ожесточенными, но от этого не стало легче.
Стюардесса принесла мне выпить. Я отпил его и посмотрел в окно на бескрайний Атлантический океан под нами. Капитан Дуг Уолтер дал мне трехнедельный отпуск, чтобы увидеть Эвана и Диану после нашей девятимесячной службы в Косово в 2003 году. Это был первый раз, когда у меня даже был шанс стать отцом, и мне нравилось каждое мгновение, которое я разделяла с Эваном. Затем я вызвался в Ирак, и все добрые намерения и любовь, которые мы создали за эти 25 дней, казалось, сгорели из-за этого решения. Я поехал в Ирак, чтобы быть со своими людьми. Эван и Диана увидели в этом решении только отказ. Как заброшенность.
Дела стали еще сложнее. Летом 2004 года я должен был вернуться домой в отпуск и вернуться в Нью-Йорк как раз к шоу фейерверков в нашем городе Четвертого июля. В электронных письмах и телефонных звонках из Ирака я обещал им обоим вместе посмотреть пиротехнику. Потом мы смотрели бейсбольный матч низшей лиги, ходили в зоопарк и ели сладкую вату. В течение июня я чувствовал их волнение по мере приближения моего отъезда. Эван безостановочно говорил о том, что снова увидит своего папу. Энтузиазм и любовь Дианы проявлялись в каждом разговоре.
За день до моего отъезда в Кувейт повстанцы атаковали мой взвод в центре Мукдадии. Мы закончили упорную рукопашную битву в течение нескольких часов в полицейском участке, прежде чем, наконец, взяли под контроль бой. В результате колонна, которая должна была отвезти меня на аэродром, задержалась на сутки. Я пропустил Четвертое июля.

