LOVE MY RIFLE MORE THAN YOU - часть 1

ЛЮБЛЮ СВОЮ ВИНТОВКУ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВАС (LOVE MY RIFLE MORE THAN YOU)
Юноши и девушки в армии США (Young and Female in the U.S. Army)
Кайла Уильямс и Майкл Э. Стауб (Kayla Williams with Michael E. Staub)

[На русском языке публикуется впервые. Мои вставки – в [квадратных] скобках.
Публикуется для ознакомления. Коммерческое использование данного перевода запрещено.
Книга на английском языке доступна в интернете, бесплатно.
Индивидам с ранимой психикой, а также несовершеннолетним запрещается читать данный перевод.
Перевод дословный, максимально точный.
Кайла Уильямс (родилась 14 сентября 1976 года в Колумбусе, штат Огайо, окончила Bowling Green State University в 1997 году со степенью бакалавра английской литературы) в январе 2000 года поступила на службу в армию США, чтобы обучаться на переводчика. Она была арабским лингвистом / переводчиком и специалистом по операциям SIGINT. В своей книге, вышедшей в 2006 году написала о своем опыте вторжения в Ирак в 2003 году. Она служила в 101-й дивизии ABN (штурмовая авиация), 3-й BCT (187-й пехотный полк) «Rakkasans».
ПРИМЕЧАНИЕ - Hizballah (Хезболла), Al Qaeda (Аль-Каеда), Taliban (Талибан), ISIS (Islamic State, Исламское государство) и любые их подразделения – это террористические организации, запрещенные в Соединенных Штатах Америки, Канаде, Индии и других нормальных странах, и даже в концлагере "россия", хотя это не помешало в 2019 году главе МИД РФ Лаврову вылизать задницы представителям Талибана во время их визита в Москву, например.]

«Смелая, честная и нужная» - Nancy Pearl, Национальное общественное агентство Сиэтла.
Kayla Williams - одна из 15 процентов женщин в армии США, и она отличный рассказчик. Голосом «смешным, откровенным и полным мрачных подробностей» (New York Daily News) она рассказывает о зачислении на службу при Клинтоне; изучении арабского языка; о чувстве долга, которое разрушило её отношения; каково быть окруженным храбростью и фанатизмом, сексизмом и страхом; увидеть 11 сентября на канале «Аль-Джазира»; и зная, что она пойдет на войну.
Со страстью, из-за которой её мемуары «почти невозможно принизить» (Buffalo News) Уильямс делится обширным спектром своего опыта в Ираке, от ухода за раненым гражданским лицом до прицеливания из винтовки в ребенка. Разгневанная бюрократией и противоречивыми посланиями сегодняшних военных, Уильямс предлагает нам «сырой, неподдельный взгляд на войну» (San Antonio Express News) и на армию США. И она рассказывает нам историю женщины о расширении прав и возможностей и самопознании.

NEW YORK – LONDON

Это документальная работа, и события, о которых она рассказывает, правдивы. Однако имена и некоторые идентифицирующие характеристики некоторых людей, которые появляются на его страницах, были изменены. Взгляды, выраженные в этой книге, принадлежат автору и не обязательно отражают точку зрения Министерства обороны или его подразделений.
Благодарю капитана Брайана Джонса за разрешение переиздать его статьи для главы «Как подготовиться к развертыванию в Ираке».

Для Брайана - Кто дает мне надежду.

Синди, Синди, Синди Лу
Больше чем тебя мою винтовку люблю
Раньше была ты моей королевой красоты
Сейчас я люблю М-16 свою.

ПРОЛОГ

ИНОГДА, ДАЖЕ СЕЙЧАС, я просыпаюсь до рассвета и забываю, что я не шлюха. Воздух не совсем темный, не совсем светлый, и я лежу абсолютно неподвижно, стараясь самой себе напомнить, что это не то, что я есть.. Иногда, в лучшее утро, это приходит ко мне сразу. А есть и другие случаи.
Шлюха. Единственный другой выбор - сука. Если вы женщина и солдат, это то, что вам нужно.
Мне 28 лет. Военная разведка, 5 лет здесь и в Ираке. 1 из 15 процентов американских военных – женщины. И все эти 15 процентов пытаются забыть старую шутку. «В чем разница между сучкой и шлюхой? Шлюха будет трахаться с любым, сука будет трахаться с кем угодно, кроме тебя». Так что если она милая или дружелюбная, общительная или болтливая – она шлюха. Если она отстраненная, сдержанная или профессиональная – она сука.
Женщина-солдат должна ужесточить себя. Не только для врага, для битвы или для смерти. Я имею в виду стать жесткой, чтобы месяцами купаться в море нервных, возбужденных парней, которые, когда не думают о том, что их убьют, думают о сексе. Их глаза все время смотрят на тебя, на твою грудь, на твою задницу – как будто больше не на что смотреть, нет солнца, нет реки, нет пустыни, нет минометов ночью.
Однако всё намного сложнее. Потому что в то же время вы смягчаетесь. Их глаза, их голод: да, это позор, но они также делают вас особенными. Я не люблю говорить это – это режет вас изнутри, но внимание, восхищение, потребность: они делают вас сильным. Если вы женщина в армии, ваша внешность не имеет большого значения. Важно то, что вы женщина.
Военное время только усугубляет ситуацию. Там убийства на улицах, бомбы на контрольно-пропускных пунктах - и боевые действия в палатках. Некоторые женщины спят со всеми вокруг: много секса с множеством парней, в спальниках, в грузовиках, на песке, в Америке, в Ираке. Некоторые женщины сдерживаются; они избегают секса, как будто это какое-то оружие массового поражения. Я познала и то, и другое.
И еще кое-что знаю. Как эти самые парни, которые тебя люто бесят, становятся твоими парнями. Другая девушка входит в вашу палатку, и они смотрят на неё так, как смотрели на тебя, и то, что сводило тебя с ума от гнева, внезапно сводит с ума от ревности. Они твои.
Ебать, ты бросила своего мужа, чтобы быть с ними, ты ушла от него ради них. Эти парни, они твои мужья, твои отцы, твои братья, твои любовники – твоя жизнь.
Я никогда не думала, что буду чувствовать себя так – не около этих парняй, не около этой войны, даже не около моей страны. Я была мятежником-панком, а теперь являюсь частью самого авторитарного института, который только можно себе представить. Я думала, что эта война, наверное, неправильная, не хотела идти. Ложь, которая привела нас туда, которая убила некоторых из нас, которая ранила и искалечила ещё больше из нас: только самый испорченный-голово-задый-патриот-слепо-веруюший-в-моя-страна-правильная-или-неправильная солдат поверил им.
Но теперь я смотрю убогий-развеселый рекламный ролик Anheuser-Busch, в которой мирные жители аплодируют войскам, возвращающимся из Ирака, и я получаю эмоциональный всплеск. Я также смотрю видео в Интернете с кадрами боевых действий - «Пусть тела бьются об пол» и «Красный, белый и синий (Злой американец)» - и это меня душит. Страшно думать о том, насколько меня изменила армия. Этот опыт не мог оставить равнодушным даже самого сильного человека. Всё, о чём я думала, о чем я знала, оказалось неправильным. Нереальным.
Поэтому я хотела написать книгу, чтобы люди знали, что значит быть женщиной-солдатом в мирное и военное время. Я хотел запечатлеть ужас, отупляющую скуку; и радость и честь. Не упуская из виду суицидальные периоды, анорексические импульсы, беспорядочные половые связи; а также товарищество и храбрость. Времена, когда мы были напуганы до смерти. Времена, когда нам тоже было скучно. Никто никогда не писал эту книгу о том, какова жизнь 15%. Не берите в расчет Джессику Линч. Ее история ничего не значила для нас. То же самое и с Линди Инглэнд. Я не одна из них, как и ни одна из настоящих женщин, которых я знаю на службе.
В платье, вдали от базы, вы никогда не догадались бы, что я солдат. Всегда была девушкой, которая бросалась в глаза парням. И все же я делаю 55 отжиманий менее чем за минуту. Жесткая и гордая быть жесткой. Я люблю свою М-4, ее запах, чистящую жидкость, порох: запах силы. Оружие в твоих руках, и ты в особенном месте. Я пришла с нетерпением ждать этого.
Но это может повернуть тебя, вместе с тем. Женщины ничем не отличаются от мужчин по своей коррумпированности. Женщины столь же компетентны – и столь же некомпетентны.
Как я уже писала в начале 2005 года 91 процент всех профессий в армии теперь открыт для женщин, и 67 процентов должностей в армии могут быть заполнены женщинами. В настоящее время женщины имеют право записываться на 87 процентов всех военно-профессиональных специальностей [military occupational specialties (MOS)]. Но разве Конгресс не удерживает женщин от участия в боевых действиях? В артиллерии женщин нет, в пехоте женщин нет. Нам не разрешают водить танки. Мы не можем быть рейнджерами или спецназом. Также есть команды, с которыми мы редко встречаемся, потому что снаряжение считается слишком тяжелым, чтобы среднестатистическая женщина могла тащить его на спине.
Люди приходят к выводу, что девушки не задействованы в зонах боев. Что мы в другом месте, откуда происходит действие. Но это дерьмовая чушь. Мы морские пехотинцы. Мы военная полиция. Мы оказываем поддержку пехоте почти всеми способами, которые вы можете себе представить. Мы даже выступаем во вспомогательных ролях для Спецназа. Мы носим оружие и используем его. Мы можем выбивать двери на зачистке иракской деревни. Мы контролируем толпу. Мы также часто являемся солдатами, которые ведут переговоры с местными жителями – почти треть военной разведки, где я работаю – женщины.
Минометные обстрелы повстанцев доходят и до нас. Фактически, поскольку повстанцы так часто наносят удары по путям снабжения, зачастую именно non-infantry солдаты, такие как мы, с меньшим количеством бронированных машин, в конечном итоге получают ранения и вступают в бой.
В Ираке я очищала от крови солдатское снаряжение после того, как придорожная бомба попала в колонну. Я видела окровавленные тела местных жителей – мирных жителей, оказавшихся не в том месте и не в то время. Я видела смерть. Я говорю по-арабски, поэтому участвовала в допросах. Мне приходилось иметь дело с напряжением между желанием помочь местным жителям и борьбой с ними. Я направляла свое оружие на ребенка. Я поняла суть вещей и видела то, что мне нужно забыть: унижение. Пытки. Это был не только Abu Ghraib – это произошло и в другом месте.
Иногда я просыпаюсь и снова чувствую страх. Тьма подобна самой черной ночи в горах к западу от Мосула, ни луны, ни звезд, ни света нигде во всем этом уродском мире. Я очень хочу исчезнуть с планеты. Просто испариться, как следы пара после того, как ушли струи.
Запах сжигаемых мертвых животных. Собаки лают, когда я несу охрану в ночи. Разные почвы. В тот день мы повсюду нашли мертвых белых цыплят и подумали, что это произошло из-за химической атаки. Как лица местных женщин, особенно маленьких девочек, просто светились от удовольствия при виде женщины-солдата: застенчивые улыбки. Дворцы Саддама - мраморные, разноцветные, многослойные, невероятно красивые и до неприличия дорогие.
Я не забываю. Я ничего не могу забыть. От базовой подготовки до Ирака и пути обратно домой.

КОРОЛЕВА НА ГОД (QUEEN FOR A YEAR)

Королева в течение года:
1 a: любая американская женщина, размещенная за границей в преимущественно мужской военной среде.
b: женщина-солдат, которая застряла во время своего развертывания (deployment) из-за экспоненциального увеличения внимания мужчин – используется в пренебрежительном оттенке.

ВЕРНО ДЛЯ ЭТОГО::
Секс является ключом к опыту любой женщины-солдата в американской армии. Никто не любит это признавать, но есть странная сексуальная привлекательность быть женщиной и солдатом.
Я имею в виду секс в Ираке. На войне. Пока ты в деплойменте.
Возьмём одну девушку. Я слышала из надежных источников в Ираке, что она отсосала каждому парню в своем подразделении. Я имею в виду, я слышала это от парней, которые были там. Участники. Никаких слухов. Правда. Ребята, которые встретили бы меня и сказали: Эй, Кайла, мне сказали, что все женщины из военной разведки действительно любят ...
Не поймите меня неправильно. Я никогда не думала о вкусе этого. Мне просто пришлось задаться вопросом: где для нее было удовольствие в этом? Она сошла с ума? А тем временем она значительно усложняет мою жизнь. Это усложняет остальным женщинам выполнение своей работы без того, чтобы парни не намекнули на то, что минет является частью нашего продвинутого индивидуального обучения. Это полный отстой, никакой игры слов [sucked – отстойный, он же высосанный].. Там парням было проще обращаться с женщинами, как если бы мы были менее надежными. Это бесит, поскольку именно наши навыки солдата и привели нас в эту войну. Как бы то ни было, можно сказать, что именно эту девушку поймали с поличным. Больше чем единожды. Выговор за неисполнение служебных обязанностей. Почти комично, когда ты реально останавливаешься, чтобы подумать об этом.
Или 20 девушек из этого подразделения, которые были отправлены домой из Ирака беременными. Дотрахались. Я слышала, что ряд женатых парней были вовлечены в эту ситуацию. Это нарушение Единого кодекса военной юстиции. Одинокие девушки и одинокие парни могут делать все, что им заблагорассудится. Технически.
Женщина на войне: вы автоматически становитесь желанным товаром, и довольно редким. Мы называем это «Королева года». Даже непривлекательные девушки начинают вести себя напыщенно. Не заметить невозможно. «Королева на год». Вы не найдете эту фразу ни в словаре, ни в каком-либо сборнике военных терминов. Но скажите это среди солдат, и они сразу поймут, что вы имеете в виду. Это то, что мы называем американскими женщинами на войне с тех пор, как медсестры ездили во Вьетнам в шестидесятых.
Существует также «шкала деплоймента» для определения «горячей сексуальности». Позвольте мне объяснить. По десятибалльной шкале, скажем, что она пятёрка. Ну вы знаете - обычная внешность, может быть, выглядит немного мышкой, ничего особенного. Но хорошо. Не та девушка, которая получает второй взгляд в гражданской жизни. Но в армии, пока мы развернуты? Легко восьмерка. Одна горячая детка. В среднем каждая девушка, вероятно, получает 3 дополнительных балла по десятибалльной шкале. Полезно. После того, как вы в стране в течение нескольких месяцев, все девочки начинают выглядеть хорошо – или, по крайней мере, лучше.
Меняется – как бы мне это сказать? - Динамика развертывания.
Ты можешь получить вещи легче, и ты можешь выйти из вещей легче. Для девушки есть много мелочей, которые можно использовать, чтобы ваш груз во время развертывания был намного легче. Вы могли бы использовать свою женственность с большой пользой. Вы могли бы выполнять меньше работы, получать больше помощи и получать больше особых услуг. Получение припасов? Работа с грузовиками? Это может быть и надежное плечо – если вы этого хотите. Это не заняло бы много времени. Немногие пошли по долгому пути. Некоторые из нас работали до мозга костей. Кто сказал, что жизнь армейской девушки должна быть жестокой?
Многие девушки поддались искушению. Младшие девочки были наиболее восприимчивыми. Многие процветали и питались мужским вниманием, которое получали впервые в своей жизни. Я изо всех сил старалась сопротивляться. Так же поступали мои друзья и девушки, которых я уважала. (Вот почему я их уважала.) Но многие девушки стали полноценными «королевами на год»». Мы это видели. И парни говорили.
Парни любят поговорить. Даже не имело особого значения, что девушки делали или не делали. Пока время делало круг для нас (а в Ираке, всё, что происходило вокруг, происходило очень быстро), это вполне могло оказаться правдой. «Я смотрел, как она сегодня занимается физкультурой. Она делала отжимания. Она этого хочет!». «Я видел её в очереди за жратвой – на ней была обтягивающая коричневая футболка. Она ищет действий!».
В дрожь бросает.
А местные? Даже хуже, чем Джо [GI, Джо – солдат]. По крайней мере, некоторые американские парни научились тонко смотреть на наши сиськи. Они смотрели краем глаза. Или когда мы смотрели в сторону. Либо иракским парням было все равно, либо у них не было практики. Они просто нагло и открыто смотрели на наши сиськи. Всё время.
Видимо иракцы спросили наших парней, проститутки ли мы. Типа нанятые армией США для обслуживания войск так же, как российская армия управляла сексом для своих солдат в Косово. Я не хотела, чтобы кто-то думал, что мы – аналог этого в США!
[https://www.amnesty.org/download/Documents/96000/eur700102004en.pdf - «Неоднократно звучали обвинения в адрес российских военнослужащих КФОР: о том, что они пользуются услугами женщин, ставших предметом торговли, и об их причастности к торговле людьми, напрямую либо при содействии сербских торговцев. Российские военнослужащие КФОР ещё в 2000 году привозили молдавских и украинских женщин, предположительно одетых в армейскую форму, на базу в Косово поле. По данным венгерской женской НПО, «российский контингент КФОР причастен к ввозу женщин для секс-работы… Они [женщины] полагают, что их клиентами были солдаты КФОР, сотрудники НПО, ОБСЕ и довольно много местных жителей.»
«В январе 2002 г. пятеро косовских сербов из Косово поля были преданы суду за то, что силой заставили четверых сербских и молдавских женщин «заниматься проституцией, продавая их разным клиентам, в частности солдатам российских сил КФОР, а также посылая их в монастырь Дивикия в г. Скендерай для занятий сексом».
В 2003 году «Amnesty International» также получила сведения от одного из солдат французского подразделения КФОР, расквартированного в Митровице, о том, что в 2002 году «его коллег развлекали проститутки», предоставленные офицерами российских сил КФОР на базе в Косово поле.»
Русские себе не изменяют – советую эту статью почитать - https://www.kommersant.ru/doc/150307
За бутылкой – на БТР. Вечером 28 октября патруль норвежского KFOR ехал по улицам села Косово-Поле. И был чрезвычайно удивлен, увидев двух российских солдат в полном боевом оснащении, справляющих малую нужду прямо посреди улицы, напротив бара. Оба были вдребезги пьяны. В этот момент из бара вышли местные сербы. Русские солдаты заставили сербов встать лицом к стене, руки за голову, и обыскали. Быстро потеряв интерес к "задержанным", один из бойцов "занял оборону" на углу здания и снял автомат с предохранителя. Другой тем временем вошел в бар. Через минуту он выскочил оттуда с дикими криками, демонстрируя на ходу приемы не то каратэ, не то еще какого-то, только ему известного вида единоборств: размахивал ногами, с трудом удерживая равновесие и старательно помогая себе автоматом. Когда патруль KFOR решился наконец задержать доблестных воинов, один из солдат влез на крышу ближайшего дома, некоторое время орал там гориллой и спустился только после появления на сцене российского офицера. Другой был обнаружен в магазине, где размахивал автоматом перед перепуганными физиономиями двух местных. Увидев норвежцев, он, отчаянно матерясь, пошел с автоматом прямо на патрульную машину. Разоружить его удалось только с помощью все того же российского капитана. Позже оба дебошира уверяли, что выпили лишь по бутылке пива на брата.
Прошлой осенью еще пара крепко поддатых российских миротворцев отправилась в самоход за "добавкой". Что им почудилось, они и сами вспомнить не могут, но оба вдруг открыли огонь по позициям канадского KFOR. К счастью, никого не убили и даже ни в кого не попали. Но для того чтобы повязать россиян, канадцы организовали целую боевую операцию с привлечением вертолета. Пришлось командующему РВК генералу Евтуховичу после ехать к канадцам извиняться-мириться.
Не успел отгреметь этот эпизод "боевой славы", как произошло другое ЧП: в Гнилане пара российских солдат в местном кафе уговаривали проституток-молдаванок. Те почему-то ни в какую не соглашались, и тогда наши бойцы решили увести девушек силой. Вмешался хозяин заведения, началась драка. Разнимал дерущихся американский контингент KFOR.
Еще один подвыпивший боец отправился за алкоголем прямо на боевой технике. Но деревенские улицы оказались слишком узки для русского БТР, и солдатик въехал в ресторан прямо на броне. За ущерб пришлось расплачиваться.
Не все шалости россиян выглядят забавно и заканчиваются благополучно. В сентябре один нетрезвый солдат ушел в "самоход" за водкой, перемахнув через забор своей части в Слатине. Нашел кабачок, добавил и принялся брататься с местными албанцами. Неожиданно в самый разгар банкета появился полицейский патруль и арестовал нашего героя "за поджог соседнего дома". Мгновенно нашлись и свидетели преступления – из числа тех, с кем боец только что выпивал. К счастью, обнаружились и другие очевидцы: те, кто видел, как солдат перемахивал через забор в то время, как дом уже горел. При вызволении миротворца командование РВК оказалось перед неприятной дилеммой: либо признать самоволку и пьянство своего подчиненного, либо поджог дома. Выбрали меньшее зло.
23 января около села Србицы пара пьяных русских остановила машину с водителем-албанцем. Поначалу парни просто очистили албанский бумажник, забрав все, что в нем оказалось – около DM 500. Затем поинтересовались, нет ли у их нового знакомого выпить. Получив отрицательный ответ, они уселись в машину, потребовав везти их туда, где есть спиртное. Однако молодой албанец, не будь дурак, сослался на нехватку бензина и поехал на заправку. Но вместо бензоколонки привез обоих героев прямо в подразделение французского KFOR.
29 января в местечке Глоговац пьяный солдат угрожал гранатой продавцу местного магазина. Но албанец гранату отобрал, бойца разоружил и сдал патрулю KFOR, который в тот день уже разыскивал "двух пьяных русских, угнавших машину".
Еще один позор отцам-командирам РВК пришлось пережить 10 февраля, когда они узнали, что жители Србицы приволокли на полицейскую станцию связанного россиянина. Тот, будучи сильно нетрезв, явился на чей-то двор требовать женщин. Все бы ничего, но вот только в Србице живут одни албанцы. Многие из них воевали в Армии освобождения Косово и ненавидят русских лютой ненавистью. Так что вполне могли бы принести и тело.
9 марта в Гнилане двое нетрезвых русских явились в американский лагерь и требовали выпить. Бутылки ребятам не дали, хорошо хоть самих отпустили. Но это американцы. В конце апреля один наш солдат был найден убитым в районе все того же албанского сельца Србицы. Как оказалось позже, парень ушел за выпивкой и не вернулся.
Как рассказал один из офицеров российского KFOR, значительная часть контрактников, завербовавшихся в Косово, прошла Чечню. И сюда ехали, памятуя кавказский опыт: там можно было (чего греха таить) и пограбить, и гульнуть. Но балканская действительность многих разочаровала. И по истечении первых трех месяцев десятки бойцов рванули обратно домой. Очевидцы рассказывают, что в военно-транспортный Ил-76 некоторых солдатиков просто затаскивали волоком, на ногах они уже не держались, посылая далеко пытавшихся навести порядок офицеров. А доллары бойцам "капают" независимо от того, стоит ли солдат в карауле или отдыхает на "губе".
"Подвигов" со стороны российских офицеров полиция KFOR практически не фиксировала. Но иногда "влипают" и офицеры. 31 октября в Косово-Поле норвежский KFOR обнаружил российский "УАЗ" с парой пьяных майоров. Машина шла из Приштины, а в салоне офицеры "изучали" АКМ. По некоторым данным, тогда случайным выстрелом был ранен солдат-водитель.
Ворота на КПП у въезда на территорию российского штаба в Слатине всегда закрыты. В отличие от других баз иностранных контингентов, к россиянам практически невозможно попасть, даже имея удостоверения KFOR. Что происходит за воротами, никто не знает. Оттуда доходят лишь отдельные слухи.
Говорят, российские генералы часто ездят удить рыбу. После обеда часа три – четыре отдыхают. Потом ужинают. А в свободное от службы время приобщаются к коммерции. Еще осенью в Каменице россияне набрели на завод керамики. Хозяин, серб, предлагал наладить заново производство, просил охрану, предлагал вступить в долю. Ничто не прельстило русских! Просто на родину ушли два борта Ил-76, доверху заполненных красивыми унитазами, раковинами, ваннами и плиткой.
А 25 мая жители Малишево пришли с жалобой, что россияне украли у них 4 кубометра кирпичей.
Один немецкий офицер полиции, работавший ещё в Боснии, однажды признался, что никак не ожидал увидеть в российском контингенте в Косово генерала, которого знал еще по Боснии. По словам немца, за ним тянулся длиннющий шлейф нарушений на почве активной коммерческой деятельности и полиция даже собиралась завести на него дело. Но генерала вовремя отозвали домой. "Как он здесь опять возник?» - недоумевал немец. – «Кому и сколько в русском Минобороны надо дать, чтобы попасть на Балканы после всего этого?».
Неподалеку от штаба РВК скромно разместился маленький торговый ларек. Торгуют там сербы и жена одного из русских полицейских ООН. Торгуют втридорога тем, что продается в других иностранных магазинах, на других базах, а также канцелярскими принадлежностями, которые бесплатно выдаются сотрудникам ООН. Вряд ли генералы, чьи окна выходят прямо на ларек, об этом не знают.]

Ничто из этого не означает, что жизнь в армии, когда она находится в зоне боевых действий, должна быть целомудренной. «То, что произошло в TDY, остается в TDY». [Temporary duty assignment - Временное назначение] Это давняя военная традиция. Разрешение делать всё, что нам заблагорассудится, находясь на «временной службе», то есть находясь вне нашего постоянного поста. И когда мы вернемся домой, это останется в TDY. Секс не запрещен специально для солдат. Это просто подразумевается, что это не разрешено. Тем не менее, PX в Ираке продает презервативы. Общее отношение таково: «Не попадись». Одно правило: «Будьте осторожны». Наверное, это делают большинство одиноких девушек. Большинство одиноких парней тоже, если у них когда-нибудь появится такая возможность. Это просто вопрос спроса и предложения.
И хотя это нехорошо, это правда: если девушка была нескромной, если её поймали или люди узнали, все потеряли к ней уважение. Как будто она была какой-то шлюхой. У парней, конечно, было иначе. Как-то все поняли, что секс – это нормально для парней. Так что будь реальным. Армия – это не монастырь. Больше похоже на братство. Или массовая братская вечеринка. С оружием. С девушками, которых можно взять – по крайней мере, иногда.
Парни тоже там для того, чтобы взять. И мы брали это. Я брала. Но в основном я предпочла быть стервой. Я нигде не была так молода, как большинство других девушек. Нигде настолько невинной – вообще. Я была с парнями почти всю жизнь; моя панк-рок сцена в старшей школе была преимущественно мужской. Я занималась сексом с юных лет. Я была замужем.
В Ираке я почувствовала, что могу прожить «королевой на год». Но это всё равно меня достало. Это всё ещё меня злит. Иногда. Я помню, как прогулка по столовой (когда-то построенной на аэродроме) была похожа на беготню по глазам. Парни пялились, пялились и пялились. Иногда мне казалось, что я какой-то ебаный зоопарк. Парни, которые приставали к нам или говорили неуместные вещи – просто постоянно. Тогда иногда у меня возникало настроение. Я входила в столовую, быстро шагая. Гляди на меня. Смотри. Не трогай. Иногда это приходило мне в голову.
Девочки тоже веселились. Некоторые парни, которых мы встретили в Ираке, сами по себе не были первоклассными. Смешной нос, плохая осанка, плохие зубы, что угодно. Но они также выглядели лучше. Всегда. Так что это работало в обоих направлениях. Расположение, расположение, расположение. Это играло всем нашим разумом. Это было похоже на отдельную бескровную войну внутри более крупной смертоносной. Позвольте мне рассказать вам историю.
«Эй, Кайла! Покажи нам свои сиськи! »
Я был на горе недалеко от сирийской границы. В то время я вполне могла быть самой передовой женщиной-солдатом в Ираке. Вы можете потеряться при виде оттуда с высоты птичьего полета, особенно в сумерках или на рассвете, когда само воздействие панорамы заставит кружиться вашу голову. Я была одна. То есть наедине с парнями. Неделями. Они разочарованы. Грубо. Открыто говорю о мастурбации.
Мы сидели под палящим солнцем – жарким – и мало что делали.
«Покажи нам свои сиськи, сука!».
Пустой разговор.
«Нет».
«Давай, Кайла. Подними футболку. На секунду. Пожалуйста! Посмотрим, что у тебя есть!».
«Нет».
У меня не было принципиальных возражений. Я позировала обнаженной моделью на уроках искусства в колледже. Я не стеснялась показывать своё тело.
Тогда парни сделали то, что я считала своей первой настоящей ошибкой. Они начали делать ставки. 10 баксов. 20. 40. 65. 80 баксов. Дошло до 87 долларов, а затем какой-то умник кинул несколько припрятанных M&M. Они пришли ко мне со своим предложением. «Давай, Кайла. Это американские деньги, заработанные тяжелым трудом. Всемогущий доллар дяди Сэма. Плюс M&M. Мы знаем, насколько тебе нравятся M&M. А теперь покажи нам свои проклятые сиськи!».
«Отъебитесь, дырозадые!».
Это был конец. Потому что я могла бы сделать это удаленно бесплатно. Я бы никогда не стала делать это за деньги. Что эти парни думали обо мне? Шлюха?

КОТОРАЯ Я БЫЛА ОТОРВОЙ (WHO I WAS HOT)

В детстве я дотронулась до плиты. Играя с огнем. Затем мгновенно отстранилась. И сказала своё первое слово. «Горячо».
Мне всегда нравилась эта деталь о себе. Что я не плакала от боли и не звала маму или папу. Мне всегда казалось, что в нем что-то говорит обо мне, хотя меня раздирал это слова. Что я была готов рискнуть и четко сообщить о том, что я узнала? Я предпочитаю эту точку зрения и считаю, что она верна. Но в более мрачные дни (а их было много) я думаю, что это раннее столкновение с огнем заставило меня сильно колебаться, чтобы рисковать из-за страха боли. Как следствие, я всегда считала, что мне есть что доказывать. Особенно себе.
Ужасно думать, что страх боли или неудачи омрачает все ваше существование. Хуже всего полагать, что вы должны бороться с этими страхами каждый день своей жизни. Чтобы доказать себе и всему миру, что вы можете это сделать. Вы можете рисковать. Вы не боитесь и никогда не будете бояться. Я могу это признать. Я боялась. Я всегда боялась. Но больше всего боюсь, что упущу шанс преодолеть свои страхи. Следовательно, армия? Не так быстро. Нет ничего проще. Мы доберемся туда, когда доберемся.
В подростковом возрасте моим любимым наркотиком был ЛСД. Если задуматься, в этом есть смысл. Марихуана делала меня слабой и тупоголовой. Я никогда не могла сосредоточиться, когда была под кайфом. Все двигалось в абсурдной замедленной съемке. Люди хихикали, как идиоты, и вели себя основательно, не вкладывая никакого смысла. Я ненавидела этот опыт. Кто хотел показаться глупым? Не я. Так что я бросила кислоту, и она дала кристаллизованное ощущение ясности, в котором мой мозг так быстро кружился и качался то тут, то там так, как я едва могла угнаться. Но я не отставала. Я всегда не отставала. Я не помню, чтобы у меня был пресловутый бэд-трип, только теплый трип – тот, который оставил меня непросвещенным (но не оставившим без внимания). Но кислота всегда заставляла меня думать. И я любила (и люблю) думать.
Жизнь в зоне боевых действий заставила меня задуматься. Развертывание в Ираке было похоже на приглашение подумать на год, хотя год, вероятно, был слишком большим сроком. Была война, но война (как сообщалось в то время) закончилась в мае 2003 года. Мы пробыли в стране всего пару месяцев. Затем наступил предполагаемый мир. А в мирное время, по крайней мере, до начала войны, было больше времени посидеть между миссиями. Вы начали сходить с ума от мыслей, ожидания и сидения без дела. И от бычьего дерьма. Вы задавались вопросом, на что может быть похожа жизнь, если у вас нет времени на размышления. Вы думали о том, как много думаете. Вы думали о мышлении о мышлении. Как кислотный трип без кислоты или трипа. Просто мысли. Что это была за забава?
Я не могу объяснить свое отношение к риску. Противоречиво ли это? Есть вещи, которые я делала, а есть вещи, которых никогда не делала. Например, с 13 лет я ходила в бары и бухала. Но я отказывалась делать свою первую татуировку до 18 лет, когда это было законно. (Сейчас у меня их шесть.) Я бы не села в машину с пьяным водителем. Я бы никогда не пошла на такой риск. Но за эти годы у меня было много незащищенного секса. И я разрешала бездомным парням, с которыми никогда раньше не встречалась, ночевать в моем доме. Те риски, на которые я бы пошла.
Но прежде чем я зайду слишком далеко, позвольте мне сказать несколько слов о маме и папе. Моя мама была республиканкой с антиавторитарными наклонностями, а мой отец в прошлом курил марихуану и имел проблемы с управлением гневом. Мама прежде была замужем дважды; ее первый бывший муж опекал её детей, и она редко их видела. Отец однажды был разведен; его бывшая жена была хиппи, которая жила в коммуне в штате Вашингтон. Много лет спустя, спустя много времени после того, как мои родители расстались, мы все поехали в Вашингтон на свадьбу его дочери от первого брака. Мы остались с его бывшей женой. Все прекрасно ладили. Моя мать, мачеха и первая бывшая жена моего отца любили шутить: «В комнате три миссис Уильямс».
Папина дочь, моя сводная сестра Yarrow, была в моей семье вменяемой. Добрая, любящая и щедрая, она была на 12 лет старше меня. Мама сказала, что когда она впервые встретила Yarrow, она сразу подумала о моем отце: «У этого парня хорошие гены». И решила, что хочет от него ребенка. Спустя годы папа сказал мне, что он чувствовал себя использованным мамой – обманутым ею – и что тогда он не хотел ещё одного ребенка. Я действительно не хотела этого слышать. Но в этот момент он захотел очиститься и построить со мной лучшие отношения.
Мои родители поженились, и я родилась пару лет спустя. Примерно через год после этого мама посадила меня в машину и бросила отца. Сказал, что хочет вырастить этого ребенка одна, может быть, в качестве компенсации за потерю других детей из-за своего первого мужа. Кто знает? Во всяком случае, так закончилась история мамы и папы. Я, конечно же, продолжала видеться с папой на протяжении всего моего детства, и у него, конечно, продолжались истерики. Когда я была ещё маленькой, он схватил меня за волосы и бросил на кровать с такой силой, что я ударилась головой. Или однажды, когда мы были в кемпинге, я испачкалась, и он приказал мне раздеться. Так что я лежала, скрюченная, замерзшая и голая, на заднем сиденье нашей машины, а он стирал мою одежду в прачечной – всё время ругал меня за испорченный отпуск. Мне было лет 5 или 6. Хотя иногда он тоже мог быть добрым. Я помню, как однажды он сделал мне этот отличный костюм робота на Хэллоуин, и он сделал крутых снежных драконов (вместо снеговиков), опрыскал их зеленым пищевым красителем и дал им красные языки. Он всегда пытался быть хорошим отцом, хотя было очевидно, что это не давалось ему естественным путем.
Мама была художницей из обеспеченной семьи, но, похоже, она хотела, чтобы мы как можно больше спустились по социальной лестнице. Её жизнь сыграла как Horatio Alger наоборот: богатство превратилось в лохмотья [американский писатель, поэт, журналист и священник, сложивший сан после педо-гей-скандала. У всех его романов схожие сюжеты: бездомный мальчик вырывается из бедности с помощью тяжелого труда и честной жизни (при этом совершая поступок, привлекающий внимание состоятельного господина, который ему помогает в этом)]. Может, это не её вина, я не знаю. Поначалу все было хорошо, хотя район в Columbus, Ohio, который она нашла для нас после того, как ушла от папы, был так красив, что некоторым моим друзьям из школы никогда не разрешалось делать визиты к нам. Но мама отвела меня в отличную частную школу со всеми этими богатыми детьми. Итак, я перемещалась между этими двумя мирами – привилегированным и бедным.
Школа была мультикультурной и имела отличную программу. Я начала уроки французского, когда была совсем маленькой, и мама была так рада, что ей каким-то образом дважды удалось взять меня во Францию, чтобы я могла улучшить свои языковые навыки. Потрясающие впечатления. Поэтому она явно заботилась о том, чтобы я стала интеллектуалкой, и вкладывала в это энергию. Мне нравилось быть рядом со всеми этими умными детьми днем, и я хорошо училась в школе. Между тем наши финансы какое-то время оставались в порядке. У нее были прочные связи в галерее и на выставках ремесел, а её скульптуры и резьба продавались.
Все изменилось, когда мне было 9 или около того. Серьезный финансовый спад совпал с проблемами со здоровьем у моей матери, и дела пошли очень плохо. Я помню, как смотрела из-за дверного косяка, смотрела, как она просматривает счета, пытаясь растянуть свои деньги. Плач, что мы на 3 месяца просрочили аренду. После этого ничего не наладилось. Мы так и не встали на ноги. Денег на игрушки, фильмы, отпуск, угощения не было много; у меня не было денег на новую одежду в начале нового учебного года. Денег даже на еду было мало, и в конце концов нам пришлось собирать талоны на питание, чтобы поесть. Мама - республиканка, помните? - ненавидела, что мы живем на государственную помощь. Она ненавидела людей, получающих государственную помощь, и вот она одна из этих людей. Она считала, что люди, получающие государственную помощь, должны носить оранжевые комбинезоны и жить в работных домах. По-прежнему так считает.
Моя мама, приехавшая из штата Оклахома, считала своим долгом научиться стрелять из оружия. Основные жизненные навыки, вот и всё. Поэтому, когда мне было 10 лет, пришло время учиться. Она отвезла меня на частную территорию какого-то чудака, и люди там вручили мне пистолет 22-го калибра. Штука была тяжелой. Потом они дали мне 38-й калибр и, наконец, винтовку, но это было уже слишком для меня. Я никогда не забывала, как обращаться с оружием. Более чем через 10 лет, в учебном лагере, эти воспоминания вернулись снова, как дежавю.
12 лет: я перешла в среднюю школу, чтобы сэкономить. Внезапно я стала этим умным компьютерщиком, чувствуя себя отвергнутой, потому что я была умной. Поэтому вместо этого я отвергла всех. И стала панком. Многие панки, которых я встречала, были такими же.
Я попала в панк и альтернативную сцену, когда мне было 13. Я любила музыку. (И всё ещё люблю). Jane's Addiction [американская рок-группа, пионер стиля альтернативный рок, сформированная в 1985 году]. Violent Femmes [американская рок-группа, образовавшаяся в 1980 году]. Fugazi [американская пост-хардкор-группа, образованная в 1987 году]. Dead Kennedys [одна из ведущих хардкор-панк групп США. Кстати, Colby Buzzell, автор «My war: killing time in Iraq», тоже её слушал].
Я начала зависать около семнадцатилетних и восемнадцатилетних подростков, бросивших школу. Все были невъебенно разгневаны постоянно. Рональд Рейган подогревал наш коллективный гнев по поводу социальной несправедливости. Нас разозлили расизм и классизм, но в основном это было из-за музыки. Мы видели все спектакли. Я посетила первую Lollapalooza [ежегодный музыкальный фестиваль, проводится в Чикаго] еще в 1991 году. А поскольку панк-движение в Колумбусе было настолько маленьким, оно пересекалось со всеми остальными маргинальными сценами – готами, фигуристами и даже неонацистами – и мы все вместе оказались на одних и тех же концертах. Так что всё размылось.
На мне были боевые ботинки. Я выглядела крутой. Пугающей. Когда я проходила мимо, люди запирали двери машин. Это было круто. Но меня это тоже бесило. Я считала это предубеждением. У меня появилось чувство родства с чернокожими. Люди судили меня по внешности – как белый расизм. Я не думала: потеряешь внешний вид, и я снова стану хорошей белоснежной девушкой. Я думала: нахуй Америку! Мне было 13. Было много вещей, которые я не совсем понимала.
Я действительно поняла, что панк-сцена вывела меня из дома. Дала мне сообщество. Как семья. И кинула в несколько сложных ситуаций. Например, когда я сбежала из дома на несколько недель летом, мне было 13. Для меня этот риск имел смысл.
Как бегленка, я зависала с Эллисон. Эллисон была пятнадцатилеткой с ирокезом и брекетами. Эллисон была убеждена, что её фотографии есть в списке пропавших без вести, и поэтому Эллисон решила изменить свою внешность. Я помню ту ночь, когда наблюдала, как она раскручивала брекеты – она сняла их ножницами. Она так гордилась собой, когда снимала их. Я посмотрела на неё и засмеялась. Эта пятнадцатилетняя девушка с охуительным ирокезом почему-то думала, что снятие скобок поможет ей избежать внимания.
Ближе к концу мы попали в плохую ситуацию. Мы остановились в доме, который назвали Домом собачьего дерьма, потому что повсюду были питбули, и никто не собирал дерьмо. Место было отвратительным. Мы упали там, пока я не нашла ящик с литературой и не стала его просматривать. Это была неонацистская пропаганда, и я все еще была слишком наивна, чтобы быть уверенным в том, что именно читаю. Помню, как была здесь с Эллисон – еврейской девушкой – в этом грязном неонацистском дворце. Затем один из неонацистов нашел в моей сумке фотографию друга афроамериканца из моей школы. «Кто этот уёбок?». Потом все парни начали срываться на меня и Эллисон. «Кто, блядь, этот нигер?». Один из них схватил мою сумку и поджег, а другой достал пистолет. Но никаких пуль. Закончилось тем, что бросил в меня пистолет, пока они гнались за мной по улице. (Эллисон осталась в Dog Shit House, но ей пришлось трахаться с парнем, чтобы это сделать). Я побежала в дом и умоляла людей впустить меня. «За мной гонятся неонацисты!». Я спала у них на диване и вернулась домой на следующий день. Но моя мать сменила замки.
Через пару лет после этого мамаша выгнала меня из дома. Она нашла доказательства того, что я употребляю наркотики, и немедленно потребовала меня уйти.
Тогда я переехала в Кентукки, чтобы жить с отцом. Но я уже думала: если бы это не сработало, и если бы мой отец выгнал меня из своего дома, я была бы бездомной. И я не собиралась идти на такой риск. Я знала, что не справлюсь с JDC (juvenile detention center - центр заключения для несовершеннолетних). Сама эта мысль испугала меня. Ужаснула меня, можно сказать. Так что я закончила среднюю школу в 16 лет и сразу же поступила в колледж.
Но я не видела в этом никакого смысла. Я чувствовала себя подавленной, поэтому бросила колледж после первого курса. Вернулась в Колумбус, и героин попал на улицы. Все только что посмотрели фильм «Trainspotting» [культовый фильм британского режиссёра Дэнни Бойла, снятый по одноимённому роману Ирвина Уэлша, история четырёх друзей, которых связывает лишь наркотическая зависимость, доводящая каждого до последней черты] и сочли его исключительно крутым. Всаживать героин внезапно стала очень круто. Многие мои друзья и знакомые по панк-року употребляли его, а здесь я пыталась удержать работу в качестве секретаря.. Я шаталась по ночам и по выходным среди бездомных панков, многие из которых принимали тяжелые наркотики, а в течение недели я торчала в офисе.
Я поклялась, что всегда буду поддерживать себя. А вот мои друзья называли меня позёром, потому что я работала в офисе и одевалась в красивую одежду. Я не знала, что сказать, кроме как: «Отъебитесь! Вы жрёте мою еду. По крайней мере, у кого-то здесь есть работа». Примерно в это же время я заметила сексизм на панк-рок сцене. Я прошла несколько курсов по женской проблематике, которые заставили меня больше задуматься о таких проблемах, как феминизм и женоненавистничество. И вот эти панк-рокеры обращались со мной как с девкой, и я ненавидела это.
«Как ты смеешь опустить своих братьев ради какой-то девки?» - говорили они друг другу. Так что это всё, чем я была для них. Просто какая-то девка. Это всё, чем я когда-либо была для них за всё время. Это меня действительно разозлило. Это, а также тот факт, что я торчала с парнем, Дугласом, который колотил меня везде, в конце концов убедили меня закончить колледж. Убираться из Колумбуса. Получить степень. Не стать лузером, как эти неудачники.
Я окончила Bowling Green State University, когда мне было 20. Я закончила школу с отличием, поступив в класс, хотя пропустила год. К тому времени, когда мне было 22, я работала в Тампе, штат Флорида, в Infinite OutSource, коллективе по сбору средств, финансируемом Корпорацией общественного вещания. Я собирала более 5 миллионов долларов в год через прямую почту и телемаркетинг для 15 телевизионных и радио станций по всей стране. У меня был первый дом, и я зарабатывала 30000 долларов в год. Я получала предложения о работе в некоммерческом мире за вдвое больше денег. Но я тоже хотела внести изменения.
Я чувствовала себя так, как будто никогда не бросала себе вызов. Я чувствовала, что так и не научилась терпеть неудачи. Я никогда не теряла страха перед неудачей. Был момент в моей жизни, когда я почувствовал, что если не сделаю что-нибудь радикальное, то проснусь в доме с белым заборчиком, минивэном и детьми, которые меня ненавидят.
Моя любовная жизнь? Сложная, как всегда..
До того, как у меня появился дом, я сдала комнату в своей квартире девушке, которая работала стриптизершей. Она начала встречаться с саудитом. Тарик был другом саудовского парня. Так мы с ним познакомились. Это забавно. Встреча с мусульманином через стриптизершу кажется мне смешной. Тарик – все называли его Риком – подошел, и мы поговорили. Мы пошли на первое свидание. (Он забыл свой бумажник и настоял, чтобы я подождала в ресторане, пока он ехал домой, чтобы взять его, чтобы он мог заплатить за обед). Рик соблюдал Рамадан - своего рода. Он не пил алкоголь и не курил сигареты в течение дня. Но он работал в винном магазине. Он не стал бы заниматься сексом, если бы Коран был с нами в комнате. Итак, мы переехали.
Рик был таким же муслимом в пути, как и большинство христиан - христианами. Христиане верят во всё. «Я считаю, что добрачный секс – это неправильно». Но они не следуют своим убеждениям. «Да, я считаю, что это неправильно, но я все равно буду это делать». Мы никогда не жили вместе. Но со временем он стал останавливаться у меня дома каждую ночь. Мы также какое-то время жили в одной машине, когда его машина сломалась. Но он всегда держал свою квартиру. Я бы посоветовала: «Мы могли бы объединить наши ресурсы». Но для него было важно сохранить собственное пространство.
У богатых кувейтских и саудовских друзей Рика было всё. Отец Ахмеда купил ему Porsche. Отец другого Ахмеда купил ему дом, в котором он жил в течение года, ещё до того, как он пошел в колледж, чтобы он мог практиковать свой английский. Их семьи купили им все. Но помимо того, что они приехали в Америку, чтобы получить фантастическое образование, эти парни также были в Штатах, чтобы переспать с американскими женщинами. Чтобы избавиться от этого, чтобы они могли пойти домой и жениться на хороших мусульманках. Они даже признали это. «Да. Именно это и происходит». Дома они не могли возиться с хорошими мусульманскими девушками. Так они приехали в Штаты. Они пошли в институт. Они спали с американскими девушками. Потом возвращались домой и успокаивались.
Они не думали об этом дважды. То же самое с большинством арабских женщин. Они сели на самолет для Штатов и сменили хиджабы в тесных туалетах - и надели макияж, платья Chanel и высокие каблуки.
Рик не был похож на своих друзей. Рик работал на двух работах, чтобы позволить себе общественный колледж. Я уважала его за попытки проторить свой собственный путь в мире.
Рик был одарен языками. Он говорил на арабском, греческом, английском, французском и русском языках. Он родился в Иордании, первые 5 лет своей жизни провел в Ливане. Его мать рассказывала мне истории о Бейруте во время гражданской войны. Она рассказала, как ее пяти- и семилетние дети прятали лица ей в колени и плакали, когда вокруг них падали бомбы. Она сказала, что каждый день просто молилась за выживание своей семьи. Я не могла представить, что это будет для матери. Она заставила меня задуматься о том, как мы, американцы, так готовы бомбить чужие страны. Мы с Риком были вместе 2 года. Он научил меня словам на своём диалекте на арабском языке. Я делала покупки вегетарианских продуктов в ближайших ближневосточных магазинах. Я научилась любить ритмы языка. Все люди в магазинах были такими обнадеживающими и отзывчивыми. Была ли я замужем за мусульманином? Или я сама была из Ливана? Видимо, мои глаза и цвет кожи позволили мне сойти за ливанку, что меня удивило. «Нет. Я не из Ливана». Но они оставались такими же дружелюбными и добрыми. Так же стремились помочь мне улучшить моё произношение некоторых арабских слов.
Я видела близость с арабской общиной в Тампе, которой позавидовала. Все были так близки, чего я никогда не видеал в белой Америке – уж точно не в колледже и не в Columbus. Вам нужен новый карбюратор для вашего автомобиля? Отнесите его в гараж друга и замените его очень дешево. Тебе нужны деньги? Друзья одалживают тебе. Сообщество было похоже на семью, и люди уважали друг друга и доверяли друг другу больше, чем я когда-либо испытывала это чувство. Может быть, в маленьких городах это так, или, конечно, в некоторых других этнических общинах вы всё еще видите это. И когда моя старшая сестра Yarrow умирала от рака, я видела, как члены её церкви приносили еду её мужу и следили за тем, чтобы с ним все было в порядке. Но в больших городах или во многих других местах Америки? Забудь про это.
Только когда я присоединилась к армии, я снова испытала что-то подобное. В армии вы переезжаете в свои казармы, и у вас происходят проблемы с перетаскиванием вашего дерьма, и кто-то немедленно бросит всё ради помощи тебе. Они не знают, кто ты. Им поебать, кто ты, но на тебе та же форма, и они тебе тут же помогают. Этот путь работает в армии.
Мне понравилась готовность Рика поделиться со мной своим сообществом. Для меня было честью быть частью этого в течение 2 лет, что мы были вместе. Было тяжело, очень тяжело отпустить это.
Когда наши отношения стали более серьезными, мы стали немного по-другому смотреть друг на друга. Я начала спрашивать себя: могу ли я выйти за этого человека? Если мы хотим вместе иметь надежное будущее, какие должны быть отношения между нами?
Я критиковала Рика, но если кто-то критиковал его или то, как он относился ко мне, я защищала его. Мы встречались 6 месяцев, когда он забрал меня с работы. Мои коллеги знали, что я встречаюсь с мусульманином. И я думала, они меня знают. Уже на следующий день женщина с работы сказала мне: «О, он не выглядит так, как я ожидала». В то время у Рика был хвостик и серьга. Я огрызнулась на неё: «Чего ты ожидала? Тюрбана и верблюда?». Призналась она в этом или нет, но она этого и ожидала. Она подумала: мусульманин. Одно слово. И тут же у нее в голове возникла картина.
Моя мама сказала мне: «Ты не должна выходить замуж за Рика, потому что муж твоей тети - мусульманин, а для неё это было так тяжело». Я сказала: «Спустя 30 лет они всё ещё женаты! Они счастливы и любят друг друга. Ты была в разводе трижды. Ты думаешь, я действительно буду прислушиваться к твоему брачному совету?!».
В то же время Рик сказал, что если бы у него были дети, он не знал, захочет ли он их растить в Америке. Я поняла, что он имел в виду. Если бы у меня была дочь, я не знаю, хочу ли я воспитывать её в тех обстоятельствах, которые я знаю как девочка.. Однажды мы с Риком были в Sears и ждали, когда починят мой генератор. В офис гаража зашли мужчина, женщина и их ребенок. Девочке было около 10 лет. Предпубертатный путь. На ней были обтягивающие джинсы, розовая облегающая майка с ремешками и маленькие сандалии с ремешками. При ходьбе она покачивала бедрами. Рик покачал головой. Отвращение к тому, насколько мы сексуализируем детей в нашем обществе – и насколько мы позволяем детям сексуализировать себя.
В других случаях Рик говорил мне: «Знаешь, тебе не следует носить эту майку. Если ты наденешь эту майку, люди будут судить о тебе определенным образом. Они не будут слушать то, что ты говоришь. А ты умная. Я хочу, чтобы люди судили о тебе по тому, что ты говоришь, а не только по тому, как ты выглядишь».
Чем дольше мы были вместе, тем больше Рик вел себя как традиционный – или стереотипный – мусульманин. Когда я была просто американской цыпочкой, с которой он переспал – или что-то в этом роде – для него ничего страшного не было. Какое ему дело до того, как я вела себя? Но когда всё стало серьезнее, и я начала выглядеть больше материалом для жены, чем просто ебаным куском самки, он хотел больше контролировать меня.
Он говорил: нельзя так себя вести... Ты не можешь так поступить... Ты не можешь носить это.
Не поймите меня неправильно: я встречалась с католиками, которые были намного хуже.
Когда в октябре 1999 года из-за личного конфликта с новой женщиной-начальником меня уволили с работы, я впала в тяжелую депрессию. Рик позаботился обо мне. Он принес мне цветы и апельсиновый сок. Он косил мне газон и убедился, что со мной всё в порядке. Я ценила, насколько он был искренним – с ним никогда не надо было слов. Он никогда не говорил мне о своих чувствах. Он точно рассказал мне, что чувствует, и я всегда могла верить, что он именно это имел в виду.
«Я женат»
Когда Рик наконец сказал мне, это было похоже на нарушение доверия. А если бы я забеременела? Что если я не хочу иметь ребенка вне брака? Я поняла, почему он не решился сказать мне. Как ты объяснишь, когда давно с кем-то не встречаешься?
«Я женат. Я даже толком не знаю женщину, на которой женился; мы никогда не спали вместе. Это было устроено так, чтобы я мог остаться в Штатах; она девушка моего старого соседа по комнате. И, кстати, я только что дал тебе право депортировать меня».
Но потом, если вы какое-то время встречаетесь с кем-то и достаточно доверяете ей, чтобы сказать ей, как вы это объясните? Типа, кстати, мы давно встречаемся, и мы довольно близки, но, чтобы ты знала, я женат. Это меня напугало.
В другом случае он сказал: «В моей вере дети принимают религию матери. Но у вас нет религии. Так что если бы у нас были дети, конечно, мы бы вырастили их мусульманами». Я этого тоже не оценила.
И было другое. Иногда я спрашивала Рика об исламе. Однажды он рассказал мне об их верованиях про конец времени, которые, казалось, напоминали христианское представление об апокалипсисе. В конце концов, сказал Рик, все мусульмане поднимутся и убьют всех неверующих.
Поэтому я спросила: «Ты убьешь меня? Ты сможешь подняться и убить меня?». И он сказал: «Я не знаю».
«Ты не знаешь?». Для меня это было большим делом.
«Как ты можешь не знать?». Он был честен.
Когда я записалась в армию в качестве лингвиста и сказала ему, что меня могут назначить изучать арабский, он сказал, что я собираюсь шпионить за его людьми. Я поверила ему, когда он сказал, что если я буду делать военную карьеру, он никак не сможет быть со мной. Когда мне фактически назначили арабский, я объявила: «Ну, мы расстаемся». И он сказал: «Нет, я не хочу расставаться. Я всё ещё хочу, чтобы мы были вместе. Я передумал».
Во время учебного лагеря, когда мне разрешали пользоваться телефоном, я звонила Рику. Мое решение пойти в армию было не просто решением убежать от него. Отчасти так и было. Я это признаю. Но не совсем так. Я ненавидела то, что мы были разделены. Когда я закончила базовую подготовку, он пришел на выпуск навестить меня. К тому времени он уже вырастил эту длинную и дикую козлиную бородку и выглядел как нечто среднее между сумасшедшим террористом и модным студентом колледжа. Мои родители вообще не знали, что с ним делать.
Все действительно усложнилось. В конце концов, когда я переехала в Калифорнию, именно моё решение начать встречаться с другими людьми окончательно нас разлучило. После этого Рик больше никогда со мной не разговаривал. Трудно иметь кого-то, с кем вы провели 2 года своей жизни, заботились о нём, ненавидели его и не хотели иметь с ним ничего общего.
Но Рик также сыграл важную роль в моем решении вступить в армию, потому что он дал мне уверенность в том, что я смогу справиться с армией. Настолько он доверял мне. Он определенно хотел бы, чтобы я сделала что-нибудь ещё. Что-нибудь ещё. Но уважение, которое он проявил ко мне, и его уверенность в себе помогли мне поверить в то, что я способна сделать то, о чём никогда не думала, что смогу.
Я у него в долгу. Несмотря на то, как он ненавидел то что я сделала, я не думаю, что смогла бы сделать это без него.
Я поступила на службу в армию ещё по одной причине. Я хотела доказать, что бывший парень неправ. Я встречалась с Дугласом, когда мне было 18. Реально высокомерный сукин сын, который хотел быть морпехом, как он сказал мне, и любил кричать на меня – словно кричать на меня было хорошей практикой для его службы в морской пехоте. Он кричал мне о том, что я никогда не смогу служить в армии, потому что я никогда не выдержу, чтобы люди кричали на меня. В любом случае, у нас с Дугласом были очень нездоровые отношения, которые включали изрядное количество насилия. Стыдно признаться, но какое-то время Дуглас мне нравился, и это было тяжело, потому что я ненавидела то, что Дуглас заставлял меня чувствовать – слабость и уязвимость. Я ненавидела то, что он вёл себя так, будто знал обо мне что-то такое, чему я не могла противоречить. Может, он был прав. Может, я никогда не смогу вскрыть армию, как я могу сказать наверняка? Что касается криков, Дуглас превратил их в эту запутанную сделку, в которой мне должно было понравиться его жестокость по отношению ко мне – как способ доказать ему, что я могу с этим справиться. Я не горжусь, что так долго оставалась с Дугласом, но многие женщины остаются в браках гораздо дольше, когда дела идут хуже. (И это тоже отстой).
Конечно, Дуглас так и не стал морским пехотинцем. Насколько я знаю, он где-то пьяным воткнулся мордой в какую-то канаву. В конце концов я уехала из города. Я вернулась в колледж в Bowling Green, и я ушла от Дугласа в процессе. Уехать из города, как правило, было моим способом положить конец отношениям, которым в противном случае я понятия не имела, как их закончить. Итак, 5 лет спустя, когда я поступила на службу, я подумала о Дугласе. И даже позже, во время базовых тренировок, когда я так сильно хотела бросить курить, я подумала, что он кричит на меня. Дразнит меня, что я никогда не смогу попасть в армию. И я думала: «Ебать тебя, Дуглас». И я продолжала – чтобы доказать, что он неправ.
После того, как я потеряла работу, меня никто не мог утешить. Я просто все время чувствовала себя плохо. Как если бы кто-то поджег мой дом, а поджигатель получил деньги по страховке. В январе 2000 года, когда я всё ещё жила в Америке Билла Клинтона, я пошла в армию, чтобы пройти обучение на переводчика. Мысль о том, что я могу пойти на войну, была довольно далекой.
Резервисты, которых я встретила, действительно были классными. Я была впечатлена тем, насколько они умны и образованы. Многие уже прошли действительную службу, и им нравилось то, что они делали. Они также рассказали о преимуществах зачисления в армию – о денежной премии, о деньгах для аспирантуры, когда я выйду из армии. Мне все это показалось приятным.
Вступление в армию означало, что я не буду стабильной географически, но буду стабильной финансово. Это, безусловно, одна из главных причин того, что в вооруженных силах так много белых и меньшинств с низким доходом. Есть много причин пойти в армию. Но, без сомнения, это отличный способ – если не учитывать всю перспективу искалечиться или умереть – улучшить ваши карьерные перспективы.
Я узнала, что если я поступлю на службу, то уйду на 2 года обучения. 2 года вдали от моего дома. 2 года вдали от моей жизни. Это было похоже на огромный риск. Мне это понравилось. Это был риск, который я была готова вообразить.
Я записалась в армию в конце весны 2000 года. Мне было 23 года. Минимальный контракт в то время составлял 2 года действительной службы; 6 лет было максимумом. Из-за обширной подготовки по моей MOS (military occupational specialty - военной специальности) в качестве лингвиста мой минимальный выбор для зачисления составлял 4 года. Но 4 года означали отсутствие подписного бонуса. Однако если бы я проработала 5 лет на действительной службе, я бы получила 15000 долларов наличными за подписку плюс 50000 долларов на обучение в аспирантуре. Если я подпишусь на 6 лет, я получу дополнительный бонус в размере 5000 долларов наличными. Но я понимала потенциал заработка. Если бы кто-нибудь вообразил, что я довольствуюсь 5000 долларов ещё за один год своей жизни, они могли бы поцеловать мою задницу. Я записалась на 5 лет.
Поездка в учебный лагерь в Fort Jackson, South Carolina, была верным знаком того, что нас ждало. Всю дорогу лил дождь, теснота в этом ужасном фургоне с дырками в сиденьях и дырами в полу. Стекла протекали, двигатель грохотал.
Базовое обучение. Это было похоже на поход в кино, когда картинка полностью не в фокусе. Или киномеханик пустил изображение неровно, и лица актеров разделились на две части. А ты сидишь в середине ряда впереди. У тебя есть попкорн, и твой безалкогольный напиток. Ты устроился. А когда крутится пленка, думаешь: «Нет проблем». Кто-нибудь у выхода встанет и скажет детям на прилавке починить проклятую картинку. Но никто не двигается. Публика сидит там. Все просто как бы подстраиваются под ситуацию. Словно они прищуриваются или поворачивают голову определенным образом. Разбираются с размытостью или тем, что лоб актеров ниже подбородка. Может, фильм и должен быть таким?
Я поняла, что базовая подготовка – это идеологическая обработка. Я понимала, что цель состояла в том, чтобы сломать нас и слепить то, что хотела армия. Но я не слишком соглашалась с этой концепцией. Обычно не одобрялось бросать вызов нашим сержантам по строевой подготовке, но я помню, что на уроке армейских ценностей я не могла промолчать. Drill sergeant жаловался на американских антивоенных активистов: «Эти проклятые антивоенные демонстранты ничего не знают. Они не понимают, насколько они неправы и насколько неправильно то, что они делают. Им нельзя разрешать протестовать». И так далее.
Я ответила: «Право американцев говорить всё, что они хотят – это одна из причин, по которой я пошла в армию. Это одна из причин, по которой я готова умереть за свою страну. Эти протестующие выполняют свою главную ответственность как американцы, выражая свое политическое мнение».
Сержант по строевой подготовке не стал на меня кричать. У меня создалось впечатление, что это заставило его задуматься – хотя бы на пару мгновений. В основном сержанты-инструкторы были классные. Они уважали меня как немного более старшего, более зрелого солдата-стажера. Многие другие новобранцы никогда не жили вдали от дома, никогда не оплачивали счета самостоятельно. С другой стороны, некоторые упражнения были просто смешными. Пройди обучение игре со штыком.
Сержант-инструктор: «В чем дух штыка?»
Мы: «Убить! Убить! Убивать без пощады, сержант-инструктор!»
«От чего растет зеленая трава?»
«Кровь! Кровь! Ярко-красная кровь, сержант-инструктор!»

Мы все кричали «Убить!» в унисон и протыкали шины, воткнутые в четыре на четыре. Были и другие памятные моменты. Как научиться метать ручную гранату. Или сержант-инструктор, который объяснил свою личную теорию об оружии и девушках.
«Женщины лучше справляются с стрельбой», - проревел он нам однажды днем. «Знаете почему? Потому что женщины умеют следовать инструкциям. Они никогда раньше не касались оружия, поэтому должны быть внимательны. Как и положено хорошим солдатам. Как это вам, мужики? Вы можете кое-что узнать, наблюдая, как учатся женщины».
Я не сказала ему, что уже умею стрелять. В форте Джексон я снова стреляла из оружия, впервые за более чем 10 лет. Я была удивлена; это было хорошо. Расширение возможностей. Мне снова понравилось иметь оружие в руках.
Я чувствовала себя уродом, пока не поняла, что многие из нас были уродами в том или ином смысле. Я нашла людей в учебном лагере, которые ценили ту же альтернативную музыку, что и я, и чувствовала тот же цинизм, что и в отношении подгонки армейской формы. Парни, в частности, были в основном хорошими парнями, хотя они выдавали нам, женщинам, бесконечное дерьмо для дифференциальных женских стандартов на PT-тестах:
Девочки легко отделываются.... Девочки не могут его взломать.
Они были правы. У женщин есть 20 минут, чтобы пробежать 2 мили, по сравнению с 15 минутами у мужчин. Отжимания: нам нужен был гораздо более низкий минимум, чтобы пройти квалификацию; парням пришлось сделать вдвое больше. Но парни не могли бы сучиться, если бы мы прошли мужские тесты. Это был мой ответ. В конце концов я смогла превзойти минимальный мужской стандарт отжиманий для моей возрастной группы. Я также много работала, чтобы довести свой пробег до уровня, соответствующего мужским стандартам. Другим девушкам было наплевать. Они утверждали, что у нас разные типы телосложения, что у женщин, как правило, сильный пресс, но обычно у нас не такая врожденная сила верхней части тела, как у большинства парней. И некоторые парни это понимали.
Поэтическая справедливость заключается в том, что из 2 человек, не прошедших базовый курс, один был мужчиной, а другой – женщиной. Девушка тихо упала в обморок; парень вцепился в горло сержанта по строевой подготовке, и военная полиция с воплями утащила его, пиная и крича.
Среди женщин в моей компании было огромное разнообразие. Я особенно восхищалась некоторыми пожилыми женщинами. Одной афроамериканке было 32 года, она работала медсестрой. Она была жесткой, и молодые чернокожие женщины обращались к ней за советом. Другой женщине было 34 года, у нее 6 детей. Шесть детей – вы можете в это поверить? Понятия не имею, зачем она записалась. У нее аллергия на обычные черные носки, которые мы носили, ее ступни были так ужасно мокрыми и кровоточащими, что ее пришлось отправить в больницу на пару дней. Но когда она вернулась, она закончила последний марш-марш. Она выжила.
Младшие девочки причиняли больше боли. Одна плакала и плакала, утверждая, что ее вербовщик сказал, что ей никогда не придется обращаться с оружием или стрелять из него в армии, потому что она женщина. Сказал, что её ужасно ввели в заблуждение. Кто-нибудь действительно может быть таким тупым? Неужели она действительно думала, что армия не научит её стрелять?
Другие девушки были зациклены на внешности. Они полировали и полировали свои ботинки до тех пор, пока они не начинало исходить невъебенное сияние. В них можно было увидеть свое отражение. Я никогда не была таким солдатом. Когда дело касалось внешнего вида, я собиралась соответствовать стандарту, но не превышать его. Если сержант велел мне полировать сапоги, я это делала. Но я никогда не делала этого просто для этого. Кому есть дело до этого?
Я не видела связи девушек в учебном лагере. Совместное использование душа с другой девушкой не было проблемой. Мы к этому привыкли. Но потребовать от нас совместного использования 3 стиральных машин и сушилок на 9 недель? «Кто владелец этой мерзкой штуки?». Девушки все время грызут друг друга. Принудительно загнанные в тесное помещение, мы просто стали кошками. Очень кошачьими. Я действительно ненавидела жить с женщинами.
«Скучаю по маме». Сколько раз я слышала это от какого-нибудь тинеэйджера? Не от меня. Что мне не хватало: объятий Рика. Мой сильный и сексуальный мужчина, такой умный и нежный. Такой мой. Мои псины: виляющая жопа Кармы, мягкий мех Кински. Пицца и мороженое. Тайская еда и пиво. Вино. Омлеты. Попкорн. Телевидение. Сигареты. Заниматься любовью. Быть голой. Прогулки. Поход в парк. Просмотр фильма. Быть одинокой. Поход за покупками. Принятие горячей ванны. За рулем моей машины. Плавание. Готовка. Спать поздно. Звонок друзьям. Кондиционер. Нормальная одежда. Конфиденциальность.
Но я обнаружила в Форт Джексоне, что могу делать то, чего никогда не знала. Выносливость, стойкость, сила воли. Вы назовете это. Я обнаружила, что я была сильна сверх моего прежнего понимания. Я узнала, что я могу сделать, потому что я должна была это сделать.
Я также научилась следовать правилам армии, нравились они мне или нет.
«Что это за пряди у тебя в волосах, рядовой?». Мне противостояла женщина-начальница.
«Мои волосы, сержант-инструктор?».
«Твои волосы, солдат. Что там делают яркие пряди?»
«Это солнечный свет, сержант-инструктор. Раньше я красила волосы вишнево-красным, но это мой натуральный цвет».

Она присмотрелась, чтобы разглядеть получше.
«В армии, солдат, не допускаются выдумки. Избавься от них. Покрась волосы в однородный оттенок».
«Да, сержант-инструктор». В ту ночь я покрасила волосы в русый цвет.

Я перешла в Defense Language Institute в сентябре 2000 года. Только тогда я узнала, что моя оценка по DLAB (Defense Language Aptitude Battery – военная шкала языковых навыков) дает мне право на язык категории IV, более сложную языковую категорию. Как и предсказывал Рик, языком Cat IV, выбранным для меня, был арабский. Я начал свой 63-недельный курс и из-за нескольких дополнительных недель перерыва, предусмотренных в расписании, до февраля 2002 года прожила в Монтерее, штат Калифорния.
DLI был похож на университетский городок для солдат. Удивительное количество мормонов. Судя по всему, мормоны часто выполняли миссионерскую работу за границей, для чего им требовалось пройти курс языкового погружения. Чистая толпа, избегающая сигарет, кофе и алкоголя. Не как все мы.
Помимо 30 часов языковых уроков каждую неделю, физкультурного и другого тренинга, у нас была большая свобода. Например, мы могли пить в наших комнатах после начального периода, когда это было запрещено. Как среда совместного обслуживания мы также были разнообразной группой. Был даже один высокомерный придурок с дипломом магистра философии из Дартмута.
Я всегда хорошо училась в школе, и DLI не исключение. Я получала хорошие оценки и составляла деканат на каждый семестр. Поэтому, когда мне нужно было найти способ оплачивать счета, мне дали разрешение устроиться на работу на улице. Я нашла работу на полставки в городском книжном магазине Borders. Я также добровольно участвовалв в программе «Старшие братья / старшие сестры» и болталвсь с десятилетней девочкой по имени Эллен. Взяла её на прогулку верхом. Когда я тренировалась, брала её с собой в спортзал.
Я также нашла близкого друга в DLI, хотя это заняло некоторое время. Зои помнит, как впервые увидела меня. Я ей не очень понравилась. Это было воскресное вечернее собрание, организованное сержантом, отвечающим за уборку бараков. Работа сержанта этажа заключалась в том, чтобы объявлять обязанности уборки на неделю и следить за тем, чтобы они были выполнены вовремя и в соответствии со стандартами; у нас не было дворников. Мы сами были дворниками.
В те выходные мне впервые разрешили уйти с поста. Когда вы впервые прибывали в DLI, на вас налагались ограничения. Это означало, что вы все время носили форму и никогда не покидали инсталляцию. Но как только я получила свой первый дневной пропуск, я зарегистрировалась в дневном spa-салоне для массажа и ухода за лицом. Я недавно закончила тренировочный лагерь, и мое тело было полностью разбито.
Прямо перед встречей, на которой мы должны были поговорить о уборке ванных комнат и подметании, мытье полов и уборке полов пылесосом, я сказала: «Привет, я сегодня ходила в спа. Это было так здорово. Они полностью балуют тебя».
Зои была потрясена. Позже она рассказывала мне, что думала: кем себя считает эта сука? Какой сноб! Кто так делает? Кто ходит в ебаный дневной спа? И она не могла поверить, что на мне уродливый зеленый кардиган. (Конечно, спустя годы Зои стала совершенно другим человеком. Теперь Зоя любит ходить в спа.)
Первое воспоминание о ней, это когда мы были на вечеринке в чьей-то квартире. Девушка с вьющимися рыжими волосами. Татуировки. Выразительное лицо, выразительный голос. Я сидела у сушилки на кухне. (В военных домах в Монтерее стиральные машины и сушилки всегда были на кухне.) Мы разговорились. Я была усталая, поэтому не помню, что мы обсуждали. Наверное, музыка и мужчины. Это хорошее предположение.
Для меня необычно заводить дружбу с другой женщиной, но Зои мне очень понравилась. Мы встречались друг с другом и разговаривали. Потом мы стали вместе ходить на фермерский рынок. Мы покупали себе цветы и свежие фрукты. В Монтерее был индийский ресторан, где продавали индийские буррито. (Что такое буррито, если это не буррито? Nan Burrito). Мы вместе ели Nan Burrito - и разговаривали. Вскоре я почувствовала, хотя и не всегда в деталях, что Зои была моей младшей версией.
Красивая и потрясающая Зои. Сумасшедшая и дикая. Маленькие сиськи. Отличная задница. Позже парни шутили, что из нас двоих получится идеальная девушка. Мои сиськи, задница Зои.
Она пошла в армию, когда ей было 17. Она закончила школу и не хотела сразу же поступать в колледж. Она не видела способа поддержать себя. Она знала, что там были военные. Она знала, что ей могут заплатить за изучение другого языка. Поэтому она выбрала ту же работу, что и её мама в Air Force, только ее мама была русским лингвистом, а Зои стала арабским лингвистом.
По моему опыту, люди, у которых есть родственники в армии, с большей вероятностью пойдут в армию. Это кажется нормальным. В случае с Зои она увидела преимущества военной жизни. Она жила в Японии, Германии, Англии и Техасе. Ее мама вышла на пенсию старшим сержантом после 20 лет службы в ВВС, а затем поступила в юридический институт. Ее мама очень хорошо справлялась. В армии она смогла вырастить ребенка самостоятельно.
Родители Зои развелись, когда она была еще младенцем. Её отца не было рядом, когда она росла. Как и многим девушкам с отсутствующим отцом, ей было трудно наладить достойные отношения с мужчинами. Или довериться мужчинам. Или даже знать, как обращаться с мужчинами. Как и мне, ей было больно. И, как и мне, ей было трудно поддерживать дружеские отношения с женщинами. Она была склонна предполагать, что любые отношения будут оторваны от неё. Так что, если вы хотели остаться друзьями с Зои, вам нужно было её поддерживать.
Зои искала веселья немного сильнее, чем я в DLI. Она всё ещё была на той стадии, когда ей хотелось сходить в бары, напиться и встретить случайных мужчин. Когда я работала в DLI, я делала это не слишком часто. Я смотрела, как Зои росла в армии. Например, когда мы познакомились в DLI, она хотела завести ребенка. Сразу.
«Почему бы мне не забеременеть и не завести ребенка? Почему бы не завести ребенка, чтобы любить и заботиться о нем?». Я была категорически против. «Никакого материнства-одиночки, когда тебе 18! Нехорошая идея».
«Но моя мама сама воспитывала меня, служа в ВВС, и это хорошо сработало».
Она постепенно отходила от этой позиции.
Так мы с Зои стали большими друзьями. И она была единственным человеком, который присутствовал на моей свадьбе, кроме родителей моего мужа. В то время она действительно была моим единственным другом. По мере приближения свадьбы она меня поддерживала. «Вы уверены, что хотите это сделать? Хорошо, если ты хочешь это сделать, я буду рядом».
Может быть, из-за Рика я не могла представить себя с армейским парнем. Или, может быть, потому, что парень из DLI, с которым я встречалась, чертовски конкурировал со мной. В любом случае, я вышла замуж за анти-армейца.
Именно в Borders я познакомилась со своим мужем. Он был моим менеджером. Милый и чувствительный штатский, который начал призывать меня покончить с армейской жизнью. (Особенно после того, как мы поженились и увидели «Падение Черного ястреба»: меня направили в десантно-штурмовую дивизию, и когда он увидел крушение вертолета в фильме, мой муж испугался того, что может случиться со мной в зоне боевых действий. Я была в шоке, потому что фильм заставил его плакать – публично. В аудитории были люди, которых я знала. Это делало его похожим на большую вагину).
Через несколько месяцев брак распался. Зои оставалась такой же благосклонной.
- В любом случае, ты слишком хороша для Марка. Он короткий. Он лысый. Поверь мне. Тебе будет лучше.

Будет ли? Я была сконфужена. Не так уверенна.
Зои окончила DLI за несколько месяцев до меня и уехала на индивидуальную подготовку на базу ВВС Goodfellow в San Angelo, штат Техас. Затем она покинула Техас через неделю после того, как я туда приехала. Мы оба знали, что едем в Форт Campbell, и договорились, что, когда я приеду в Кэмпбелл, мы найдем место и переедем туда вместе.

«ВЫ СОБИРАЕТЕСЬ НА ВОЙНУ?» («ARE YOU GOING TO WAR?»)

Я уже проснулась и одевалась в 5:30 утра. Я как раз включила телевизор, как зазвонил мой сотовый. Старый друг со школьных времен. Ее голос был напряженным от беспокойства. Беспокоилась до глубины души. Обо мне. 11 сентября 2001 года. И вот они. Башни. Потрясающее утро вторника в Нью-Йорке. Мы понятия не имели, сколько погибших. Позже в тот же день я написала в своем дневнике: «Humpty Dumpty [персонаж английских детских стихотворений] падает с уступа, и все королевская конница и вся королевская рать не могут снова его собрать. Это же просто яйцо, верно?
Траурная тишина за едой. Строй напряжен. Сообщение перекрыто. Всех унтер-офицеров дернули на пост охраны ворот. Мы перешли в режим повышенной опасности. В классе телевизионные мониторы по-прежнему были настроены на «Аль-Джазиру» и ливанский канал. (Вот что означает техника полного погружения. Нет «Доброе утро, Америка» для нас.) Совершенно нереально смотреть эти новости с точки зрения Al-Jazeera.
Внезапно арабский стал самым важным языком в мире.
Парень в углу в слезах сказал, что его сестра была на ебаной работе во Всемирном торговом центре. Не мог заставить работать свой сотовый телефон, поэтому я одолжила ему свой. Когда приехал наш американский учитель-египтянин, он сказал нам, что его милый американский сосед плюнул на него, когда он садился в машину, чтобы ехать на работу.
Мне вернули телефон, я позвонила Тарику в Тампу, но ответа не было. Я не оставила сообщения. Что я могла сказать? Я всё ещё была так зла на Рика за то, что он прервал контакт, хотя я также сочувствовала, потому что знала, с какими проблемами он столкнется, если эта трагедия будет спровоцирована арабами. Почему он не пытался мне позвонить? Почему он никогда не пытался связаться со мной в течение нескольких недель или месяцев после 11 сентября? Перемещение по DLI от здания к зданию стало жестокой пародией на Checkpoint Charlie [пограничный контрольно-пропускной пункт на улице Фридрихштрассе в Берлине, созданный после разделения города Берлинской стеной]. Везде охрана. Покажи свой ID. Не оставляй сумку. Что в рюкзаке? Какое у вас дело здесь? Давай посмотрим твой идентификатор. Как будто следующая атака может быть здесь – в Монтерее.
Я бы солгала, если бы сказала, что была полностью удивлена или шокирована в тот день. Уже в учебном лагере были задействованы люди, которые нас обучали. Первая война в Персидском заливе. Сомали. Гаити. Косово. Они уехали за границу и выполняли миссии в реальном мире. Уже тогда я поняла, что, наверное, поеду. Куда-то. Чем дольше я находилась в армии, тем более неизбежным казалось развертывание.
Так что 11 сентября подтвердили для меня эту реальность. Я уже знала, кто такой Усама бен Ладен. В DLI мы говорили о террористических сетях, которые существуют в мире. Мы знали, что это может произойти. Мы знали, что это должно произойти.
В тот день во время урока, когда мы следили за репортажем на «Al-Jazeera», морской пехотинец крикнул: «Убить их всех! Не могу дождаться тех ублюдков!». Мы знали, что у него будет шанс. Мы знали, что у всех нас будет шанс.
Я прошел индивидуальную подготовку на базе ВВС Goodfellow. Застряла в помещении без окон, где изучила все тонкости работы лингвистом-криптологом (98G). Своего рода прославленный способ стать слухачом. Или шпионом – как сказал бы Рик. Работа, целью которой, среди прочего, было раннее предупреждение о потенциальных угрозах для наших войск.
Goodfellow был базовой подготовкой заново. Никаких сигарет, временно. Никакого алкоголя в номерах, хотя мы все ещё могли пойти выпить. (Даже ездить в Остин на вечеринки время от времени). Никаких посещений представителей противоположного пола в наших комнатах. Для тех, кто пришел непосредственно после начального обучения, Goodfellow был в большей степени таким же, а может, и лучше. Для остальных из нас, пришедших из DLI, это была настоящая заноза в заднице.
За это время я сама подала документы о разводе, потому что мой муж отказался это сделать. Я отпраздновала развод в Техасе. Официально: 06JUN02. Я сделала новую стрижку. Новая машина. Две очень крутые новые татуировки, по одной на каждом плече. (Марк никогда не хотел, чтобы я чего-то ещё набивала.) И как только я приехала в Форт Кэмпбелл, в июле 2002 года, я также купила новый дом.
В бараках форта Campbell женщина, показавшая мне мою комнату, сказала: «Убедитесь, что все потолочные плитки установлены правильно. Некоторые солдаты прячут там наркотики, поэтому некоторые потолочные плитки могут быть кривыми». Она также сказала: «Убедитесь, что все плитки плотно прилегают друг к другу, чтобы крысы не попали внутрь». Крысы? Я действительно не хотела жить с крысами. (В конце концов, я оказалась в Ираке, и столкнулась с вещами гораздо хуже, чем крысы. Как и с верблюжьими паукими: огромные и отвратительные, они меня полностью напугали). Путешествуя с риелтором, я, наверное, посмотрела 5 домов, прежде чем сказал: «Я возьму Вон тот».
Как мы и планировали, Зои переехала.
Мои вещи прибыли из Монтерея через месяц. Армия оплатила доставку моих вещей, но они доставили их когда смогли. Целый месяц я жила на надувном матрасе на полу, а мой ноутбук опирался на коробку, чтобы я могла смотреть DVD. У меня были пластиковые тарелки, пластиковые миски и пластиковая посуда. У меня была микроволновка – и всё.
В Кэмпбелле я начала тусоваться. Несмотря на то, что мы с мужем были женаты меньше года, мне всё ещё было трудно справиться с чувством неудачи. Как будто я была недостаточно хороша, потому что не могла заставить брак работать, как бы я ни старалась.
Почти половина людей моего взвода тусовалась вместе на выходных. Каждые выходные у меня дома или в доме сержанта Биддла устраивались вечеринки. Мы чередовались. Так что каждые выходные устраивалась вечеринка с большим количеством пива и напивающимися людьми. Рвота на подъездной дорожке. Однажды вечером мы пошли в Waffle House, и когда мы вернулись, на моей подъездной дорожке была собака, которая жрала блевотину.
Мы знали, что участвуем в развертывании. Мы знали, что можем умереть. Нам было плевать. Мы все время сильно пили. Было много случайного секса. Нам было всё равно. Мы шли на войну. Я много развлекалась с этими парнями.
В итоге я натусовалась больше, чем за несколько лет. В колледже я тусовалась, но на самом деле не так много. Когда я была с Риком, я точно не тусовалась; Я не выходила и не делала ничего сумасшедшего. Но в тот период в Кэмпбелле я не хотела иметь ничего общего с эмоционально преданными отношениями. Я абсолютно настаивала на том, что если я собиралась заняться сексом, не было никаких эмоций или интимной близости. Вообще.
Иногда я спала с Коннелли, который был одним из соседей по комнате сержанта Биддла. Коннелли был 21 год, и он был яростным алкоголиком, но я выбрала его, потому что знала, что он не сможет установить со мной связь. Если я шла на свидание с кем-нибудь ещё, я давала понять парню, что не собираюсь поддерживать отношения. Это не должно было быть интимным. Это должно было быть обычным делом. Я давала понять это очень ясно.