Я первым делом закурил, вернувшись в Кувейт, но когда я позвонил домой, чтобы сказать им, что у меня нарушен график, Эван был раздавлен. Он не сможет смотреть фейерверк с отцом. Я нарушил ещё одно обещание. Азарт Дианы испарился, когда она увидела, как задержка повредила нашему маленькому мальчику. Дела пошли все хуже и хуже.
На следующий день, когда я был в Кувейте, СВУ чуть не убило моего медика, сержанта Роберта Боннера, и одного из наших снайперов, старшего сержанта Карлоса Покоса. Я не мог получить много информации об их условиях. Я слышал, Боннер потерял обе ноги и цеплялся за жизнь. Покос тоже был ранен, но я не мог понять, что с ним случилось. Мне не терпелось узнать больше подробностей. Будут ли они жить? Они пошли домой? Были ли они доставлены по воздуху в армейский госпиталь Ландштуль в Германии? Или они всё ещё были в полевых условиях? Пока я искал информацию, самолет улетел без меня. В Кувейте мне за это надрали задницу, но это было ничто по сравнению с тем, что случилось, когда я снова позвонил домой. Диана и Эван перешли от подавленности и разочарования к горькому гневу. Я снова облажался с ними.
3 дня спустя, 7 июля 2004 года, я увидел Эвана второй раз за 2 года. Я вышел из самолета в аэропорту Буффало, все еще одетый в камуфляжную форму пустыни. Диана холодно посмотрела на меня мерзким взглядом, которым она осаживает и использует, когда я больше всего этого заслуживаю. Эван спрятался за её штанины. Когда я потянулся к нему, он отпрянул. Мой собственный сын боялся меня. Диана подвела его ко мне, и я обнял его. Он изо всех сил старался свести к минимуму контакт между нами двумя, как будто обнимал незнакомца. Для меня это было ужасно. Конечно, он так отреагировал. Я был незнакомцем. Он узнал меня только по фотографиям, которые Диана прикрепила к его кровати. В его памяти не было времени, проведенного с отцом.
Я провел этот отпуск, наводя мосты с сыном и женой. Мы ходили в зоопарк. Мы вместе ели сладкую вату, пока Эван сидел у меня на плече и хихикал над всеми глупостями, которые я говорил в его пользу. К концу этих двух недель мы подружились. Теперь он меня вспомнил, я был в этом уверен.
Но потом мне пришлось уйти. Эван знал, что происходит. Плохие парни ждали. Папе нужно было сразиться с ними. Тем не менее, это был первый раз в его жизни, когда я стабильно присутствовал в нем, и он не хотел отказываться от этого. Он спрятал ключи от моей машины. Моя шляпа исчезла. Моя ночная сумка исчезла. Он сделал все, что мог, чтобы отложить мой отъезд. Когда ничего из этого не вышло, он рыдал. Рыдания маленького мальчика обратились в чистое отчаяние от четырехлетнего ребенка. Оставить его в таком состоянии было одним из самых болезненных переживаний в моей жизни.
После Ирака я знал, что должен принять решение. Я мог быть либо пехотинцем, либо отцом с мужем. Я не мог сделать и то, и другое. Я боролся с этим, мучительно размышляя, что выбрать, а от чего отказаться. Быть унтер-офицером было для меня всем. Ношение синего шнура пехоты значило ещё больше.
В феврале 2005 года оперативная группа 2-2 покинула Ирак и вернулась в Германию. Мы вернулись в День святого Валентина. Когда мы вышли из самолета, мужчин окружили их жены или немецкие подруги, и я прошел через море солдат и женщин, страстно разделяющих это возвращение домой долгими поцелуями и нежными объятиями.
Для меня там никого не было. В ту ночь я сидел в бараке и смотрел, как все одинокие девятнадцатилетние молодые люди готовятся провести ночь в городе. К восьми они все ушли, чтобы встретиться с девушками и выпить. Вечер провел в пустом бараке у немецкого ТВ. Вне боя это была бы моя жизнь: пустая, одинокая, лишенная любви.
2 недели спустя я снова прилетел в аэропорт Буффало. Эван узнал меня, но сначала был сдержан и осторожен. Мне пришлось снова вернуть его. На этот раз все было иначе. Ему было 5 лет, и в отпуске я начал видеть все, что мне не хватало. Он был в T-Ball. Кто-то уже научил его бросать бейсбольный мяч. Кто-то уже купил ему его первую перчатку. Я даже никогда не играл с ним в мяч.
Его дед показал ему, как ездить на велосипеде. Внутри я был в ярости. Это были мои обязанности – священные, которые отец должен выполнять как часть посвящения своего сына. Я снова подвёл его, отсутствуя, когда он нуждался во мне. Если бы я остался в армии, чего бы мне ещё не хватало?
Всего.
Мы снова провели март, играя в семью, но время шло, и вскоре мне пришлось вернуться в Германию. Когда приближалось время моего отъезда, Эван снова начал прятать мои вещи. Слезы текли и не прекращались. Эти короткие перерывы, как бы они ни успокаивали мою совесть, были не чем иным, как пыткой для этого маленького мальчика, который хотел только отца.
Я оставил армию и навсегда вернулся домой летом 2005 года. Когда Диана и Эван встретили меня на этот раз в аэропорту, Эван спросил меня: «Папа, тебе ещё нужно драться с плохими парнями?».
«Нет, приятель. Больше никаких плохих парней. Больше никаких поездок. Я закончил».
«Покончил с плохими парнями?»