FTA

От маленького до самого крупного подразделения пехота организована следующим образом: команда, отделение, взвод, рота, батальон, бригада, дивизия, корпус, армия. Я была приписана 2nd Prophet Team of 3rd Platoon, Delta Company, 311th Military Intelligence (MI) Battalion, прикрепленного к 3rd Brigade 101-й воздушно-десантной дивизии (штурмовая авиация). Солдаты 101-го полка известны как Screaming Eagles (Кричащие Орлы). (Раньше они брали с собой орла в качестве талисмана). Солдаты 3-й бригады (187) 101-й воздушно-десантной дивизии (штурмовая авиация) известны как Rakkasans. Это имя они получили от японцев во время Второй мировой войны; это означает «падающие зонтики». Вероятно, именно так японцы видели их, когда они прыгали с парашютом с неба.
Я горжусь тем, что я Rakkasan, и горжусь тем, что являюсь частью Screaming Eagles. У Screaming Eagles есть прекрасные традиции. Я буду гордиться этим до конца своей жизни. Если кто-нибудь спросит: «В какой части армии вы были?», я могу сказать, что была в 101-м, и люди сразу поймут, о чем я говорю. «Это Форт Кэмпбелл», - скажут они. «Они с гордостью служили во Вьетнаме и во Второй мировой войне». Но когда дело касается повседневной жизни, важна ваша команда.
Команда – самая маленькая и самая фундаментальная единица в вооруженных силах. Во время любого развертывания это почти всегда самое важное. Когда вы получаете работу, вся ваша жизнь – вся – тесно связано с людьми в вашей команде. Это люди, с которыми вы живете, спите, работаете, едите, воюете. Вы знаете их лучше, чем своего любовника или супругу. Вы знаете, какая музыка им нравится. Вы знаете, что они едят. Вы знаете их дерьмовые привычки. И вы доверяете им свою жизнь. Вы должны.
Поэтому, если в вашей команде возникла проблема, это может быть очень сложно. Меня назначили в команду, но в течение следующих нескольких месяцев команда несколько раз менялась. Так что у меня и людей, с которыми я воевала, никогда не было возможности узнать друг друга до того, как мы уехали в Ирак. Корейский лингвист, специалист Джефф Куинн приехал из Кореи, но затем уехал на курсы повышения квалификации для новых унтер-офицеров. Он вернулся в декабре в совершенно новом E-5. Buck sergeant [самый низший вид сержантов], не имеющий реального опыта руководства, который, как правило, терзал людей не по делу. Например, когда мы проводили PMCS (preventive maintenance checks and services – профилактические проверки и обслуживание) на нашем грузовике, он наполнил все до верха, включая жидкость для радиатора.
Я сказала ему: «Не делай этого».
«Я сержант. Ты специалист. Я не понимаю, почему я должен слушать тебя».
«Но ты никогда раньше не делал PMCS на грузовике. И я делала».

Конечно, когда SGT (сержант) Куинн завел грузовик, жидкость из радиатора вылилась повсюду.
И тут на меня лицом к лицу вышел руководитель нашей группы. «Почему ты позволила ему это сделать?».
«Позволить ему? Я не могла его остановить! Он не стал меня слушать!»

(Я могу сказать одно положительное слово о сержанте Куинне. Со временем он исправился. Он действительно научился. Это заняло некоторое время). Так что Куинн не был буфером для слабых сторон нашего руководителя.
Лидер нашей группы, SSG (старший сержант) Мосс, не была в форте Кэмпбелл, когда я впервые прибыл. Она вернулась в DLI в Калифорнии, чтобы пройти средний курс арабского языка. Так что я познакомилась с ней не сразу, но встретила людей, которые её знали. Они смеялись над ней, но я понятия не имела, почему. Затем вернулась SSG Moss. Маленькая женщина, которая все время выглядела сконфуженной. Она сразу дала понять, как сильно любит физкультуру. Она вспыхнула: «Hooah PT! Hooah PT! Hooah PT!». (Hooah в этом контексте означает «Потрясающе».)
Той осенью мы тренировались в развертывании. Погрузили оборудование на грузовик. Взвесили. Готово к погрузке в рельсы. Мы обвязали наше оборудование металлическими лентами, чтобы оно не сдвинулось с места и не выпало. Заклеили фары. Простые вещи. Но SSG Moss пришлось очень нелегко. Она так и не осознала, что группы должны были фиксировать оборудование и через кольца на грузовике. Она привязала оборудование к себе или к другому оборудованию.
SSG Moss также подумала, что мы можем разместить в помещении больше оборудования, чем это возможно. Она составила план погрузки, а затем приклеила его к внешней стороне нашего грузовика. Это позволило нам сразу увидеть, что было внутри. Но она никогда не могла точно определить пропорции; она была полна решимости уместить более крупные предметы в более мелкие. Мы мягко проинформировали ее: «Очевидно, это не сработает». Она всегда отвечала одним и тем же озадаченным ответом. «Почему нет?».
«Посмотри на это!»
Меня тоже беспокоило, когда она рассказывала о судьбе своего предыдущего грузовика.
«Проклят», - говорила SSG Мосс. «Каждый раз, когда мы выезжали на поле, грузовик застревал в грязи».
«Кто ещё управлял грузовиком, кроме тебя, когда он застревал в грязи?»
«Хм, никого».
«Но грузовик был проклят?»
«Верно».
«Ты не думаешь, что твоё вождение могло иметь какое-то отношение к этому?»

SSG Moss не заставляла меня чувствовать себя в безопасности.
Четвертый и последний член нашей команды появился только в январе. Как и сержант Куинн, специалист Lauren Collins была корейским лингвистом; она пришла к нам прямо после прохождения индивидуальной подготовки в Техасе. Менее 5 футов ростом, она выглядела милейшей малышкой.
У меня самое яркое первое впечатление о Лорен. Лорен пробыла в форте Кэмпбелл меньше 2 часов, когда сержант первого класса (SFC) Фуллер швырнул футбольный мяч прямо в неё, промахнувшись на несколько дюймов мимо её лица. SFC Fuller любил бросать в людей футбольные мячи. Не менее трех раз он ударил меня по затылку. Он хотел, чтобы солдаты взбодрились. Он хотел, чтобы мы действовали жестко. Быть сильным. Многие ненавидели SFC Fuller.
«Я напинаю твою ебаную задницу!» крикнула ему Лорен.

Все замерли. SFC Fuller был на 3 ранга выше её по званию. Он схватил её и начал вытаскивать из комнаты. Мы были уверены, что он планировал убить её. Начнёт бить её прямо сейчас. Вместо этого он сказал ей: «Мне нравится давить на людей. Никто никогда не реагировал на меня так, как ты. Я очень уважаю это. У тебя есть большая пара шаров». Итак, это мое первое впечатление о Лорен. Одна большая пара шаров.
У меня был дискомфорт в правой ноге с июня, но армия не торопилась с медицинским диагнозом. Солдаты всегда пытались имитировать ранения. Типа как плачущий волк. Так что армия обычно откладывала диагнозы до тех пор, пока все не становилось серьезным. Мне поставили диагноз неврома Мортона. В подушечке стопы есть нервные пучки, которые проходят и разделяются на пальцы ног. Нервный пучок на моей правой ноге воспалился, и со временем это воспаление привело к образованию рубцов на нервном пучке.
Мне предоставили выбор. Я могла бы получить немедленную операцию и не работать со своим подразделением. Я, вероятно, пропущу войну и останусь вне развертывания, пока полностью не выздоровею. Или я могла бы справиться с болью в Ираке с помощью случайных уколов кортизона.
Я отказалась пропустить развертывание. Я сделала укол и отложила операцию. Наше подразделение было развернуто в феврале 2003 года. По мере того, как мировое общественное мнение отклонялось от поддержки вторжения в Ирак, мы вращались в противоположном направлении – всё ближе и ближе к абсолютной уверенности. Мы шли на войну, потому что так это работало. Мы подписали контракт. Мы дали слово. Возможно, это уже не значит слишком много, когда дают своё слово, но это не значит, что мы не будем держать своё слово.
Однако долгое время мы слышали один и тот же рефрен. «Для дивизии нет приказа о развертывании».
Мы отвечали: «Угу. Но мы собираемся развернуться?».
«Нет. Приказа о развертывании дивизии нет».
«Видите эти вагоны с нашими грузовиками? Онм едут в Jacksonville, чтобы погрузить на корабль и отвезти наши грузовики в Кувейт. Значит, мы куда-то направляемся».
«Нет. Приказа о развертывании дивизии нет».
«Просто признайте это! Скажите что-нибудь вроде: «Эй, посмотри. Мы не можем назвать вам даты. Мы не можем дать вам никаких подробностей. Но мы все знаем, что это произойдет, так что будьте к этому готовы». Просто скажите это!»
«Приказа о развертывании дивизии нет. Но лучше сделать прививку от сибирской язвы. Убедись, что твоё завещание актуально. Получи доверенность. Обнови полисы страхования жизни. Обязательно настрой автоматическую оплату счетов. Сделай прививку от оспы. А, ты самка? Если придет приказ, будь готова пописать в чашку для теста на беременность».
«Прекратите лгать нам! Спортивная сумка со всем нашим дополнительным снаряжением уже отправилась на Ближний Восток. Нам велели собирать средства личной гигиены на 6 месяцев! Мы пошли в Wal-Mart и потратили 300 долларов на бинокли, батарейки, фотоаппараты, книги и походный душ! Да ёб всё побери [Extra fucking everything!]! И вы пытаетесь сказать нам, что мы никуда не поедем?»
«Именно так. Приказа о развертывании дивизии нет».
Затем по CNN объявили о порядке развертывания дивизии. Было время обеда, и все телефоны зазвонили одновременно. Итак, мы это проверили. Мы зашли на CNN.com и распечатали веб-страницу, где говорилось, что был опубликован приказ о развертывании 101-й воздушно-десантной дивизии форта Кэмпбелл. Наш лейтенант вошел в кабинет. Мы поставили её перед новостью.
«Значит, приказ о развертывании отсутствует».
Она покачала головой. «Для дивизии нет приказа о развертывании».
«Это было на CNN. Цитируется, что майор сказал, что дивизия развертывается».
Она растерялась. «Ну, что он знает? Кто вообще этот майор?».
«Он ебаный офицер по связям с общественностью! Он человек, уполномоченный говорить с прессой от дивизии!»
«Вот… вот…», - пробормотала она. «Официального приказа о развертывании нет, пока мы не построим строй и не сможем объявить его вам».

FTA [Fuck the Army]. Мы говорили это всё время. Некоторые солдаты даже брали Sharpie [марка маркеров] и писали это на своих сумках, шлемах или ботинках – в любом проклятом месте, которое они могли найти. Нахуй армию.
Через неделю я уехала в Кувейт в составе передового отряда нашего подразделения. Зои заставила меня написать в тот же день. Было воскресенье. Выпал легкий снег. У меня был рюкзак и одна спортивная сумка. Моя вторая сумка уже уехала с нашими грузовиками. Мы без слез обнялись. «Теперь не начинай вторжение без нас. Будь в безопасности».
Если не считать короткого пребывания в Кувейте, я больше не увижу Зои в течение 6 месяцев. Пока война не закончилась и президент не стоял на авианосце перед знаменем, гласящим: МИССИЯ ВЫПОЛНЕНА.

КАК ПОДГОТОВИТЬСЯ К РАЗВЕРТЫВАНИЮ В ИРАК
HOW TO PREPARE FOR DEPLOYMENT TO IRAQ

Каждую ночь, пока вы не развернетесь, спите в машине. Или спите на спальнике рядом с вашим автомобилем. Мешки с песком на полу вашего автомобиля в качестве защиты от самодельных взрывных устройств.
Возьмите свою полуавтоматическую винтовку и выстрелите в сторону своего дома. И насыпайте щебень по дому и двору. Для атмосферы. Найдите самый раздражающий звук будильника на своем мобильном телефоне и настройте его, чтобы он срабатывал хотя бы один раз каждую ночь. В разное время.
Попросите соседей подождать, пока вы крепко заснете, затем пусть зайдут и направят фонарик вам в лицо. Пусть они скажут вам, что возникла чрезвычайная ситуация, но затем немедленно передумают и объявят, что это ложная тревога.
Арендуйте мусоровоз, чтобы он весь день и всю ночь работал на подъездной дорожке, для корректировки уровня окружающего шума.
Держите яму с навозом горящей для правильного аромата.
Практикуйте физическое разлучение с супругом, девушкой или парнем. Общайтесь с ним / ней только по мобильному телефону, электронной или обычной почте.
Спросите 200 человек, которых вы не знаете и не обязательно проживете с ними месяц. Убедитесь, что мужчин как минимум в 5 раз больше, чем женщин.
Когда идет дождь, выкопайте яму на заднем дворе. Наполните ведро землей и размешайте его с дождевой водой. Медленно полейте этой смесью всё тело.
Когда вы станете хорошим и грязным, используйте детские салфетки, чтобы очистить себя. Две недели не принимайте душ. Представьте, что вы не знаете, как выглядите или пахнете. Стирайте одежду вручную только в пыльной воде. Смешайте и сочетайте их с испачканной и рваной одеждой. Комбинированные наряды носите с гордостью, когда встречаетесь с начальником или идете на званый ужин.
Никогда не чистите унитаз и обязательно мочитесь на пол в ванной. Полностью удалите туалетную бумагу. А еще лучше дойти до туалета на заправке не менее чем в полумиле от вас.
Всегда имейте при себе тяжелое снаряжение, оружие и фонарик.
Каждый раз, когда вы чувствуете, что вам нужно выпустить газ, идите в ванную «на всякий случай». Каждый раз.
Принимайте душ один раз в две недели публично, желательно на лужайке перед домом; сделайте вид, что не замечаете, что люди смотрят, когда вы раздеваетесь.
Ешьте только ту пищу, которую приготовили незнакомцы, и убедитесь, что вы никогда не знаете, что это такое. Или что в ней.
Если вы пьете кофе, обязательно оставьте его на несколько часов перед тем, как пить. Пейте все напитки, включая воду, молоко и газированные напитки, как теплыми, так и очень теплыми.
Прикрепите фонарик к спальнику. Всякий раз, когда вы хотите читать или писать по ночам, залезайте под покрывало. Перед тем как использовать телефон, попросите кого-нибудь из членов семьи отключить телефон от стены, чтобы вы не смогли дозвониться. Все равно попытайтесь позвонить по телефону. Не позволяйте этому повлиять на ваш моральный дух.
Скажите соседям, что каждая собака в квартале может быть бешеной. Собери собак, застрели их и сожги.
Путешествуйте с соседями в составе конвоев. Двигайтесь очень медленно, осторожно, избегайте попавших на дорогу пластиковых или бумажных пакетов (на случай если это взрывчатка). Всегда носите с собой оружие. Направляйте его на любого подозрительного человека. Останавливайтесь на каждом мосту и эстакаде и проверяйте их на наличие бомб, прежде чем проезжать по ним.
Отправляйтесь в самый опасный район, который вы можете найти на бронированном Хамви. Выкопайте позиции живучести с верхним укрытием. Размотайте проволоку-гармошку на улицах. Установите контрольно-пропускные пункты на каждом блоке и скажите всем, кто хочет проехать, что их автомобили будут обысканы по требованию. Скажите жителям, что вы здесь, чтобы улучшить их положение.
Подорвите неразорвавшиеся боеприпасы в этом районе посреди ночи. Если жители расстроены, скажите им, чтобы они не волновались, всё идет по плану. Если они жалуются, что окна их гостиной были разбиты взрывом, успокойте их и сообщите, что пластик должен работать нормально. В любом случае скажите им, что стеклянные окна слишком опасны. Когда ваш ребенок просит мяч для игры, попросите его найти в Интернете именно тот мяч, который он хочет, введите форму 9, прикрепите распечатку веб-страницы, поместите все в конверт, отправьте его по почте третьему лицу для обработки, и скажите ребенку, что мяч прибудет всего через несколько недель.
Когда вы думаете, что готовы вернуться к нормальной жизни, сделайте всё из этого списка ещё раз, чтобы подготовиться к неожиданному продлению вашего развертывания.

ПОЛНЫЙ ГРОХОТ БИТВЫ (FULL BATTLE RATTLE)

Наша передовая партия прибыла в коммерческий аэропорт в Кувейте 18 февраля 2003 года. Это было удивительно длинное путешествие - более 24 часов путешествия, из Нэшвилла в Чикаго в Лондон и Дубай и в Кувейт. Я прочитала целую книгу по пути и поняла, что, возможно, мне серьезно не хватит материала для чтения.
На гражданских рейсах мы были в штатском, так что мы могли пить – что, как я знала, было удачей; остальная часть подразделения не будет иметь такой привилегии. Они будут лететь в полном снаряжении, упакованные на чартерных самолетах, без возможности успокоить свои нервы. По пути я выпила несколько бутылок пива. Полеты выглядели, может быть, наполовину военными. Британские солдаты напились. Мы выделялись даже в штатском. Особенно парни с их коротко остриженными волосами.
Когда мы ненадолго остановились в Дубае по «соображениям безопасности», никому не разрешили выйти из самолета, даже курить. Один из британцев, которого уже наказывали за курение в туалете, потерял контроль над своим гневом и в конце концов затряс сиденье перед ним, напомнив мне обезьяну в клетке.
В аэропорту Кувейта никого не было, чтобы нас встретить, и мы ждали несколько часов, прежде чем мы наконец прошли таможню, и кто-то появился, чтобы отвезти нас на местную базу армии США, Camp Doha. В ожидании мы немного побродили по аэропорту, попили кофе, посмотрели магазины. Когда нас наконец погрузили в внедорожники и мы отправились в путь, SSG Moss, которая была относительно тихой и контролируемой в поездке, оживилась.
«Я отвезу вашу толпу в лагерь Doha», - сообщил нам водитель.
«Пробежка?» - вмешался руководитель нашей группы. «Будет ли возможность побегать?»
Я посмотрела на неё, молча умоляя не смущать нас.
«Простите, сержант?» - вежливо спросил водитель.
«Бег может вытащить некоторые из этих узлов из наших шей, понимаешь?» - объявила она ни о чем.
«Мы прошли чекпойнт «Альфа»», - сказал водитель в свой мобильный телефон, без сомнения предупредив кого-то в лагере о том, что мы прибыли и благополучно едем.
Наша сержант не слушала или не следила за происходящим, и я начинала чувствовать желание задушить её.
«Я бы хотела хорошо побегать», - сказала она ни к кому конкретно. «Разве это не будет здорово? Когда мы туда доберемся? В последний раз, когда я был здесь, я бегала по периметру каждый день. Ты еще можешь это сделать?».
Водитель снова позвонил насчет нашей позицию. «Мы проезжаем чекпойнт «Браво»», - сказал он.
«О, реально?» - ответила она. Прошла минута, и она поняла. «Ой….».
Мы все переглянулись, вздохнули и покачали головами.

Лагерь Доха. Мир песка и пыли, достаточно плотный в некоторые дни, чтобы застрять между зубами и затуманивать воздух до мутно-белого цвета. Солнце было невероятно жарким. Внутри лагеря было не так уж плохо. У них были фильмы, комната отдыха, библиотека, компьютеры. Хорошая столовая, где периодически подают лобстеров. Мое вегетарианство не помешало мне покопаться в маленьком рачке, хотя я не мог справиться с удалением его экзоскелета и попросила кого-нибудь сделать это за меня.
Мы тренировались на новом оборудовании в течение нескольких дней, прежде чем двинулись в Camp Udairi. Удобств там было меньше, но все равно было довольно удобно. В 10 минутах ходьбы были палатки с койками, трейлеры и душевые. В более просторных палатках подавали еду. Но в целом, отвлекающих факторов от предстоящей миссии и скопившихся неприятных мыслей просто было меньше. Ожидание. Вот и всё, что было. Ожидание. Мы не сомневались в том, что эта война продолжается. Время было единственной переменной, единственным вопросительным знаком. Не если, а когда.
Мы слышали сообщения о всемирных протестах против вторжения и войны. Было трудно понять, как себя чувствовать. Я была уверена, что среди протестующих были некоторые из моих гражданских друзей. И, конечно, я тоже не хотела быть здесь. Мысль о том, что я могу умереть в пустыне… и за что? Для кого? Я была здесь из-за моей преданности своему отряду и моим соратникам. На тот момент это было началом, серединой и концом моего чувства преданности. Вот что имело значение. Вот что меня поддерживало: надежда, что смогу что-то изменить; надежда, что смогу предоставить хороший интеллект, который спасёт хотя бы одну жизнь.
В конце февраля мы отправились на точку возле иракской границы на 3 дня несения живой миссии. Мы жили в более примитивных условиях – даже не было туалетов-кабинок, просто дерьмо в поле. Это включало сиденье унитаза, прикрепленное к раме стула и пластиковый пакет. Это работало замечательно хорошо. Я была впечатлен изобретательностью. Устройство, с которым мы будем тренироваться, было генератором, роскошь, которую мы ценили за нагреватели, которые работали; Всё еще было холодно ночью.
Мой первый вид Ирака был холм вдали с башней на нём. Через бинокль мы могли видеть иракских солдат возле башни, без сомнения разглядывающих нас, глядящих на них. Мы были объединены с SECFOR (security force - силами безопасности), бойцы пехоты в их Брэдли, все готовы выйти из этого подвешенного состояния и вступить в бой. Они были из 3-го отделения пехоты (3 ID), из форта Стюарт, и были на этой точке ротации несколько месяцев. На дороге туда и обратно я изучала пейзаж.. Колеблющиеся пятна зелёного цвета в пустыне, издали похожие на намеки на щетину на подбородке мужчины, но ближе выглядящие как многочисленные заплатки.
Все было удивительно тихо. В этих обстоятельствах можно сказать, что было ужасно, как обычная жизнь. По большей части каждый из нас был оставлен на произвол судьбы, а не на смену. Не то чтобы у нас была частная жизнь. Это была данность, что кто-то мог собраться и поговорить - об этом, о том, ни о чем. В основном ты воспринимал это как должное. Но иногда это может стать довольно странным.
«Эй, специалист».
Это был один из парней 3 ID. Мне было скучно, поэтому я не возражала против компании.
«Эй», - я ответила ему. Он был механиком, хорошим парнем, насколько я знала, просто кем-то, с кем все любили шутить.
«Вы уже хорошо проводите время?»
«Мы готовы закончить всё это ожидание. И просто идти. Вы готовы?».
«Готовы?». Он бросил мне большую улыбку. «Мы готовы ко всему. Давай, я говорю».
Затем было немного неловкой молчания. Но я всё ещё чувствовала себя в основном в порядке в болтовне.
«Ты знаешь, моя жена», - начал он из ниоткуда. «Моя жена и я, нам нравится делать это по жесткому, ты знаешь, что я имею в виду?»
«Простите?»
«Нам нравится грубо, ты ведь понимаешь меня? Чем грубее, тем лучше, насколько она хочет, и кому я должен жаловаться? Это работает для неё, это работает для меня».
Я сказала или сделала что-нибудь, чтобы показать, что хочу услышать что-то из этого?
«Да», - сказал я, но я подумала «нет».
«Как будто она была здесь прямо сейчас», - сказал он и остановился. «Позволь мне передать тебе этот путь. Она не здесь. Так что я бы хотел сломать заднюю ось Хамви на тебе. Если бы ты получила мой дрифт»..
«Эээ, мне очень жаль. Мне это не очень интересно».
«Я просто говорю», - сказал он. «Мы видим вас, девушки в футболках. Мы можем видеть твои сиськи. Вы знаете, что мы смотрим».
Я ушла.
Позже я серьезно задумывалась о том, действительно ли парни верят, что подобное общение с девушками работает. Или это какой-то отвратительный ритуал, какое-то принуждение сказать что-нибудь – как собаки чувствуют потребность помочиться на дерево и назвать его своей собственностью. Должны ли парни говорить всё, что приходит в их гороховый мозг, когда они возбуждаются – или что? То есть, если то, что этот парень чувствовал, было только возбуждение. Я не уверена. Конечно, мы были на грани войны и всего этого. Конечно, это должно было заставить некоторых людей делать или говорить безумные вещи. Но было ли это оправданием?
После трехдневной миссии вернулась в лагерь Udairi. У меня появилась тепловая сыпь между ног и на талии. Зудящие воспаления – укусы насекомых? - выросли на моей лодыжке. На сводах моих ног появились волдыри, там, где песок попадал в носки и обувь, когда мы бежали. Бегать приходилось в противогазах, что было ещё хуже. Трение и натирание груза можно было компенсировать, только сжимая маску при движении. Но это означало, что вы не могли размахивать руками во время бега, и в результате вы теряли ритм. Я быстро поняла, что развертывание было похоже на работу в полевых условиях: у вас было больше времени, чтобы сосредоточиться на своем теле, его функциях и жалобах.
В палатках, где мы работали, ветер раздвигал борта, и казалось, будто мы на лодке. Наблюдение за движением стен палатки каким-то образом однажды обмануло мое внутреннее ухо.
Ненасытная жажда отмечается каждый день. Всё, что вы могли сделать, это попытаться (и потерпеть неудачу) погасить его водой, которая также имела запах пыли.
Песок, уходящий в бескрайние просторы. Суровая, застывшая, безжизненная красота. Даль всегда омрачена пылью, пылью, пылью. Мне было интересно, есть ли названия для разных типов песка, как у нас для разных типов снега или дождя. Песок был плотно утрамбован, и через него нужно было продираться. А ещё был песок, который был нежным, как сахар или мука кондитера, настолько рассыпчатым, что можно погрузиться в него, и он вздымается клубами, когда вы в него ступаете. Был мелкий песок, который слегка запорашивал ваше лицо, и более твердый гранулированный песок, который жалил вас, когда ударялся о лицо.
Как ни странно, всё это было почти расслабляющим. Не было ни счетов, которые нужно было оплатить, ни телефонных звонков, на которые нужно было ответить, ни друзей, ни семьи, которых нужно было видеть, ни повседневных забот, ни покупок. Повседневная жизнь не была похожа на реальную повседневную жизнь, и хотя это не был отпуск, все было не так уж и плохо.
В начале марта остальные члены моего подразделения прибыли в Кувейт, и мы присоединились к ним в лагере New Jersey. Он был очень похож на лагерь Udairi – спали в больших открытых тканевых палатках с отдельными спальными местами для мужчин и женщин. Было много простоев. Люди много играли в карты. Погода становилась все жарче, и стало так невыносимо, что всё, что нам хотелось – это лежать спокойно.
Наши машины, доставленные на кораблях, наконец прибыли через пару дней после того, как мы прибыли туда, и мы на автобусе отправились в порт, чтобы отвезти их обратно. Перед отъездом нам дали краткую информацию о колонне, в которой подробно описаны маршрут, скорость и правила движения. Во время этого брифинга я заметила движение позади себя и повернулась. У солдата шла кровь из носа, и он её останавливал. Ничего страшного. Взглянув вниз, я увидел его кровь на песке. Ярко-красный так сильно выделялся на фоне мягкого бежевого, что я не могла не смотреть. Пожалуйста, молча умоляла я. Пусть это будет последний раз, когда я увижу кровь на песке.
Когда мы пытались связаться с эскортом кувейтской полиции, который будет сопровождать нашу колонну обратно, меня попросили перевести. И я была в ужасе от того, что мои знания арабского ухудшились с тех пор, как я окончила DLI. С тех пор, как я уехала из Монтерея, прошел почти год, а языковой подготовки в Форте Campbell не было. (Для многих из нас это было серьезной проблемой; язык – это такой скоропортящийся навык. Должен быть мандат, согласно которому военные лингвисты и переводчики продолжают проходить языковую подготовку в местах их постоянной службы).
Мы остановились на блокпосту, и мне нужно было спросить у полицейских, где находится полицейский эскорт нашей колонны. Я был вынуждена спросить: «А где для нас полиция?», так как я не могла вспомнить слова, обозначающие «эскорт» или «конвой».
«Полицейские, должно быть, думают, что я глупая», - подумала я, когда спросила их: «Где полиция?». Однако простое слышание и использование языка начало возвращать его. Мы соединились. Тем не менее, этот опыт всё ещё заставлял меня нервничать по поводу своих языковых навыков и бояться, что я буду бесполезна.
Наличие наших транспортных средств и оборудования дало нам больше работы, чтобы всё было подготовлено. Тренироваться, собирать вещи, смотреть, что работает, теперь, когда мы точно знали, что нам нужно брать. Количество DOS (days of supplies - запасы еды, воды, батарей и т.д.), которые нам приходилось носить с собой, постоянно увеличивалось – с 5 до 7 или 10 - что требовало нескольких реорганизаций нашего оборудования. По крайней мере, мы что-то делали.
Палатки для еды были в нескольких сотнях метров, и ещё до того, как они открылись, выстроились длинные очереди. Они были открыты на завтрак и ужин; обед был MRE (еда, готовая к употреблению). Еда была типичной для заведений общественного питания. Небольшой магазинчик AAFES (Army and Air Force Exchange Service - Служба обмена армейских и военно-воздушных сил) в трейлере периодически пополнялся и почти сразу же распродавал товары, которые больше всего хотели люди – сигареты и приправы (гражданская еда).
Иногда случались песчаные бури. Становилось трудно видеть, поскольку глаза забивалась болезненными песчинками. Однажды вечером песчаный ветер стал настолько ужасным, что некоторые люди, возвращаясь с еды, надевали противогазы, чтобы защитить глаза и облегчить дыхание.
12 марта мы перешли к полноценной боеготоовности. Всё постоянно готово к бою (или находилось на нас). В случае атаки нам нужно было быть готовыми.
Кевлар: огнестойкое легкое волокно, впервые разработанное для усиления протектора радиальных шин. Наши мягкие бронежилеты из кевлара защищают верхнюю часть тела, плечи и спину и сшиты вместе внутри нейлоновой оболочки. Предполагается, что должны быть керамические пуленепробиваемые пластины, которые вставляются в карманы спереди и сзади жилета, защищая сердце и легкие, но у большинства людей в моем подразделении их никогда не было. (Их просто недостаточно, поэтому те, кто считается более подверженными риску, получают их) Жилет без пластин может остановить пули от пистолетов и осколки минометов и ручных гранат. Жилет с пластинами может остановить пули из мощных винтовок. Вдобавок у многих из нас был силовой жилет (LBV), если у нас было оборудование старого образца. (Как у меня). Здесь были наши подсумки для боеприпасов, фляги и так далее.
Кевларовый жилет без пластин весил 9 фунтов. Добавьте четырехфунтовый кевларовый шлем, и у нас уже было 13 фунтов снаряжения, плюс маска, оружие и базовый комплект в 210 патронов. Мы также несли в сумке нашу технологию легкого интегрированного костюма совместной службы, или JSLIST (произносится просто J-List), то есть костюм, который должен был защитить нас от биологического и химического нападения. Особенно неприятно было в палатках для еды, слишком много снаряжения в слишком маленькой комнате. По словам одного высокопоставленного офицера, ношение всего нашего снаряжения «повысило моральный дух». Я думал, что это безумие.
В моем кевларовом шлеме я носила карту медицинской эвакуации, поэтому я знала, как действовать в случае, если кому-то в моем подразделении потребуется медицинская эвакуация. У меня была карточка с информацией о раненых на тот случай, если я была серьезно ранена или погибла в бою. (Мне было приказано заполнить личные данные на этой карточке, но я не могла заставить себя это сделать. Я была суеверен в отношении этой детали). У меня была копия ROE (правил ведения боевых действий). Я носила кодекс поведения (впервые разработанный, когда Эйзенхауэр был президентом) в моем кевларе на случай, если меня поймают в качестве военнопленного.
Я запомнила кодекс поведения:
Я американец, сражающийся в рядах сил, охраняющих мою страну и наш образ жизни. Я готов отдать жизнь за их защиту. Я никогда не сдамся по собственной воле. Если я буду командовать, я никогда не сдам членов моей команды, пока у них ещё есть средства для сопротивления. Если меня поймают, я буду продолжать сопротивляться всеми доступными средствами. Я сделаю все возможное, чтобы сбежать и помочь другим сбежать. Я не приму от врага ни условно-досрочного освобождения, ни особых услуг. Если я стану военнопленным, я сохраню веру со своими товарищами по заключению. Я не буду сообщать информацию и участвовать в каких-либо действиях, которые могут нанести вред моим товарищам. Если я старший, я возьму на себя командование. В противном случае я буду подчиняться законным приказам назначенных мной лиц и буду их всячески поддерживать. Когда меня допрашивают, если я стану военнопленным, я укажу только имя, звание, служебный номер и дату рождения. Я буду уклоняться от ответов на дальнейшие вопросы в меру своих возможностей. Я не буду делать никаких устных или письменных заявлений, нелояльных по отношению к моей стране и её союзникам или наносящих ущерб их делу. Я никогда не забуду, что я американец, борюсь за свободу, отвечаю за свои действия и привержен принципам, которые сделали мою страну свободной. Я буду верен моему богу и Соединенным Штатам Америки.

Я считаю, что именно Джон Маккейн сказал, что кодекс поведения помог ему выжить в качестве военнопленного. На ремешке моего кевлара также была написана моя группа крови. Наша группа крови была на наших жетонах, но многие солдаты также писали её на своих футболках и ботинках. Когда вы входите в зону боевых действий, вы думаете поставить её повсюду. (Все солдаты знают свою группу крови)
Мы также должны были иметь бланки на случай конфискации вражеской техники. И у нас должны были быть бланки на случай, если мы взяли пленных. Но ни у кого из моих знакомых вначале не было таких форм. В полном боевом ритме мы периодически проводили учения, в которых все съеживались в кузове MILVAN [military van - военный фургон], который не напоминал ничего, кроме как металлический кузов грузовика. (Офицеры забирались в бетонные бункеры, где, как я полагаю, у них были более высокие шансы на выживание).
Замысел заключался в том, что MILVAN защитил бы нас либо от входящих снарядов, либо от химических атак, но это казалось весьма маловероятным. Если MILVAN получит прямое попадание, то, так как там мы все вместе, враг убьет нас всех сразу. Мы также надевали противогазы, стоя внутри этих металлических контейнеров, поэтому стало очень неудобно и трудно дышать. Всё это было бы совершенно безумием, если бы не было невероятно реальным.
Специалиста James Reid в нашей команде не было, но он был в нашем взводе. Он присоединился к нам в форте Campbell почти сразу же перед тем, как мы отправились в Ирак, так что никто не знал его хорошо. Он всегда был очень расслабленным и спокойным. Тихий. Причудливый. Забавный, когда ты его узнал. Мне всегда казалось, что я действую ему на нервы, потому что большую часть времени я могла быть такой напряженной и возбудимой. Если я была рада чему-то, что вы бы знали об этом.
«Боже мой, закат был такой красивый! Ты точно должен был это увидеть! Это было так здорово!».
Или, если я была зла, вы бы тоже об этом узнали. «Я терпеть не могу эту ебаную суку! Ненавижу быть рядом с ней! Я так зла!».
Но Reid всегда оставался хладнокровным. «Да-а», - говорил он очень медленно и спокойно. «Да, иногда она может быть настоящей болью. Я не знаю о ней». Это было как никогда демонстративно. За целый год в Ираке я ни разу не видела, чтобы Reid терял контроль.
Позже, когда мы добрались до гор, некоторые из солдат стали называть Рэйда «Законник», потому что он учился в юридической школе и прошел бар в Кентукки. Не имея никакого интереса к юридической практике, Reid пошёл в армию и стал корейским лингвистом, который, как и сержант Куинн, приехал к нам прямо после года, проведенного в Корее. Но назвать Рейда «Законником» не было неуважением. Он всем нравился.
Итак, однажды после того, как мы перешли к полной боевой готовности, старший сержант Мосс, Reid и я собирались вместе на смену караула с 24:00 до 12:00. Наша задача проста – следить за складом боеприпасов. Это слишком просто. «Будь у машины в 23:45», - сказала мне SSG Мосс. Я пришла на место. Она не пришла. Я, усталая и нетерпеливая, подумала, что возможно она имеет в виду зулусское время. А что бы ни было. Я возвращаюсь в кровать. В 00-10 она приходит за мной.
«Ты опоздала», - говорит она надменным голосом. «Позови Рэйда и встречай меня у машины». Я храню мир и ничего не говорю. Я просто собираю свое снаряжение и выхожу на улицу, чтобы всех не разбудить.
«Пошли, солдат», - говорит она. Я смотрю на неё.
«Могу я сначала надеть свое снаряжение?»
«Я не хочу ничего слышать», - говорит она.

Присоединив Рэйда, и мы втроем переходим к периметру и устраиваемся на ночлег. Рэйд и я определяем позиции на ночь, оставляя SSG Moss в «Хамви», который она случайным образом перемещает примерно 5 раз, переставляя его. В какой-то момент, клянусь, я слышу, как она разговаривает сама с собой в грузовике. Странно. Я закуриваю сигарету. Наконец она выходит из грузовика и подходит.
«Тебе придется переместиться», - говорит она, указывая на мою сигарету. «В 20 метрах от боеприпасов. Мера предосторожности».
Она поворачивается и идет. Потом снова поворачивается. «И сначала скажи мне».
«Сказать тебе что?»
«Уильямс», - говорит она. «Следи за своим отношением. Я уже спрашивала тебя однажды. Не заставляй меня оворить тебе снова».
Я бросаю сигарету в пыль, слишком уставшая, чтобы иметь дело.
«Сержант», - говорю я как можно спокойнее. «Я просто сяду здесь и буду смотреть на патроны. Хорошо?».
«И измените то, как вы сидите», - говорит SSG Мосс. «Я наблюдала за тобой. Вот так надо опираться на одно бедро. Перемещаться вперёд и назад. Наш лидер взвода может прийти сюда и подумать, что ты дрейфуешь. Не обращаешь внимания».
Я смотрю на нее с недоверием. Она критикует то, как я сижу? Но я сохраняю контроль.
Ночью SSG Moss не покидает машины. Ни разу. Каждый час мы должны отчитываться в оперативно-тактическом центре батальона (BNTOC – battalion tactical operations center), и я ожидаю, что мы втроем будем выполнять эту рутинную работу по очереди. Дура я. SSG Мосс говорит, что мы с Ридом будем вместе совершать почасовую прогулку на четырнадцать сотен метров туда и обратно. Мы делаем это – 11 раз – с полной боевой выкладкой. Суммарно более 15 кликов (то есть 15 километров) ходьбы.
Моя проблема с ногой была ужасно болезненной, особенно когда мне приходилось нести вес. Как хороший солдат, я выдержала это и сделала то, что мне сказали. Как хороший руководитель, сержант Мосс должна была помнить о моей проблеме и обдумать её. В конце концов, у нас был проклятый грузовик!
Но SSG Moss никогда не помогала нам, никогда не выходила на прогулку, никогда не пользовалась предоставленным транспортным средством. Просто время от времени сучилась из-за каких-то дерьмовых деталей. Как-то она сказала, что у неё болит голова, и можем ли мы пойти забрать Мотрин [противовоспалительное, анальгезирующее и жаропонижающее лекарственное средство] для неё? Когда приходит время завтракать, SSG Moss приказывает, чтобы мы не ходили на горячую еду. Мы могли оставить предписанный маршрут для её нужд, но не для себя.
Когда наша смена подходит к концу, приходит капитан из BNTOC и говорит, что на сегодня всё готово. Невероятно, но она заставляет нас в последний раз вернуться к BNTOC, чтобы убедиться, что это точная информация. Смешно! Я так зла и голодна, что хочу закрыть голову руками и плакать от отчаяния. Когда смена наконец заканчивается, именно это я и делаю, одна и тайно на своей койке.

В СТРАНЕ (IN-COUNTRY)

21 МАРТА 2003 г. - за день до вторжения. Мы вернулись в лагерь Udairi, связавшись с остальной частью нашего GAC (ground assault convoy – наземный штурмовой конвой). Завтра Ирак. Однако некогда думать об этом, потому что будильник срабатывает постоянно, весь день, всю ночь. Три быстрых автомобильных гудка сигнализировали о ракете al-Samoud над головой - газ. Немного нервирует. 7 секунд на одевание противогаза, на случай, если наша ракета «Патриот» не попадет в al-Samoud. Маски не снимали, пока мы не услышали, что все ясно. Проблема была в том, что SSG Мосс, казалось, никогда этого не замечала. Мы приступили к демаскированию без ее разрешения. Затем в какой-то момент она внезапно кричала на нас, чтобы мы сняли маску, очевидно, не обращая внимания на то, что мы уже это сделали. Неужели она будет такой медлительной всё время, пока мы будем работать?
Суббота, 22 марта. Я впервые въехала в Ирак на второй машине 4-го GAC 101-й воздушно-десантной дивизии. Мы стояли за третьей пехотной дивизией армии, которая в четверг вечером выехала в Багдад. Мы бесконечно тянулись через пустыню, в среднем от 15 до 25 километров в час, как самая интенсивная автомобильная пробка в мире.
Это шло медленно. И оставалось медленным, горячим и невероятно скучным. Едем, едем и едем Я не видела сопротивления. Мы продвигались вперед и продолжали двигаться столько, сколько нужно, чтобы добраться до FARP Shell (forward arming and refueling point - наш передний пункт вооружения и дозаправки) - по крайней мере, 2 дня почти постоянной езды.
Мое оружие было заряжено. Моя обязательная защитная экипировка была надела. Но сопротивления не было. Вообще ничего. Мы видели сгоревшие машины на обочине дороги, поврежденные здания – но мы даже не знали, были ли они от этой войны или с Первой войны в Персидском заливе.
Моей команде повезло. Мы сопровождали 101 Aviation, а это означало, что пилоты были главными. Пилоты были более расслабленными, чем другие командиры. Так что пару раз мы могли остановиться на несколько часов; водителям разрешалось спать. Пилоты дали нам запасные батареи и вафли T-Ration – долгожданный перерыв от MRE. В ведущую машину входил репортер Colin Soloway из Newsweek.
Он был очень умным, интересным собеседником и хорошо осведомлен о регионе: разговаривать с ним было настоящим удовольствием. В нашем автомобиле была электрическая розетка, которую он использовал для зарядки своего спутникового телефона. Взамен он разрешил нам позвонить домой и дал нам горячую воду, приготовленную на одной горелке, которую он предусмотрительно принес с собой. Это была мелочь. Но в такой ситуации мелочь была невероятно важна.
Потом был SSG Moss. Она испортила ключевое оборудование и каким-то образом сломала его. «Ой», - сказала она, держа в руке жизненно важный предмет, - «я сломала карту в компьютере». Нам неоднократно говорили никогда не трогать карту, поэтому я спросила: «Почему ты к ней прикоснулась?».
«Но к ней можно прикоснуться», - ответила она.
«Да, но они проинструктировали нас не делать этого», - сказал SGT Куинн.
«Но ты можешь», - настаивала она.