Я улыбнулся и обнял его: «Покончил с плохими парнями. Покончил с армией. Я сейчас дома».
Вот только я ещё не закончил. Прошел год, и появилась возможность поехать в Ирак и найти ответы. Когда я принял решение ехать, я сказал Эвану только, что мне нужно уехать в трехнедельную командировку. Похоже, его это устраивало, в основном потому, что последние 10 месяцев мы провели вместе, как любой отец и сын. Я наконец начал находить свой ритм. Той весной я даже тренировал его футбольную команду.
На одной из последних тренировок я попросил своего помощника тренера взять на себя руководство командой, пока я был в Рамади и Фаллудже. Он сказал, что будет счастлив сделать это; затем он созвал собрание команды и сказал всем, что будет руководить командой, пока я буду в Ираке.
Эван услышал это и развалился. Я снова предал его, и на этот раз он не был готов прощать.
«Ты собираешься в Ирак, папа?» - потребовал он. Я кивнул, не в силах говорить.
«Как?! Ты сказал, что закончил ездить в Ирак. Ты сказал, что закончил бороться с плохими парнями».
Связь, которую мы построили вместе, висела на волоске. Я терял его. И у меня не было ни ответов, ни защиты. Может быть, когда-нибудь он поймет, зачем мне это нужно, но не сейчас. Когда я уезжал в Ирак в начале июня, он даже почти не разговаривал со мной.
Некоторое время я смотрел в окно самолета, прежде чем наконец заснул на своем сиденье. Стюардессы оставили меня в покое, но сон мой был беспокойным и полон тревожных снов. В глубине души я задавался вопросом, не зашел ли я слишком далеко, нанеся на этот раз слишком большой урон. Час спустя мы совершили последний заход в Буффало из JFK в Нью-Йорке. Самолет сделал круг, затем приземлился. Я был в нескольких минутах от столкновения с… чем? Будет ли Эван враждебным? Будет ли он бояться меня, как всегда, когда я приходил домой?
Пассажиры выходят из самолета и направляются к воротам. Я остаюсь на своем месте, возможно, дольше, чем следовало бы. Почти последний, я хватаю сумку и иду к терминалу. Каждый шаг приносит больше трепета.
Я снова потерял его? Я вижу, как Эван и Диана ждут меня по другую сторону ворот. Лицо Эвана лишено выражения. Я с трудом сдерживаю слезы. Диана предлагает теплые объятия и страстный поцелуй. Я так отчаянно хочу, чтобы это сработало. Мне нужно, чтобы она знала, как сильно я её люблю. Несмотря ни на что, независимо от того, кто я и как я реагирую, я люблю её так глубоко, что отказался от того, что заставляло меня чувствовать себя полезным и важным для неё и для нашего сына. Я больше не солдат. Это мой подарок для них. Но это слишком поздно? И видят ли они это как подарок? Эван смотрит на меня.
Я пытаюсь его обнять. Он делает шаг назад. Я делаю паузу, мое сердце в горле. Я должен связаться с ним, позволить себе быть уязвимым. Я набираюсь смелости, но он снова отступает.
«Ты больше не можешь поехать в Ирак».
«Я знаю».
Он смотрит на Диану, затем снова на меня. «Ты дрался с плохими парнями? Ты сказал мне, что не будешь». Его голос подозрительный, полный обвинений. Он мне не доверяет, и я его в этом не виню.
«Нет, Эван. Я не дрался с плохими парнями».
Я не могу заставить себя сказать ему всю правду. Я так отчаянно хочу вернуться в этот бой. Я скучаю по нему каждый день. Я всегда чувствовал, что могу изменить мир с винтовкой в руках и нашим флагом на плече.
«В тебя стреляли?». Он осматривает меня, очевидно в поисках пулевых ранений. Я немного улыбаюсь.
«Нет, Бад, меня не подстрелили».
«В Ираке стреляют в людей».
«Да, это так». Тогда меня поражает, что Эван впервые осознал опасности, с которыми он столкнулся. Ему сейчас 6, и мир становится для него в центре внимания.
«В людей стреляют, папа. Они умирают. Плохие парни убивают их».
Я думаю об Эдварде Айване и Шоне Симсе. «Да, я знаю, Эван».
Он делает неуверенный шаг ко мне. Диана затаила дыхание. Я тоже. Он пристально смотрит мне в глаза. Я не могу вспомнить, когда он делал это в последний раз.
«Знаешь, почему тебя не застрелили?».
Я удивлен силой его тона. Он пытается быть со мной жестким. Всё, что я могу сделать, это покачать головой.
«Потому что я спас тебя, хорошо? Это был я».
Я начинаю смеяться, но вижу, что он очень серьезен. Я развлекаю его.
«Ты сделал это. Ты спас меня. Обними меня крепко. Я люблю тебя».
Он шагает мне в объятия, и я прижимаю его к себе. Но он ещё не закончил. «Больше не поедешь в Ирак. Ирак закончен, понятно?».
Я начинаю плакать.
«Плохие парни закончились. Они потерялись». Его голос ещё сильнее. Он читает мне лекции, показывает, что ему нужно. Я так горжусь, что он нашел в себе смелость сделать это; всё, что я могу сделать, это держать его. Он дает понять, что больше не будет жертвой моих приездов и отъездов. Он провел черту.
На этот раз я выбрал семью. Я выбрал Эвана. Он действительно спас меня. Я разрываю наши объятия и целую его в лоб.
«Я люблю тебя папочка».
Его глаза начинают слезиться, но он игнорирует слезы. Он крутой. Он гордится. Он мой сын. Мы поворачиваемся, взявшись за руки, и всей семьей выходим из терминала.

Весна 2007 г.

Старушка в Фаллудже, последнее воссоединение с Эваном и Диной в аэропорту, эти близкие моменты привели меня туда, где я нахожусь сегодня. Эван больше не говорит людям, что я борюсь с плохими парнями, чтобы заработать себе на жизнь. Когда его спрашивают, он говорит своим друзьям, что его отец много разговаривает по телефону и иногда пылесосит. Я улыбаюсь, смеюсь и возвращаюсь к работе над этой книгой. Я написал это так, чтобы однажды, когда он подрастет, он наконец понял своего отца. И, возможно, он поделится этим пониманием со своим младшим братом. Через 4 месяца после того, как я в последний раз вернулась из Ирака, Диана сообщила, что беременна. Теперь я отец прежде всего. Я принял новую жизнь и примирился со старой. Я всегда буду не апологетичен за то, что нужно, чтобы победить наших врагов в Ираке и победить в моих сражениях. Я сплю всю ночь. У нас с Богом было сердце к сердцу [heart-to-heart. – душа к душе, разговор по душам].
Мне не снятся кошмары, как другим ветеранам. Ни одному из моих старых друзей тоже. Мне не снятся семифутовые повстанцы, преследующие меня по улицам Ирака. И все же я думаю об Ираке почти каждый день своей жизни. Почти все мои сны связаны с Ираком, но ни один из них не плохой. Постоянно будет сожаление, скорбь по тем, кого мы потеряли, но никогда не кошмары. Я всегда буду ненавидеть войну, но всегда буду гордиться своей.
Когда дует подходящий ветер, иногда я закрываю глаза и всё еще представляю себе выжженный жарой участок шоссе. Вдалеке горит сторожевая башня. Это южное шоссе 5, блокпост, который мы не смогли спасти от разрушения в Мукдадии почти 3 года назад. Мой взвод стоит по обе стороны дороги. Вдали слышны пули, но опасности нет. Каждый солдат, мимо которого я проезжаю, смотрит на меня, что кажется вечностью. Их лица покрыты потом и копотью. Они просто смотрят на меня невыразительно и уходят в сторону, когда я прохожу мимо. Фитсс выплевывает сок на дорогу. Капитан Шон Симс и Дуг Уолтер смотрят на меня со своей карты. Сержант-майор поправляет шнурок на ботинке. И лейтенант Эд Айван кивает мне. По мере того как дым от горящего КПП поднимается из-за спины, образы из моего прошлого становятся все меньше и меньше. Пока, наконец, всё не откроется. У меня есть разрешение двигаться дальше.
А пока я с нетерпением жду того времени, когда Эван и его младший брат смогут играть вместе. Я вижу их на заднем дворе, оба одетые в детский пустынный камуфляж, ползают низко по траве, устраивая засаду на соседских детей, играя в плохих парней и спасая положение. Каждая атака проводится на вершине абсолютного доктринального совершенства, совершенства, которое может развить только хорошо продуманный боевой элемент. Эван готовит гранату из сосновых шишек, в то время как его брат кладет подавляющий огонь. У каждого мальчика на груди будет его собственная табличка с именем Bellavia. Каждая морда замаскирована тигровыми полосами. В конце концов, Эван означает «маленький воин». Что касается моего младшего сына, Эйдена, он носит второе имя невоспетого, но все же великого американского героя: Эдвард Айван. Эйден Эдвард Беллавиа. Пусть он вырастет наполовину патриотом своего тезки.

Приложение

Они принесли жертву, чтобы все мы могли жить, не отвлекаясь от комфорта.
Наши павшие воины:

PFC Nicole M Frye – 10 Apr 1984 – 16 Feb 2004
[16 февраля колонна из 5 автомобилей проехала через Baqubah, направляясь к военной базе. Солдаты конвоя только недавно прибыли в Ирак и были из роты А 415-го батальона Civil Affairs, одного из подразделений, подчиненных 350-му CACOM. Колонна подошла к перекрестку, поблизости скрывался повстанец. Когда один из «Хаммеров» достиг заранее назначенной точки, солдат противника взорвал СВУ с помощью дистанционного управления.
Этим автомобилем управляла 19-летняя рядовая первого класса Nicole M Frye из Lena, Wisconsin. Она была убита мгновенно, когда взрыв прорвался через дверь Хамви и незащищенное окно над ней. Правого переднего пассажира, майора, взрывом выбросило в пассажирскую дверь. Его бронежилет спас ему жизнь, но он был тяжело ранен.
2 солдата на заднем сиденье получили лишь незначительные ранения осколками. Их кевларовые шлемы и бронежилеты спасли им жизни. Солдат в задней части «Хаммера» стоял, и осколок пробил мягкую часть его жилета под правой рукой, не попав в тяжелую броневую пластину. Когда зазубренный металл прошел сквозь его тело, одно из его легких и печень были проколоты. Всего было ранено еще 14 солдат]

PFC Jason C. Ludlam – 19 Mar 2004
[22-летний Ludlam убит электрическим током 19 марта при прокладке телефонных проводов в Baqouba, Ирак]

SPC Adam D. Froehlich – 25 Mar 2004
[Пошёл в армию после террористических атак 11 сентября. Его отправили в Ирак, где 21-летний Adam погиб в результате взрыва на дороге через 3 недели после прибытия туда]

SPC Isaac Michael Nieves – 1983 – 08 Apr 2004
[20-летний Исаак служил в 82 инженерном батальоне 1-й пехотной дивизии. Был убит реактивной гранатой, когда его боевой патруль попал в засаду повстанцев в Bani Saad, Iraq]

SPC Allen J. Vandayburg – 26 Aug 1983 – 09 Apr 2004
[Служил во 2 батальоне 2-го пехотного полка 1-й пехотной дивизии; убит в результате попадания реактивной гранаты в его автомобиль в Barez, Iraq]

SGT William C. Eckhart – 1978 – 10 Apr 2004
[25-летний Экхарт погиб от взрыва неизвестного происхождения в Baqubah, Iraq, выполняя задание по борьбе с минометчиками. Он служил в 4th Cavalry, 1st Infantry Division]