Это продолжалось несколько минут, очевидно, напрасно. Воздух в нашем «Хаммере» стал напряженным. Мы пытались вызвать кого-нибудь из нашего взвода по рации, чтобы передать сообщение о замене. Но мы никак не могли достучаться.
«Машина впереди нас», - сказала я, - «у них есть спутниковый телефон. Мы могли бы позвонит»ь.
«Не знаю», - вяло сказал SSG Мосс. Мы продолжали пробовать радио. Она ела и болтала с людьми вокруг нас.
К счастью, во время заправки мы нашли техника, способного выполнить аварийный ремонт, и восстановили нашу систему. На этом непредсказуемость старшего сержанта Мосса не закончилась. Она вела хаммер хаотично, слишком близко или слишком далеко от машин впереди и позади нас. Мы еле стояли и смотрели. Она не позволила Лорен вести машину, так как у неё не было военного водительского удостоверения, и мы договорились, что Сержант Куинн не должен водить машину из-за плохого зрения. У него не было пластикового адаптера, чтобы удерживать его специальные очки внутри маски, поэтому, если бы мы подверглись химическому нападению и ему пришлось бы одевать противогаз, он бы ослеп. Так что я проехала почти весь Ирак, в то время как Куинн сидел рядом со мной, работая с радио, а SSG Мосс на заднем сиденье руководила операциями.
Снаружи пейзаж изменился с песка и пыли на зеленый и темно-зеленый. Совсем не то, что я ожидал. На второй день мы снова оказались в пыли и песке.
Остановки, чтобы сходить в туалет, были неприятными. В первый день мы, женщины, открыли двери с одной стороны машины и повесили пончо, чтобы немного уединиться. Но это длилось недолго. Первым ушло пончо, а вскоре и намек на скромность. Мы просто сбросили штаны и присели задницей к грузовику сбоку с наименьшим количеством людей. Конечно, парни везде ссали – или заходили за грустные, строптивые кусты, чтобы посрать. Стало невозможным позаботиться об этом. Как так можно? Иногда остановки длились менее 5 минут, хотя установка и снятие химического снаряжения занимала вечность, особенно с тремя цыплятами, сменяющими друг друга, потому что мы также вызывали охрану. Какой-то парень, случайно взглянувший на мою задницу, быстро потерял мысль.
Ирак был не просто гигантской кошачьей будкой, как мы его называли. Мы также превратили его в мусорную свалку, оставив после себя огромный мусорный след. Мы замусорили свой путь через южный Ирак, и это привело к тому, что местные жители были дружелюбны и благосклонны, но также очень голодны.
В те дни мы ехали по маленьким деревням, и местные жители выстраивались вдоль улиц, болея за нас. С любопытством и без страха мужчины и дети подходили к медленно движущемуся конвою и заявляли о своих требованиях. Им нужна была еда. Нас проинструктировали никогда не передавать MRE в окно, пока мы ехали, но было трудно сопротивляться их мольбам. Эти люди явно поддерживали вторжение. И мы так тратили много еды. Каждый раз, когда мы останавливались, протокол требовал, чтобы мы сожгли то, что оставили. Но мы с Лорен украли стопку частей еды MRE, которые мы не стали бы есть, с соседней груды мусора. Было безумием находиться здесь якобы для того, чтобы помочь – а потом не помогать тем, кто в этом больше всего нуждался.
Еда. Мы все проводили много времени в Ираке, думая о еде. Я, конечно, тоже. Конечно, трудно быть вегетарианцем, если вы живете на MRE. Да, существует 24 различных сорта, но большинство из них - это такие закуски, как мясной рулет, джамбалайя, деревенская курица, тайский цыпленок, сытное тушеное мясо с говядиной и свиные ребрышки без костей. Да, есть вегетарианские блюда: паста с овощами и томатным соусом, паста с соусом Альфредо, сырные тортеллини и буррито с рисом и фасолью. Но в Ираке не всегда можно было получить желаемую еду. Фактически, поскольку еда приходила в двух разных ящиках, по 12 на ящик, вы могли получать один вид ящиков снова и снова. Таким образом, вы не только ели не то, что предпочитали, но и жаждали разнообразия. Звучит как мелочь, но со временем, особенно в военное время, это приобретает огромное значение. По правде говоря, через какое-то время ты будешь бездельничать. Мы продолжали получать варианты А, А, А, А, А. Так что когда мы сталкивались с каким-то другим подразделением, и мы могли сказать «У нас есть только тип B!».
Они сказали бы «Время торговать». Мы называем это наркосделкой.
По всему Ираку солдаты совершали эти сделки. Вы называете это, его продают. После того, как мы поменяли батарейки, мы нашли на обочине дороги другое устройство для некоторых карт. Батарейки у них не было. У нас не было карт. И мы постоянно торговали MRE. Большой приз: песочное печенье Lorna Doone или M&M’s. Было бы классно, если бы я получила одно из этих угощений. Нашу команду тотально разозлило, когда старший сержант Мосс крысятнически разъебанашила наши кейсы с MRE. Так мы это назвали. Она рыскала от MRE к MRE в поисках Lorna Doone. Это сводило нас с ума.
Ещё одна неприятная вещь: MRE по сути были диетой без клетчатки. В этом нет ничего случайного – военные хотели притормозить вас, чтобы вам не приходилось так часто ходить в туалет. Меньше помех для вашей способности выполнять свою миссию. И это было нормально, если вы были в поле несколько дней. Но было бы проблематично, если бы MRE были всем, что вы ели в течение нескольких месяцев – что мы и сделали. Конечно, в каждом MRE были фрукты - нарезанные кубиками груши в густом сиропе, нарезанные кубиками персики в густом сиропе или яблочный соус. Но в MRE никогда не было зеленых овощей. Никогда. Фрукты богаты сахаром, который дает мгновенный прилив энергии. Но зеленые овощи – нет, к тому же в них почти нет калорий. Так в чём же смысл?
Со временем мы попробовали делать эксперименты с MRE. Мы научились смешивать и сочетать. Мне очень понравилось смешивать тушеное мясо минестроне с картофельным пюре, чтобы приготовить полусладкую версию пастушьего пирога. Я просматривала нашу коробку с вещами – останки, которые другие не хотели есть – и вытаскивала то, что хотела. Имейте в виду, что вегетарианство, идеей которого я была решительно одержима, означало, что я мало что могла есть. Я была в отчаянии. Так что я проявила творческий подход. Например, я не могла есть мексиканский рис, потому что в нем был говяжий бульон, но я могла есть бобы. Я не могла есть тайскую курицу, но могла есть белый рис, с которым она шла. Так что я смешала белый рис с фасолью. Но никакое оригинальное смешение и сопоставление не компенсировало тот факт, что в одном случае из 12 было только 2 вегетарианских MRE. Это означало, что один из 6 MRE было вегетарианским, а я была одним из четырех человек в команде. Даже если бы я получила все вегетарианские MRE, этого мне все равно было бы недостаточно. На самом деле, я старалась быть спокойной и вежливой и принимала всё, что там было. Если бы это оказалось не вегетарианское MRE, я ела всё, что могла - крекеры и арахисовое масло или крекеры и сыр. Затем я клал остаток еды в коробку, чтобы остальные копались в ней, и брала из коробки всё, что могла, в качестве добавок.
В понедельник 24-го мы добрались до FARP Shell. Это было тогда, когда на нас обрушилась ужасная песчаная буря, которая длилась 3 дня. Ветер поднял пыль вверх. Воздух стал густым. Небо стало болезненно-оранжевым, а затем внезапно почти черным – настолько плотным, что вы едва могли видеть. В считанные минуты грязь забила всё. Хуже того, это было в твоих глазах, твоих волосах, твоем рту. Мы не могли спать, сидя прямо в тесных сиденьях нашего автомобиля, поэтому, наконец, упали в заднюю часть грузовика рядом с нами, наши измученные тела странным образом перепутались, рука здесь, нога брошена туда. Было темно и холодно, мы слушали шум ветра и песка, чувствовали, как трясется грузовик. Но мы спали. Когда мы проснулись, пыль покрыла все отверстия, которые были хоть сколько-нибудь влажными - глаза закрылись коркой, губы и ноздри покрылись песком, а язык и горло покрылись налетом грязи. Это было ужасно.
Пошел дождь. Мы надеялись, что он утяжелит пыль или смоет грязь. Но когда он начал стучать по лобовому стеклу, мы увидели, что это не вода, а грязь. Шёл дождь из грязи. К тому времени, когда шторм закончился, наша зеленая машина стала коричневой. Не было даже мысли умываться – вода была нормирована.
Душей не было. Без полосканий. Никакого другого способа избавиться от этого, кроме вездесущих детских салфеток. Я ненавидела их запах. Сержант Мосс использовала ароматный сорт; остальные из нас использовали сорт без запаха. Но в любом случае салфетки не принесли много пользы; мы тёрли самые влажные или грязные места – пах, подмышки, ступни, руки - при любой возможности. Но это было проигрышным делом. Мы двинулись дальше. И мы старались не чувствовать абсурдность этого.
Но ужас мерзости бледнел рядом с критическими ошибками руководителя нашей группы в суждениях. Оставлять свой бронежилет без дела, когда она покидает место. Не надевать верх JSLIST, но причитать, если я сниму свой. Ночью оставляла патроны незащищенными возле машины. Мы не разговаривали несколько дней, за исключением случаев крайней необходимости. И когда мы все-таки поговорили, мне было не по себе, даже по её приказу. Я сказала ей: «Сержант, я считаю, что для меня более уместно всегда поддерживать с вами военную выправку».
Она ничего не могла с этим поделать. Я демонстрировала, что буду уважать её ранг, но это было всё – высшее проявление неуважения. Когда она пыталась завязать разговор о моем отношении, я закрыла его. Я знала, что меня нельзя винить за мою осанку, так как это было совершенно правильно.
Так что разговора было мало. Никто не хотел снимать напряжение, поэтому оно накапливалось. Мы все замкнулись в своем личном дерьме, разговаривая всё меньше и меньше, по крайней мере, когда она была рядом. Я снова подумала, каким образом кому-то вроде SSG Moss удалось стать унтер-офицером. Военная система выставляет всех на повышение по прошествии определенного периода времени, если нет проблем с фиксацией бумажного следа. В случае SSG Moss её степень в колледже, её мотивация и энтузиазм в отношении физкультуры дали ей баллы; во всех остальных областях ей просто нужно было продемонстрировать сносные навыки и показать надлежащую военную выправку. Что, по-видимому, у неё было.
Наши смены были 6 часов на работу, 6 часов на отдых, так что у меня было 3 часа с сержантом Куинном и 3 часа с Лорен. Это означало, что на смену всегда приходил арабский лингвист, и что нам с SSG Moss никогда не приходилось работать одновременно. Но я спала всего 3 часа ночью. Днем при температуре выше 100 градусов и палящем солнце спать было практически невозможно. Усталость делала меня всё более раздражительной.
Спустя 8 дней, которые показались нам скорее 5 неделями, мы с Лорен сумели принять солнечный душ с двумя драгоценными бутылками воды каждая. Мы смастерили пончо и обнажились за ним – само по себе довольно замечательный опыт. Мне удалось вымыть волосы и тело, и хотя я соскребла только верхний слой грязи, это все равно было великолепно.

LOVE MY RIFLE MORE THAN YOU - часть 2

С 30 марта по 5 апреля мы находились в составе FARP Shell вместе с ротой «Альфа» 1-го батальона 187-го пехотного полка (1/187). Они хорошо позаботились о нас, дали нам припасы, которые наше подразделение не могло получить. Лорен и я были большими любителями кофе, и они разрешили поделиться с нами своим «ковбойским кофе», сваренным в больших чанах с размешанной прямо в них гущей. Крепкий, грубый, но горячий и вкусный. Некоторые из парней чуть не упали от смеха, когда мы с Лорен пытались выкопать позицию выживаемости. Мы обе довольно маленькие, поэтому наша позиция для обеспечения выживаемости должна была быть глубиной примерно 36 дюймов (в отличие от окопов или боевых позиций, которые должны были быть достаточно глубокими, чтобы мы могли стоять на них). Но примерно на фут ниже мы наткнулись на толстый твердый слой соли. Его нужно было разбить, а затем удалить вместе с большими камнями. К счастью, парни решили показать нам, как это нужно делать и какие они сильные, и сделали это за нас. Редкий момент, когда я воспользовалась преимуществами девушки.
К этому времени я уже могла отличить запах горящего мусора от запаха горящего дерьма - навык, который у меня никогда не возникало желания приобретать. Последний более едкий, вызывает жжение в глазах и жжение в носу. Мы сжигали наше дерьмо, пропитанное дизельным топливом JP8, на протяжении всей нашей службы. (И вскоре я узнала, что запах сжигаемых мертвых животных – это совершенно другой запах, худший из всех.)
Однажды я попыталась позвонить домой по военному телефону. Я потратила час, пытаясь пробиться, но безуспешно. Это расстраивало и огорчало, и в итоге я пожалела, что вообще начала пробовать это делать. В этом эмоциональном состоянии я влипла в SSG Moss, и сразу удалилась в свою протокольную оболочку.
«Мы не можем этого продолжать», - сказала она. «Мне нужно, чтобы это прекратилось».
«О чем ты говоришь?».
«Ты не общаешься со мной. Ты замыкаешься каждый раз, когда я к тебе подхожу. Я хочу, чтобы это прекратилось».
«Да, сержант». Мои глаза прямо перед собой. Моя осанка жесткая и правильная.
«Вольно, специалист Уильямс». Но я не двигаюсь.
«Уильямс, пожалуйста». Это происходит? Это то, что я думаю?
Старший сержант Мосс плачет. Это не что-то огромное. Просто слеза или две. Но я вижу это, хотя могла бы и не заметить, если бы не изучала её. Сучка.
Она плачет на глазах у подчиненного, и теперь я уважаю её ещё меньше, если это вообще возможно. Вы никогда не плачете перед подчиненным. Особенно, если вы женщина, наделенная властью. Парни уже думают, что мы с этим не справимся. Это просто ещё не сделано.
Я не говорю ни слова. Ни слова. Она стоит там на мгновение, одна слеза бежит по щеке.
Потом она поворачивается и уходит. Я должна чувствовать себя виноватой, но это не так.
Позже в тот же день подошла командир нашего взвода лейтенант Malley. Она отвела меня в сторону, чтобы поговорить.
«Специалист Уильямс, я знаю, что вы ничего не делаете со старшим сержантом Моссом, такого, чтобы кто-то мог вас обвинить», - сказала она мне. «Но то, что вы делаете, действительно ранит её чувства. И действительно, тебе следует расслабиться и попытаться вести себя с ней нормально, потому что ей становится все труднее справляться. Это выходит из-под контроля. Вы не можете так продолжать. Тебе действительно нужно отступить. Расслабиться».
LT Malley была умной и эффективной, хотя и очень нервной. Я её поняла. Многие люди этого не сделали. Позже она стала исполнительным офицером (XO), и у неё это хорошо получалось – очень организованно. Но, будучи командиром взвода, она управляла микроменеджментом, как уёбище, и это было тяжело для многих солдат. Как Вест-пойнтер, она также не доверяла унтер-офицерам. До меня доходили слухи, что в West Point действительно учат офицеров не доверять сержантам.
Тот факт, что офицер ходил в колледж, не означает, что он знает всё дерьмо армии или о том, как всё работает на самом деле. Многие выпускники West Point не имеют практического опыта. Они живут в общежитиях 4 года, а затем идут прямо в армию, никогда не работали на улице, никогда не снимали квартиру, никогда не должны были нести ответственность или заботиться о себе самостоятельно.
Так, например, здесь был LT Malley, West Point и 2 с половиной года опыта в армии, а наш взводный сержант – с его семнадцатилетним опытом – технически служил под её началом. Угадайте, кто на самом деле знал, что за херня происходит?
Однажды в форте Кэмпбелл, когда мы готовились к поездке в Ирак, все делали миллион дел одновременно. Мы всегда были в бешенстве и торопились. Мы были на работе с 4:30 утра до 8 вечера. Затем пришел приказ покрасить дно наших сумок A и B в коричневый цвет, а затем нанести на них трафарет с нашей фамилией, последними четырьмя цифрами нашего социального номера, в каком подразделении мы были и так далее. Дно наших мешков B нужно было сделать в тот же день. Я вынесла их на улицу, чтобы раскрасить, затем вернулась на мгновение за другой сумкой. Когда я вернулась, там сидела LT Malley, скорчившись на парковке. Покраска сумок.
«Мэм, что вы делаете?».
LT Малли была адски напряжена.
«Они сказали, что их нужно красить к 11 часам!».
Я спокойно сказала: «Думаю, я справлюсь».
«Но это нужно сделать!».
Я снова спокойно сказала: «Мэм, я знаю, что я всего лишь специалист. Но я думаю, что смогу покрасить несколько сумок». По общему признанию, я была здесь немного придурошной. «Так почему бы тебе не пойти внутрь и не сделать то, что заставляет тебя заслужить гораздо больше денег, чем я?»
Я действительно это сказала. Для меня это был неподобающий способ говорить, но лейтенанта Мэлли он встревожил. Она посмотрела на меня. Она это поняла. Раньше мы несколько раз разговаривали в автономном режиме, вскользь. Итак, мы уже установили, что она понимает, что я компетентна.
«Хорошо. Ты права».
Я сказала, что поняла LT Malley, потому что у меня был опыт, не сильно отличающийся от её. Когда мне было 22 года, и я работала в Тампе, у меня была помощница, но я была настолько молод, что не имела над ней власти. Если она опоздает, я ничего не могу с этим поделать. Это было неловкое положение, и, вероятно, потому, что это была моя первая работа с настоящими обязанностями и я была так молода, я был чрезвычайно эмоционально вовлечена в то, что делала. Если я делала ошибку и что-то шло не так, я очень хорошо это понимала.
Так вот, для LT Malley, скорее всего, это была её первая работа после колледжа. Ей было 23 или 24 года, и у неё был взвод из более чем 20 солдат, которых она должна была вести в бой. Бой. Мы можем подвергнуться химическому нападению. Некоторые из нас могут умереть. До того, как мы пошли на войну, по оценкам, уровень потерь составлял 30 процентов. (Нет официальной статистики: только слухи. Если иракская армия действительно стояла и сражалась, а не убегала, кто знает, что могло бы случиться?) Итак, LT Malley смотрела на своих солдат и думала: я отвечаю за них. Я несу за них ответственность. Они могут умереть прямо у меня на глазах.
Это должно было быть потрясающе. Для перфекциониста это должно быть очень сложно. Она хотела всё делать сама. (Я не такая уж и другая.) Но как лидер она должна была научиться позволять другим людям делать свою работу. Ей пришлось делегировать ответственность. Я знала, что мне будет тяжело.
Итак, мы поняли друг друга. Она разозлила меня, но мы могли поговорить. Мы много раз разговаривали. Итак, в тот день в Ираке мы говорили о SSG Moss, о моем отвращении к ситуации. И лейтенант Мэлли действительно сочувствовала. Не подходще для нас обоих, но она меня убедила. Помогло понять, что мое упорство вредит всей команде. Также - если честно - я почувствовала, что кое-что выиграла. В каком-то смысле я доказала свою точку зрения, и это освободило меня. Некоторое напряжение ослабло, и мы с SSG Moss стали немного лучше работать вместе.
Нас привлекают для миссии с Дивизией, и нас информируют. Потом нас отправляют на поле с другими командами. Поиск подразделений на полях получается безмозглым, там мало координации и плохое планирование. Наши четырехзначные координаты сетки в лучшем случае туманны, точны только в пределах квадратного километра от нашего целевого местоположения. В этих обстоятельствах удивительно, что мы находим первые 2 места. Мы бросаем команду на каждом сайте.
Когда мы проезжаем мимо случайных иракских деревень, мы видим, что, возможно, было не лучшей идеей посылать группы разведки без поддержки пехоты. У нас есть только самое общее представление о том, куда мы идем. Через несколько часов мы заблудились. Город, через который мы едем – это тот же город, через который мы проезжали дважды. Сидят те же местные жители и смотрят, как мы ездим туда-сюда. Они выглядят немного озадаченными. Что сейчас делают эти американцы? Это был чертовски хороший вопрос. Позже дошли слухи, что этот город был свидетелем нескольких засад на американские конвои. Я так рада, что не знала этого в то время.
На нас выходят местные жители. Размахивают белыми флагами (например, «Не стреляй в меня» или «Вперед Америка», мы не можем быть уверены). Показывают нам поднятый большой палец. Всегда поднятый вверх. Люди, которых мы видим, кажутся такими счастливыми. Машут, улыбаются и размахивают кулаками в воздухе. Но в то же время я узнаю просаддамовские граффити на некоторых зданиях, хотя никто не комментирует отсутствие связи. В основном мы испытываем облегчение от того, что люди, кажется, приветствуют нас. Не ненавидят нас.
Едем дальше. Вдруг машут мертвыми белыми цыплятами. Никто из нас никогда не видел, чтобы кто-нибудь размахивал мертвым белым цыпленком. Никто из нас не знает, что это значит. Они предлагают нам что-нибудь поесть? Делают ли они неясную ссылку на что-то об американцах, Соединенных Штатах, нашем вторжении? Жест сопротивления или издевательства? Что, черт возьми, происходит?
Я не говорю об одном мертвом белом цыпленке. Или 10. Или 50. Продолжая ехать, мы видим, как местные жители повсюду размахивают мертвыми белыми цыплятами. И теперь, когда мы упомянули об этом, мы видим сотни мертвых белых цыплят на дорогах и обочинах дорог. Мы едем и едем, а там тысячи мертвых белых кур. Но это не самое странное.
Странно то, что нас обучили распознавать химическую атаку. И один из первых признаков химической атаки – мёртвые животные, заваливающие дороги. Итак, мы рассматриваем сцену и спрашиваем себя: стоит ли нам одеваться? Надевать наши средства химической защиты? Мы находимся под химической атакой?
Но местных жителей это совершенно не смущает. Они улыбаются и смеются, размахивая мертвыми цыплятами. Это первая проблема. Вторая проблема – это совершенно здоровые на вид черно-коричневые куры, мечущиеся на нашем пути. Если это химическая атака, она убила только белых цыплят. Цветные цыплята все в порядке. Изобрел ли злой диктатор Ирака расистское химическое оружие, которое убивает только белых кур?
Вскоре кто-то из нашей команды начинает смеяться. А потом мы все смеёмся. Истерически смеёмся. Почему? Это сложно объяснить. Но в этой ситуации есть что-то явно странное. Явно галлюцинаторное. Мы не чувствуем угрозы. Мы знаем, что не являемся целью химической атаки. Просто космическая шутка. А учитывая положение вещей – нашу усталость и разочарование из-за того, что мы так заблудились – это огромное облегчение.
Спустя пару недель после инцидента с мертвыми белыми цыплятами репортер Newsweek, путешествующий с нашим отделением, проводит независимое исследование. Он думает, что у него есть ответ, а он совсем не похож на то, что мы ожидаем. Оказывается, у одного из сыновей Саддама, Удай или Кусей – никто не может сказать наверняка - была птицефабрика, на которой он любил разводить белых кур. Во время вторжения фабрика была заброшена солдатами, симпатизирующими режиму, и местные жители захватили ее. Они решили излить гнев на Саддама, выпустив цыплят в дикую природу, где – у выведенных для неволи – у них не было навыков выживания. И они сразу умирали тысячами. Местные жители, желая продемонстрировать свой энтузиазм по отношению к войскам США, махали цыплятами, чтобы продемонстрировать свою враждебность к свергнутой диктатуре.
Тысячи мертвых белых кур на дорогах или нет, мы всё ещё потеряны и разочарованы. Скоро солнце начинает садиться. Мы бесцельно бродим по разным дорогам по безымянным городам. У нас нет карт. Небо темнеет, и это безумие. Горстка солдат войсковой разведки со стрелковым оружием и без боевой поддержки в центре Ирака в разгар вторжения. Каков был план?
Мы в конечном итоге находим пехотное подразделение, которое окопалось вокруг заброшенного здания у дороги. Для защиты построена берма, и, пробыв целый день в грузовике, приятно встать и растянуться, немного прогуляться.
Они не возражают разделить с нами своё пространство, но просят разделить с нами караул. Это отстой, поскольку мы уже работаем круглосуточно. Но это честно. Мы расставлены по периметру и лежим на берегу, вглядываясь в темноту. У нас есть NVG (очки ночного видения), но нет креплений на наших кевларовых шлемах, поэтому мы прижимаем очки к глазам одной рукой, а другой сжимаем оружие. Когда мы прищуриваемся через очки, все становится люминесцентным зеленым и черным, все покрывается каким-то темным свечением. Иногда и со временем наступает усталость, и разум играет шутки. Это куст? Или мужик? Постоянно смотреть через NVG становится утомительно, да и там немного лунного света, поэтому мы переключаемся взад и вперед. Мы немного параноики. Всю ночь бродят воющие собаки. Должны ли мы общаться с подозрительным человеком или людьми или стрелять их на месте? Правила ведения боевых действий обсуждаются нечасто, и в ту ночь нас не проинформировали ни о каких деталях.
Утром, не выспавшись, валим. Продолжаем поиски нашего местоположения. Вскоре мы находим подразделение, с которым мы должны разместиться, выбираем участок и возобновляем регулярный график смен для работы. Я вижу вдали местных женщин и наблюдаю за ними в бинокль. Некоторые женщины собирают палки и несут их связками в дома без окон и крыш. Ещё несколько женщин ведут ослов и телеги, набитые всякой всячиной. Все так обыденно. Обычный для них день, несмотря на войну. Однако перед закатом мы узнаем, что другой отряд не ожидает, что мы проведём ночь. И может не дать нам остаться.
«Что?». Мы не верим. Их командир не дает оснований.
«Повторяю: это никто не разъяснял. Нам нужно будет узнать об этом выше».
«Что вы от нас ждёте? Покататься в темноте?»
«Просто стойте, пока мы не поймем что делать».

Ничто из этого не вселяет уверенности ни в чём, кроме уверенности в военной некомпетентности. Как и смерть, как и налоги, военная некомпетентность – это то, на что можно делать ставку. (Вы же знаете, что говорят о Второй мировой войне, верно? Snafu – situation normal: all fucked up – ситуация нормальная: всё проёбано).
Через некоторое время ситуация нормализуется. Они позволили нам остаться. И вот что хорошо: пока мы работаем с этим устройством, я обнаружила халяльные / кошерные блюда. Я хожу и разговариваю с пехотинцами, когда замечаю их пакет.
«Что это?»
«Это кошерные блюда. Никто не хочет этих ёбаных вещей. Мы не знаем, что с ними делать».
«Могу я посмотреть?» Я открываю одну или две и не могу в это поверить. «Могу я получить это?» Я начинаю умолять.
«Да, забери их отсюда. Они просто мешают. Мы спотыкаемся о них».

Вегетарианские MRE, которыми я питаюсь, содержат углеводы, но не содержат протеина (кроме арахисового масла – и сколько арахисового масла можно съесть, прежде чем заболеешь?). Но эти халяльные / кошерные блюда, не содержащие свинины и одобренные как еврейскими, так и мусульманскими властями, восхитительны. В каждом случае из 12 есть 6 вегетарианских блюд. Я оцениваю 2 кейса – всего дюжина вегетарианских блюд. У них действительно хороший вкус, и они сделаны из настоящей еды! (Когда я читаю список ингредиентов, я знаю, что это такое. «Орехи», «помидоры», «мука», «вода» и «бобы» вместо любых искусственных ингредиентов, которые есть в обычных MRE). Все аксессуары в пакетах есть настоящие семечки, арахис и изюм. Все это намного полезнее. А ещё в комплекты аксессуаров входит черный перец, что очень увлекательно. Я никогда не любил перец, но это вкус, который я действительно ценю во время развертывания.
До этого момента я получал менее 1200 калорий в день, хотя мне нужно как минимум 2000. После этого, по крайней мере, какое-то время, я могу есть одну халяльную / кошерную еду почти каждый день. Но этого все равно недостаточно, чтобы поддерживать свой вес. Я похудела - сильно похудела. Но теперь, впервые с тех пор, как я приехал за город, я не чувствую, что голодаю.
«Халяльные блюда? Вы не имеете права их иметь». Командир взвода продолжает: «Капеллан сказал, что должна быть религиозная причина».
LT Malley следует четкому правилу и не заботится о солдате в своем командовании. Это меня бесит.
«Я не получаю достаточно белка». Ненавижу пытаться ей это объяснять.
«Я не могу делать такие особые приготовления ...»
«Я не прошу особых договоренностей». Я стараюсь сохранять хладнокровие. «Эти блюда есть в наличии. И никто их не ест. В основном их выбрасывают.
«Мне жаль. Я не могу приготовить для тебя эту еду. И капеллан соглашается. Ты не мусульманин. Ты не еврей. Я не могу сделать это за вас только потому, что у вас есть личные предпочтения ...»
«Я не…»
«Что, если каждый солдат решит, что ей нужна особая еда?»
«Мэм, я не думаю ...»
«В том, что все?»
«Да, мэм»

Позже я расскажу о своей проблеме нашему сержанту снабжения. Она скажет: «Я могу приготовить для вас халяльную еду. Без проблем.». У нее уходит 20 минут, чтобы достать мне 2 чемодана. Так почему, черт возьми, наш сержант снабжения мог это сделать, а командир взвода – нет? У нее есть звание. Она могла пойти к любому сержанту снабжения и сказать: «Они мне нужны сейчас. Поместите их в мой грузовик». Потому что в Ираке не всегда поступают правильно. Потому что лейтенант Мэлли, как и хороший Вест Пойнтер, невъебенно соблюдала правила. Вы не всегда можете так поступать.
Когда я прибыла в Кувейт, я весила 140 фунтов. В течение следующих нескольких месяцев я похудела более чем на 25 фунтов.
8 апреля, во вторник, нас выслали с артиллерийской частью. Мы наконец-то осознали, что нас будут регулярно перебрасывать от подразделения к подразделению. Было неприятно никогда не чувствовать себя комфортно с кем-либо, но было одновременно круто и интересно наблюдать, как работают различные устройства.
Проведение операций при ведении артиллерийских обстрелов непросто. Моя работа - слушать. Артиллерия громкая. Хотя это были относительно небольшие орудия - 105 мм - каждый раз, когда они стреляли, это было всё, что я мог слышать. И если я спала, меня это обязательно будило. Я был поражена, когда однажды я была в смене и наблюдала, как SGT Quinn спал во время продолжительной обстрела. Он храпел. Ближайшее орудие было менее чем в 10 метрах!
Пока мы ждали, когда конвой готовится к отплытию, я встретил местного жителя, который хотел поговорить со мной - по-арабски - о вторжении. Мимо его дома катились танки, а на заднем дворе стояла целая артиллерийская часть. Он был недоволен. Его дети были напуганы. Он хотел мира и свободы, но не этого. Он хотел, чтобы армия США ушла. Что я могла сказать? Мне жаль? Я сожалею. Может быть, всё наладится, Я сказала ему. Но я всё еще чувствовала себя чертовски беспомощным. Я оставила его детям сумку кеглей - единственное, что у меня было. Думаю, это ещё больше его обидело.
Лорен может быть и девушка в нашей команде, но мы не очень-то дружили. По крайней мере, сначала. Она осторожна с SSG Moss и осторожна со мной за неуважение к SSG Moss. Итак, мы вежливы, но мало что можем сказать друг другу. В основном, если мы вообще говорим, то это надоедает сержанту Куинну, поскольку он слишком невовлечен. Как и многие люди, в бою он носит свои BCG–очки [Birth Control Glasses – S9s очки, получившие прозвище Очки контроля рождаемости, так как толстая рамка очков и большие линзы делают пользователя настолько непривлекательным, что шансы соединиться с членом противоположного пола становятся исчезающе малы], но они выглядят на нем ужасно. Мы называем их BCG, потому что эти большие толстые пластиковые очки, выпущенные в армии, такие уродливые; мы думаем, что никто не будет заниматься с вами сексом, если вы их носите. Я, конечно, избегаю своих. (Я полагаю, что если химическая атака соединит мои контактные линзы с моей роговицей, на самом деле не имеет значения, произойдет ли это за мгновение до моей смерти).
Лорен и я довольно быстро узнаем, что Куинн, вероятно, даже не спал с девушкой, и как только мы хорошо посмеялись, мы говорим ему, что, вероятно, поцеловали больше девушек, чем он. Но он слишком напряжен, чтобы много смеяться или улыбаться. Его продвижение по службе всё ещё неудобно лежит на его плечах.
Ситуация меняется после нашего первого прямого столкновения с огнем из стрелкового оружия. Мы вернулись с артиллерийской частью, только устраиваемся, и когда мы впервые слышим это, я не сразу понимаю, что это значит. Поп, поп, поп! Моя первая мысль: это похоже на далекую стрельбу. Затем я вспоминаю: они звучат как выстрелы, потому что это выстрелы. Ребята из артиллерийской части укрываются за своими машинами. Мы медленнее реагируем, но SSG Мосс, Лорен, Куинн и я прячемся в грязи за машиной на стороне, противоположной огню из стрелкового оружия. Когда я сориентировалась, я поняла, что опасность довольно далеко. Мы не можем видеть, кто стреляет, и находимся за спиной многих наших ребят, поэтому и не мечтаем отстреливаться. Лучше подождать.
«Вставай, специалист Уильямс!». Это старший сержант Мосс.
«Что?!».
Она смотрит на меня из грязи из-за другой шины. О чем, черт возьми, она сейчас говорит?
«Садись в грузовик и начинай операцию». Звучит нелепо. Она хочет, чтобы я села в грузовик, надела наушники и начала прислушиваться к сообщениям врага. Я смотрю на Лорен, и она встречает мои глаза. В одно мгновение я вижу, что Лорен наконец-то это понимает.
Что не так с этой женщиной?
«Вставай и вытягивай операцию, Уильямс!». Я игнорирую это. Этого не может быть. Унтер-офицеры не должны заставлять своих солдат делать то, чего они не делают сами, поэтому я думаю, что она может встать и сама пристроиться, если это так важно. Я смотрю на бойцов, думая, что встану, когда они встанут. Они лучше подготовлены к этому, чем мы. Я притворяюсь, что не слышу SSG Moss, и отворачиваюсь. Огонь врага звучит все слабее, все дальше и дальше. Угроза уменьшается с каждой секундой. Но я не двигаюсь. Я не собираюсь вставать и ходить без причины, пока мы не окажемся в полной безопасности.
«Ох», - говорит старший сержант Мосс со странным акцентом, словно с опозданием понимая, почему я осталась на месте. Что плохие парни стреляют в нас, и наша лучшая стратегия – укрыться. Следовать примеру артиллеристов, которых мы видим.
Я пытаюсь прочитать её лицо, но в нём пустота, ошеломленная бессвязность, которую я совсем не понимаю. Что она переживает в этот момент? Она боится? Знает ли она, что глупо просить солдата под её командованием встать и передвигаться, чтобы сесть в машину, пока мы находимся под атакой? Или что, черт возьми, происходит? Она пытается меня убить? Кажется, уже в сотый раз с тех пор, как мы приехали в страну, я спрашиваю себя: как люди вроде SSG Moss выживают в этом мире? Или, скажем иначе: как мне выжить, работая на эту женщину?
Двумя днями позже, путешествуя на север с тем же артотрядом, мы пришли к месту около Вавилона, древнего города на реке Евфрат. Мы остановились возле статуи царя Хаммурапи, династия которого правила этим регионом почти 6000 лет назад. Мы миновали место, где якобы стояла Вавилонская башня. Прекрасный район, это было огромное облегчение после стольких лет в пустыне.
Мы совершили поездку в один из президентских дворцов Саддама, гигантское здание с огромными комнатами, двумя лифтами и служебным лифтом. У каждой комнаты был свой неповторимый дизайн, с собственным тщательно расписанным потолком и собственной люстрой. Мы никогда не видели ничего подобного, и как только мы достигли балкона и посмотрели на хижины внизу, мы были поражены тем, как это великолепие существовало среди ужасающей нищеты. Люди были невероятно бедными. И каждый день им приходилось смотреть на это.
Возле дворца я помогала нескольким американским репортерам в качестве переводчика, чтобы они могли проводить интервью с местными жителями. Каждому солдату разрешают пользоваться спутниковым телефоном на 5 минут. Я попыталась позвонить отцу и матери в Соединенные Штаты. Это казалось значительным, и я была очень взволнована. Я воюю в Ираке и звоню домой. Когда я услышала автоответчик моей мамы, мое волнение превратилось в гнев. Не дома? Когда я получила голосовое сообщение отца, я упала духом ещё больше. Неужели я действительно ожидала, что они будут сидеть без дела у телефона на случай, если я позвоню?
Несколько местных мальчиков присоединились к нам во дворце и вцепились в меня и Лорен. Спрашивают нас по-арабски, есть ли у нас парни, могут ли они быть нашими парнями или солдаты с нами – нашими парнями. Явно пытаются разобраться в нашем отношении к этой военной ситуации. Мы смеялись над ними, и я шутила с ними, но даже мне пришлось признать, что от этих мальчиков воняло. Это не их вина; в этих деревнях не было водопровода. Но все же мне было немного не по себе. Также неудобно, что у меня были эти чувства. Не желая впадать в то отношение, с которым многие солдаты относились к арабам, то есть к тому, что они вонючие, ужасные люди.
И снова перед отъездом мы с Лорен заполнили коробку останками MRE – вещами, которые никто из нас не хотел есть, и я назвала это «питательной пищей» на арабском языке для местных жителей.
На дороге в Багдад из-за беспорядков наш конвой остановился. Ходят слухи, что единица перед нами попала под обстрел из стрелкового оружия. Обычно вы просто пробиваетесь, но вся серия конвоев останавливается. Мы находимся в хвосте, и наши инструкции – задерживать движение. Никто не идёт вперед. Местные жители не проходят. Всё останавливается. Лорен и Куинн – корейские лингвисты с техническими навыками для работы с сигналами, но не владеют арабским языком. Это оставляет нам с SSG Moss решать языковые вопросы. Я вижу, как собирается толпа, и несколько ребят работают, чтобы удержать их на месте, и выскакиваю, чтобы помочь.
Везде, где я была, я делала надписи на картонных коробках MRE с надписью: СТОП. АМЕРИКАНСКАЯ ВОЕННАЯ КОНТРОЛЬНАЯ ТОЧКА. ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЕН.
Сделала карточки для парней, укомплектовывающих блокпосты. Обучала людей основным фразам на арабском языке. Мой долг – помогать, когда я могу, с моими языковыми навыками – армия заплатила за меня, чтобы я училась! Так что это просто ещё один способ внести свой вклад.
«Я этого не делаю», - говорит Мосс. «Ты с ними говоришь». Она ведёт себя так, как будто это буйная вечеринка.
В течение первого часа или около того местные жители понимают, когда я говорю им, что на дороге есть опасность, и они не могут двигаться вперед. Они интересуются мной, этой блондинкой, говорящей по-арабски, этой девушкой в армии - я аномалия, отвлекаю внимание. Я всё откладываю: «Еще полчаса, дай бог». Это отличная фраза, которую они обычно принимают. Это не в моих руках, все зависит от аллаха. Однако через некоторое время, двигаясь с севера по шоссе, другие местные жители говорят этим людям, что хотя мы остановились, что проблем нет, дорога безопасная и чистая. Толпа растет. И продолжает расти. Несмотря на то, что у нас есть оружие, люди больше не хотят нас слушать и уважать. Я снова и снова говорю им, чтобы они оставались позади задней машины, но они снова и снова продвигаются вперед.
«Слишком опасно проходить мимо! Опаснлсть! Пожалуйста, послушай! Мы позволим вам пройти, как только можно будет ехать!». Я здесь почти одна с толпой, со мной 6 парней, и я единственный, кто говорит по-арабски. Кроме SSG Moss. Бегу обратно к Хамви.
«Мне очень нужна помощь», - говорю я ей. «Кто-то ещё, кто говорит по-арабски, чтобы объяснить, что происходит».
«Я говорила тебе однажды», - спокойно говорит она. «Я не разговариваю с этими людьми».
SGT Куинн сказала мне, что первый сержант также сказал SSG Moss, насколько нам нужна её помощь, но она отказалась выйти из машины. Толпа становится все более разочарованной, мужчины прижимаются ближе и начинают меня запугивать. Я совсем не боюсь, но я в стрессе. И мне интересно, смогу ли я убить своего лидера группы за то, что он оставил меня заниматься здесь самому. Я сейчас кричу. Начинаю злиться. И тогда у меня появилась идея. Я иду за Лорен.
Сейчас Лорен – крошечный человек. Она задорная и милая, и говорит с нежным звучанием кого-то из маленького городка в Техасе, откуда она родом. Но она крутая, когда ей нужно. И она меня поддерживает. Я упоминала, что она единственная в нашей команде с нашим самым серьезным оружием? Это М-249 (SAW – squad automatic weapon - автоматическое оружие отделения - вариант ручного пулемёта FN Minimi для армии США калибра 5,56×45 мм). Это крупное орудие, способное делать 750 выстрелов в минуту. Когда эта маленькая женщина с суровым взглядом и в темных тонах подходит ко мне и показывает свою ПИЛУ [SAW - пила], чтобы все видели, в толпе царит настоящая тишина.
Это оружие говорит: Уважай меня. Лорен ставит его лицом к ним, и каждый выстраивается аккуратной линией позади машины сзади. Я улыбаюсь ей. Вскоре дорога снова откроется. И мы идем дальше.

В МОНАСТЫРЕ БАГДАДА (AT THE MONASTERY BAGHDAD) April 2003.

Наша команда обосновалась в заброшенном комплексе, что-то вроде производственного предприятия, с 1-м батальоном 187-го пехотного полка (1/187). У входов в лагерь сидела военная охрана с автоматами; никто не входил и не выходил, не пройдя контрольно-пропускной пункт. На базу не допускались местные жители. Много больших зданий с канцелярскими принадлежностями. В ванных комнатах была дыра в полу и кран. Но была проточная вода. По главной дороге тянулись водоводы. Когда мы с Лорен пошли к медпункту, несколько десятков пехотинцев были раздеты догола на улице, чтобы помыться из кранов. Мы смеялись и махали. Они выглядели смущенными. Затем они засмеялись и помахали в ответ.
Меня спрашивают, готова ли я пойти на задания с пехотой. У них нет гражданских переводчиков. Перевод – это не моя работа, поэтому я делаю это почти как услугу. Отчасти это лучше, чем просто сидеть на территории. Это шанс увидеть окрестности, познакомиться с людьми и ощутить непосредственные результаты моей работы. Хотя это определенно выходит за рамки моих официальных обязанностей. Зачем ещё я это делаю? Подумаю об этом.
Представьте себя восемнадцатилетним пехотинцем с заряженным оружием в стране, окруженной людьми, не говорящими на его языке. А эти люди подходят к нему и кричат. Они хотят ему что-то сказать. И он не знает, что это такое. Они могут сказать ему: Я люблю тебя, и я так рад, что ты здесь, чтобы освободить мою страну. Или они могут сказать ему: Я убью тебя нахуй. Итак, этому парню 18, у него заряженная винтовка – и он не понимает, о чём они говорят.
На Ближнем Востоке у людей другой стиль коммуникации, чем у американцев. У американцев есть правило 3 футов пространства. Мы не хотим, чтобы кто-то вторгался в пространство в пределах 3 футов от нас, когда мы говорим. Для большинства американцев это стандарт. На Ближнем Востоке места гораздо меньше – это примерно 6 дюймов. Они встают прямо тебе в лицо. И они будут кричать. Большинству американцев это кажется агрессией. Но это не так. Это дружелюбно. Это то, к чему я должна была привыкнуть, когда встречалась с Риком. Я наблюдала, как он общается со своими друзьями, и часто думала, что они все время собираются драться. Но у них был случайный дружеский разговор.
Несомненно, мой опыт общения с Риком дал мне больше сочувствия, понимания и уважения к людям в Ираке. Во-первых, я никогда не считала их исповедующими причудливую или странную религию. Я не считала их иностранцами. Для меня были вещи, которые были удобными и утешительными в общении с арабами. Я провела много времени с Риком и много времени с друзьями Рика. Так я познакомилась с арабскими мужчинами. То, что могло оскорбить других американцев в иракских мужчинах, меня не беспокоило. Например, насколько близко кто-то подошел, когда заговорил с вами. Меня это не расстроит.
Но было кое-что, что я поняла, когда попала на Ближний Восток. Когда я была с Риком, его друзья никогда не смотрели на меня сексуально. Они всегда относились ко мне с абсолютным уважением. В то время я просто думала, что арабские мужчины очень уважительно относятся к женщинам. Но когда я прилетела в Кувейт и прогулялась по аэропорту в штатском, эти кувейтские мужчины смотрели на меня. Пара из них сопровождала меня. Я была в ужасе. «Вам нельзя этого делать!». Я хотела им сказать. «Это против вашей религии. Вы должны относиться к нам с уважением!».
Вот тогда меня осенило. Уважительное и вежливое отношение друзей Рика ко мне не имело ничего общего с их культурой или религией. Ко мне это не имело никакого отношения. Всё было связано с Риком. Они уважали Его – не меня. Они выказывали уважение ему, проявляя уважение к его вещи. Ко мне.
Но то, что я знала Рика, помогло мне в Ираке. Во-первых, я никогда не говорила местным жителям, что выучила арабский, потому что я была военным разведчиком. Я никогда не говорила, что говорю на их языке, чтобы шпионить за ними. Местные жители спрошивали: «Откуда ты знаешь арабский?». Я говорила: «Потому что мой бывший парень – палестинец». Или я говорила: «Потому что мой парень палестинец». (Это имело дополнительное преимущество - меня уже «забрали», и это не давало местным парням за мной приударить).
В любом случае, когда я знала Рика, у меня был арабский диалект, так что людям было легче мне поверить. Мне было безопаснее говорить, что я знаю арабский благодаря Рику, а не говорить, что я разведчик. Временами это могло быть сложно, потому что между палестинцами и иракцами существовала напряженность. В конце концов, это были ужасно бедные люди, президент которых раздавал деньги народу другой страны. (Саддам Хусейн дал «бонусы за мученичество» семьям палестинских террористов-смертников.) Тем не менее, мои языковые навыки и моя способность говорить о Рике значительно облегчили мне жизнь. По большей части местные жители ко мне относились хорошо.
Однажды в Багдаде наш командир взвода порвал Куинна как засранца-новобранца прямо у нас на глазах. Присутствовал наш первый сержант. Наш исполнительный офицер в то время присутствовал. И подошла лейтенант Malley, и было очевидно, что что-то не так. Если так можно выразиться.
«Сержант Куинн, немедленно вылезай из грузовика! Выходи из грузовика и встань смирно!». Итак, она кричала на унтер-офицера перед нами, а я была ниже в звании. Это неуместно. Если у неё были проблемы с унтер-офицером, ей следовало отвести его в сторону. Вы не нагибаете его перед его солдатами. Как я должна была уважать его, если мне приходилось смотреть, как его дерут?
Итак, мы все замерли, наблюдая за этим. Но таким была LT Malley. Например, она подходила ко мне, когда что-то происходило, и начинала об этом на меня орать.
И я бы подумала: не кричи на меня из-за того, что что-то проебалось. Я не могу заставить этих людей делать как надо. Ты хочешь накричать на меня? Ты хочешь, чтобы я отвечала за это дерьмо? Продвигай меня и ставь меня главной. Я бы сказала: «Я не главный. Вы не можете говорить со мной об этом. Вот тут унтер-офицер. Сержант Мосс здесь. Сержант Куинн прямо здесь. Тебе придется поговорить с одним из них. Не смотри на меня. Не разговаривай со мной».
Мы зачищаем школу. Все мы слышали истории о Саддаме и его армии, прятавшем оружие в школах и мечетях. Места, которые мы не атаковали бы без провокации, поэтому мы знаем, что даже эти места нужно обыскивать. Это мой первый шанс увидеть, как работает пехота. Я немного отступаю. Держусь подальше. Жду, пока меня вызовут.
Школа представляет собой группу зданий внутри обнесенного стеной комплекса. Я задерживаюсь у входа с радиоведущим, пытаясь сдержать толпу – в основном болтаю с местными жителями, стараясь быть дружелюбной и «завоевывать сердца и умы». Детей особенно очаровывает говорящая по-арабски белокурая женщина-солдат. Одна маленькая девочка предлагает мне розу, и я держу ее на руках, пока её отец фотографирует нас. Я ношу цветок в бронежилете весь день. Вскоре по радио звонят лингвисту. Меня направляют внутрь к «трем женщинам» и просят перевести. Одна женщина в истерике и напугана. Она несет младенца и держит за руку маленькую девочку. «В чем проблема?» Я спрашиваю её, как мне велят.
«Есть ли в этой школе оружие? Каково ваше положение здесь?»
Она говорит мне, что она учитель и ничего не знает об оружии.
«Я боюсь», - говорит она между рыданиями, - «мужчин с ружьями». Она не имеет ценности для разведки. Она боится за свою жизнь и жизнь своих детей. С разрешения командира я вывожу её из лагеря.
«Не бойся», - говорю я ей. «Никто не причинит тебе вреда. Мы здесь, чтобы помочь вам. Не бойся. Все в порядке».
Как только мы выходим на улицу, она, плача, бежит в объятия своей матери. Я снова пытаюсь её успокоить. Ее семья благодарит меня, и я возвращаюсь внутрь.
Я двигаюсь с пехотинцами, пока они расчищают комнаты в школе. Мы встречаем пожилого мужчину, его жену и двоих детей. Он говорит, что является охранником школы, и что его семья живет в помещении. Он указывает на лежащие на полу поддоны с постельными принадлежностями. Дочь печёт хлеб, когда мы ее находим. Ее руки в тесте, она вытирает ими свою одежду. Она отчаянно стесняется и не смотрит на меня. Собираем семью в одну комнату. Я задаю те же вопросы, что и учителю.
«Здесь есть какое-нибудь оружие? Вас просили спрятать тайники с оружием?»
Отец начинает жаловаться на боли в груди. Этого всего нам нам не хватало. Пусть этот мужчина умрет от сердечного приступа на глазах у его семьи. «Медик!». Я взываю к солдатам.
«Найдите медика для этого парня!». На это нужно время, но мы его успокаиваем. Это всего лишь учащенный пульс. Ничего особенного. Пара ибупрофена в качестве плацебо, и он снова начинает нормально дышать. Его благодарный сын добровольно подводит меня к одной старой советской винтовке, с которой его отец должен охранять школу. Я благодарю его, но он выражает обеспокоенность тем, что его отца уволят, когда он сообщит о пропаже оружия. Я выписываю квитанцию на арабском и английском языках, в которой говорится, что армия США конфисковала эту винтовку. Для этого есть подходящие формы, но у меня их нет. Поэтому я использую макулатуру. Придется делать.

Зачищаем военный комплекс.
Это похоже на совместный иракско-палестинский учебный комплекс. Повсюду изображения иракского флага и палестинского флага. Есть плакаты, прославляющие первую палестинскую шахидку (террористку-смертницу). Также есть площадка MOUT (military operations on urban terrain - боевые действия в городской местности) для боевой подготовки в городе и полоса препятствий. В паре комнат есть неразорвавшиеся боеприпасы, а пара комнат была разрушена намеренно. Я просматриваю файлы в поисках документов, которые могут быть достойны DOC-X (document exploitation - использование документов). Есть файлы членов партии и солдат Ba’ath. Я беру несколько учебных пособий, одно по физическому и рукопашному бою, другое по оружию. Мы просматриваем плакаты, которые объясняют, как стрелять из реактивного гранатомета, и другие плакаты о химическом оружии. В конце концов, появляются какие-то парни по гражданским / психологическим операциям, и они тащат с собой гражданского переводчика. Я показываю ему все вокруг, но меня очень смущает, когда он берет несколько несгоревших файлов о женщинах и отрывает фотографии, оставляя бумаги. Он не проявляет интереса к файлам или фотографиям мужчин.

Зачищаем монастырь.
Я знаю на каком-то уровне, что в Ираке есть небольшое христианское меньшинство, но обнаружение этого монастыря меня поразило. Это, безусловно, объясняет многих людей по соседству, которые спрашивают, месихи ли мы. Христиане. Это католический район – католики.
Мы находимся в районе Багдада под названием Dura. Это довольно мило – деревья, сады, дома внутри обнесенных стенами комплексов. Двери, как и в большей части Ирака, имеют тщательно продуманный дизайн и часто синие. Заходим в заднюю часть комплекса. Территория пышная, ухоженная. Передний фасад здания красивый и до такой степени чистый, что удивительно. Удивительно, но эмбарго ООН и разрушительные последствия двух войн как-то пощадили его. Мы стучим, и мужчина в мантии проводит нас внутрь. На арабском я повторяю свои уже стандартные вопросы.
«Мы должны обыскать это здание. Ищем оружие. У тебя здесь есть какое-нибудь оружие? Или тайники с оружием и боеприпасами?».
Монах вежлив. Он улыбается. Он отвечает по-английски. «Нам нечего скрывать», - говорит он. «Я счастлив показать вам нашу церковь. Однако некоторые комнаты заперты. Мужчина с ключами ведет молитву в маленькой комнате. Там». Он указывает направо. «Может быть, ты сможешь обыскать эти комнаты позже? Когда молитвы закончены».
Лейтенант, отвечающий за эту миссию, смотрит на меня. Я снова смотрю на него. Мы все какое-то время молчим.
«Специалист Уильямс», - говорит лейтенант.
«Сэр?». Я неуверенно отвечаю. Монах стоит, как образец безмятежности и спокойствия.
«Что этот парень только что сказал?»
Я смотрю на монаха, но выражение его лица не меняется. «Он говорит, что они в середине молитвы, и человек с ключом от запертых комнат ведет молитву. Когда они закончат молитвы, он может показать нам запертые комнаты».
«О», - говорит LT. «Хорошо». Но я не могу этого вынести.
«Он говорит по-английски, сэр. Вы можете спросить у него все, что захотите».
Лейтенанту мои взгляды не интересны. Возможно ли, что лейтенант не может понять монаха просто потому, что он выглядит чужим?
«Спроси своего командира», - говорит монах, всё ещё по-английски. «Спроси его, не хочет ли он присоединиться к нам. В пасхальной молитве. Или его солдаты хотят присоединиться к нам в молитве».
«Что это?» - спрашивает лейтенант. «Что он говорит?».
«Он спрашивает, не хотим ли мы присоединиться к ним в молитве. На Пасху»
«Да», - бодро отвечает монах. «Сегодня святой день. Кто-нибудь из этих солдат католики? Хотел бы кто-нибудь из солдат прийти и присоединиться к нам в молитве?»
«Хм?»
«Он спрашивает о молитве. Хотел бы кто-нибудь из нас присоединиться к ним в молитве».
Несколько солдат беспокойно, почти с тоской ерзают.
«Можно, сэр?» - один из них рискнул.
«Нет!» - громко говорит лейтенант. «Нет. Мы на войне. У нас есть своя миссия». Меня немного подташнивает. Это христиане в мусульманской стране. Разве их недостаточно преследовали? Действительно ли мы распространяем свободу и демократию на Ближний Восток, очищая эту католическую церковь?
«Мы не можем ждать», - говорит лейтенант. «Скажите ему, что мы планируем начать обыск здания. Сейчас же».
«Мы могли бы также предложить вам чай?» - предлагает монах. «Пока мы ждем окончания богослужений». Я даже не стала переводить это, ожидая обычного ответа от лейтенанта.
«Мне жаль. Мы не можем ждать», - говорю я монаху. «Нам нужно сейчас обыскать здание». Монах кивает, но я вижу, что ему это не нравится. Итак, мы начинаем движение по монастырю, чтобы убедиться, что все ясно. Мы спускаемся по коридору, и лейтенант нетерпеливо трясет каждой запертой дверной ручкой. Мы достигаем незапертой двери, которая открывает лестницу.
«Спроси его, куда ведет эта лестница».
«В подвал», - отвечает монах. «Место для хранения вещей». Мне кажется, хотя я не уверена, что монах предпочел говорить по английски медленнее. Как будто он разговаривает с ребенком. Лейтенант катается взад и вперед на подушечках ног.
«Что сказал этот парень?»
Я ловлю взгляды нескольких солдат, стоящих вокруг нас. Некоторые из них тоже полуулыбаются абсурдности ситуации.
«В подвал», - повторяю я. Идем в подвал, где хранятся драгоценные священные иконы. Включены только тактические фонари, прикрепленные к солдатскому оружию. Есть комната, наполненная чанами с священным вином. Запах, тяжелый, сладкий и фруктовый, витает в воздухе, приторный. Никто из нас не употреблял алкоголь пару месяцев. Мы ошеломлены желанием этого. Мы быстро проходим мимо этой комнаты, не в силах даже сформулировать друг другу свои желания. Сзади к стене прибит фанерный лист. Края выглядят склеенными. Это вызывает у лейтенанта немедленное подозрение.
«Спроси его, что у него по другую сторону». Устало повторяю вопрос монаху. Монах кивает.
«Это выходит наружу».
«Это ведет наружу».
«Хм». Лейтенант пехоты думает над этим. «Нам придется сломать это. Скажи ему, что мы ему не верим».
Я повторяю это монаху, который уже качает головой.
«Смотри», - говорит монах, указывая вверх. «Есть окно на улицу. Вы можете видеть, что эта дверь ведет наружу. По ту сторону двери ничего нет».
Я повторяю это лейтенанту пехоты, который на мгновение задумался.
«Нет», - наконец говорит он. «Угу. Скажи своему приятелю, что нам придется его сломать».
«Пожалуйста», - говорит монах. «Пошлите нескольких своих солдат наружу и пусть они постучат по другой стороне. Мы их услышим. И тогда вы поймете, что эта дверь никуда не ведет. Она выходит наружу». Когда я повторяю то, что сказал монах, лейтенант соглашается. Он отправляет 2 солдат на улицу. Но он остается подозрительным.
«Спросите его, почему эта дверь так забаррикадирована. Почему они заблокировали эту дверь?». Монах взволнован. Он не ждет, пока я повторю то, что он уже понимает.
«Ставили на случай химической атаки. Чтобы не допустить попадания газа. Это был наш способ защитить себя от химической атаки».
Это звучит слишком странно и грустно даже для меня. Но у местных жителей много странных представлений о химических атаках. Начинаю все повторять лейтенанту.
«Он считает, что эта фанера защитит их от…»
«Иди сюда», - лейтенант подзывает солдат, присоединившихся к нам в подвале. «Разбей эту штуку! Сейчас же!».
Просто неправильно осквернять это место. К тому времени, как в ней пробивают несколько дыр, солдаты начинают стучать в дверь снаружи.
«Да-а-а», - мы слышим, как они говорят. «Это снаружи! Как сказал священник!»
Выходим из подвала и обыскиваем простую кухню. Пробираемся в несколько комнат. Все досадно пусто. Вернувшись в фойе, LT в ярости. Молитвы продолжаются. Главный монах с ключами ещё не закончил службу.
«Спроси его еще раз, есть ли у них какое-нибудь оружие». На этот раз я говорю по-арабски. Монах удрученно признает - тоже по-арабски – что да.
«У нас есть один АК», - тихо говорит он. «Один Калашников». Это древнее оружие возрастом не менее 30 лет. «И 20 раундов», - продолжает он. «У нас 20 патронов». Так защищает себя монастырь. Между монахами и мародерами стоит одно жалкое оружие с 20 патронами. Рассказываю LT про винтовку. Он выглядит абсурдно довольным новостью.
«Найти эту проклятую винтовку», - говорит лейтенант. «И конфисковать». Монах достает ключ и достает оружие с 20 патронами. Когда винтовка и боеприпасы уносятся из монастыря, монах практически начинает просить милостыню.
«Пожалуйста», - мягко протестует он. «Пожалуйста. Нам нужна эта винтовка. Нам нужно уметь защищаться. У нас единственный компьютер во всем районе. И у нас есть религиозные реликвии. Пожалуйста. Все будет забрано». LT это немного позабавило.
«Что он вообще собирался делать с АК? Расстрелять вооруженную толпу?»
«Отпугнуть людей», - настаивает монах. «Не стрелять в людей. Никогда»
Я знаю, что LT приказано убрать все оружие из мечетей, школ и организаций. Но приказы можно интерпретировать. Его приказы на этом этапе также предусматривают, что семьи могут держать одно оружие для самозащиты. Чтобы обезопасить себя от мародерства. Этот лейтенант может судить об этом лично. Он может интерпретировать свои приказы по-разному – если захочет. Опять же: не всегда правильно. Не бывает правильных вещей. Возможно, чтобы оправдать эту колоссальную трату времени или, может быть, потому, что это учреждение (а не семейный дом), лейтенант равнодушен, когда я повторяю призыв монаха. Напротив, он продолжает свои действия.
«Пора заканчивать с этим», - говорит он мне. «Скажи ему, что мы не собираемся больше ждать окончания этих молитв. Они занимают слишком много времени. Скажите ему, чтобы он достал ключи от тех комнат, которые заперты. Нам нужно все обыскать. Сейчас же».
Итак, во время Страстной недели мы прекращаем мессу. Идем в комнату, где молятся монахи. Мы приказываем им вернуться в свои комнаты и открыть для нас двери. На этом мы заканчиваем зачистку монастыря. Больше ничего не находим. Пока мы собираемся в путь, монахи собираются перед монастырем. Они видят, как лейтенант бросает АК в кузов грузовика. Он не оглядывается. Приказывает своим людям забраться внутрь. Работа здесь сделана. Я задерживаюсь так долго, как могу. Я хочу что-то сказать. Что-либо. Но я не могу придумать, что сказать. Мы бросаем этих бедных монахов на произвол судьбы, которую я не могу себе представить. Я могу только надеяться, что их постройку сочтут слишком незначительной. Но новости путешествуют. Несомненно, наш поиск был замечен на улице. Слова понеслись: монахи разоружены. Я даю им время до сумерек – может быть, до ночи – прежде чем какая-нибудь банда ворвется в их дверь. Как это квалифицируется как освобождение народа Ирака? Я загружаюсь с мужчинами. Оглядываясь назад, я вижу, что монах, для которого я переводила, отвернулся от нас, как будто мы уже ушли. Всё кончилось. Мы уходим отсюда в вихре пыли. Я больше никогда не увижу тех монахов или тот монастырь.
Может быть, я скажу капитану, что знаю, что случилось. Как мы лишили этих беззащитных людей их единственного оружия. Но вернуть винтовку иракскому народу было бы серьезным нарушением военной власти для кого-либо в этих обстоятельствах. Учитывая обстоятельства - что мы в настоящее время находимся в состоянии войны – что бы означало предоставление оружие иракцам? Проще говоря, это было бы серьезным нарушением военного протокола. Будут последствия.
Я не говорю, что это было, но могло случиться. Капитан, которому я рассказала об этом инциденте в монастыре, позже в тот же день направился туда. Он прибыл в монастырь. Перелез через задний забор. Постучал в дверь. Наверное, прервали их вечернюю молитву. Тот же монах подошел к двери и подумал: вот и всё. Но ещё подумал: мародеры не стучат. Поэтому он открыл дверь, ожидая худшего, но был сбит с толку. Это был американский капитан. Безмолвно и без церемоний капитан показал автомат АК. Не винтовку. Но хорошее его копирование – какое-то другое дерьмовое оружие, конфискованное при зачистке жалкого жилища какой-то другой бедняги. Капитан поспешно передал монаху АК. И он снова ушел, ещё до того, как монах успел поблагодарить капитана за этот бесценный подарок.

ВЗРЫВ (THE EXPLOSION)

В армии все происходит в алфавитном порядке. Итак, Альфа, Браво и Чарли - спешенные отряды. Они настоящие ворчуны или пехотинцы, которые, как говорится в каденции, «бьют [себе] по спине». Между тем у роты Delta есть горные орудийные грузовики. Между пехотинцами и парнями из D Co ведется добродушное соперничество. Пехотинцы говорят, что ребята из оружейного грузовика «мягкие». D Co настаивает на том, что ворчание требует слишком много времени, чтобы что-то сделать – и это правда. Спешенным солдатам всегда нужно загружаться на LMTV или гражданские автобусы, чтобы добраться куда угодно. Дельта-парни часто представляют собой QRF (силы быстрого реагирования). Они выезжают повсюду в короткие сроки, и поэтому, когда пришло время решать, какое подразделение должно получать мои услуги, они выдвинули именно такой аргумент. Именно они больше всего нуждались в переводчике.
Так что D Co была тем подразделением, с которым мне часто приходилось работать. Часто их сопровождал боевой отряд, поэтому я встречала много Джо [G.I. – или Джо – прозвище солдата в US army], но я была ближе всего к людям в Дельте, 1/187. Оказалось, что я любила работать с пехотой. В течение года в Ираке эти люди из D Co были единственной лучшей группой солдат, которых я встречал. Их командир был стойким парнем, честным, прямолинейным и крутым. Человек, внушающий верность. Лидер, который заставлял вас хотеть стараться больше и добиваться большего. Он был явно предан своим солдатам и своей миссии. Его твердое лидерство проявилось на всех уровнях. Ко мне относились как к профессионалу. Эти ребята из D Co уважали то, что я могла для них сделать.
Командир взвода попросил меня обучить его людей базовому арабскому языку. Я сделал для них флешки. Я придумала для них знаки, чтобы они использовали их в ситуациях сдерживания толпы.
Это подразделение было единственным подразделением, в котором я никогда не испытывал дискомфорта или оскорблений. Никто не делал неуместных комментариев и не нарушал правила. Даже спустя несколько месяцев, когда я сталкивалась с этими парнями, они всегда говорили: «Привет! Ты была нашим лингвистом в Багдаде!». Они никогда не говорили: «Эй! Ты была той чикой, с которой мы были!» - как многие другие армейские парни.
Я была в Dura, районе на окраине Багдада, где я была раньше. Я снова была переводчиком в Delta Company, 1/187. Мы шли по улице. Я разговаривала с семьями по очереди и спрашивала, есть ли у кого-нибудь оружие, знает ли кто-нибудь о тайниках или знает о каких-либо террористах / преступниках в этом районе. Люди были дружелюбны и открыты. Они хотели со мной поговорить. Истории были на удивление последовательными – ни тайников, ни террористов. В этом районе было только индивидуальное домашнее оружие и несколько брошенных военных единиц, в том числе артиллерия и БТР.
Когда мы проезжали по окрестностям, вокруг нас кишели дети. Они экспериментировали со своими немногими английскими словами. «Как твое имя? Как твое имя?». «Как дела? Как дела?». «Один доллар. Один доллар». Они сгрудились вокруг, и через некоторое время мы стали более знакомыми. Был смех и хихиканье. Все расслабились. В прошлый раз, когда я была здесь, я назвала нескольким из них свое имя, и теперь они скандировали его: «Кайла! Кайла! Кайла!».
Один мальчик, немного постарше, может быть, подросток, тоже спросил, как меня зовут. Когда я сказал ему, он сказал: «Нет! Ты Бритни Спирс!». С тех пор он или его друзья кричали: «Бритни! Бритни!». Я смеялась и качала головой. Мне не нравится Бритни Спирс, но я знала, что это был комплимент.
На протяжении всего срока службы я постоянно удивлялась тому, насколько стремительно и быстро распространилась американская поп-культура. Даже в условиях санкций все иракцы знали Бритни Спирс. И все они знали Майкла Джексона и Шакиру. (Шакира имела для меня смысл, потому что она частично ливанка). Но было также множество VCD-дисков, импортированных через азиатские страны. VCD – это дешевые копии DVD. У них есть китайские, корейские и арабские субтитры. Некоторые из них сделаны очень плохо; снятые портативными видеокамерами с экранов кинотеатров – вы можете увидеть указатели выхода из кинотеатра в углу. Вы можете видеть, как люди встают и выходят. Как только мы устроились, солдаты купили стопки этих нелегальных VCD. Я купила «Finding Nemo» и «Dirty Dancing» (В поисках Немо и «Грязные танцы»); Мне удалось купить «Властелин колец – Возвращение короля» на VCD еще до того, как он стал доступен в кинотеатрах в Штатах. Через некоторое время мы стали покупать VCD-диски за очень небольшие деньги для воспроизведения на ноутбуках или портативных DVD-плеерах. Некоторое время спустя мы также начали покупать небольшие диски Discmans, которые воспроизводят диски VCD, подключенные к дешевым телевизорам, которые мы также покупали у местных жителей. (Позже семьи, вернувшиеся домой, также начали отправлять телевизоры своим сыновьям и дочерям в Ирак. Армия так и не смогла обеспечить войска достаточным количеством кондиционеров, поэтому летом, когда температура достигла 130 градусов, семьи начали отправлять кондиционеры в Ирак. Рассказывали, что одна мама собрала кучу денег, а затем отправила своему сыну примерно сотню кондиционеров, купленных в Wal-Mart).
Итак, мы добрались до конца улицы и подошли к БТР. Вышли семьи, жившие в ближайших поселках, и принесли нам финики и хлеб из плетеных тарелок. Еда была восхитительной, долгожданный перерыв от MRE. Особенно мне понравился хлеб – вроде лаваша, но большего размера, может быть, в фут в диаметре, тонкий и еще теплый. Вокруг БТР была разбросана форма иракской армии. Когда они дезертировали, солдаты, очевидно, оставили даже свою одежду. Я праздно гадала, есть ли у них с собой гражданская одежда или они убежали в нижнем белье. Мы осмотрели машину, извлекая неизрасходованные патроны. Я просмотрел зачетную книжку. Несколько местных мужчин поговорили с охранниками, которых мы отправили. Меня позвали переводить. Они объяснили, как люди в БТР закопали лишние боеприпасы на обочине дороги в кучах грязи. Нам показали, и мы начали копать. К нам присоединились ещё мужчины и мальчики. Это стало странным местом, где солдаты и местные жители выкапывают ящик за ящиком с боеприпасами 50-го калибра. Сотни и сотни патронов.
Местные жители помогли нам загрузить боеприпасы в автобус, чтобы перевезти их к яме с неразорвавшимися боеприпасами, где группы по обезвреживанию боеприпасов уничтожат всё. (Эти взрывы, которые происходили каждый день или около того, были очень резкими, когда они были неожиданными.) Люди не хотели, чтобы это было в их районе. Они беспокоились – и не без оснований – что их дети могут получить травмы.
В этой стране повсюду были неразорвавшиеся снаряды. Наши снаряды, их снаряды – кто разберет? Бомбы от наших кассетных боеприпасов были в полях, дворах, садах. Когда мы нашли их, мы отметили места и призвали EOD [Explosive Ordnance Disposal – утилизация взрывоопасных боеприпасов], чтобы они пришли и уничтожили их на месте. Мы предупредили местных, чтобы они держались подальше. Ничего не трогайте! Любой ценой не подпускайте детей! Но за детьми в любой стране всё время тяжело наблюдать, а запретный плод всегда самый сладкий.
Так что всегда было опасение, что какой-нибудь ребенок взорвется. Но что мы могли поделать? Доступных групп EOD было не так много, и было огромное количество неразорвавшихся боеприпасов, ожидающих уничтожения. Мы старались изо всех сил, но просто не могли угнаться. Несколько местных жителей указали нам на неразорвавшиеся боеприпасы, и мы отметили участки белой инженерной лентой и надписью UXO [Unexploded ordnance – Неразорвавшиеся боеприпасы]. Я сказала местным жителям, что «специальные солдаты» (я понятия не имела, как сказать EOD по-арабски) придут, чтобы позаботиться об этом.
Они спросили: «Когда?».
Я могла только сказать: «Скоро, дай бог». По соседству было 5 артиллерийских орудий, помимо БТР и БМ-21 (советская реактивная установка залпового огня). Мы не хотели оставлять там что-либо в пригодном для использования состоянии, опасаясь, что это может быть обращено против нас. Местным там все равно не хотелось. К сожалению, у нас не было возможности забрать все это с собой, поэтому то, что нельзя было отбуксировать, пришлось уничтожить на месте. Демонтаж BM-21 был самым крутым. Мне пришлось использовать свой Leatherman [Leatherman Tool Group – мировой лидер на рынке многофункциональных мультиинструментов и ножей, производимых в США], чтобы перерезать провода сзади. Это было особенно захватывающе, потому что у меня был жалкий Leatherman. Он был очень девчачьим – мне его подарил мой бывший муж, и этот подарок, возможно, способствовал нашему разводу. Это определенно показало его непонимание моей позиции. Я в армии! Но он дал мне этот Leatherman для обращения с вином и сыром. Сорт «Чутье». На самом деле у него были вилка для креветок, нож для масла и (что более полезно) открывалка для бутылок и штопор. Но все армейские парни подшучивали надо мной. Я назвала его «цыпленок Лезерман» или «дохляк Лезерман». Так что использовать его для этой классной работы по обрезке проводов на BM-21 было очень приятно.
Солдат установил термитный заряд на двигателе БТР. Он прожигал весь блок двигателя и тлел часами. Они заслали ещё один заряд в ствол одного из артиллерийских орудий. Несколько бойцов линейной роты решили выстрелить по ракетной установке двумя ракетами АТ-4 (противотанковые управляемые). Когда они начали запускать ракеты, все были в восторге. (Мы не делали этого каждый день). 8 парней достали камеры, чтобы сфотографировать того парня, который стрелял из АТ-4. Все камеры сработали почти одновременно. Но ракеты нанесли на удивление небольшой урон. Случайно загорелся подлесок.
Позже в тот же день мы остановились на поле у пересечения двух автомагистралей. Мы видели детей, играющих в футбол возле заброшенного артиллерийского орудия. Въехали прямо в поле и вышли. Мы гуляли несколько минут. Потом кто-то увидел, или заметил, или понял.
«Вот дерьмо! Всё это ебаное поле полно неразорвавшихся боеприпасов!».
И это было на самом деле. Неразорвавшиеся боеприпасы были повсюду, просто усеивали землю. А дети бегали. Люди стекались, чтобы увидеть этих очаровательных иностранцев. Солдаты, с которыми я была, были уверены, что одна ошибка разнесет нас всех на куски.
Как ни странно, я даже не испугалась. Вряд ли это могло быть правдой, и хотя я была чрезвычайно осторожна, я не испугалась того, что могжно бы предположить. Мы все начали идти по стопам человека, идущего перед нами, и продолжили миссию. Мы проверили артиллерийское орудие, и я разыскала старейших из местных жителей – пару студентов колледжа – и объяснила им, насколько серьезна ситуация.
По-арабски я сказала: «Это место очень опасное. Вы не должны позволять детям играть здесь».
«Детей невозможно контролировать», - ответили они. «Вы можете сказать им все, что угодно, но как только вы отведете взгляд, они все равно это сделают».
«Но они могут умереть!» - подчеркнула я. «Взрыв! Большая опасность! Бомбы повсюду!».
«Убери это», - предложили они. Я снова попыталась объяснить нехватку EOD.

Молодой лейтенант присоединился ко мне, когда я пыталась убедить этих студентов колледжа. Снова и снова мы подчеркивали опасность. Мы призвали их забрать детей и покинуть этот район. Никто не двинулся. Они продолжали следовать за нами. Я не могла понять. В Америке, если вы говорите людям, что они могут умереть, если они не уедут, они уезжают! Не так ли? Понимаю ли я американскую культуру в корне, или Ирак сильно отличается от этого? Через полчаса или больше они, наконец, собрали детей и ушли.
Очень осторожно и медленно мы выезжали на грузовиках по следам от шин, оставшимся на въезде. На дороге мы снова вздохнули с облегчением. Мы позвонили в координату сетки и немного подождали. Ничего не произошло. Никто не пришел. Я не совсем понимала, что происходит, но обнаружила, что сижу на заднем сиденье «Хамви» с очень симпатичным лейтенантом с угловатым носом. Мы особо ничего не делали, поэтому я завязала разговор. Я начала со слов: «Так каким путем вы пошли, чтобы стать офицером, сэр?».
Я часто задавала этот вопрос всякий раз, когда встречала офицера, поскольку есть 3 основных способа им стать. Это: Вест-Пойнт, Корпус подготовки офицеров запаса (Reserve Officers Training Corps - ROTC) и Школа кандидатов в офицеры (Officer Candidate School - OCS). (Для себя я бы никогда не поступила в Вест-Пойнт. Это базовая подготовка в течение четырех лет. На самом деле хардкор – строгий, экстремальный. Это не для моей личности. Во время учебы в колледже я не была человеком, который участвовал бы в ROTC, а затем автоматически получил бы заказ как офицер, когда я закончила учебу. Так что моим маршрутом был OCS).
«ROTC», - сказал он.
«Так где вы учились в колледже, сэр?»
«Остин. UT Остин».
«Я училась в Bowling Green State University в Ohio. Какая у вас была специальность, сэр?».
«История. И политология».
«О, правда», - сказала я, проявляя больший интерес. «По специальности история? Ты читал Народную историю Соединенных Штатов Говарда Зинна? Мне очень нравится эта книга».

Лейтенант улыбнулся. Я заметила, что его светлые волосы были довольно длинными для солдата.
«О, тебе нравится Зинн, да? Ты должна была прочитать Ноама Хомского [Avram Noam Chomsky - американский лингвист, политический публицист, философ и теоретик], верно? И послушать Dead Kennedys?»

Конечно, он дразнил меня, но если вы либерал и вам нравится Говард Зинн, то вы, вероятно, тоже читаете Хомского. И вы, наверное, слушали Dead Kennedys, если вы моего возраста и ровесник его. Тем не менее, я не могла поверить, как он так быстро меня зацепил. Я была заинтригована. Несмотря на то, что я знала некоторых умных людей в военной разведке, я не встречала пехотинца, который мог бы так небрежно болтать о Хомском и Зинне, сидя рядом с полем, полным неразорвавшихся боеприпасов.
Так он обозначал свои интересы и политические пристрастия. Небольшая ссылка на инсайдера, которую, вероятно, не обязательно услышат многие другие военные, потому что большинство солдат не собирались иметь представление о Говарде Зинне. Это стало этакой маленькой связью между нами. Мы говорили о его пребывании в Афганистане в рамках операции «Анаконда». Я слышала много разрозненных упоминаний об Operation Anaconda той весной и летом от нескольких солдат, но это была одна из тех вещей, которые были настолько плохи, что никто не хотел говорить об этом слишком много. Судя по всему, они пережили трехдневную перестрелку в горах. В снегу – без пополнения запасов.
«Ты знаешь», - сказал лейтенант Samuels, - «я думаю, что это поле – самое большое количество неразорвавшихся боеприпасов, которые я когда-либо видел в одном месте. Это точно больше, чем я когда-либо видел в одном месте в Афганистане».
Я знала, что в Афганистане много минных полей. Это произвело на меня впечатление. Меня также поразило то, что он оставался таким спокойным.
Через несколько дней поступил срочный вызов QRF (quick reaction force – силы быстрого реагирования). Произошел взрыв. Солдаты рухнули. Пострадало мирное население. Нам нужно двигаться. Сейчас же.
Мы приближаемся, и я думаю: подожди, подожди. Ебись оно. Я знаю, где мы. Это та же дорога, что и несколько дней назад, те же улицы, тот же район. Только на этот раз мы движемся быстро, очень быстро. Всё в ускоренном темпе, быстрое движение вперед. Звуки входа в повороты, дети на улицах прыгают назад и в сторону. Люди, мимо которых мы проезжаем, более сдержанны, но машут нам так, словно говорят что всё понятно. Как пересъёмка той же сцены, только на этот раз сыгранной на трагедию. Я чувствую, как напрягаюсь.
Оказавшись там, я всё узнаю. Мы были здесь. Мы отметили дверь в этот комплекс белой инженерной лентой. U-X-O. Местные жители понятия не имели, что означают эти английские буквы, но намерение состояло в том, чтобы предупредить других солдат, которые могли осуществлять патрулирование. И отметить это для EOD. Мы не утруждаем себя маркировкой неразорвавшихся боеприпасов на арабском языке, потому что обычно местные жители обращают наше внимание на неразорвавшиеся мины.
Мы выходим из Хаммеров, и дела идут плохо. Взрыв произошел на территории комплекса, но больше ничего об обстоятельствах не выясняется сразу. Мы находим трех истекающих кровью местных жителей на земле, которых уже лечат другие солдаты. Наших раненых вывозят в кузовах хаммеров. Не так повезло этим местным жителям, их кровотечение остановлено полевыми повязками, а их ноги уже покрыты засохшей кровью. Но все делают свое дело - охраняют или лечат раненых. Сосредоточенно.
Моя работа: переводить. Но что и кому? Все меня игнорируют. Это не та ситуация, для которой я тренировалась. Что я могу сделать? Чем я могу помочь?
Молодой местный житель в синей рубашке, вспотевший, с зачесанными назад волосами, словно для выпускного вечера. Его английский достаточно ясен. «Тебе нужна помощь». Я знаю, это вопрос, но на мгновение я ошибаюсь. Он хочет мне помочь.
«Ты говоришь по английски? Оставайся здесь и помоги. Да», - говорю я. «Спасибо».
Спрашиваю у старшего солдата, чем могу помочь. «Возьми мой кевлар и оружие оттуда», - он указывает на землю в паре метров от меня. Он кричит на других солдат поблизости. «Сохраняйте свои позиции!». Я беру его вещи и передаю. Он надевает кевлар.
«Что вам нужно?» - спрашиваю я. «Чем я могу помочь? Я переводчик»
«Лента. Я не могу найти свою кассету». Он лечит менее серьезно раненого местного жителя. «В моей сумке CLS».
Я высматриваю в его сумке CLS (combat lifesaver), но не могу найти ленту. Я замечаю, что первый сержант роты «Дельта» приезжает на «Хамви».
«Первый сержант, нам нужна лента».
Я запыхалась, без сомнения выгляжу немного взволнованной.
«У тебя есть сумка CLS?» Нет. Но у него есть большая гражданская аптечка, и это, наверное, лучше. Он передает её мне. И он уходит. Ни слова не слетает с его губ.
Я снова на месте происшествия. Доставляю ленту. В перчатках. Добросовестнп. Всё ещё чувствую себя хорошо, несмотря на всю кровь. Настроение остается напряженным. Один парень на земле – это очевидно – хуже других. Медик – вот кто руководил всеми – вводит капельницу человеку, которого лечит. Мужчина относительно спокоен. Я успокаиваю его по-арабски, насколько могу, а затем перехожу к другой небольшой группе.
«Кто-нибудь, пожалуйста, скажите этому парню, чтобы он не двигался?!». Тяжело раненый мужчина бьется. Я шагаю вперед. Встаю на колено. На арабском повторяю инструкцию. Вновь и вновь. «Оставайся на месте. Не двигайся. Пожалуйста». Тяжело раненый взывает к богу. Стонет.
У двух солдат, которые его лечили, есть полевые перевязки, чтобы остановить кровотечение. Они пытаются запустить капельницу, чтобы восполнить потерю жидкости. Я подхожу ближе. Я умоляю его: «Йа хаджи, ла тарк». Не двигайся. Я пытаюсь объяснить. На арабском: «Мы пытаемся вам помочь. Это будет немного больно, но это поможет тебе». В панике он смотрит сквозь меня, если вообще смотрит на меня.
Я прошу парня в синей рубашке помочь мне его успокоить. Он пытается. У меня есть еще припасы – трубка, ещё одна игла. Но солдаты не находят вены. Вены умирающего сжимаются, он все глубже и глубже впадает в шок. Я уже близко, так близко, что держу сильнораненого парня за ноги, покрытые засохшей кровью. Держу ноги неподвижно, пока они не сделают капельницу.
Это не работает. Здесь есть проблемы. Мужчина снова начинает кричать. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы помочь этому человеку, но мы не находим вены. Я держу его за ноги, держу их неподвижно. Надеюсь, это сработает. Солдаты кричат на медика, но он кричит, что не может или не хочет бросить парня, которого лечит.
«Просто делай, что можешь! Делай то, чему нас научили!». Я поражена его внимательностью. Мое дыхание учащается, и один из солдат смотрит на меня. Я сознательно замедляю дыхание.
Привозят третьего раненого местного жителя, у которого в двух местах сломана нога. Я проверяю его. Я двигаюсь между тремя ранеными. У первого дела идут неплохо. Молодой человек в синей рубашке протягивает ему пакет для внутривенного вливания. Я встаю на колено, чтобы заверить его, что помощь будет ещё больше. Его штаны отрезаны, его член и яйца там, и есть кровь. Повсюду летают мухи. Я думаю, никакого уважения к надвигающемуся кризису, хотя я понимаю, что это нелогично. Мухи есть мухи. Я стряхиваю их с кровоточащего пореза на его голове. Когда он понимает, что голый ниже пояса, он слабо пытается натянуть рубашку, чтобы прикрыться. Я узнаю движение и пытаюсь его успокоить.
«Мой брат, это не важно. Только держись. Приедет скорая помощь. Мы отвезем тебя в госпиталь».
Периодически медик кричит: «Где, блядь, FLA [скорая помощь]?».
Прибывают ещё солдаты. Ещё медики. Медик приказывает ребенку в синей рубашке уйти.
«Пусть останется!» - кричу я. «Он помогает. Он хорошо говорит по-английски. Он мне помогает!».
Среди новоприбывших – подполковник. Он хочет, чтобы я допросила этих раненых.