SSG Victor A. Rosales – 1974 – 13 Apr 2004
[29-летний Victor служил во 2-м батальоне 2-го пехотного полка 1-й пехотной дивизии; его жена сержант Sandra Rosales тоже служила в Ираке. Victor убит 13 апреля в результате взрыва самодельного взрывного устройства возле его автомобиля сопровождения в Ираке]

PFC Martin W. Kondor – 1983 – 29 Apr 2004
[20-летний Мартин из Pennsylvania служил в 1 батальоне 63-го танкового полка 1-й пехотной дивизии; убит в результате взрыва самодельного взрывного устройства возле его автомобиля в Baqouba, Ирак]

1LT Christopher James Kenny – 20 Sep 1971 – 03 May 2004
[32-летний Кристофер служил в 4-м кавалерийскому полку 1-й пехотной дивизии. Погиб в результате аварии на Хамви недалеко от Халиса, к северу от Багдада, его машина вылетела с дороги и перевернулась в канале в Balad, Iraq. Вместе с ним погибли –
24-летний сержант Marvin Ross Sprayberry III, – 16 Aug 1979 – 03 May 2004, служил в 4-м кавалерийскому полку 1-й пехотной дивизии,
30-летний сержант Gregory L. Wahl, служил в 4-м кавалерийскому полку 1-й пехотной дивизии,
21-летний Private First Class Lyndon A. Marcus, Jr.]

SPC James J. Holmes – 08 May 2004
[Служил в роте C 141-го инженерного боевого батальона Национальной гвардии Северной Дакоты. 28-летний James умер от ран, полученных 3 мая в результате взрыва самодельного взрывного устройства рядом с водителем его военной машины в Ираке]

SSG Joseph P. Garyantes – 26 August 1969 – 18 May 2004
[34-летний Joseph служил в роте B 1-го батальона 63-го танкового полка 1-й пехотной дивизии; убит в результате снайперского огня во время боевого патрулирования в Мукдадии, Ирак]

CPT Humayun Saqib Muazzam Khan – 9 September 1976 – 08 Jun 2004
[27-летний Khan служил в штабнуй роте 201-го передового батальона поддержки 1-й пехотной дивизии, погиб в Baquabah, Ирак, после того, как автомобиль, начиненный самодельным взрывным устройством, въехал в ворота его комплекса, когда он проверял солдат на сторожевом посту. В результате взрыва также погибли двое пассажиров автомобиля и двое прохожих из Ирака. Родители Кхана не постеснялись появиться на съезде демократической партии в 2016 году и виртуально помахать трупом сына, наехав на Трампа. Трамп в ответ подверг их поведение критике, и сам в ответ получил ряд критических замечаний от дерьмократов]

PFC Jason N. Lynch – 18 Jun 2004
[21-летний Lynch умер в Buhriz, Ирак, от огнестрельных ранений из стрелкового оружия, которые он получил, когда его подразделение сражалось с противником. Был прикомандирован к 1-му батальону 6-й полевой артиллерии 1-й пехотной дивизии]

CPT Christopher Scott Cash – 2 October 1967 – 24 Jun 2004
[36-летний Christopher был приписан к 1-му батальону 120-го пехотного полка национальной гвардии. Погиб, когда его боевая машина Bradley подверглась обстрелу из стрелкового оружия и реактивных гранатометов в Baqubah, Ирак. Во время предрассветного патрулирования основного маршрута снабжения иракские повстанцы устроили засаду на 3-й взвод Кристофера. После ожесточенного боя 3-му взводу было приказано вернуться на передовую оперативную базу. Затем капитан Кэш лично возглавил свой 1-й взвод на миссии по захвату двух важнейших мостов в центре города. Эта миссия провела солдат через то же место, где его 3-й взвод только что попал в засаду. На пути к мостам 1-й взвод был атакован повстанцами и Кэш был смертельно ранен пулеметчиком с крыше здания]

SPC Daniel A. Desens – 24 Jun 2004
[20-летний Daniel был приписан к 1-му батальону 120-го пехотного полка национальной гвардии. Убит, когда его боевая машина Bradley подверглась обстрелу из стрелкового оружия и реактивных гранатометов в Baqubah, Ирак]

SPC Michael A. Martinez – 08 Sep 2004
[29-летний Michael был приписан к 1-му батальону 6-й полевой артиллерии; погиб, когда его военная машина перевернулась в Baqubah, Ирак]