«Спроси его», - кричит мне полковник. «Спроси его, какого хера эти головорезы привели наших парней в этот комплекс, зная, что там был неразорвавшийся боеприпас».
«Из-за неразорвавшихся боеприпасов», - пытаюсь объяснить я.
«Из-за неразорвавшихся боеприпасов? Они пытались убить наших ребят ?! Спроси его!».

Я смотрю вверх, но не могу заставить себя заговорить. Почему местные привели наших ребят к неразорвавшимся боеприпасам? Я думаю. Как эти парни хотели нас обидеть? А теперь один из них умирает?
«Ты глупый засранец», - говорю я, но мой голос звучит только в моей голове. «Они боятся за своих детей». Я бормочу вслух: «Я не допрашиваю умирающего парня». Но полковник ушёл. Никто не отвечает на то, что я говорю. Я слышу офицера: «Нахуй этих уёбков. Один из них начал».
Полковник снова меня видит. «Иди и скажи этим людям, чтобы они туда не ходили». Он указывает на толпу, собравшуюся в 200 метрах от перекрестка, которую сдерживает охрана.
«Мы сделали это, сэр», - говорю я как можно спокойнее. «Мы сделали это. Пару дней назад. Я снова помечу двери, на этот раз по-арабски. Может, это поможет». Он пристально смотрит на меня.
«Солдат», - говорит полковник. «Просто делай то, что я тебе говорю. Прямо сейчас».
Лейтенант Сэмюэлс, парень, которого я встретила несколько дней назад и который читает Зинна и Хомского, тоже здесь, и он видит, что я готовлюсь к бою. Он видит, что я не замечаю звания. Что я просто хочу делать то, что правильно, даже если это означает кричать на какого-нибудь засранного полковника. Лейтенант оттаскивает меня.
«Оставь это», - говорит он мне на ухо. «Найди минутку. Шаг назад».
Услышав это, я иду по улице к толпе. И ещё раз объясняю местным, что туда нельзя никому заходить. Избегайте неразорвавшихся боеприпасов. И так далее. Позади себя я чувствую, как умирает мужчина, и не могу блядь поверить, что я здесь делаю это – вместо того, чтобы помогать ему.
Прямо мне в лицо местный житель. «Мы рассказывали вам об этой бомбе пару дней назад».
Он так близко, что я делаю шаг назад, чтобы дышать.
«Почему ты не исправила это? Пока не стало слишком поздно? Теперь людям больно». Почти мертвые. «Их семья…». И он указывает. Я не хочу смотреть. Но я делаю. Там пара мужчин. Братья, как мне сказали. Женщины плачут.
Я пытаюсь объяснить. «Это было отмечено. Так много неразорвавшихся боеприпасов. Так мало солдат, которые могут это удалить. Пытались. Пытались».
Мы получаем разрешение для братьев вернуться с нами. Я показываю им жест, и мы идем обратно к умирающему. Они видят, как умирающего рвет, когда солдат делает дыхание рот – в рот. Я в шоке от того, что он ещё не умер. Думаю: вела себя довольно спокойно, хорошо с этим справляюсь.
Кто-то протягивает мне бутылку воды. Я не пью – просто смываю кровь. Братья разговаривают. Они хотят, чтобы я снова пришла к дороге. Собралось ещё несколько членов семьи. Я объясняю, что если мужчину отправят в военный госпиталь, его могут сопровождать только ближайшие родственники. Я иду с ними по дороге, а там 2 жены. Они хотят прийти, а потом передумают.
Возвращаясь снова, я вижу, что, наконец, пришло время переместить раненых в машину скорой помощи, отвезти их обратно на медпункт, а братьев отвезти на Хамви. На умирающего теперь накинули пончо. Медик говорит мне, что сказать другим раненым. Чтобы успокоить их.
«Скажем, он только ранен. Он очень холодный. Ему нужно прикрытие». Я повторяю эту ложь. На «Хамви» мы возвращаемся в «больницу», то есть на медпункт на территории нашего комплекса. Я сижу на заднем сиденье и на мгновение замираю.
Я просто хочу плакать, но не плачу. Я не могу. Я должна быть твердой, сильной перед этими солдатами, этими парнями. Я моргаю со слезами и глубоко дышу. Мне интересно: какого хера солдаты вошли туда после того, как мы там поставили охуенные отметки? Это не имеет смысла. И все местные жители говорили, что это был солдат.
Когда мы подъезжаем, я выхожу из «Хамви». И делаю то, что я считаю самым умным делом за весь день, я обращаюсь за поддержкой. Мне помогают, я отправляю кого-то за другим арабским лингвистом, которого я знаю, моим другом из Human Intelligence (HUMINT), чтобы он переводил одному из раненых, пока врачи его лечат. Главный кризис уже позади. Ослабляется. Замедляется.
Я помогаю, когда они лечат парня со сломанной ногой. Его зовут Махмуд. У него трое сыновей и дочь. Наконец, он получает морфий от боли. Я иду поговорить с родственниками покойного. Мне сказали, что его зовут Али, и что у него есть сын и дочь. Его братья спрашивают: «Что армия сделает для нашей семьи?»
Согласно исламскому праву, существует понятие, называемое «di’ah». Если ты случайно причинил кому-то смерть, ты платишь их семье. Это твой долг.
«Мы американская армия, и мы этого не делаем», - объясняю я.
Я чувствую себя ужасно. Хотела бы я кое-что сделать. Я хотела бы, чтобы был какой-то путь, чтобы я могла заплатить им самв.
Сержант Куинн находит меня и предлагает мне Gatorade [изотонический напиток]. Он знает, что происходит, и он более сострадателен и нежен со мной, чем я когда-либо его видела. Я понимаю, выпивая Gatorade, что я не ела и не пила уже несколько часов. Стало темно. Я внезапно чувствую себя потрясенной и истощенной. Наконец-то я больше не нужна. Пострадавших везут в настоящую больницу. Возвращаюсь в наше расположение. Старший сержант Мосс велит мне взять выходной, но она не говорит со мной иначе. Мне нужно с кем-нибудь поговорить – это, наверное, единственный раз, когда я могу связаться с SSG Moss, но она ведет себя безучастно.
Я рассказываю Лорен всю историю и наконец, плачу. Она сочувствует и утешает меня на мгновение. Я пока не могу заснуть – всё ещё возбуждена, полна нервной энергии. Как ни странно, я понимаю, что всё, чего я хочу, единственное, чего я действительно хочу – это чтобы мне сказали, что я хорошо поработала сегодня.
С самого начала вспомнила, что никогда не спрашивала, все ли у нас в порядке. Я иду обратно в медпункт, чтобы спросить врача. Он заверяет меня, что все они будут жить. На медпункте есть капеллан. Он видит меня и идет поговорить. Он сказал мне, что был там сегодня. Что он видел меня. Следил за мной.
«Вы хорошо поработали», - говорит он. «Вы действительно утешили тех мужчин. Вам, должно быть, было тяжело – мне было тяжело, а ведь я просто смотрел. Но вы проделали действительно отличную работу».
Я никогда особо не использовала капелланов, но этот человек, капитан Бриджес, каким-то образом говорит именно то, что мне нужно услышать. Меня успокоили, придали уверенности.
Я иду поговорить со своим другом из HUMINT, который говорит по-арабски. Он сказал мне, что они отказались разрешить перевезти мертвого человека обратно к его семье на FLA. В этом есть смысл, так как скорая помощь может понадобиться, если сегодня вечером ещё больше солдат получит ранения. Но потом он говорит мне, что они решили перевезти труп на заднем сиденье взятого пикапа. Я ошеломлена этим.
«Проклятье», - говорю я, снова чувствуя слезы. «Это кажется настоящим неуважением. Как ты думаешь?».
«Послушай», - говорит он. «Это намного лучше, чем их первая идея. Они обсуждали, нужно ли просто привязать тело к капоту Хамви».

Внезапно и неожиданно нашу команду вытащили из Багдада на север, дёрнули обратно в D-Main, чтобы мы сидели на наших коллективных задницах несколько дней. Учитывая огромную потребность 1/187 в переводчиках и сильную нехватку доступных арабских лингвистов, это не имело для меня никакого смысла. Затем нас перевели на юг, чтобы присоединиться к 1-й бригаде (BDE), где мы ещё пару дней ничего не делали. Наконец мы присоединились к конвою, направлявшемуся на север в сторону Мосула. Всё это было невероятно разочаровывающим. Единственным постоянным в нашей жизни было движение. Дергали то туда, то сюда.
К этому времени наши рубашки и DCU (камуфляжная форма пустыни) были совершенно грязными и заляпанными солью. Мы просто сидели и потели. Когда мы вошли в Ирак, мы были в костюмах JSLIST, чтобы защититься от биологического и химического нападения. Когда нам наконец разрешили снять эти костюмы примерно через 3 недели, мы перешли на нашу вторую пару DCU и носили её, пока она не начала стоять сама по себе. Затем мы снова надели DCU, которые носили до приезда в страну – форму, которую раньше считали грязной, но теперь по сравнению с этой она казалась чистой. Иногда, пару раз в Багдаде, мы действительно стирали одежду вручную, но ничто не казалось чистым.
Командир конвоя был настоящим хером.
«Сегодняшняя поездка продлится от 5 до 7 часов», - объявил он. «300 километров отсюда до аэродрома Кайяра Западный. Q-West будет главным штабом 1-й бригады, и в настоящее время он находится в плохом состоянии. Грязь, взлетно-посадочные полосы с кратерами, битый бетон. Вы уловили общую идею». Он сделал паузу. «О, ещё кое-что. Сегодня торопимся. Остановок не будет. Без перерывов. Как только мы двинемся, мы продолжим двигаться непрерывно. Если вам нужно поссать, мочитесь в бутылку».
И с этими словами мы поехали. Я вела наш грузовик и думала о том, как этот капитан не обратил внимания на девушек из своего GAC. Сказал ли ему кто-нибудь, что пописать в бутылку для девушки – это не то же самое, что для парня? Парни могли поссать в проклятую дверь! (Они этого не делали, но могли). Этот парень также не задумывался о том, как трудно девушке помочиться в бутылку за рулем Хамви. Но «без остановок, без перерывов» означало «без остановок, без перерывов». Итак, мы начали катиться и продолжали катиться.
Пейзажи отвлекли нас от очередной скучной поездки, по крайней мере, на время. Когда мы двигались на север через Самарру и Тикрит, был плавный переход от пустыни к холмам, покрытым травой. Вдали мы видели живописные горы, где мужчины или мальчики пасут толстых пушистых овец на осле или с псиной на буксире. Мы видели женщин в хиджабах, и когда они заметили нас, женщин-солдат, они застенчиво улыбались. Они махали, и мы махали им в ответ. Мы видели, как яркая одежда развевалась на бельевых веревках возле однообразно серовато-коричневых домов. Дети подбадривали нас, хотя они с такой же вероятностью просили еды или воды, используя универсальный символ: многократно поднимая руки ко рту. Мы проезжали открытые рынки или городские магазины с высокими прилавками, заваленными овощами и фруктами. Несмотря на войну, повседневная жизнь продолжалась. Розы во многих дворах, цветы в стольких садах. Красота бережно культивируется даже среди такой бедности и угнетения.
Север. Через некоторое время настроение изменилось. Мы медленно проезжали мимо парней из 4-й пехотной дивизии (4 ID), которые выглядели низко и уродливо. Они стояли на своих грузовиках, их оружие было направлено прямо на мирных жителей. Мирные жители напряженно двигались в обычном режиме. Как будто в головы им не нацеливались проклятые ружья – а это были женщины с детьми на буксире! Что могли сделать эти местные жители? Зачем было нужно это запугивание? Никто ничего не объяснил, но это выглядело странно и неправильно.
Через какое-то время поездка перестала быть унылой, и мне пришлось задуматься. В Багдаде с D Co основной задачей было наладить связь с местными жителями, тщательно выстраивая отношения и укрепляя доверие. Мы дошли до того, что местные жители в определенных районах знали нас и знали, что они могут нам доверять. Может быть, из-за лучшего руководства они взяли на себя высокие ставки. Они действовали как армия США, не как бульдозеры, снося за минуту то, что строили месяцы.
За последние несколько дней я слышала всевозможные ужасающие истории: солдаты выламывают двери мирных жителей и вытаскивают людей на улицы; солдаты покупают проклятую овцу только для того, чтобы заткнуть ей морду, а затем забивают до смерти. Солдаты стреляют в людей, когда они убегают, или расстреливают целые машины людей, когда они подходят к контрольно-пропускному пункту с людьми (женщины, дети и т.д.), Потому что они не останавливаются вовремя.
Мы все знали, что местные женщины боятся солдат и не обязательно остановятся на контрольно-пропускных пунктах. Они не привыкли иметь дело с мужчинами, не говоря уже об американских мужчинах. Они видят американских мужчин с оружием и у них паника. Если американец видит блокпост с вооруженными солдатами, американец останавливается. Не так ли? Но в Ираке царила неразбериха. Насколько я слышала, ситуация довольно часто выходила из-под контроля.
Ёбаный хаос царил везде. Между тем не было никаких указателей на арабском языке, предупреждающих местных жителей о приближении к блокпосту. Никакого уважения к обычаям людей, к ритмам их жизни, к тому дерьму, которое им пришлось пережить. Было слишком мало попыток общаться с людьми. Слишком много солдат ведут себя так, будто пришло время перестрелки. Я уже скучала по 3-й бригаде. Никто из них никогда не говорил, что хочет почувствовать, каково это – застрелить кого-нибудь. Или думал, что убить местного может быть круто. Эти солдаты 1-й бригады заставили меня чувствовать себя неуютно.
Однако вскоре мысли сменились и моя голова целиком была переполнена серьезной необходимостью отлить. Это должно быть психологическое – проклятая речь. Кто знает, что если бы командир конвоя не сказал, что мы не можем останавливаться? Но теперь, после нескольких часов подпрыгивания на заднем сиденье, Лорен не может больше терпеть.
«Мне действительно нужно в туалет», - сказала она. «Я не выдержу. Мне действительно нужно поссать. Не могу дождаться. Мне придется сделать это прямо здесь».
Мы все засмеялись, когда Лорен начала проклинать командира конвоя за то, что он навлек на нее это негодование. Проклиная себя за то, что прямо перед отъездом выпила большой молочный коктейль с кофе, Лорен быстро срезала ножом крышку бутылки с водой, сбросила штаны и отлила. Чистое действие. А потом выбросила в окно весь беспорядок.
Через 5 минут после того, как бутылка разбрызгалась в грязи, грузовик впереди сломался и умер. Конвой остановился для ремонта. А пока десятки благодарных солдат бросились избавляться от жидкости. Лорен не могла поверить в свою паршивую удачу. Парни в грузовике позади нас объявили, как они впечатлены ее акробатическим подвигом.
Меня избавили от урока того, как писать во время вождения. Но позже я слышала, что некоторые другие девушки действительно проделывают этот маневр. Я не спрашивала подробностей. Это просто не соответствовало тому, что я действительно хотела знать.
Вечером добрались до Q-West. Вскоре после этого подошел случайный пехотинец из 1st BDE.
«Привет. Ты MI?»
«Верно».
«Добро пожаловать». Ему было лет 18, 19.
«Видела какие-нибудь бои?»
«Немного»

Никто не хочет говорить. В данный момент никто не в настроении шутить над этим.
«Да-а», - сказал парень, пыхтя и протягивая руку. Слегка зевнул.
«Я получил первое убийство на прошлой неделе. Чел, я должен тебе сказать. Это было круче всего. Смотреть, что будет, когда этот чувак получит его. Я даже не могу начать объяснять». Он посмотрел на нас, чтобы узнать, что мы чувствуем.
Никто из нас ничего не сказал. Думаю, и не пытался.
«Я предупреждал чувака», - продолжил он. «Я кричал на него: «Стой, уёбок». Но он продолжал приближаться. Он продолжал идти».
«Послушай ...» - начала я. Я не хотела вмешиваться, но и слышать об этом не хотела.
«Челы, это было так круто», - повторил пацан. Прочистил горло. Внезапно его голос зазвучал скрипуче. Как у ребенка, которым он был на самом деле. Мы поменяли тон, перейдя от хардкорного к менее агрессивному.
«Но это моя работа и все такое, понимаешь?» - сказал он немного неуверенно. «У меня есть работа. Вот почему я здесь. Чтобы работа была сделана. Вы знаете?».
Через мгновение он ушел. Как будто он пришел высказаться, и теперь это было сделано. Никто не говорил. Мы двинулись в ночь, словно это был дурной сон, что – в некотором роде – так и было. Я имею в виду: а что тут скажешь?
Настоящие посылки пришли впервые. Поскольку мы продолжали двигаться, прикрепляясь к одному отряду, затем к другому и потом к третьему, найти нас было непросто. Почта никогда не приходила к нам вовремя. А теперь ящики и коробки с вещами сразу для всех. После стольких недель бездействия это было потрясающе.
Настоящие пакеты о всякими штуками. Получила конверты и угощения. Картофельные чипсы. Сыр и крекеры. Батончики мюсли и зерновые батончики Special K. Отстойные жевачки. У Лорен были сигареты, любовные романы и журналы. И она принесла немного пахнущего лосьона, что было для нас очень большим делом.
Может быть, из-за того, что война почти закончилась или было официально объявлено о ее почти окончании, посылки вселяли надежду, что это знаменует начало конца нашего времени там. Все готовы идти домой. Слухи почти каждый день. Говорили о возвращении в середине лета или, если нет, то, конечно, в День труда [Labour day – национальный праздник в США, отмечаемый в первый понедельник сентября]. Люди уже планировали, что будут делать, когда вернутся. Мне всё это казалось нереальным, но не было причин сомневаться в том, что это может произойти.
Пришедшие в этот день посылки, возможно, и не сделали этот день Диснейлендом, но это определенно было похоже на Рождество.
У Лорен был удален зуб мудрости, из-за чего она принимала обезболивающие. Совершала глупые поступки. Все время хихикала. Итак, мы отдыхали возле нашей позиции, читали наши книги и журналы, ели конфеты и старались оставаться в тени, где было немного прохладнее. Жара была жестокой.
Я смутно заметил каких-то пехотинцев, которые подошли, чтобы бросить мусор в яму для сжигания примерно в 10 метрах от меня. Они зажгли его, а потом ушли. Гнилостный запах дыма, но это было не ново. Тем не менее, еще через несколько мгновений это привлекло наше внимание. Мы услышали странный треск. Лорен подняла глаза. «Огонь!» - крикнула она. Сухая трава вокруг ямы загорелась. Огонь распространялся с ужасающей скоростью, и, когда подул ветер, наш грузовик с нашими вещами вскоре должен был попасть под удар.
«Что за ад? Я думаю, эти парни ...»
«Некомпетентные ублюдки», - все ещё туманно сказала Лорен. Парни зажгли огонь, не думая, что он может выпрыгнуть из ямы, и не удосужились внимательно следить за ним, чтобы убедиться, что это не так. Но это случилось. И вот мы оказались в центре этого, и некому было помочь нам его потушить. Огонь быстро движется по земле, а дождя не было уже несколько недель.
Мы побежали. Прямо в горящую траву. Мы топтали и затаптывали, это сумасшедший танец, когда наши сапоги ударяли по огню. Мы схватили наши инструменты (маленькие складные лопаты) и использовали их, чтобы тушить пламя. Земля была слишком плотной и сухой, чтобы её можно было зачерпнуть пригоршнями, поэтому мы плясали танец дождя. Но мы проигрывали бой. Огонь продолжал расширяться во всех направлениях.
Куинн прибыл, чтобы помочь нам, но где был старший сержант Мосс? Кто знал? Она всегда была где-то в другом месте, когда случалось дерьмо. Через некоторое время несколько пехотинцев (не те парни, которые устроили поджог), увидели, как мы танцуем в огне, и присоединились к нам. Стало страшно, но количество топчущихся солдат имело значение. Мы остановили пожар и взяли его под контроль.
Итак, это была сцена. Группа солдат тушит траву. Но прежде чем мы остановили огонь, он сжег сотню квадратных футов. Мы были в ярости. Мы рассердились ещё больше, когда один парень крикнул всем: «Отличная работа, джентльмены!».
Эй, не все мы джентльмены! Мы с Лорен тоже надрывали задницы. Мы были первыми на месте происшествия. Но все это не имело никакого значения. Сержант Куинн хотел поговорить с кем-нибудь из подразделения, которое устроило пожар. Так что мы не спускали глаз с их бункера. Вскоре парень вышел выкурить сигарету.
«Эй, ты!» - крикнула Лорен. «Да, ты. Иди сюда».

Как я уже сказала, Лорен была маленьким человечком и выглядела весьма мило. Но это вводило в заблуждение. Однако никогда не было хорошей идеей кричать на солдата, когда вы его не знали. Или не знали его звание. Например, когда подошел этот солдат, мы увидели, что он первый сержант.
«В чем проблема?» - спросил он.
«Твои проклятые парни чуть не подожгли нашу позицию. Они зажгли яму для сжигания, и не возражали против этого, и ...»
Он выглядел так, будто у нас действительно была проблема, но это не была проблема, о которой мы говорили.
«Слушай», - сердито сказал он Лорен. «Позволь мне дать тебе совет. Никогда не говори никому из моих людей, что делать. И больше не беспокой меня».
Он неуклюже ушел прочь.
На следующий день нас перебросили за периметр, чтобы установить пост прослушивания (LP - listening post) на ближайшей горе. Все здания здесь были пустыми ракушками – стенами без дверей, без окон, без потолка. Мы с Лорен забрали комнату, соорудили «крышу» из пончо для тени и расставили свои спальники. Степень частной жизни перешла на новый уровень впервые с тех пор, как мы приехали в страну. Отдыхая там, когда мы не были на смене, мы разговаривали. Больше открывались друг другу. Я наконец начала чувствовать, что рядом есть кто-то, кому я могу доверять. Это длилось недолго. Через пару дней наша команда развалилась. Рана зуба мудрости Лорен инфицировалась, поэтому она вернулась в Q-West, чтобы стоматолог осмотрел её. Оставив свое снаряжение и личные вещи, она решила, что это мелочь, и она вернется, может быть, в тот же день. Но в тот день она не вернулась.
А потом той же ночью SSG Moss заболела дизентерией. Это пришло вместе со приездом в страну; все в какой-то момент заболели. Рвота. Понос. У неё все вылетало с обоих концов, и это могло бы быть забавно, если бы не было так ужасно. Пластиковый пакет, прикрепленный к ее заднице, и еще один пластиковый пакет для ее рта. Она выглядела так жалко и так плохо пахла, что мне стало её жалко. Ничего нельзя было поделать. Я не хотела и не нуждалась в этом. Я не хотела, чтобы она была бесполезной. Это было плохо для всех нас, особенно после ухода Лорен. Таким образом, мы проредились с 4 до двух. С круглосуточной работой и охраной это означало, что мы с Куинн не спим всю ночь.
Теперь сержант Куинн был парнем, который мне сначала не очень нравился. Жесткий и официальный. Желающий доказать, что он был прав во всем. Убедиться, что последнее слово всегда за ним. Он много читал, знал тонну знаний, но ему было необходимо, чтобы все узнали то, что знал он. И, по сути, заставлял меня чувствовать раздражение рядом с ним большую часть времени. Испытанный и проверенный. Чтобы справиться с неизбежным, мы приготовили огромное количество растворимого кофе, смешанного с какао-порошком и теплой водой. Мощный микс. Около 9 вечера. мы начали дозировку и к полуночи успели закончить все наши бутылки.
LP находился в нескольких километрах от Q-West на холмистой скале, возвышенной, но удаленной. Ночью воздух остывал, и тихое дуновение ветра производило убаюкивающее действие. К этому моменту SSG Мосс потеряла сознание, её стоны перешли в дыхание с открытым ртом, которое мы не могли слышать с того места, где находились в грузовике. SGT Куинн начал дергаться, но как только он это сделал, вскоре это случилось и со мной. Какао и кофе оказали большее влияние, чем мы ожидали.
«Послушай», - сказал он, но я не могла понять, имел ли он в виду «Слушай, я что-то слышу» или «послушай, мне есть что сказать».
Не рискуя, я прислушалась к обеим возможностям.
«Ты слышал это?» - спросил я. В 02:15 где-то послышалось шипение, или я так подумала. Не так ли?
«Я слышу это?» - спросил Куинн, но я не могла видеть его лица. Он издевался надо мной?
«Послушай», - сказал я. «Ты это видишь?». Была тень. Или, может, мне просто показалось, что я это увидела. Над горизонтом поднялся тонкий полумесяц, так что тьма всё ещё царила.
«Я не хочу пугать тебя», - сказал Куинн, напугав меня.
«Но?»
«Но мне было интересно…». Он остановился на целую минуту, и воцарилась тишина.
«Я читал о космических пришельцах в научном журнале. Я имею в виду, что-то реальное. Настоящий научный журнал. И исследования показывают, насколько это вероятно. Я имею в виду, что они, скорее всего, существуют. Космические пришельцы».
«Ты шутишь со мной», - сказал я, чувствуя себя сбитой с толку.
«Нет. Нет», - сказал Куинн. «Послушай, наверное, это бычье дерьмо. Но мне показалось, что я видел ...».
«Этот мигающий свет несколько минут назад?»
«Ты тоже это видела?»
«Что бы это могло быть?»
«Теперь ты шутишь со мной». Тишина. Мы говорили о фильме «Знаки», слушая помехи по радио. Мы всё больше нервничали. Это было абсурдно; мы знали, что это комично, смеялись над этим, но все равно становились все более параноидальными и нервными.
«Еще кофе?» - спросил Куинн.
«Я думаю, с нас достаточно». Ночь так и прошла. Ранний Хэллоуин в этом году. Панические фантомы и безумная болтовня о космических пришельцах. К тому времени, как взошло солнце, мы сильно напугали друг друга. Но после этого я действительно хорошо себя чувствовала из-за Куинна. Я решила, что с ним действительно всё в порядке. Мы никогда никому не рассказывали о нашей параноидальной ночи, когда мы вместе пили кофе и какао, больше напуганные пришельцами, чем настоящим человеческим врагом.
Лорен так и не вернулась. Пока она была в Q-West из-за своей инфекции, она получила известие, что её муж серьезно заболел, что никто не мог сказать наверняка, что это было, и что она тоже поедет домой. Все произошло так быстро, что у неё не было возможности снова связаться с нами. Оставила всё, думая что вернется, и мне пришлось разбираться с её вещами.
Проведя еще несколько дней в нашем LP на склоне холма, мы также вернулись в Q-West. Каким бы бесплодным и суровым он ни был, Q-West всё ещё прелставлял цивилизацию после нескольких дней в пустыне. Совершенно случайно я наткнулся на первого сержанта, на которого кричала Лорен. Того, чьи люди зажгли огонь, который чуть не сжёг нашу позицию.
«Где искрящая розетка?» - спросил он, держа пакет.
«Что?»
«Та крошечная женщина, которая кричала на меня. Не говори, что не знаешь, кто она».
«Да-а», - сказал я. «Я знаю её. Но она ушла. Её муж очень болен, и её отправили домой».
«Тяжелый перерыв», - сказал он так, как будто он имел это в виду.
«Слушай. Это было для неё, но, может быть, ты скажешь ей, что я пытался передать это ей. Или, может быть, вы все получите это». Он вручил мне пакет.
«Просто кое-что, что мы собрали вместе, парни и я», - сказал он. «Мирное предложение…»

Я открыла коробку, и там было мыло, зубная паста, шоколад, крендели, Cheez Doodles, один или два журнала Maxim и немного какао-микса.
«Эй, тебе не обязательно ...»
«Эй, возьми. Наш способ избавиться от этого, хорошо?»
Хороший лидер, подумала я. Хороший человек. Я уже хочу рассказать об этом Лорен. Я уже скучаю по ней.

ГОРНОЕ ВРЕМЯ (MOUNTAIN TIME)

«И что это снова?» - спрашивает Куинн.
«Это Femmes. The Violent Femmes».
«Это круто. Думаю, мне это нравится». Он начинает снимать наушники.
«Это хорошо, Джефф. Но дай себе больше времени. Продолжай слушать».

Он такой напряженный. Стоик. Странно смотреть на него. Но тоже увлекательно. Ещё через минуту, я удивляюсь. Он сидит неподвижно, как будто замерзший. Мой MP3-плеер умер? Он меня обманывает? Он выглядит таким чертовски озадаченным, это почти мило.
«Может, нам стоит попробовать что-нибудь ещё», - говорит он.
«Нет, нет», - возражаю я. «Не останавливайся, Джефф. Подожди минутку. Помнишь, это должен быть урок».
«Хотя, может, что-нибудь ещё. Что ещё у тебя есть?».
Пытаюсь вести себя расслабленно. Неудачно. «Хорошо», - думаю я, глядя на него.
«Давай подумаем».

Это мой урок по музыкальной оценке Джеффа, и я стараюсь изо всех сил. С той ночи на площадке, когда мы вместе испугались этого особенного момента, я расслабилась рядом с ним. Он всё ещё иногда раздражает меня своим отношением «я такой умный», но я стараюсь развить в себе немного больше сострадания. Не судить так строго. И когда я успокаиваюсь, он начинает делиться рассказами о своем очень защищенном детстве в Огайо. Мы оба из Огайо; вы думаете, это означает, что у нас есть общие черты. Маловероятно. Вот парень, мать которого считала, что Симпсоны плохо влияют. Поэтому она сказала Джеффу не смотреть «Симпсонов». Хорошо. Я знаю, что родители могут быть странными. Меня это не волнует. Самое безумное: Джефф никогда не видел Симпсонов. Он понимает некоторые элементарные представления о Гомере и Барте. Он знает, что это мультфильм, но на этом всё. Его мама говорит «нет», а Джефф говорит: «Хорошо, мама». Какой двадцатилетний парень в здравом уме избегает мультфильмов, потому что его мать говорит, что он должен это делать? Мы с Куинном уже несколько месяцев застряли в одной команде. Разобрались со старшим сержантом Мосс и всем остальным. Разошлись примерно на неделю в Багдаде, когда мне поручили работать с D Co, но в остальном мы были вместе с первого дня. Честно говоря, я сначала не терпела этого парня.
Так что он неопытен и некомпетентен во всех смыслах. Сосредоточенный на узких деталях, он может получить правильные ответы и досконально разбираться в них. Но не сбежит из клетки, даже если бы кто-то оставил дверь настежь. Иногда мне его почти жаль. Иногда он просто болван, и я чувствую, что он заслуживает того, что получает. Но после того, как мы не спим всю ночь, представляя космические корабли и инопланетян, я работаю над тем, чтобы увидеть его потенциал. Внутренний Джефф. Я осторожно пытаюсь побудить этого парня развиваться в более позитивном направлении. Это означает класс по музыкальной оценке. В любом случае, это начало.
На плеере программирую мелодии в случайном порядке. Давай попробуем что-нибудь ещё. Посмотрим, что получится. Я откидываюсь на сиденье, чтобы посмотреть. Он говорит, что некоторые из них ему действительно нравятся. Затем я пытаюсь играть свою более «доступную» музыку, ничего особенного. Я рада, что он попробовал. Теперь мы поговорим больше. Я чувствую себя изрядно плаксивой и полна жалости к себе.
Поэтому я говорю Куинну: «Я никогда не найду кого-нибудь, кто бы провел со мной свою жизнь. Я не нравлюсь людям. Рано или поздно все уйдут от меня. Даже мои проклятые родители никогда не заботились обо мне. Ни один мужчина никогда не женится на мне. Я ужасна в отношениях. Мои отношения всегда терпят крах. Так что мне приходится смотреть правде в глаза, что я навсегда останусь одинокой. Я действительно такая неудачница».
Я чувствую себя довольно драматично. Как мученик, обреченный на жизнь без любви.
«И я это ненавижу», - продолжаю я. «Меня расстраивает то, что те качества, которые я считаю своими лучшими качествами – это то же самое, что все ненавидят во мне. Как тот факт, что я водитель. Как то, что я чрезвычайно организована. Что я всегда заставляю себя учиться лучше, добиваться большего и быть лучше. И быть более успешной. И расти. Я думаю, что это мои самые лучшие качества – самые замечательные качества во мне. И почти все мужчины, с которыми я встречалась, в конечном итоге спрашивают меня: «Так когда же ты просто будешь довольна тем, как обстоят дела? Почему ты не можешь просто принять вещи? Почему бы тебе просто не быть довольной тем, что у тебя есть? Почему ты должна быть такой?». И эти парни всегда меня режут».
Куинн поправляет очки.
«Ты, ты хорошая девушка», - говорит он. «Ты хороший человек. Ты действительно в порядке. Ты умная. Ты забавная. Когда-нибудь ты найдешь нужного человека. Когда-нибудь ты найдешь этого особенного человека».
Куинн продолжает. «Как ты думаешь, что я чувствую? Я считаю, что самое важное в жизни – это иметь отношения, жениться и заводить детей. Или даже просто завести отношения. Но этого я никогда не делал. Никогда. Как ты думаешь, как я себя чувствую?».
Это меня останавливает. Это заставляет меня задуматься.
Я думаю: этот ебаный парень, который даже не целовал девушку! Он никогда не находил девушку, которая хотя бы была близка к тому, чтобы быть «этим особенным человеком», а у меня было сколько неудачных отношений? И теперь он говорит мне не терять надежду? Тем не менее, это действительно мило. Куинн говорит мне не терять надежду. Меня это трогает. Каким-то странным образом его вера в то, что я могу найти счастье, действительно помогает мне обрести надежду.
Нас временно переводят обратно в D-Main, где меня вызывают на совет по продвижению, что является моим первым шагом к тому, чтобы стать унтер-офицером. Когда мой срок службы в армии перевалил за трехлетний рубеж, мне пора было стать сержантом. Во-первых, это означает лучшую оплату. Также большая ответственность и авторитет. Я набрала максимальное количество баллов на доске и гордилась собой – для меня это был напряженный опыт, как и для большинства людей.
Но потом это выглядело так, как будто армия испортила мои документы. Можно было только догадываться, сколько времени это займет, чтобы все исправить. Мы снова перешли в 3-ю бригаду, где старший сержант Гарднер заменил SSG Moss. Один арабский лингвист сменяет другого. Тем временем Lauren сменил специалист Reid. Один корейский лингвист сменяет другого. Итак, теперь у нас есть Законник, и это круто. Рид никогда не вел себя так, как будто он лучше всех, потому что он учился в колледже или юридической школе. Ничего подобного. Он никогда не разговаривал свысока с пехотой или другими военнослужащими. Гарднер, заменивший Мосс, сначала казался хорошим, потому что он мог говорить об идеях и книгах. И он слушал много той же музыки, что и я, и ему нравились некоторые из тех же странных фильмов, которые нравились мне.
Стафф-сержант Гарднер был очень высоким, наполовину корейцем лет 35, военным, чей отец тоже служил в армии. Гарднер был военным до мозга костей. Его жена также была старшим сержантом и арабским лингвистом. Мы быстро поняли, что карьера Гарднера определенно шла быстро. И тогда мы поняли, каким педантичным он может быть. Если я говорила с Гарднером практически о чем-либо, мне читали лекцию о том, как много он знает по этой теме. Он читал мне лекции о литературе. Что меня разозлило – в конце концов, это была моя специальность. В конце концов мы поговорили о политике, и выяснилось, что он был ярым республиканцем. Очень консервативно. Я приводила статистические данные или факты о социальных условиях или политических вопросах, и ответ старшего сержанта Гарднера всегда был одинаковым. «Вы можете доказать этот факт, Уильямс? Я не знаю, как вы можете ожидать, что я серьезно отнесусь к этой статистике, если вы не готовы подкрепить ее доказательствами».
И мой ответ всегда был одним и тем же, хотя я никогда не говорила его именно так: «Я в ебаном Ираке, сержант Гарднер. У меня в ебаном кармане нет чертовой энциклопедии. Нет, я не могу это доказать!».
Гарднер неизбежно говорил: «Ну, я тебе не верю». Тем не менее, старший сержант Гарднер был огромным улучшением по сравнению со старшим сержантом Мосс. Итак, парень говорил с нами свысока. Подумаешь. Он этим никогда меня не убьёт.
Мы провели миссию в горах Синджар на сирийской границе, вместе с отрядом следопытов в небольшом комплексе. В других ситуациях следопыты устанавливали зоны высадки и зоны приземления (DZ / LZ) для парашютного десантирования персонала и оборудования. Здесь они следили за границей. Наблюдение за проникновением подозрительных лиц.
Пока мы были там, следопыты держались особняком. Они работали с несколькими пешмергами – партизанами, борющимися за свободное курдское государство. Парни-пешмерги были дружелюбны, но большинство из них говорили только по-курдски, а я точно не говорила. В остальном наш комплекс был закрыт для местных жителей, поэтому оставался уединенным и очень тихим.
Физическое окружение там было действительно довольно красивым. Фантастические пейзажи и невероятные цветы. Вы могли видеть весь склон горы вниз к лоскутным равнинам. Вы могли видеть на много миль. Растения внутри комплекса были удивительно разнообразны. Розовые цветы, пурпурные цветы, бледно-зеленые цветы, похожие на маленькие вонтоны, а также ярко-красные маки, которые выделялись на значительном расстоянии. Были также цветы, которые я назвала злыми кустами смерти, потому что на них были действительно острые шипы. Каждый раз, вставая посреди ночи в туалет, я неизбежно натыкалась на один из этих кустов и чесала ноги.
Но вне смены делать было нечего. В окружении холмов и открытых пространств, где мы не могли бродить (из соображений безопасности), это стало немного утомительно. Парни-пешмерги время от времени немного отвлекали.
Однажды я проснулась посреди ночи, потому что один из пешмергов заболел. Ему нужно было поговорить с медиком, который говорил только по-английски. Один из других парней из пешмерга немного говорил по-арабски. Итак, больной говорил по-курдски с другим парнем, который переводил для меня на арабский, а я переводила на английский, чтобы сообщить об этом медику. Затем медик задавал вопрос, и мы переходили на арабский, а затем обратно на курдский. И туда-сюда. Это заняло вечность. После того, как мы наконец дали больному какое-то лекарство, внезапно появились все эти пешмерги, каждый со своим недугом, и выстроились в ряд. Все они хотели рассказать нам о своих проблемах со здоровьем.
«У меня болит зуб».
«У меня болит живот».
Некоторые из них задирали штанины.
«Не могли бы вы попросить врача посмотреть на этот мой шрам? Я получил это во время ирано-иракской войны». (Не знаю почему, но иракцы любили показывать вам свои шрамы.)
И я была ошеломлена. «Что вы от нас ждете?»
Курдские местные жители также играли в игру, которую мы назвали «рок», хотя это, конечно, не было ее настоящим названием. Это было немного похоже на шашки. Они рисовали сетку на земле и имели стороны из светлых или темных камней. Несмотря на огромный языковой барьер, Следопыты научились общаться. Например, они научились играть в рок. Некоторые из следопытов тоже неплохо справлялись с этим и время от времени побеждали пешмергов.
Иногда пешмерги готовили для нас. Хотя все, что я когда-либо видела, что они готовили для себя, это большой чан с рисом с нутом. Никаких специй. Ничего. И это было всё, что я когда-либо видела, как они ели. Но в основном времени на размышления было слишком много.
Мое собственное извращенное прошлое вернулось ко мне как сырье для неприятных мыслей и сумасшедших мечтаний, кружащихся в моем мозгу: беспорядочные отношения с мальчиками, которые в ретроспективе казались совершенно нелепыми. Мой паршивый брак. (О чем я думала?). Мой отец, о котором я слышал от моей мачехи, испытывал трудности с моим размещением. Особенно когда мы миновали десятую годовщину смерти моей сестры, я беспокоилась за него. Может, скоро я получу послание Красного Креста, как это сделала Лорен?
Прежде чем все стало слишком мрачно, нас снова потянули. Через неделю мы вернулись на равнину в Tal Afar, аэродром в пустыне примерно в 30 милях от сирийской границы и в 30 милях к западу от Мосула, где мы воссоединились со своим взводом. В горах было не совсем прохладно, но, вернувшись в пустыню, поняли, что там на 20 градусов жарче. На аэродроме жара могла достигать почти 130 градусов по Фаренгейту. Был только май, и жара была невыносимой. Днем и ночью вы никогда не перестанете потеть. Я ходила в душевую палатку, убиралась и надевала чистую одежду. Я выходил на улицу и через 5 минут снова вся потела. Когда одежда высыхала, она выглядела выкрашенной под галстук, потому что соль оставила белый осадок. (Так могли видеть очертания женских бюстгальтеров).
Со временем на аэродроме установили испарительные охладители для палаток на 30 человек. Вы наполнили испарительный охладитель водой, и он надул в палатку влажный воздух. Он может охладить территорию в непосредственной близости на десяток градусов или около того, но от температуры 130 это не очень поможет. Это было так же близко к воздушному кондиционеру, как и в палатках.
Мне было нелегко находиться рядом со своим взводом. Вроде парни из моего взвода, с которыми я пила и тусовалась ещё в Соединенных Штатах, но здесь было не так-то просто почувствовать связь. Эти парни даже не поздоровались со мной. Они даже не смотрели на меня. Но они поприветствовали людей из моей команды. «Привет, сержант Гарднер. Привет, сержант Куинн. Привет, Рид. Долгое время. Как поживаете?»
Меня избегали. Хладнокровие со стороны парней, с которыми я постоянно общалась. Я понятия не имела, почему. Никто не разговаривал. Никто мне ничего не говорил. В течение дня нас снова отправили на миссию. Я была счастлива уйти, и дело не только в жаре. Стафф-сержант Гарднер остался на базе, чтобы обсудить варианты повторного призыва. Так что в грузовике остались только сержант Куинн, специалист Рид и я. Наша задача заключалась в размещении с группой COLT (combat observation and lasing team – боевое наблюдение и лазерная команда), у которой был наблюдательный пункт на горе Sinjar.
Я узнал, что ребята из команды COLT были выбраны из лучших из их MOS, а именно из 13-Foxtrot, группы огневой поддержки или FISTers - аббревиатуры, которую они любят. Выбор в команду COLT – это соревновательный процесс. (Таким образом, все COLT - это FISTers, но не все FISTers являются COLT). FISTers, с которыми мы должны были встретиться, служили передовыми наблюдателями, чтобы наблюдать за сирийской границей и при необходимости вызывать артиллерийский огонь. Мы свернули по дороге из Tal Afar прямо на запад. Все было отлично. Мы добрались до конца дороги – буквально – и связались по рации с FISTers, которые направили нас более или менее прямо на гору.
Хорошо. Визуализируй это. Это была очень каменистая местность. Только камни. Ни дороги, ни тропинки, ни деревьев, ни кустов. Просто скалы. Единственным отличием был размер камня. У вас действительно большие камни, которые мы можем назвать валунами. И у вас есть камни поменьше, достаточно большие, чтобы остановить большинство гражданских автомобилей. И я ехала.
Хаммеры – замечательные машины. Они работают почти везде и могут делать почти всё, что нужно для внедорожника. Но эта гора была скалистой и крутой. Очень крутой. Мы ехали медленно, километров 5 – 10 в час, и я подкрадывалась, крепко держась за руль. Потом мы немного поскользнулись.
«Хэй», - сказал Куинн, открывая пассажирскую дверь. «Позволь мне провести тебя по земле». Разумное предложение. Цель здесь заключалась в том, чтобы помочь избежать больших камней и провести нас мимо них. Но колеса начали ещё немного буксовать, куда бы я ни повернула, и было ощущение, будто колеса слегка приподнимаются, когда я запускала двигатель.
«Хэй», - сказал Рид, распахивая заднюю дверь. «Я выхожу отсюда».
Итак, теперь я была одна в Хамви. Это было невероятно. Ребята из моей команды идут в гору. Я в «Хамви» была уверен, что грузовик вот-вот перевернется.
«Вы, парни, ебаные пиздюки!» - крикнула я. Мне никто не возразил. Никто не вызвался вернуться в «Хаммер». Что случилось с моральной поддержкой?
Мои ноги задрожали, и я схватилась за руль. Потные ладони крепко сжимали руль, теоретически. Куинн был перед грузовиком, махал вправо, махал влево, делая что-то полезное. Я не могла видеть Рида. Может, когда грузовик перевернется, он перевернется прямо на его паршивую задницу. Это было бы поэтично.
Всё продолжалось в этом ключе дольше, чем я могу себе представить или вспомнить. Вверх и вверх по проклятой горе, 2 члена моей команды в безопасности. Я переключилась на low-lock, и в конце концов мы с этим справились. Куинн иногда выдергивал большие камни из-под колес. Клянусь, передние колеса один или два раза теряли контакт с землей, когда я сильно нажимал на педаль. Честно говоря, я думал, что это конец мне.
В конце концов, когда мы прибыли на место, FISTers улыбались. Сказали, что они всю дорогу наблюдали за нами в бинокль. Сказали, что они сделали ставку на то, что мы проиграем. С удивлением обнаружили за рулем девушку.
«Ты собираешься помочь с установкой?», - спросил сержант Куинн.
«Ты что, шутишь?», - сказала я. Меня так трясло, что я едва могла стоять. Другая команда рассмеялась – но я сразу поняла, что они смеялись вместе со мной, а не надо мной. Я завоевала их уважение тем, что вела машину, а парни шли.
«Можно мне сигарету?», - спросила их я. Я пытался бросить курить в течение нескольких недель, но это стремление сломило мою решимость.
«Сиськи», - сказали FISTers, как будто это было какое-то искреннее понимание.
«Смотри, у этого сиськи».

К нам на гору почти каждый день приезжали местные жители. Их визиты оживляли. Только мужчины и мальчики; мы никогда не видели ни одной женщины или девушки. Полные любопытства по поводу наших вещей, они забрели на наш участок, пася овец и коз. Некоторые оставались здесь часами, спрашивая, могут ли они взглянуть в наш бинокль на свои дома в долине далеко внизу. Они выразили свою благодарность за наше присутствие. Как они были счастливы, что американцы освободили Ирак! Как они были благодарны за то, что Саддама Хусейна отстранили от власти! У каждого была история о том, как Саддам ухудшил их жизнь. Как они надеялись, что наше присутствие в их горах означает, что скоро будут школы для их детей, школы для детей, которые никогда не ходили в школу. В общем, они хотели, чтобы мы остались – если захотим, навсегда.
Эти местные жители были езидами. Они исповедовали религию, отличную от ислама. Насколько я понял, это была религия, основанная на природе, которая, возможно, предшествовала не только христианству, но и иудаизму, и, похоже, в неё также входили ангелы. Они выразили свою близость к Израилю, что меня удивило. Они сказали нам, что они не курды, хотя их язык – курдский. Мы общались с помощью знаков и жестов, но некоторые говорили также немного по-арабски. Так что мы общались немного на ломаном арабском. Они приходили так часто, что вскоре мы рассчитывали на их посещение и готовили для них подарки в обмен на подарки, которые они нам приносили.
Несмотря на свою жестокую бедность, они были удивительно щедрыми людьми. Нам принесли чай, лепешки и козий йогурт. Когда просила овощей, принесли чеснок, лук, помидоры, огурцы. Они также принесли масло и яйца – и когда-то индюшатину, что было потрясающе. Езиды кормили меня намного лучше, чем мое собственное подразделение. За это я была безмерно благодарна. (Примерно в это же время я нашла весы и обнаружила, насколько драматичной была моя потеря веса). Итак, езиды приносили мне еду, и мы давали им старые журналы, фрукты, воду и некоторые MRE. Для их жен и дочерей я иногда давал им зубную щетку и зубную пасту или лосьон для рук, шампунь, кондиционер, дезодорант и зубную нить. Концепцию, лежащую в основе некоторых из этих последних пунктов, оказалось трудно объяснить на арабском языке. Однажды, например, я наблюдала, как этот езидский парень наносил дезодорант прямо на свою рубашку.
Наряженный, как для большой ночи в Теннесси, Джасу, мужчина моего возраста, приходил чаще, чем остальные. Он любил расспрашивать меня о Соединенных Штатах, месте, куда он надеялся когда-нибудь переехать. Америка бесконечно очаровывала его. В частности, я вскоре поняла, что на Западе мужчины и женщины ведут себя по-разному.
Однажды, листая старый Newsweek, Джасу указал на рекламу сигарет. Это была фотография девушки и парня в купальных костюмах, прогуливающихся на пляже, держась за руки.
«В Америке вы наблюдаете такое?» - спросил он. К этому моменту я знала, что он не имел в виду пляж. Он имел в виду бикини, которое носила девушка.
«Конечно, мы это видим. Летом, когда жарко. Как сейчас. Вы видите это все время».
Джасу задумался. «И держитесь за руки. Вы можете делать это?».
«Да. Мы можем держаться за руки».
Затем он раздухарился. «А женщины – они ходят в кино в Америке? Даже когда они женаты?».
«Да. Замужние женщины ходят в кино». «Я хочу поехать в Америку», - объявил Джасу.
«Найди другую жену. Лучшую жену». FISTers подошел и бросил Джасу на колени другой журнал.
«Может, она здесь, Джасу. Твоя лучшая жена». Джасу был так счастлив, что уронил Newsweek в грязь. Кому были нужны девушки в купальниках? Он с радостью позволил мне сфотографировать его с этим новым открытием: последним выпуском журнала Hustler.
Добро пожаловать в Америку.
На днях мы с ним говорили о жизни в горах. Я бубнила: «Здесь так красиво. Так мирно. Так далеко от мира. Вы живете в особенном и удивительном месте. Твоя жизнь так проста. Ты такой везучий. Тебе не нужно беспокоиться о стольких вещах». Я вот так продолжала. Джасу посмотрел на меня. Мягко: «У нас нет электричества». Он был слишком вежлив. Он хотел сказать: «Не начинай романтизировать мою бедность, мою изоляцию, мое «экзотическое» существование. Я хочу то, что у вас, американцев, уже есть: возможности, машина, телевизор, образование для моего младшего брата. Деньги».
Через неделю после того, как мы поселились в горах с FISTers, Джефф поставил меня на место.
«Не пойми меня неправильно», - начинает SGT Куинн, но это не лучший способ начать. «Я просматривал твои журналы. Делаем некоторые подсчеты. Проверяем, кто что делает. И ясно ... эм ... что ты не ... достаточно продуктивна».
Не понять неправильно? Как я должна это понимать?
«О чем ты говоришь, сержант?».
Он нервничает, но не отступает. «Подсчет. Твои смены не совпадают. Ты не в счет. Не хочу обидеть. Я не хочу, чтобы ты ошиблась ...».
«Сержант», - с удивлением говорю я. «Я собираюсь сидеть бок о бок в твою следующую смену».
«Что ...»
«Сегодня. 14-00». Это так глупо и так неожиданно, что я сдерживаю слезы и отворачиваюсь. Я не позволю этому ублюдку увидеть меня такой. Не сейчас. И никогда. Куинн поймал меня, и он это знает. И он ещё не закончил. Он поворачивает меня назад.
«И Уильямс», - говорит он. «Ещё кое-что. Это – братание. С другой командой. Те парни вон там». Он выставляет подбородок в сторону FISTers. «Я думаю ... ну ... я считаю, что это не так уж важно для целостности нашей команды».
Ну это всё. Я поняла это сейчас, внезапно. Куинн завидует. Слёзы сменяются гневом.
«Послушай, сержант», - говорю я настолько спокойно, насколько могу. «Ты делаешь свою работу, я сделаю свою работу. Мы все тут вместе застряли, да? Давай заставим это работать, ладно? У меня нет проблем с тем, какие у тебя дела. Позволь мне делать всё по-своему».
Я позволила ему это понять. «И - то, что я делаю и с кем я делаю это в нерабочую смену, это мое личное дело, хорошо?». «Совершенствуйся», - вот что я хочу сказать. Но я оставляю это.
«Хорошо», - отвечает он через мгновение. «Я всё ещё буду там в вашу следующую смену».
«Как бы то ни было», - говорю я, но меня определенно нервирует, насколько сильно меня раздражает его мелкое неуважение к моему профессионализму.
Я чувствую себя потрясенной и больной. Почему? Почему я могу смотреть, как умирает мужчина, и не нервничать? Тогда почему у меня сильная физическая реакция на небольшую – и совершенно неоправданную – неприятность со стороны начальника? Я иду к старшему сержанту Гарднеру, и он вежливо отвечает, что позаботится о Куинне. Что, конечно, он не сделал заранее. Что заставляет меня разбираться с Куинн там в смену, чтобы определить, почему мои цифры якобы низкие. А это не так. Я просматриваю логи и доказываю, что права. На полпути старший сержант Гарднер отводит сержанта Куинна в сторону, и ничего подобного больше не происходит. Но я всё ещё киплю от оскорбления.
Все это отстой. Почему я чувствую себя таким чертовски беспомощным и уязвимым в такие моменты? Если бы я была FISTers, я бы ударила Куинна по лицу.
Это странно, потому что мы с Куинн довольно хорошо ладили до того, как это случилось. Мы несколько раз ходили вместе в горы в это место. Мы больше говорили. О музыке. Говорили об отношениях. Но после этого инцидента с моей «продуктивностью» я не в настроении больше зависать с Джеффом. Я начинаю ходить в походы с ребятами из COLT и провожу с ними намного больше времени.
Несколько дней спустя в OP проходит небольшая вечеринка FIST. Еще одна субботняя ночь. Солнце садится, и вдалеке виднеются сверкающие огни Сирии и Турции. Прекрасный фон для торжества. Куинн, SSG Гарднер, Рид – они нечасто с нами тусуются. Что делает сбор ещё лучше. Потрескивает костер. Курица (купленная у езидов, жаждущих денег США), приготовленная на козьем масле, и Mrs. Dash [американский бренд приправ]. Я не ем мясо, но оно очень хорошо пахнет. И ещё: не надо, но у местных есть водка в банках. Мне предлагают глоток или три. Почему нет? Жгучая жидкость, пахнет скипидаром. Наверное, на вкус как скипидар, хотя не могу сказать, никогда не пробовалf скипидар. Водка, смешанная с Gatorade, неплоха, однако адски сшибает с ног. Безусловно, это лучше, чем быть трезвенником после стольких месяцев.
«Привет, Сиськи», - говорит Hodgson. Он никогда не перестает называть меня так после того первого дня. «Моя жена говорит, что возьмет мою зарплату и купит себе фальшивые сиськи, когда я вернусь домой. Что ты думаешь об этом?».
Все FISTers говорят мне, что Hodgson – жуткая деревенщина, с которым ни один из них никогда не захочет драться. Они говорят мне, что Hodgson, младший из четырех братьев, рано научился стоять за себя. Мне рассказывают, как Hodgson выбил из Трэвиса дерьмо. Ударил Трэвиса головой о дверь большого фургона, которая чуть не отрубила ему ухо. Никто точно не знает, что Трэвис сказал Hodgson, чтобы заслужить это.
«Твоей жене нужны сиськи, приятель», - говорит кто-то. «Я видел твою жену».
«Кто сказал?». Hodgson был первый, кто начал бухать водку. Неизвестно, как долго он глотал её. «Что не так с сиськами моей жены? Во всяком случае, я планировал приобрести новое ружье на те дополнительные деньги, которые я получу. Ебал я её задумку с пластической операцией. Она мне нравится такой, какая она есть. Мне нравятся ее маленькие сиськи».
«Привет. Смотри на меня». Это Matt Crowther, еще один FISTers, который неприлично вращает промежностью о Хаммер. «Я трахаюсь в шину, просто думая о новых сиськах жены Ходжсона».
«Лучше, чем трахать эту овцу», - говорит Трэвис. «О чем вы тогда думали? Это было уже слишком».
«Эй, эта овца была горячей».
Мэтт смотрит в мою сторону, положив правую руку на свою промежность.
«Хэй. Продолжайте прохождение туда-сюда!»
«Что тебя возбуждает?» - это Мэтт мне.
«Маленькие члены. Немужественные мужчины». Я оглядываюсь. «Вы, парни».
«Завинтись ты, рана от топора».
Этот разговор вызывает у меня неприятную дрожь.
«Отъебись, арахисовый хуй».
Это вызывает у Ходжсона небольшой хохот.
«По крайней мере, с синим лечебным порошком для ног на моих орехах», - полагает Мэтт, - «там действительно прохладно, когда дует ветерок». Никто из них не носит нижнего белья, а их штаны порваны в паху из-за того, что они неделями не меняют одежду. Никто из них не умеет шить.
«Послушайте», - говорит Трэвис. «В чем разница между проституткой и луком?»
«Эй, это моя шутка», - жалуюсь я, передавая ему банку.
«Никто никогда не плачет, когда режут проститутку. Эй. Что в первую очередь делает женщина, возвращаясь из приюта для женщин, пострадавших от побоев?».
Никто из них не знает.
«Моет посуду, если она умна». Алкоголь делает ночь туманной.
Легко судить о нашем подростковом поведении, труднее понять, как тяжело провести время. Поймите: нам просто нечего делать.
Это пост для прослушивания / операций (LP / OP). Наша команда Prophet – это LP; мы работаем круглосуточно с командой из 4 человек. Это означает, что каждый из нас работает по 6 часов в день. Это делится на 2 трехчасовые смены. Мы выполняем свою миссию – перехват и определение направления коммуникаций противника. В остальное время мы просто сидим там. Тем временем FISTers следят за границей. Я вижу, что они делают записи о количестве транспортных средств, проезжающих по дороге напротив Сирии. Насколько я понимаю, их главная забота – наблюдение за контрабандистами.
Но в принципе делать нечего. Мы отчаянно пытаемся найти что-то, чем можно было бы заполнить время, мы придумываем игры, которые дети в начальной школе сочли бы ниже своего достоинства. Показательный пример: FISTers бросают камни друг в друга и в меня. Ради забавы. Они целятся в мою грудь. Это игра. Они забрасывают друг друга камнями в пах. Это большая игра. Основное направление деятельности. Цель? Попасть камнем в эти небольшие вышеупомянутые дыры на штанах парней. Поверьте, это непросто. Однако с практикой это можно сделать.
Однажды, не в ночь вечеринки, кто-то находит жука и решает бросить его в Мэтта. Жук фактически попадает в дырку в штанах. И вцепляется в его член. Мэтт паникует, визжит, как маленькая девочка.
Наша жизнь на горе. В другие дни мы совершаем походы. Горы потрясающие, и пешие прогулки можно назвать физическими упражнениями. В походах ребята больше занимаются тратой времени. Ещё больше тупых солдатских уловок.
«Ты бы никогда не спрыгнул с этого уступа».
«Сказать, что не буду?»
«Ты не будешь».
«Сказать, что не буду?»
«Ты не будешь». Тогда ты должен это сделать.
«Ты бы не стал сейчас кидать камень в сиськи Кайлы, не так ли?»
«Сказать, что не буду?»
«Ты не будешь».
«Сказать, что не буду?».
И они продолжают это, пока кто-нибудь не сделает этого. Эта глупость постепенно входит в обиход, пока не начинает работать наоборот: вы устанавливаете то, что собираетесь делать, представляя это сами.
«Скажите, я не всажу несколько пуль вон туда?»
«Ты не будешь».
«Сказать, что не буду?»
«Ты не будешь».

И тогда вы это сделаете. Другими словами, это не столько смелость, сколько идея, которая у вас есть, а затем вы провоцируете кого-то ещё, чтобы спровоцировать вас на это. Пацанство? Вы держите пари, что это так. Пишем книгу об пацанчиках.
Однажды Ходжсон делает несколько выстрелов, а потом смеется.
«Скажите, я не подожгу гору трассирующим снарядом?»
Слишком поздно. Ходжсон стреляет трассирующим снарядом, который попадает в участок сухой травы, который услужливо воспламеняется. Это такое счастливое совпадение, что Мэтт хватает камеру, чтобы сфотографировать горящую гору.
«Святое дерьмо!». Это Ходжсон, не веря своей глупой удаче. «Я поджег склон горы!»
Мэтт фотографирует, в то время как остальные из нас, колыхая снаряжением на спине, сбегают вниз, чтобы погасить пламя. Похоже, я слишком много времени провожу в Ираке, тушу дружеский огонь.
Пришло время, когда сержант взвода FISTers – кстати, им нравится – посещает горную местность. Их руководство совершает эти периодические посещения, проверяя, что происходит, и чтобы пополнить запасы еды и воды. Иногда он остаётся там на ночь; иногда он остается на несколько дней. Как бы то ни было, на этот раз их взводный сержант совершает последний подъем на место. Может быть, он всё ещё находится в сотне метров, когда кто-то предлагает:
«Скажи, я не стану стрелять туда только для того, чтобы привлечь внимание Келли?»
Это совершенно неправильно, даже если выстрел и близко не будет не рядом с ним. Ничего личного, конечно. Просто ещё одно «Скажи, что не буду?».
Келли часто мог быть засранцем. Настоящий хуесос. Он действительно увлекался консервированной водкой и Gatorade. Его отправили в Боснию, Косово, Афганистан, а теперь и в Ирак. Как и лейтенант Сэмюэлс, Келли участвовал в операции «Анаконда» в горах Афганистана, и даже когда я узнала его поближе, он никогда не хотел об этом говорить. Это было похоже на весы с солдатами. Те из нас, кто был в Ираке, по возвращении домой столкнулись с трудностями в общении с мирными жителями; мы, как правило, чувствовали себя более комфортно с другими солдатами, которые были развернуты. То же самое и с Anaconda: многие из них мало что могли сказать тем из нас, кто знал только о развертывании в Ираке. Это просто не считалось таким же образом. Единственная разница с Келли в том, что он участвовал больше, чем другие. Думаю, он сильно разозлился. И много времени изрядно пьян.
С другой стороны, у нас с ним много общих музыкальных вкусов. Так что это была своего рода связь. Итак, мы говорили о музыке, идеях, политике, книгах и тому подобном. У нас были интересные беседы, хотя при этом Келли мог быть настоящим мудаком. Буквально он говорил мне: «Поправь мне яйца, сука». И я поправляла ему яйца. Потому что я отсталый ретард. Или хорошая. Или как угодно.
При встрече с Шейном Келли я вспомнила, как женщины любят засранцев. Как сильно я любила мудаков на протяжении многих лет. Насколько многим женщинам нравятся такие мужчины, как Келли – возможно, потому, что они считают, что заслуживают плохого обращения. Теория поп-психологии гласит: женщин привлекают мужчины, похожие на их отцов. Так что, если ваш отец угрюм, холоден и эмоционально отстранен, женщины могут склоняться к таким мужчинам. Опять же, говоря о поп-психологии, вы думаете, что, если вы можете завоевать любовь такого человека, вы символически завоюете любовь отца, которую вы никогда не чувствовали на самом деле. После знакомства с Шейном Келли я иногда начинаю анализировать себя таким образом. Но это также имеет мало общего с ним; Исторически я встречалась со многими парнями, которые относились ко мне как к дерьму.
В какой-то момент я думаю, что действительно разобралась с Келли. Он будет относиться к вам как к дерьму, пока вы не докажете, что вам можно доверять. У него такие же стены, как и у меня, только у него довольно толстые, наверное, толще, чем у меня. Так что я довольно быстро понимаю, что большая часть его разговоров была просто разговором. И что он на самом деле не настоящий засранец. То, что его мерзкое поведение по отношению ко мне было защитным механизмом, чтобы защитить себя от возможной боли. Это занимает некоторое время, и на самом деле это происходит намного позже, но я начинаю чувствовать, что понимаю Шейна. Я немного узнаю о его дурацком детстве; нет папы, мама воспитывает семью сама, и ей предсказуемо приходится нелегко. (По крайней мере, пока она снова не выйдет замуж; отчим Шейна – замечательный человек). По сей день Шейн почти не контактировал со своим отцом. Даже позже, когда дело действительно пошло на убыль, его отец ничего не предпринимал. Не прилагает усилий, чтобы быть на связи. И я знаю, что это влияет на него. Находиться в зоне боевых действий, а твой отец не пришлет тебе даже проклятую открытку со словами: «Надеюсь, ты жив». Это должно иметь на него эмоциональное воздействие.
Насколько я понимаю, у Шейна была непростая военная карьера. У него много неприятностей. Не все его друзья видят Шейна так, как я. Некоторые из его друзей говорят мне: «Он плохо с тобой обращается. Ты можешь делать это лучше. Ты заслуживаешь большего». Потому что Шейн любит говорить, как будто он плохой. Он любит отговариваться. Ему нравится напиваться в барах и устраивать шумиху. Жалко себя. В итоге он кричит на армейских жен, называя их жирными членами или ебаным чем угодно. Очерняет всё и забывает, как он попал домой. Да, его друзья иногда говорят мне, что я заслуживаю лучшего.
Всё выходит из-под контроля. Как-то в одну из ночей мы пьем баночную водку. Ночью, когда Келли нет рядом. «Мне нужно ссать». Это Ходжсон, но когда он пытается встать, он снова спотыкается. «Позволь мне помочь тебе», - говорит Мэтт, наблюдая за колебаниями Ходжсона. Ходжсон не возражает.
Ну, сэр, мы совсем напились водки, купленной у местных, а потом… гм… Ходжсон поскользнулся и упал с горы… Сложно объяснить жене. Или начальству. Итак, Мэтт обнимает Ходжсона за плечи, и они оба идут за грузовиком. Вскоре мы слышим, как они возвращаются.
«Просто толкни меня в неё, приятель», - громко шепчет Ходжсон Мэтту.
«Вдави меня в неё».
«Ни за что». Мэтт: Всегда трезвый. Он никогда не пьет в горах, сказав позже, что это было слишком жутко.
«Не пройдёт. Ты не хочешь этого делать».
«Просто подтолкни меня, чувак. Просто толкни меня в неё».
«Давай сам, чувак. Я не буду иметь к этому никакого отношения».

Они возвращаются вместе, и Мэтт садится. Ходжсон делает вид, будто спотыкается, падая на меня. Прежде чем я успеваю среагировать, его руки поднимаются, обхватывают мои груди и сжимают. Жестко.
«М-м-м». Его глаза закрыты, он поглощает это ощущение, а я отталкиваю его.
«Как бы то ни было, чувак», - говорю я, хлопая его по рукам. «Глупая деревенщина».
Он улыбается.
«Спасибо, Сиськи», - бормочет он.
«Ты жалкий пьяный ублюдок».
«М-м-м». Теперь он заблудился и снова спотыкается, его последняя унция силы поглощена ощупыванием. Готово для ночи.
«Засранцы». Обобщаю. «Все вы, парни».
«Ах, давай. Не сердись. Мы как котята. Погладь нас. Заставь нас мурлыкать».
«Давай поиграем в игру», - говорит Трэвис. «Правда или действие».
«Не этой ночью».
«Как-нибудь в другой вечер?».
«Что бы то ни было. Я иду спать».
«Мы можем пойти с тобой?».
«Почему вы не дрочите друг другу? Разве вы не этим занимаетесь обычно?».

Мэтт поворачивается к Трэвису. «Хочешь попробовать?».
Я ухожу, прежде чем услышу ответ.
Сержант Куинн собирается уходить. Его время прошло. Его приняли в армию по программе Green-to-Gold [Программа стипендий «От зеленого к золоту» была разработана, чтобы помочь рядовым солдатам получить высшее образование и стать офицерами]. Они планируют заплатить ему за учебу в колледже; он должен им ещё несколько лет своей жизни – но как офицер. Суть в том, что он направляется домой.
Меня терзало волнение с тех пор, как Куинн сказал мне в лицо о моей «продуктивности». Я бы не стала изо всех сил проводить с ним время, но в этом не было ничего особенного. Когда мы общались в машине, я всё ещё разговаривала с ним. Даже после инцидента, когда он критиковал мою работу, Куинн продолжал сидеть и разговаривать со мной, когда я была в смену. Он составлял мне компанию. Так что мы говорили о всевозможных вещах в течение 3 часов моей дневной смены. (Интересно, его обидело, что я никогда не оставалась с ним, когда он был в смену).
«Послушай», - говорит он. «Когда я говорил с сержантом Гарднером о…»
«Забудь это».
«Нет, я хотел ...»
«Забудь это». Я на мгновение останавливаюсь. «Но я хочу спросить тебя об одном».
«Да?». Я встретилась с Куинном прямо перед его уходом.
«Какого черта ребята из нашего взвода больше со мной не разговаривают?» - спрашиваю я.
«На аэродроме. Что за херня происходит? Почему они ведут себя так, будто все меня ненавидят?»

И Куинн говорит мне, потому что знает, что ему не придется разбираться с последствиями.
«Они думают, что ты большая шлюха», - говорит Куинн, глядя в сторону. «Они думают, что ты шлюха. И они не хотят иметь с тобой ничего общего. Потому что они думают, что ты шлюха».
«Я не понимаю».
«Слушай», - говорит Куинн. «Думаю, я знаю, о чем идет речь. Помнишь? Прямо перед развертыванием? Ты занималась сексом с Коннелли, верно? Парни думают, что это делает тебя большой шлюхой».
Для меня это не имеет никакого смысла. И я очень злюсь на это.
«Коннелли был единственным парнем, которого я когда-либо трахала в Форт Кэмпбелл до того, как мы отправились в командировку», - говорю я Куинну. «С того момента, когда я приехала туда в июле и до нашего отъезда, он был единственным. Так что, черт возьми ...»
И тогда пазл сложился.. Единственное, что я могу подумать, это то, что я пробовала ненадолго встречаться с этим парнем, когда была в Кэмпбелле. Но не вышло. Я сказала этому парню, что у меня путаница в голове, потому что я только что развелась.
«Я не в том месте, где могу дать тебе эмоциональную связь», - сказала я этому парню. «Вообще».
И парень сказал: «Ничего страшного». Итак, мы просто встречались. У нас даже не было секса. Затем на вечеринке в доме сержанта Биддла я сильно напилась и выебала Коннелли.
Итак, другой парень, с которым я встречаюсь, обиделся, и расстроился из-за этого. В течение 3 дней. А потом он это преодолел. И мы остались друзьями. Мы до сих пор друзья. Но ребята из моего взвода злились. Они решили, что я шлюха или блядина, что я изменяла парню, с которым встречалась. Они, вероятно, даже не знали, что я никогда не спала с этим парнем. Они просто предположили, что если мужчина и женщина вместе, они должны заниматься сексом.
И они решили вынести мне такое сверхдерьмовое суждение. И это было действительно больно. Потому что в старшей школе я пережила ситуацию, когда я определенно трахнула слишком много парней. Я это признаю. Я не горжусь этим. Со мной ужасно обошлись. Когда я училась в старшей школе, люди говорили обо мне гадости. Люди все время называли меня шлюхой. Люди были очень жестокими, и это было тяжело. Когда мне было 13, я подверглась сексуальному насилию – это определенно сказалось на моем чувстве контроля над своим телом и моей способности делать выбор в отношении собственной сексуальности. Но это уже больше половины моей жизни. И я провела много лет, пытаясь избавиться от чувства дерьма из-за того, что делала, когда была ребенком.
Теперь я нахожусь в Ираке, и меня снова заставляют чувствовать себя ужасно из-за того, чего я не делала в Форте Кэмпбелл. Потому что в Форте Кэмпбелл я несла основную ответственность. Я была в основном хороша. А вот эти парни относятся ко мне, как к какой-то грязной шлюхе. Это очень обидно. Это вызывает массу неприятных воспоминаний.
«Да-а», - отвечает Куинн, осознавая все это.
«А Коннелли? Он трахал шестнадцатилетнюю девушку, пока виделся со мной. Но я большая шлюха?»
«Я знаю», - говорит Куинн. «Значит, с ним все в порядке? Он может трахнуть этого шестнадцатилетнего парня и трахнуть меня, или трахнуть любую другую девушку, которую захочет одновременно – и с ним всё в порядке, верно?».
«Да-а», - говорит Куинн.
«Но если я даже поговорю с одним парнем, пока трахаюсь с другим, я такая невъебенно грязная шлюха?»
«Да-а», - говорит Куинн.
«Проклятье», - говорю я. «Они просто завидуют, потому что у них никогда не было ёбаной задницы. Я думаю, они просто боятся женщин. Они никогда не совершают никаких действий, так что я шлюха? Засранцы!».
«Пора мне идти», - говорит Куинн. «Я просто подумал, что тебе следует знать».
«Да-а», - говорю я. Мы обнимаемся. Это единственный раз, когда мы имели физический контакт за всё время, пока я его знала. Я должна была радоваться, что Куинн уходит, но это не так. Я расстроена. Как часто ни был сопляком Куинн, я всё равно буду скучать по нему.
Мы вместе прошли тяготы боевых действий. Куинн привел мне Gatorade, когда узнал, что я видела, как умирает парень. Это было мелочью, но для меня это кое-что значило.
И я смогла признаться Куинну в своих сомнениях. Для меня это нелегко. Я открылась Куинну, и он был согласен с этим. Он был порядочен со мной. Он сказал мне, что я хороший человек, что звучит банально, но в то время много значило для меня. Когда Лорен ушла, Куинн был единственным членом моей команды, с которым я действительно могла быть уязвимой. Единственный оставшийся член моей команды, с которым у меня вообще была какая-то эмоциональная связь или отношения. И вот он собирался домой.
FISTers пытались компенсировать ощупывание меня Ходжсоном, добыв больше еды, чем я могла вообразить. Халяльные блюда, которые, по утверждению моего подразделения, не могут быть найдены в стране, FISTers нашли и доставили для меня.
Но это еще не всё. Каким-то образом они добывали много всего: ящики с молоком длительного хранения, коробки с хлопьями, ящики с фруктами, ящики с банановыми чипсами, стопки батончиков Nutri-Grain, пакеты с шоколадным молоком, коробки с приправами, пакеты с арахисовым маслом и желе, хлеб длительного хранения. Мы говорим о тоннах еды. Я больше не зацикливалась на том, чтобы сосать MRE, наблюдая, как весь мой жир испаряется. Добавьте всё это к чудесным вещам, которые я получала каждый день от езидов, и моя программа принудительного похудания закончилась.
Каждое утро мы отправляли отчет о наших припасах. Топливо, боеприпасы, всё, что у нас было. И вот однажды утром я добралась до отчета о нашем продовольственном снабжении. Я сказала: «У нас есть куча еды и воды».
«Что? Извини. Так не пойдет».
«Смотри», - сказал я в рацию. «Это полная чушь».
«Я повторяю: нам нужен отчет».
«Хорошо. Подожди минутку». Я пошла и посчитала. И пересчитала. И ещё посчитала. И вернулась к рации. «У нас есть десять кейсов…». И я просмотрел это. Все до последней капли.
«Да-а», - сказал парень, когда я, наконец, закончила.
«Понял тебя. Ты это назвала. Это целая куча еды и воды».
Я приехала, чтобы полюбить этот горный район. 6 недель. Для меня это лучшие 6 недель войны. Я сказала себе, что когда-нибудь найду дорогу обратно, если возможно. В конце июня нас перевели из Шангри-ла обратно в 3-ю бригаду для инвентаризации. Джасу пришел с последним визитом и выглядел очень расстроенным.
«Я буду скучать по тебе», - сказал он.
«Да-а», - сказал я. «Я тоже. Я тоже буду по тебе скучать».
«Одно одолжение?».
«Что?».
Он указал на стопку пустых картонных коробок.
«Картон?» - спросила я. «Что насчет этого?»
«Для моего дома», - сказал он с надеждой. В последний раз, когда мы видели их, Джасу и его осел тащили как можно больше картонных коробок. Для пола. Для своего дома.

LOVE MY RIFLE MORE THAN YOU - часть 3

СВОБОДНЫЙ РЫНОК (FREE MARKET)

Мы переехали на другое место на другой стороне той же горы. Теперь я была единственным человеком в команде, который был там с самого начала. Постоянно меняющийся персонал чувствовал себя неловко.
Единственное, что меня поддерживало - это команда COLT, которая переехала с нами на это новое место. На этот раз, однако, мы жили вместе с другими, и отсутствие относительной приватности было отстойным. Там была гораздо более многолюдная сцена, где всё время находилось около 20 солдат. Была группа РЛС наблюдения за землей. Было 4 ретрансляционные группы, расположенные примерно в ста метрах от нас через дорогу, и они были в порядке. Но и им было нечего делать. Их оборудование улавливало сигнал и ретранслировало его, чтобы сигнал мог идти дальше; как только оно было установлено, им фактически не нужно было ничего делать для того, чтобы оборудование работало. Если только оно не перестало работать. Всё, что оставалось делать команде, это сидеть сложа руки и позволить радио делать свое дело. Они не нажимали на кнопки, чтобы оно работал; это происходило автоматически.
Были приложены усилия, чтобы подружиться. Позаниматься общением. Но я не особо в этом разбиралась. Мне приходили приглашения перейти дорогу, чтобы поиграть в карты или посмотреть VCD, но чаще всего я отказывалась. Не знаю почему. На первом горном участке я, кажется, привыкла быть более одинокой – или наедине с FISTers, и теперь мне не так хотелось протянуть руку помощи.
Позвольте мне кое-что рассказать о FISTers. Может быть, это звучит так, будто они были придурками, которые ненавидели девушек и любили нас уговаривать. И я бы сказала на это: были, но не были. В реальном мире парней связывает друг с другом конкуренция. Они играют в футбол. Они играют в видеоигры. Они устно спаррингуют. Они бросают друг в друга камни. Парням нравится пытаться установить иерархию. Они борются за то, кто будет наверху.
Теперь я могу играть в эту игру. Я пыталась поиграть со старшим сержантом Гарднером, и он, вероятно, справился лучше, чем я. Я могу играть с парнями, которые ценят интеллект. Но я могу играть в неё только с такими парнями, как FISTers. С ними все иначе. FISTers говорили мне всякий дикий трэш, чтобы сблизиться со мной. Они не стали бы говорить мне трэш, если бы я им не нравилась. Если бы мы не были друзьями. Скажем так: они бы никогда не оскорбляли меня всё время, если бы я была для них только чужой. Мы с Мэттом боролись. Это определенно было мужским занятием. Но мы валялись по горе. И FISTers кричали: «Эй, Мэтт, тебя избила девушка!». Мэтт кричал в ответ: «Нет, я не напрягался! Я выиграл!».
FISTers всегда отдавали мне должное, когда я заслуживала похвалы. Они всегда говорили мне: «Ты действительно умная. Ты умнее нас». И я тоже отдаю им должное. Я бы сказал им: «Конечно, я прочитала больше книг, чем вы, парни. Я говорю по-арабски. Но я не смогла бы починить свой грузовик, если бы от этого зависела моя жизнь. Я ничего не знаю о двигателях. Я никогда не смогу понять ваше оборудование. Вы все умнее меня в том, как заставить все работать».
Находясь рядом с этими парнями и военнослужащими в целом, я по-новому оценила неинтеллектуальные способности. Это были люди ручного труда. Они умели пользоваться руками. Они не боялись запотеть или испачкаться. И я уважала их за это. Напряженность на этом участке возникла только тогда, когда одна из команд ретрансляторов сообщила нашему командиру отделения, что нам придется тянуть с ними смену караула и наблюдать за дорогой. Ребята из ретрансляторов периодически заводили грузовик, чтобы аккумулятор не сгорел. Но это было действительно так. Плюс тянуть охрану.
Нам же приходилось работать по сменам. И мы были в смене 24 часа в сутки. Для нас дежурство означало на 90 минут больше времени смены в день сверх обычных смен. Это было незначительное недовольство, но в сложившихся обстоятельствах оно приобрело гораздо большее значение. Наша команда находилась в стране уже почти 6 месяцев, работая 7 дней в неделю, круглосуточно выполняя операции. Без перерыва. Никакого отпуска. Нет времени отдалиться от людей, миссий, чего угодно. Нет такого понятия, как выходные. И вот это маленькое дерьмо начало сводить нас с ума. И эта просьба тянуть охрану означала даже меньше сна, чем мы уже спали.
К этому моменту мы потеряли сержанта Куинна, поэтому каждый из нас втроем работал по две четырехчасовых смены в день. Мои смены долгое время были с 10:00 утра до 14:00 и с 22:00 до 2:00 утра. Так что я могла спать с 2:30 утра (так как всегда требовалось время, чтобы успокоиться после смены), пока солнце не ударит меня и не разбудит около 8:00 утра. Это означало от 5 до 6 часов сна в день, чего никогда не было достаточно.
Я справлялась с существованием в основном за счет пеших походов. Скалолазание с моей М-4 было нелегким делом – я полностью теряла равновесие. Но я делала это, и было здорово уйти с одним или несколькими FISTers на несколько часов. Я обычно ходила в походы с Мэттом. Но иногда я ходила с Трэвисом в пешие походы. Однажды я ходила в поход с Риверсом, а также с Биллом, нашим гражданским лингвистом. Технически, по крайней мере, по мнению тех, кто находится на более высоком уровне, этот уход с базы, вероятно, был запрещен, но на месте никто не бросил нам вызов. Так что мы шли, бродили где угодно. У нас были портативные радиоприемники, и мы всегда были в зоне досягаемости. Мне показалось, что лучше поближе познакомиться с этим районом.
В основном, если мы встречали местных жителей, то местные жители были езидами. Я продолжала поражаться их удивительной щедрости. Их арабский язык был невысоким, и какой бы курдский мы не использовали, он ограничивался несколькими базовыми фразами, поэтому в разговоре преобладали самые общие знаменатели. И через некоторое время эти небольшие беседы с езидами, с которыми мы встречались, стали в значительной степени повторяться. В один из походов мы подошли к небольшому езидскому поселению в горах, и мужчины практически потянули нас, чтобы мы сели с ними.
Мэтт, Билл и я неловко сели на землю, пока мужчины наблюдали за нами, а один из них приготовил чай. Это были очень бедные фермеры. Они выращивали гранаты, виноград и некоторые овощи. Мужчины рассказали нам, что останавливались здесь в летние месяцы; зимой они жили в деревне внизу со своими семьями. Потом этот местный житель с усами поставил перед нами 3 стакана. Итак, мы пили чай, пока они сидели. Предложили нам виноград. А потом он достал сырой лук, который нарезал на четвертинки, и разложил для нас. Затем он насыпал на тарелку немного соли крупного помола и также поставил на стол большой кусок плоского хлеба.
Мы посмотрели друг на друга, а затем на кусочки сырого лука. А потом снова друг на друга.
«Ешь», - сказал мужчина по-арабски. Я сказала: «Это сырой лук».
«Ешь. Ешь». Мужчина не понимал наших колебаний.
«Это сырой лук», - повторила я.
«Да. Обмакиваешь его в соль и ешь с хлебом».
Парни действительно не были в этом уверены.
«Ты шутишь?» - сказал один из них.
«Нет. Съешь это».
Итак, мы съели это из вежливости. И это было не так уж и плохо, хотя я бы не стала подавать эту закуску дома. Затем, как всегда, у меня состоялся обязательный разговор со всеми езидами. Независимо от того, что и когда, это всегда был один и тот же разговор, и происходил он примерно так: «Мы езиды», - начал езид.
«Да». Я слышала это раньше и точно знала, куда он ведет. «Да. Я знаю. Вы езиды».
«Вы знаете о езидах в Америке?».
«Нет», - я бы уже почувствовала усталость. «Нет. Никто в Америке не слышал о езидах».
«Вы расскажете о нас американцам?».
«Да. Я сделаю все возможное».
«Мы не мусульмане».
«Я знаю. Я поняла. Вы не мусульмане. Вы езиды».
«Мы как евреи. А мы как христиане. Но мы не мусульмане».
«Да. Я знаю». Да, все здесь говорили мне то же самое. «Да, я поняла».
«Мы любим американцев, потому что вы ненавидите мусульман. И мы тоже ненавидим мусульман. Вот почему мы любим американцев. И мы хотим, чтобы Америка осталась здесь навсегда. Вы – или Израиль. Чтобы защитить нас от мусульман. Потому что они срубили наши смоковницы и украли наших женщин».
«Хорошо». Я не хотела начинать здесь дебаты или споры, но я хотела внести ясность.
«Мы не ненавидим мусульман», - начала я.
«Это действительно… ммм… не суть. Мы не ненавидим ни одну религию. И мы здесь для того, чтобы у вас была демократия. И поэтому у вас может быть свобода. А в условиях демократии каждый может помочь решить, как управлять правительством и как управлять страной. И даже езиды могут помочь. Вы можете участвовать в новом правительстве при демократии. Потому что у тебя будет свобода. Вот почему мы здесь, чтобы помочь установить свободу и демократию. А потом мы уезжаем».
«Нет, нет». Он отмахнулся от этой речи, как если бы она была глупой или неуместной. И он говорил теперь, как будто с кем-то, кто был немного придурком.
«Нет. Это никогда не сработает. Этого никогда не случится. Американцы должны остаться здесь навсегда». Он сделал паузу. «Или Израиль».
«Израиль никогда не придет». Теперь настала моя очередь изложить мысль, которая казалась слишком очевидной, чтобы её упоминать.
«Позвольте мне сказать вам. Израиля здесь никогда не будет. Их никогда не будет в Ираке. Они никогда здесь ничего не установят. Я обещаю тебе. Они не придут».