SGT Tyler D. Prewitt – August 20, 1982 – 24 Sep 2004
[Tyler был назначен во 2-й батальон 2-го пехотного полка 1-й пехотной дивизии. 24 сентября 2004 г. в Baqubah, Ирак, сержант Прюитт был тяжело ранен, когда реактивная граната попала в его автомобиль и взорвалась. Хирурги прооперировали его в Ираке, а затем его доставили в больницу в Ландштуле, Германия, где 28 сентября у него констатировали смерть мозга]

SGT Charles J. Webb – 03 Nov 2004
[22-летний Charles был приписан к 82-му инженерному батальону 1-й пехотной дивизии (механизированной); умер 3 ноября в 31-м госпитале поддержки боевых действий в Багдаде от ран, полученных ранее в тот же день, когда в Багдаде взорвалось самодельное взрывное устройство]

CSM Steven W. Faulkenburg – 09 Nov 2004

1LT Edward Donald Iwan – 12 Nov 2004
[28-летний Edward был приписан ко 2-му батальону 2-го пехотного полка 1-й пехотной дивизии; погиб 12 ноября в результате попадания реактивной гранаты в его боевую машину Bradley в Фаллудже, Ирак]

SGT James C. Matteson – 12 Nov 2004
[23-летний James был приписан ко 2-му батальону 2-го пехотного полка 1-й пехотной дивизии; погиб 12 ноября в результате попадания реактивной гранаты в его боевую машину Bradley в Фаллудже, Ирак]

CPT Sean P. Sims – August 27, 1972 - 13 Nov 2004
[32-летний Sims был приписан ко 2-му батальону 2-го пехотного полка 1-й пехотной дивизии; убит 13 ноября, когда его подразделение попало под огонь из стрелкового оружия при зачистке здания в Фаллудже, Ирак]

SGT Jack Bryant, Jr. – 20 Nov 2004
[23-летний Jack был приписан к группе огневой поддержки 3-й бригады (1-й батальон, 6-й полк полевой артиллерии, 1-я пехотная дивизия; убит 20 ноября, когда самодельное взрывное устройство взорвалось возле его военного конвоя, после чего последовал обстрел из реактивного гранатомета в Muqdadiyah, Ирак]

SGT Trinidad R. Martinez-Luis – 28 Nov 2004
[22-летний Trinidad был приписан к 201-му передовому батальону поддержки 1-й пехотной дивизии; убит 28 ноября, когда его 5-тонный автомобиль перевернулся и прижал его под водой в Baqubah, Ирак]

SPC Erik W. Hayes – 29 Nov 2004
[24-летний Erik был приписан ко 2-му батальону 2-го пехотного полка 1-й пехотной дивизии, убит 29 ноября, когда самодельное взрывное устройство взорвалось возле его военной машины в Al Miqdadiyah, Ирак]

PFC Gunnar D. Becker - 13 Jan 2005
[19-летний Gunnar был назначен во 2-й батальон 63-го танкового полка 1-й пехотной дивизии; умер 13 января от травм, не связанных с боевыми действиями, в Mosul, Ирак]

SPC Viktar V. Yolkin – 24 Jan 2005
[24-летний Viktar был приписан ко 2-му батальону 2-й пехотной 1-й пехотной дивизии; убит 24 января, когда его боевая машина Bradley перевернулась в Mohammed Sacran, Ирак. Еще 4 солдат были убиты]

SGT Javier Marin, Jr. – 24 Jan 2005
[29-летний Javier был приписан ко 2-му батальону 2-й пехотной 1-й пехотной дивизии; убит 24 января, когда его боевая машина Bradley перевернулась в Mohammed Sacran, Ирак. Еще 4 солдат были убиты]

SGT Michael Carlson – 24 Jan 2005
[22-летний Michael погиб 24 января 2005 года, когда его боевая машина Bradley перевернулась в канал в Mohammed Sacran, Ирак. Также были убиты SSG Joseph Stevens, SGT Javier Marin Jr., SPC Viktar Yolkin и PFC Jesus Leon-Perez.]

PFC Jesus A. Leon-Perez – 24 Jan 2005
[20-летний Jesus был приписан ко 2-му батальону 2-й пехотной 1-й пехотной дивизии; убит 24 января, когда его боевая машина Bradley перевернулась в Mohammed Sacran, Ирак. Еще 4 солдат были убиты]

SSG Joseph W. Stevens – 24 Jan 2005
[26-летний Joseph был приписан ко 2-му батальону 2-й пехотной 1-й пехотной дивизии; убит 24 января, когда его боевая машина Bradley перевернулась в Mohammed Sacran, Ирак. Еще 4 солдат были убиты]

PFC Kevin M. Luna – 27 Jan 2005
[26-летний Kevin был приписан к 1-му батальону 63-го танкового полка 1-й пехотной дивизии; умер 27 января от травм, не связанных с боевыми действиями, в Мукдадии, Ирак]

SFC David J. Salie – 14 Feb 2005
[34-летний David был приписан ко 2-му батальону 69-го бронетанкового полка 3-й пехотной дивизии; погиб 14 февраля в результате взрыва самодельного взрывного устройства в его автомобиле в Baqubah, Ирак]

SPC Justin B. Carter – 16 Feb 2005
[21-летний Justin был приписан к 1-му батальону 15-го пехотного полка 3-й бригады 3-й пехотной дивизии (механизированной); умер 16 февраля от травм, не связанных с боевыми действиями, на передовой оперативной базе Маккензи, недалеко от Самарры, Ирак]

SSG Garth D. Sizemore – 17 Oct 2006
[31-летний Sizemore был приписан к 1-му батальону 26-го пехотного полка 2-й бригадной боевой группы 1-й пехотной дивизии; умер 17 октября в результате ранений, полученных при контакте его патруля с вражескими войсками с применением огня из стрелкового оружия во время боевых действий в Багдаде]

SSG Leon J. Hickmon – 1965 - 21 Oct 2006

SGT Willsun M. Mock – 22 Oct 2006
[23-летний Mock был приписан к 1-му батальону 26-го пехотного полка 2-й бригадной боевой группы 1-й пехотной дивизии; умер 22 октября в результате ран, полученных в результате взрыва самодельного взрывного устройства возле его автомобиля в Багдаде]

SGT Jason C. Denfrund – 1982 - 25 Dec 2006
[24-летний Jason был приписан ко 2-му батальону 14-го пехотного полка, боевой группе 2-й бригады 10-й горной дивизии (легкая пехота); умер 25 декабря от ран, полученных в результате взрыва самодельного взрывного устройства рядом с его подразделением во время патрулирования Багдада]

[PFC – Private First Class – рядовой первого класса
SGT – Sergeant – сержант
SPC – Specialist – специалист
SSG – Staff sergeant
CSM – company sergeant major
1LT – First LIEUTENANT
CPT – captain - капитан]

Организация подразделения: Оперативная группа 2–2 была сформирована из 2-го батальона 2-й пехотной 3-й бригады 1-й пехотной дивизии. Батальон, насчитывающий около 700 мужчин и женщин, включал две пехотные маневренные роты по 140 человек в каждой и одну танковую роту, Alpha, Bravo (танк), Charlie, а также штабную роту (HHC), которая занималась поставками и материально-техническим обеспечением, и административными обязанностями.

Благодарности

Дэвид Беллавиа
Эта книга была бы невозможна без невероятного видения, бессмертной преданности и мудрости моего агента Jim Hornfischer. Я искренне счастлив, что нашел стойкого друга с такой безупречной честностью. Я во всем благодарен ему за руководство и поддержку.
Хочу выразить глубокую благодарность и признательность Bruce Nichols.. Вы терпеливый, талантливый профессионал, и ваше видение этого проекта с первого дня стало катализатором для достижения самых высоких стандартов. Огромное спасибо.
Благодарю также Kate Jay, Jessica Elkin, Elizabeth Perrella и всем великим людям из Free Press и Simon&Schuster.
Mickey Freiberg из ACME Talent Agency продемонстрировал мотивацию и готовность преодолеть трудный путь во время этого путешествия. Спасибо, что не бросили меня.
Мне повезло, что у меня прекрасная семья, и я не могу отблагодарить вас достаточно: мама и папа, Lucy и Bill Bellavia, Marlene и Ed King, Dan Bellavia, Timmy Bellavia, Rand Bellavia, Joe и Joe Brunacini, Craig Gordon, Paul Spitale, and Bob Mihalko.
За время службы в армии на меня повлияло очень много важных вещей. Благодарю: Eddie Belton, John Gregory, Jerome De Jean, Captain Grey McCrum, Staff Sergeant Albert Harris, Adam Rissew, Tiffany Passmore, и VetsForFreedom.org братства Wade Zirkle, Mark Seavey, Chris Niedziocha, Owen West, и Joe Worley.
Matt Matthews и всем преданным профессионалам из Института боевых исследований в Форт-Ливенворте, штат Канзас, за то, что им хватило смелости рассказать историю армии в мире, полном якорей. Ваша помощь была невероятной, и я безмерно благодарен за вашу помощь.
John Bruning сделал этот процесс радостью. Его блестящие дары и непоколебимая преданность мне неописуемо помогли.
Больше всего для семьи, которую я оставил более трех лет, пока служил своему народу. Моя невеста, Диана, самая прекрасная и совершенная женщина в мире, я так сильно тебя люблю за то, что подарила мне эту жизнь. Эван и Эйден, быть вашим отцом – самая полезная работа, которую я когда-либо выполнял. Вы оба вызываете у меня гордость и благодарность.

John Bruning
Когда я впервые разговаривал с Дэвидом по телефону, мне показалось, что я нашел давно потерянного друга. Больше всего я буду дорожить дружбой, которая цвела между нами, когда мы вместе работали над этим проектом почти год. Дэвид, спасибо тебе за многое, но больше всего спасибо за то, что ты доверяешь мне.
Я очень благодарен Jim Hornfischer. Это была идея Джима сцепить Дэвида и меня, и когда мы работали вместе, он оказал огромную поддержку и руководство. Созданное нами предложение было бы невозможным, если бы Джим не подталкивал нас и не извлекал из нас все самое лучшее. Спасибо, Джим. Твоя поддержка, руководство и доверие изменили мою жизнь. За это я всегда буду благодарен.
Bruce Nichols, Брюс Николс, ваше руководство нашим проектом не могло быть лучше. Я так многому научился, а вы были так терпеливы со мной, что я почувствовал себя счастливым, имея возможность работать с вами. Я был частью огромной команды, которая всегда делала превосходство своим стандартом. Брюс, ты сделал всю работу радостью. Ваше редактирование находится в отдельном классе. Также следует выразить сердечную благодарность Elizabeth Perrella, чья жизнерадостная манера поведения даже в самый разгар крайних сроков всегда скрашивала мой день.
Bob и Laura Archer, ваша дружба помогла мне сделать карьеру писателя. У меня всё ещё есть ручка, которую вы дали мне 11 лет назад, когда я отправился в это приключение. Она подписывает все контракты. Спасибо вам за все. Немногие писатели могут назвать вековой бальный зал в бывшем Odd Fellows Lodge своим офисом и домом вдали от дома.
Я многим обязан в своей карьере другим людям, которые рискнули мной. Eric Hammel, мой наставник и друг, ты сломал мне голову и научил меня быть писателем. Pete Salerno, Ryan Howell, Vinni Jacques, Ken Jackola, Shannon Compton, Phil Disney, Alan Ezelle, Phil Larson, John Neibert, Tim Bloom, Brian Ham-bright, Kris Haney, Doug Jackson, Andy Hellman, Ron Clement, Matt Zedwick, Bill Stout, Tyson Bumgardner, Randy Mitts, Kevin Maries, Rebekah-mae Bruns, Kerry Boggs и другие добровольцы научили меня основам того, что значит быть унтер-офицером. В Новом Орлеане мне показали честь и силу характера, которых требует такое призвание. Вы все прекрасные унтер-офицеры, и для меня большая честь называть вас своими друзьями. Вы всегда будете пользоваться моим уважением и восхищением.
Denice и Andy Scott, Allison, Brenda, Larissa, и Olivia Pfaff, благодарю, что заботились обо мне на протяжении всего этого проекта. Вы поддерживали меня, даже когда я думал, что у меня ничего не осталось.
Jennifer, Eddie, и Renee, вы моя основа, причина моего существования. Благодарю за вашу полную поддержку, вашу поддержку и вашу веру в меня. Благодарю за понимание все те ночи, когда мне приходилось работать. Прежде всего, спасибо за любовь ко мне и за все мои причудливые, ладно, неприятные способы. С твоей любовью я действительно счастлив.
И наконец, Mary Ann и Larry Beggs, ваша вера в меня и ваше терпение помогли всему этому случиться. И если подумать, все началось с копии Red Baron. Я люблю вас обоих. Спасибо, что позволили мне стать частью вашей семьи. Надеюсь, вы гордитесь мной.

Об авторах

Стафф-сержант Дэвид Беллавиа 6 лет прослужил в армии США и участвовал в самых ожесточенных боях войны в Ираке. Он был награжден Серебряной звездой и Бронзовой звездой за свои действия в Ираке и был номинирован на Крест за выдающиеся заслуги и медаль Почета за свои действия в Фаллудже. В 2005 году он получил Крест за выдающиеся заслуги (высшая награда штата Нью-Йорк за военную доблесть) и был введен в Зал славы ветеранов штата Нью-Йорк. Он является соучредителем Vets for Freedom, правозащитной организации ветеранов, обеспокоенных политизацией освещения в СМИ военных операций в Ираке и Афганистане. Его статьи были опубликованы в Philadelphia Inquirer, National Review, The Weekly Standard и других изданиях. Он живет на западе Нью-Йорка.
Джон Брюнинг – плодовитый военный и авиационный историк, автор 6 книг, в том числе получившей признание критиков «Песочница дьявола: со 2-м батальоном 162-го пехотного полка в войне в Ираке». Он также консультировал музеи в Соединенных Штатах и Европе, компьютерные компании, такие как Sierra Online и Microsoft, и помог снять более десятка исторических документальных фильмов.