Каким-то образом эти разговоры были зациклены, как на ленточной петле, и они снова начались с самого начала.
«Мы как христиане. Мы как евреи. Мы ненавидим мусульман. Как ты…»
«Нет. Мы не ненавидим мусульман ...».
«Не могли бы вы рассказать мистеру Бушу о езидах?».

Я предполагаю, что здесь думали, что я этого не понимаю. Так что с таким же успехом они могут пойти прямо на вершину. Вовлеките президента, поскольку этот солдат не разбирается в проблемах.
«Я его не знаю». Я сказала это как можно вежливо.
«Ты напишешь ему письмо? Ты ему позвонишь? Ты скажешь мистеру Бушу? Мистер Буш знает о езидах?»
«Я не знаю, что мистер Буш знает о езидах».
«Скажи мистеру Бушу. Расскажите мистеру Бушу о езидах. Потому что мы хорошие люди».
«Да Вы. Вы хорошие люди. Вы щедрые, добрые и дружелюбные люди. Вы все время кормите меня. Вы очень милы. Вы очень любезны. Я люблю езидов».
«Скажи мистеру Бушу».
«Да. Всё верно. Да. Я собираюсь написать мистеру Бушу письмо и сказать ему, насколько вы молодцы».
«Спасибо. Спасибо».

После небольшого пикника мы сфотографировали мужчин и их осла. Затем этот парень с усами – ему было около пятидесяти – повел нас обратно на гору. И он взбежал на гору в пластиковых сандалиях, как проклятая газель. Вот мы и подумали, что мы худшие задницы армии, так как не успеваем за ним. И в следующий раз, когда я встретил езида, у меня снова был почти такой же разговор. Слово в слово. Однажды эти случайные молодые люди просто появились на нашем позиции.
«Эй!» - крикнули они нам.
«Привет». Что, черт возьми, происходило? Один парень был из Чикаго и начал говорить с Мэттом о том, как рос в Иллинойсе. Он думал о возможности поступить в колледж в родном городе Мэтта. Но Мэтт пытался его отговорить.
«Нет», - сказал Мэтт американскому подростку. «Я бы не пошел туда. Ты не можешь так долго смотреть на свою кукурузную яму». Оказалось, что эти дети были добровольцами из какой-то христианской группы, и все они приехали туда, чтобы помочь иракцам. Итак, мы вытащили кучу MRE и подали обед этим американским детям. Но у них были проблемы с едой из пакетов, как у нас. К счастью, у нас оказались бумажные тарелки; это сработало. И солдаты начали объяснять, как делать MRE. Мы были в восторге. Мы никогда не видели настоящих людей. У Мэтта всё мило.
«О, позволь мне помочь вам с этим. Позвольте мне сделать это для вас». Дети пришли посмотреть езидский храм. Проверьте все замечательные места Ирака. Вот куча мусора! Вот подбитый танк! Есть ещё одна бешеная собака!

У нас была единственная здоровая взрослая собака в Ираке. FISTers назвали ее Рак Хаммер. Ее много били, и она ненавидела иракцев. Её усыновили, а затем оставили на месте следопыты, а когда они выехали, она осталась с группой огневой поддержки. Это было нарушением Общего приказа № 1 о содержании домашних животных или талисманов. Домашние животные были специально запрещены, как порно и ликер. Но почти у всех, кого мы знали в Ираке, были какие-то домашние животные. Я знала людей, у которых были кошка, ёжик, сокол, и множество людей, у которых были псины.
По Ираку бродят стаи диких псов, некоторые обезумевшие. В Мосуле солдаты даже участвовали в проектах по уничтожению псов и стреляли в псов. Некоторым солдатам было трудно это делать. Псы в Ираке, которых забирали солдаты, часто ненавидели местных жителей с глубокой и непоколебимой страстью. Местные жители имели обыкновение бросать камни в собак. И забивать их. Пока мы их кормили и относились к ним дружелюбно. Так что наша псина подняла большой шум, когда подошли местные жители. Что оказалось удобным. Она также стала очень защищать свою территорию и не подпускала к нам всех других местных собак. Она стала очень преданной, потому что мы хорошо к ней относились. Ещё у нас был маленький щенок. Однажды мне сказали, что щенка убила старая собака, что было неприятно. (Хотя более года спустя я узнала, что сержант Келли случайно убил щенка. Он подбросил его в воздух, и он сильно упал на камни внизу. Он был искалечен, поэтому он добил его).
Наши питомцы были важны для морального духа. Наши псины стали довольно большой частью нашей жизни. Я много фотографировала нашу проклятую собаку. Армия проводит неформальную политику против физического контакта. Хотя армия – оно из немногих мест в Штатах, где мужчины могут касаться друг друга, и это нормально. Ребята все время гладят друг друга по заднице в армии. Это называется «хорошая игра». Парни также могут обнять друг друга наполовину; не объятие спереди, а небольшое объятие через плечо. Это вполне по-мужски и приемлемо. Если бы двое мужчин в штатском так обнялись, это можно было бы считать гейским действием. Но армейцы могут делать это, когда захотят, потому что они армейцы. Настоящие крутые парни. Но физического контакта у меня более или менее не было во время моей службы. Ребята старались меня не трогать. Как женщина, я на самом деле не участвовала в «хорошей игре». Поэтому наличие домашних животных было важно по этой причине: вот существо, которого я могла трогать и любить.
Святилище езидов на этом горном месте представляло собой небольшое каменное здание, с потолка которого свисали предметы. В святыне были небольшие беседки, в которые местные жители клали приношения и поклонялись. Люди приходили и оставляли деньги, которые мог взять кто угодно, если приходил кто-то, кому они были больше нужны. Или люди брали деньги на содержание самого храма. А внутри святыни была еще одна дверь в меньшую комнату, в которую я никогда не входил и не видел. Никто точно не объяснил назначение святыни, но иногда мы слышали обвинения от местных мусульман в том, что езиды поклонялись дьяволу. Похоже, что свисающие предметы больше связаны с солнечными лучами, но ничего не прояснилось.
Однажды отец пришел на богослужение со своими несколькими детьми, и старшая дочь в семье была очарована мной. Она была взволнована, увидев американку, потому что могла поговорить со мной. Для нее было неприлично разговаривать с мужчинами, но ей разрешили поговорить со мной. И это был первый раз, когда я встретила молодую местную женщину, с которой я могла поговорить некоторое время. Она не знала, сколько ей лет, поскольку у местных жителей не было реальной возможности записывать дни рождения, но, по ее оценкам, ей было около 16. Наши разговоры были чрезвычайно высокопарными, учитывая, что она практически не знала арабского, и в результате мне было трудно объяснять. Ее звали Лейла, и мы стали хорошими друзьями, если не подругами. Она возвращалась в храм со своей семьей ещё 3 или 4 раза, пока я была там, и мы начали обмениваться подарками.
Мать так и не присоединилась к своей семье в этом паломничестве. Я заметил, что у всех девочек в семье были татуировки на лицах, но не больше, чем у Лейлы. Маленькие точки на подбородке, лбу и по бокам лица. Я попытался спросить, что означают эти точки на ее лице, но там был слишком большой языковой барьер. Единственное, в чем я могла убедиться, это то, что девочки, казалось, получали больше этих татуировок по мере взросления; У младшей сестры Лейлы не было отметин на лице, но у других ее сестер по мере взросления их было одно, два и четыре. Но были ли точки религиозными или культурными, я так и не узнала. В другой раз в Ираке, когда мы были среди бедуинов, я заметила издалека, что женщины, казалось, вытатуировали на ногах буквы. Но опять же, я так и не поняла, что это значит; Я также никогда не подходила к бедуинским женщинам достаточно близко, чтобы читать татуировки. Мне всегда было очень любопытно.
Помимо моего общего интереса к местным жителям и моего желания узнать, что такое мирные жители, было просто здорово увидеть девушку. В остальном это была такая мужская среда. И хотя наши разговоры были затруднены из-за взаимной неспособности объясниться легко, было просто чувство облегчения. Для меня. И, как я начала подозревать, в том числе и для Лейлы.
Джимми Ледяной Человек прибыл. Мы рады его видеть! Никто не знает его настоящего имени и того, как он узнал, что мы здесь, но все зовут его Джимми Ледяной Человек. Обязанности «Ледяного человека» просты: Джимми приносит нам глыбы льда, которые он покупает в деревне. Джимми, вероятно, курд или, может быть, езид; мы этого тоже не знаем. Мы также не знаем, откуда появился «Джимми»; возможно, это чувство юмора какого-нибудь умного солдата. В любом случае, Джимми – классный парень, который быстро и эффективно овладел рыночными навыками. Мы уважаем это в нём. Мы уважаем то, как быстро он нашел рынок и сразу же знает, как его использовать.
Схема примерно такая: сначала Джимми нанимает такси на целый день за 5 долларов. Затем он загружает такси потребительскими товарами – всем, что, как он думает, он может продать плененной американской военной аудитории, застрявшей в богом забытой дикой местности, в которой почти нечего делать и не на что тратить деньги. Джимми начинает с самого необходимого. Конечно, есть лед. К этому моменту летом мы говорим о температуре около ста градусов в большинстве дней, даже в горах. Лед очень хороший, особенно в сочетании с ящиками газировки, которые Джимми привозит к нам в арендованном такси. Отличное сочетание. Купите лед и купите содовую, чтобы охладить его. Цены разумные, учитывая, что Джимми является единственным продавцом в нашем АО (area of operations - районе операций). Мы полностью осознаем, что Джимми получает огромную прибыль, но уважаем и восхищаемся его изобретательностью. Большие глыбы льда около двух-трех футов в длину и 6 дюймов в поперечнике, которые он собирал за quarter (четвертак). И он взимал с нас 3 доллара. Замечательная наценка на все те же вещи, которые мы могли бы получить намного дешевле на базе, не кажется нам необоснованной в данных обстоятельствах.
«Привет, Джимми! У тебя есть то дерьмо, о котором мы говорили в прошлый раз!».
Исходя из этого основного плана действий, Джимми становится амбициозным. Разветвляется. Он начинает выполнять заказы. Для всего, что попадётся ему в руки, он с радостью будет служить мулом. Он хочет, чтобы его клиенты были счастливы, и он работает с толпой, чтобы убедиться, что люди довольны услугой. Это означает много бизнеса. Солдаты хотят всего, чего вы можете себе представить. Сигареты, подарки для подруг или жен, ножи, зажигалки, футбольные майки, баллоны с пропаном, четки – вы называете это. (Лично я покупаю много шарфов). Большая их часть – барахло, но мы его покупаем. Счастливы сделать Джимми счастливым. Рады иметь что-нибудь, что угодно, что отвлекает нас от рутинной рутины.
С тех пор, как мы перебрались на это место, местные дети приносили нам еду почти каждый день. Всякие хорошие вещи. Два вида баклажанов (зеленый и фиолетовый), зеленый перец, помидоры, огурцы, картофель, лук, яйца – это их подношение нам. Их приветствуют американские освободители. У них нет представления о том, сколько должна стоить их еда, поэтому они начинают просить мелочь. Может доллар. Ничего страшного. Мы с усмешкой удовлетворяем их денежные требования. Однако по мере того, как Джимми продолжает своё путешествие в гору с кучей вкусностей, дети становятся все смелее. Желая получить больше денег за свой продукт. А потом цены начинают взвинчивать. 2 доллара за мешок овощей. Потом 3 доллара. 5 долларов. И выше. Проверка того, что рынок выдержит.
Некоторые парни злятся. Они начинают говорить то, о чем вы бы предпочли не слышать. Но это не значит, что у всех нас в то или иное время не было одинаковых мыслей.
«Убери от меня этих ебаных местных жителей», или «Мне надоело, что они просят у меня воды», или «Мне надоело, что они просят у меня денег», или «Я не хочу иметь дело с этими ебаными людьми». И через некоторое время ты понимаешь такое отношение. Ведь эти дети всегда под ногами. Всегда чего-то хотят. И неужели я собираюсь выложить больше 5 баксов на проклятые баклажаны размером с кулак? В конце концов мы отказываемся с ними иметь дело, и ситуация нормализуется. Кто-то говорит с детьми. Улаживает ситуацию. Тем не менее, вы не можете не обратить внимание на то, как быстро свободный рынок пустил корни здесь, в курдских горах.
Джимми Ледяной человек – настоящий персонаж. Я люблю этого парня. И он выдает несколько памятных моментов. Как в тот раз, когда он приносит нам зажигалки Усамы. Представьте себе это. Бутановая зажигалка с изображением Усамы бен Ладена и башен-близнецов в Нью-Йорке. А в башни-близнецы летит самолет. И немного красного огонька. При нажатии загорается красный свет. Это мгновенная классика. Каждому солдату нужен такой. Это ужасно и болезненно, но также напоминает нам о том, где мы находимся и почему. (Или, по крайней мере, то, что наши бесстрашные лидеры хотели, чтобы мы подумали о том, почему мы здесь; мы все знали, что нет никакой связи между войной в Ираке и 11 сентября. Мы говорили об этом все время). Или как насчет зажигалки в форме как сердце? И в нем есть лица Джорджа Буша и Саддама Хусейна. А верхняя часть зажигалки - это истребитель. Очень странный. (Сделано в Китае. Что с этим делать?)
Я любила это в Джимми. Что он это делает. Капитализм в чистом виде. Однако иногда предпринимательский дух Джимми заходит слишком далеко, и нам приходится устанавливать некоторые границы. По крайней мере, мне.
«Нет, Джимми», - говорю я ему в сотый раз. «Мне не нужны платья. Мне не нужны юбки».
«Юбки для тебя», - говорит Джимми на удивительно хорошем английском, придвигая стопку тканей ближе, чтобы убедиться, что я правильно поняла, что это особая сделка, которую он хочет заключить.
«Ни для кого другого. Тебе».
«Нет, Джимми», - говорю я. «Спасибо за… эм… проявленный интерес. Спасибо. Но нет».
«Но кому ещё?» - Он улыбается. Но он также разочарован; я уверена.
«Кто ещё здесь будет носить такие вещи?». Он показывает на всех парней в этой локации. Я единственная женщина.
«Не знаю», - говорю я. Но я не просила приносить мне одежду!
«Послушай, Джимми», - пытаюсь объяснить я. «Спасибо за твой интерес. И усилия. Но мне нельзя носить ничего, кроме моей униформы». Я указываю на свою форму. Я пытаюсь донести это до сути, как будто я тоже разочарована тем, что не смогу носить эту одежду, которая на самом деле является ужасающей. Их яркий набор несоответствующих цветов не поддается описанию. Джимми нелегко переубедить. Он смягчается, но затем, когда в следующий раз подъезжает к нам, он пытается снова. Такие же платья. Такие же юбки.
В другой раз Джимми хочет знать, сколько мы зарабатываем здесь, в Ираке, как солдаты, работая на армию США. Это непросто объяснить человеку, который должен считать, что 50 долларов, которые он мог бы заработать в хороший день, продавая лед и газировку 20 американцам в горах Синджар – это небольшое состояние. Так что я пытаюсь объяснить это так, как надеюсь, он сможет понять.
«2000 долларов в месяц», - начинаю я и вижу, как его глаза расширяются от удивления.
«Но… но это требует больших затрат».
«Расходы?»
«Затраты. Дома. У нас есть много вещей, за которые мы должны продолжать платить. Хотя мы здесь живем. Например, у меня есть дом в Америке. И у меня есть ипотека. Это 600 долларов в месяц прямо здесь. На следующие 30 лет. И у меня есть новая машина. Это 300 долларов в месяц в течение следующих 5 лет ».
Джимми молчит, подсчитывая эти расходы. И все это правда: мне недоплачивают. Солдаты моего ранга и ниже с иждивенцами имеют право на талоны на питание. Но я ещё не закончила.
«Есть и другие вещи. Отопление зимой. И электричество. И страхование жилья и страхование автомобиля».
Джимми выглядит все более мрачным, внимательно изучает меня, пока я перечисляю расходы на обычную американскую жизнь.
«Я просто хочу, чтобы ты понял – это дорого». Я в ударе. Я почти убеждаю себя. «Мы зарабатываем много денег – по меркам здесь. Но это дорого. И ещё кое-что ...
«Еда, телефон ...» - перебивает он.
«Да, да», - говорю я. Он это понимает.
«Возьми пожалуйста». Он протягивает мне банку газировки. «Для тебя. Пожалуйста. Бесплатно. Свободная газировка. Это от меня».
Джимми Ледяной человек, чьи обедневшие люди страдали на протяжении веков от рук то одного угнетателя, то другого, проявил жалость к моей маленькой зарплате. Он настаивает, аккуратно вкладывая содовую в мои руки.

ПОТЕРЯТЬ ЕГО

Трэвис и Риверс нашли этого потерянного котенка в храме. Они решили, что это может быть круто, если помучить это. Схватить его. Вертеть его за шею, как будто это чучело животного. Они видели, что их действия расстроили меня. И поэтому они решили убить котенка. Больше им нечего было делать.
«Эй, Кайла. Какая красивая киска, ты не думаешь?»
«Пусть проклятый кот идет, Риверс».
«Зачем?». Это был Риверс, парень, которого я не слишком хорошо знала.
«Скажи, что я не буду бросать эту маленькую киску с утеса?». Это был Трэвис, мучивший меня, чтобы облегчить скуку.
Риверс в издевательском удивлении: «Ты не будешь».
«Скажи, что я не буду?»

Оба они играют мне на пользу – чтобы я ненавидела. Я не хотела видеть невинное существо, брошенное на смерть. Я пошла, чтобы остановить их, но Трэвис был вне досягаемости.
«Эй. Скажи, что я не разбью эту голову маленькой киски камнем?»
«Выеби себя, ослиная жопа!» - Я подошла, чтобы остановить его. Я схватила котенка и удерживала его в безопасности. Что тогда? Там был местный житель в храме. Он смотрел на нас, и теперь я подошла к нему. Мы обменялись приветствиями на арабском языке, и я объяснила ситуацию.
«Эти плохие солдаты там, хотят убить эту маленькую кошку. Пожалуйста, отнесите его отсюда и ...»
«Взять её?»
«Да, пожалуйста».
«Хорошо». И мы обменялись прощальными словами.

В ту же ночь Трэвис потерялся в своем сознании. Мэтт нашел меня, чтобы сказать мне, когда я выходила из смены.
«Он замкнулся. Как ребенок. Полностью взволнован. Плачет и бьет себя. Ходит, бормочет чушь самому себе. Я пытался поговорить с ним, но он не будет говорить со мной. Может быть ты»
«Нечего сказать, Мэтт. Он был полным членоголовым сегодня».
«Конечно», - сказал Мэтт успокоительно. «Конечно, я знаю. Да уж. Верно. Но, может быть, ты могла бы – я не знаю – просто поговорить с ним. О чём-нибудь».
Я пошла. Но Трэвис был ещё хуже, чем я себе представляла.
«Привет».
«Свали нахуй отсюда».
«Слушай, если ты хочешь поговорить или что-нибудь, я ...»
«Сука».
«Мне просто интересно, если ...»

Трэвис продолжал волноваться. Полная потеря контроля. Ничто не сдерживается. Я не знаю, видела ли я когда-либо что-то вроде этого раньше. Это было как какой-то эпизод. Психотический перерыв. Я ничего не могла сделать, чтобы изменить ситуацию. Я некоторое время просто последила за ним. Но в конце концов появился Риверс, и я вернулась в постель.
«Привет».
«Привет».
«Возвращаясь к прошлой ночи с Трэвисом», - сказал Риверс. «Это было круто. Пыталась помочь и все такое. Это было круто».
«Он друг», - сказала я. «У него была плохая ночь. Я думала, что, может быть, я могла бы помочь сбить его из этого состояния».
«Да. Я тоже пытался. После того, как ты пошла спать. Такая же неудача. Парень был недосягаемым. Тяжелая ночь».
«Да уж».
«Слушай», - сказал Риверс, глядя на меня тяжело. «Ты знаешь, Трэвис говорит мне, что ты какая-то странная шлюха».
«Что блядь он делает?» - выпалила я, мой шок привел к возмущению. Риверс изучал меня на мгновение дольше.
«Нет», - сказал он, шлепнув мне по бедру. – «Он никогда этого не говорил. Я просто несу чушь тебе. Это бычье дерьмо. Он никогда этого не говорил».

Я посмотрела на него, как будто он был мудак. Каким, может быть, он и был.
«Слушай». Риверс был тем парнем с небольшим весом, который тощий, как шпилька. Несомненно, прикрывая свою глубокую неуверенность, я подумала. Не моего типа. Вообще.
«Серьезно, если чо. У меня вопрос о моей девушке. Сделать ли её моей невестой».
«Да?».
«Да».

Он показал мне этот полароидный снимок. Чистая блондинка, её лицо немного размыто.
«Хороша», - сказал я, вежливо. «Симпатичная»
«Да», - сказал он, убирая фотографию обратно. «И мне было интересно, если бы ты думала, что это было, как, я не знаю. Тебе известно». Он засмеялся, пытаясь действовать мило.
«Мое мнение?». Я слабо знала этого парня. Но я определенно не находила его милым.
«Хорошо», - начал он снова. «Это как бы вот так». Он почесал подмышку, оглядываясь. «Как будто я занимался сексом с 68 женщинами. И я всегда хотел дотянуть до 70, прежде чем жениться. Так что, если я женюсь на этой девушке, я никогда не осуществлю свою мечту». Он улыбнулся.
«Как бы мне не хватило двух».
«Да?».
«Да уж. Мне не хватило двух чертовок до ебаных 70 девушек».
«Да?». Я задавалась вопросом, почему внезапно вокруг никого нет. И почему этот парень мне это сказал. Хотя об этой части я уже догадывалась.
«Ну, как бы это так». Он пристально посмотрел на меня. «Ты хочешь быть номером 69?».
Я расхохоталась.
«У-ху-ху, верно», - сказала я. Это было слишком нелепо. «Конечно. Я определенно буду номером 69, Риверс. Прямо сейчас. Прямо здесь. Это сработает для тебя?».
И теперь он тоже смеялся. «Ха-ха-ха. Конечно. Совершенно верно, Кайла. Давай сделаем это в святыне хаджи». И мы оба смеялись, потому что этот чувак меня нисколько не интересовал. Честно говоря, мне было трудно представить, кто с ним вообще будет.
Хаджис. Одно из нескольких слов, которые мы обычно использовали для описания иракского народа. Хадж - один из 5 столпов ислама. Это относится к паломничеству в Мекку. Следовательно, технически хаджи – это тот, кто совершил хадж. Но солдаты называли местных жителей хаджи независимо от религии или этнической принадлежности Ирака и не обращали внимания на то, был ли этот конкретный местный житель в Мекке или нет. Это было совершенно неважно. Это ничем не отличалось от неприятных слов, которые американские солдаты использовали на протяжении всей нашей истории, чтобы описать наших врагов на войне. Первое, что делал солдат в боевой обстановке – это учился дегуманизировать врага. В прошлые войны мы называли их Nips, или чинки [Chinks – американское прозвище китайцев], или гуки [Gooks - прозвище азиатов, филиппинцев, корейцев, вьетнамцев в разных военных конфликтах], или Крауты [Krauts - американское прозвище немцев во 2 мировой войне], или slopes [узкоглазые]. [а также Jap – япошки, и множество других прозвищ]. В Ираке мы называли их хаджи, но мы также называли их «садики», что означает «мои друзья» или хабиби - «мои дорогие». (Солдаты редко понимали, что означают эти арабские слова). Мы называли их «полотенцеголовые». Ragheads (тряпичноголовые). Верблюжьи жокеи. Ебаные местные жители. Слова, которые гарантировали, что мы не воспринимаем нашего врага как людей – чьего-то отца или сына, брата или дядю.
Позже на той же неделе объявился лейтенант и приказал нам повсюду повесить проволочную гармошку. Он обсудил возможность появления мин-ловушек и необходимость для всех нас окопаться. Занять боевые позиции. Это не имело никакого смысла, если только целью не было потерять сердца и умы людей. Чтобы они перестали думать о нас как о освободителях и начали думать о нас как об оккупантах.
Но мы развернули рулоны проволоки, сложив их по 2 или 3 в высоту, и при этом вырвали куски из наших перчаток. Мы начали с ограничения доступа к святыне езидов. Мы сделали так, чтобы любой местный житель, подъезжавший к нам, должен был пройти зигзагообразно через серию барьеров из проволоки, чтобы добраться до святыни. Мы продолжили установку блокпостов по дороге к нашему посту. Чтобы замедлить людей. И ещё через некоторое время мы приказали людям припарковать свои машины на некотором расстоянии, а затем идти к святыне.
Я поняла, что подобные вещи имеют смысл с точки зрения безопасности. Это имело смысл, потому что летом того же года на аэродроме Tal Afar должен был произойти минометный обстрел. А еще позже на пост охраны в Tal Afar наехала машина. Подобные вещи начали происходить позже тем летом в том районе, где мы были. В то время, однако, все было ещё хорошо. Местные жители нас любили. Езиды нас обожали. Вы должны были задаться вопросом, связано ли последующее ухудшение отношений с местными жителями с эскалацией нашей безопасности. Может быть, когда вы перекрыли людям доступ к их религиозным святыням и начали обращаться с ними как с преступниками, они, возможно, начали действовать как преступники? По крайней мере, я должна была удивиться этому.
С другой стороны, мы были очень близко к сирийской границе. И не было причин не думать, что кому-то может прийти в голову умная идея напасть на нас. Мы были очень слабо охраняемой американской локацией. Было бы проще всего в мире кого-нибудь вывести нас из дома. Но на интуитивном уровне это усиление нашего ОП показалось большинству из нас просто абсурдным. Укрепление нашего поста побудило нас укрыться, и это побудило местных жителей свести к минимуму свои контакты с нами. Мы послушно двинулись, чтобы занять боевые позиции, которые блокировали бы возможный огонь по нам и не позволяли противнику ясно нас видеть.
Однако материалов для создания боевых позиций у нас не было. У нас были камни. Много-много камней. Вот и всё. Таким образом, наши боевые позиции включали насыпание камней в своего рода ограждение, где мы могли бы удобно укрыться. Местные жители, которые строили свои дома, стены и все остальное, складывая камни друг на друга, увидели нас в нашем маленьком проекте по установке камней. Они смотрели на нас, заинтригованные.
«Нет, нет. Пожалуйста. Позвольте нам помочь вам».
«Это военная мера предосторожности», - пояснили мы. «Чтобы защитить нас. От нападения».
«Да. да. Но, пожалуйста. Позвольте нам помочь. Мы знаем, как это сделать лучше».

Итак, мы согласились. Что ещё нам оставалось делать? И местные жители построили за нас наши боевые позиции. Чтобы помочь нам защитить себя. От них.
В конце июля мне посчастливилось навестить Зои на ее территории в Мосуле, в BSA 2-й бригады (brigade support area – зона поддержки бригады), на несколько дней отдыха и реабилитации. Они жили там в зданиях с внутренними туалетами и водопроводом. Была доступна пиццерия и магазин с мороженым и другими закусками. Было здорово провести время с подругой и несколько выходных на работе. Пока я была там, мы узнали, что два сына Саддама Хусейна – Удай и Кусай – были убиты спецназом в Мосуле.
Армия быстро установила блокпосты по всему городу. Местных жителей вывозили на допросы по любым и всяким обвинениям. Может быть, у них был пистолет, хотя в Ираке каждый мужчина почти всё время носил с собой оружие. Может, у них было больше денег, чем полагал солдат. Практически любого парня, которого мы хотели брать для допроса, брали на допрос. Некоторых из задержанных доставили в BSA и бросили в загон.
Внезапно возникла потребность в любом, кто свободно говорит по-арабски. Поэтому меня спросили: «Вы поможете в предварительном обследовании?». Это был мой выходной. Мой первый реальный отпуск за 6 месяцев, но я вызвалась позаниматься Human Intelligence (HUMINT). Не моя работа. Это не моя ответственность. Но я, конечно, согласилась помочь. Меня попросили собрать основную файловую информацию о людях. Имя. Дата рождения. Занятие. Реальный простой материал. Мы знали – и задержанные знали, что мы знали – что никто из них не ценен для разведки. Никто не имел отношения к Удаю или Кусаю. Просто обычным местным жителям не повезло оказаться не в том месте и не в то время. Они знали, что к концу ночи их всех выпустят. Так и случилось. Все были освобождены.
Но работа требовала, чтобы мы относились ко всем одинаково. Что мы относимся ко всем подозрительно – возможно, к единственному здесь засранцу, который действительно поддерживал терроризм или что-то ещё. Пока мы не узнали, кто они такие, мы предполагали, что этот парень может быть плохим парнем. Мы не начали с позиции презумпции невиновности. Наоборот. Это была рутина, и мы ей следовали.
Итак, этот парень вошел, пьяный и беспорядочный.
«Как тебя зовут?» - спросила я по-арабски. Нет ответа.
«Вы говорите по-английски?» - Я снова спросила по-арабски. Он покачал головой. Через несколько минут он начал ругать меня по-английски.
«Почему ты солгал, когда сказал, что не говоришь по-английски?» - спросила я по-английски.
Он пожал плечами и улыбнулся. Он точно знал, что я говорю, и я злилась. Все остальные задержанные продвигались по процессу, отвечая на наши вопросы, и возвращались на улицы Мосула. Но к концу вечера этот парень никуда не уходил. Периодически он ругал нас на арабском или английском, объявляя, что не собирается ни с кем сотрудничать. Возник вопрос: что нам с ним делать?
«Слушай». В какой-то момент я попыталась выполнить инструкцию хорошего полицейского, чтобы посмотреть, может ли это решить эту проблему. «Хочешь сигарету?». Я протянула ему сигарету. Я не хотела ничего, кроме как заставить этого парня сотрудничать, чтобы мы могли его освободить. Убрать его из наших рук.
«Нет, нет», - сказал он, спьяну огорченный. «У меня есть свои сигареты». И он прижался подбородком к карману рубашки на правом боку. «Прямо там». Его руки были связаны за спиной. Он просил, чтобы я полезла в его карманы. Я снова начала злиться, и он увидел это.
«Мои сигареты», - сказал он, насмехаясь надо мной. Подстрекая меня. «Мои хорошие сигареты».
Потом я вышла из себя.
«Ебать тебя!» - сказала я. «Я пытаюсь быть милой, предлагая тебе сигарету. Но если тебе не нужна моя сигарета, можешь сам себя вздрючить. Сигареты у тебя не будет».
Я сунула сигарету в рот. И выкурила. Он скулил почти час. В какой-то момент мне захотелось ударить его по проклятой черепушке – что угодно, чтобы он заткнулся. Я кричала. Я обнаружила, что называла этого придурка всеми оскорбительными именами, которые знала. Были только я и ещё один солдат, и он тоже кричал на этого парня. Меня ещё больше злило то, что этот парень знал, что мы не можем к нему прикоснуться – или он был настолько пьян, что ему было все равно, если мы это сделаем. Я даже не хочу повторять то, что говорила; мне больно думать об этом сейчас. Я схватилась за ручку метлы и громко стукнула ею по какой-то трубе, прикрепленной к стене.
«Вставай и охуенно сияй, ты засранец!»
Тем не менее, кричать на этого парня было извращенно приятно. Потому что мне было запрещено это делать. В нашем обществе никто этого не делает; мы не просто решаем, что можем кричать случайным образом на людей, у которых связаны руки и у которых нет сил сопротивляться.
Я не хочу этого признавать, но мне нравилось иметь власть над этим парнем. Он был пьян, и в какой-то момент все, что ему хотелось – это спать. Его энергия сгорела, и ничего не осталось. Его клонило ко сну. Лишение сна – общепринятая и широко используемая тактика в таких ситуациях. Особенно в комнате, где у вас есть полный контроль над окружающей средой. Я не собиралась позволять этому ебаному парню заснуть. Он был недоволен этим и сообщил нам об этом. Но его очевидная усталость подпитывала мое удовольствие, сделав его несчастным. Мне было не по себе от этих ощущений удовольствия от его дискомфорта, но они все ещё были у меня. Мне действительно пришло в голову, что я вижу часть себя, которую иначе никогда бы не увидела. Не очень хорошая роль.
Спустя несколько месяцев я думаю об этом эпизоде, хотя на самом деле он был второстепенным. Интересно, имеет ли мое собственное жуткое чувство удовольствия от моей власти над этим мужчиной какое-либо отношение к тому, чтобы быть женщиной в этой ситуации – редкостью этой огромной власти над судьбой другого человека. Но, возможно, это не имеет ничего общего с тем, чтобы быть женщиной. Я разговаривала с несколькими людьми – как с парнями, так и с девушками, которые месяцами проводили такого рода допросы задержанных. Людей, которым нравилось чувство силы. Им нравилось заниматься этой работой, хотя я пришла к выводу, что это должно быть похоже (может быть, особенно для парня) - вернуться после выполнения этой работы в течение 6 месяцев и снова жить с женой и маленьким ребенком. Что это за корректировка? Какой психологический ущерб наносит такая работа? Сколько времени нужно, чтобы оправиться от ситуации, когда он привык относиться ко всем с подозрением и где используются угрозы и запугивание, чтобы получить то, что он хочет? А потом приходит домой к жене и трехлетнему ребенку?
Все мы, парни и девушки, находились в Ираке в ситуации, когда большую часть времени были бессильны. Мы бессильны изменить то, что сделали. Бессильны вернуться домой. Не в силах принимать какие-либо реальные решения о том, как мы проживали свою жизнь во время службы. А потом мы оказались в ситуации, когда у нас была вся эта власть над другим человеком. И вдруг мы могли делать с ним всё, что хотели.
Вернувшись в горы после нескольких дней в Мосуле, однажды ночью я закончила смену. Сейчас, может быть, 2 часа ночи, а я ещё совсем не хочу спать. Так что я отправляюсь в пост COLT, чтобы навестить Мэтта. Я знаю, в какое время должны работать их смены, и я знаю, что Мэтт приходит на смену прямо сейчас. Думаю, мы можем потусоваться, пока я не буду готова к крушению. Темно, не как смоль, но очень темно. Так что мне нужно подойти поближе, прежде чем я увижу, кто это.
«Эй, а где Мэтт?». Это Риверс.
«О», - улыбается он. «Я не разбудил его на смену». Я оглядываюсь.
«Это странно, а?».
«Нет проблем», - говорит он. «Это не проблема».

Я думаю, что не позволю Риверсу выгнать меня. И я, как девушка, тоже не собираюсь грубить и уходить. Хорошо, по крайней мере пока! Меня все равно не было здесь, чтобы увидеть тебя!
«Да-а», - нерешительно говорю я. «Это не проблема». Так что я неловко стою. Мы с Риверсом болтаем. После этого все происходит быстро. Темно, но не настолько, чтобы я в какой-то момент не могла понять, что штаны Риверса распахнуты. Что у него одна рука на пенисе. А потом внезапно он тоже взял меня за руку. Он довольно сильно притягивает меня к себе, продвигая мою руку к своей промежности.
«Что за херня ...». Я резко отступаю, но Риверс силен. Он все ещё хватает меня за руку, не давая уйти.
«Нет», - говорю я. «Нет-нет-нет-нет-нет. Отпусти меня. Дай мне уйти».
«Почему?». Он искренне озадачен такими словами. «Никто не должен знать. Нам не нужно никому рассказывать».
«Чувак», - говорю я как можно спокойнее, все ещё пытаясь вырвать у него свою руку. «Мне неинтересно. Я не хочу этого делать».
И мой разум крутится в поисках штуки, которая могла бы сбить с толку этого парня.
«Чувак, а как насчет твоей девушки? Твоей невесты? Ты знаешь, она очень красивая девушка. Я имею в виду, разве ты не должен думать о ней?»
«Она не имеет значения. И кроме того, никто не узнает».
Так что я расстраиваюсь. Я знаю, что сейчас я сильнее, чем была, когда мне было 13, и у меня есть оружие – но это пугает. Чтобы этот парень меня физически удерживал. По крайней мере, на каком-то уровне я знаю, что могу кричать, и Мэтт, вероятно, проснется. Но до сих пор… Стыдно оказаться в положении, когда вам, возможно, придется это сделать. Кричать о помощи. Как какая-то проклятая девица в беде. Зная, что придется объяснить, что здесь только что произошло.
Но в конце концов Риверс ослабляет хватку на моей руке. Он меня отпускает. Я ухожу и возвращаюсь к своей машине. Я засыпаю той ночью, думая: мне придется доложить об этом.
На следующее утро я пишу в своем дневнике об инциденте с Риверсом, когда он появился.
«Слушай, Кайла», - робко говорит он. Смотря куда угодно, только не на меня. «Приношу извинения. Я был совершенно не в своей тарелке. Надеюсь, обид нет. Это было глупо и неправильно. Так что я надеюсь, что ты сможешь принять мои извинения по этому поводу». И вот так он снова ушел.
Это бросает меня ещё больше. Я накопила весь этот праведный гнев. И - бам! Извинения? Это похоже на обман. Типа: Этот парень переступает черту, и теперь он может все это просто спустить. Потому что теперь ему жаль? Но я думаю: он действительно извинился. Может, он понял. Может, он это поймет. Так что я сразу не хочу ни с кем говорить об инциденте с Риверсом.
Во-первых, я должна предположить, что если дойдет до этого, все парни поддержат его. Как кого-то из их команды, в их подразделении, в их MOS. Один из мальчиков. Если я буду форсировать эту проблему – если я должна попросить их поверить Риверсу или поверить мне – что может случиться? Я должна представить, как это пойдет. Это отстой.
Как бы армия ни хотела сказать нам, что это неправда, с девушками, которые подают жалобы на EO (equal opportunity - равные возможности), обращаются плохо. Даже если ваша инстанция побуждает женщин подавать иски о сексуальных домогательствах – выступать против подобных инцидентов – на самом деле они не поощряются. Технически, если вы читаете правила организации боевых действий, вы можете подать жалобу организации в армии, если вас что-то оскорбляет. Как будто кто-то рассказывает грязную шутку. Если это вас оскорбляет, вы можете подать на него жалобу. Излишне говорить, что парням не нравятся девушки, которые жалуются на EO. Они будут дерьмово отзываться о них. Они не захотят находиться рядом с ними больше, чем это абсолютно необходимо.
Даже девушки не любят девушек, которые жалуются по EO – они не хотят раскачивать лодку. Девочки не хотят, чтобы их считали подающими легкомысленную жалобу. Все ещё существует предположение, что девушки лгут о домогательствах, чтобы получить то, что они хотят – продвинуться по карьерной лестнице или наказать того, кто им не нравится. Так что это очень рискованно. Вы не хотите, чтобы вас считали слишком остроумным.
Но то, что сделал Риверс, было не похоже на рассказ грязной шутки. Я со многим могу и буду мириться. Я многое терплю. Я очень понимаю поведение многих мужчин. Я знаю, что эти парни находятся под огромным давлением. Они находятся в суровых условиях. Они вдали от своей возлюбленной, своей семьи и всего, что они знают – долгое время. Я тоже, и я знаю, что никому из нас это нелегко. И я не хочу проводить расследование и рисковать испортить чью-то карьеру при таких обстоятельствах. Плюс, честно говоря, я боюсь, что, если я подам жалобу, Риверс накажет меня за употребление алкоголя. Повернёт это другой стороной. Принесёт мне неприятности, если я доставлю ему неприятности.
Вы слышите всевозможные истории. Я слышал эту историю о девушках с флота, которые заявили о своём изнасиловании. Потом они попали в беду, потому что когда это случилось, они пили [Продажа алкоголя лицам младше 21 года запрещена в США, хотя водить машину можно с 16 лет, участвовать в выборах и владеть оружием с 18 лет, поступить на службу в US army можно с 18 лет]. И они были несовершеннолетними. Так что именно они и понесли наказание. Хотя это стало известно только потому, что они заявили о сексуальном насилии. Какое преступление больше? Но вот что случилось. Но чем больше я думаю о том, что сделал Риверс, тем больше меня это беспокоит. Я наконец разговариваю со старшим сержантом Келли.
«Смотри. Если с одним из парней в вашем подразделении случится что-то, что я считаю действительно неуместным, как ты думаешь, я должна рассказать об этом одному из вас? Как тебе или SFC Jakubiak?»
«Да», - говорит Келли. Он не заставляет меня объяснять. «Тебе обязательно стоит поговорить об этом с кем-нибудь». На данный момент я всё ещё не знаю, как с этим справиться. Я понятия не имею, будет ли их подразделение серьезно относиться к этому. Но вскоре после этого я разговариваю с SFC Jakubiak и объясняю, что произошло. Я прошу, чтобы все это не считалось формальной жалобой. В армии существует целая система подачи официальных жалоб. Есть военнослужащие, чья работа заключается в рассмотрении подобных жалоб. Но я не хочу разрушать карьеру этого парня из-за того, что, как мне кажется, может быть единичным инцидентом в его жизни.
Так что я оставляю этот вопрос на усмотрение его подразделения. Чтобы поговорили с ним или поступили с ним так, как они сочтут нужным, но чтобы я не писала рапорт. И через некоторое время после этого Риверса сняли с горы. Переназначение. Я не знаю, есть ли связь с тем, что я сказала, или нет. Так что я чувствую себя немного хорошо по этому поводу, но в то же время не очень хорошо. Когда вы решаете позволить людям заниматься делами неформально, вы никогда не узнаете результата. Вы не видите, как кого-то понижают в должности. Вы не знаете, кричит ли на него кто-нибудь. Вы не знаете, разговаривают ли с ним. Вы не знаете, делается ли что-нибудь вообще. Это то, от чего вы отказываетесь, когда решаете доверить кому-то другому решить дело неформально.
Однако на этом история не закончилась. Не совсем. Позже, возможно, через месяц после переназначения Риверса, какой-то другой парень из огневой поддержки, которого я никогда раньше не встречала, ненадолго поднялся на гору. Он занимал место, пока кто-то в отряде был в отпуске. Этот парень довольно быстро дал мне понять, что он дружит с Риверсом. Вскоре он нашел меня, и мы могли немного поболтать.
«Привет», - сказал он с фальшивой улыбкой. «Позволь мне тебя кое о чем спросить».
И я подумала: «Это про Трэвиса или что-то в этом роде». Что у него была плохая ночь. Сто он поломался и так далее. Не знаю, почему я так подумала, но подумала.
«Нет, этого не произойдет», - сказал я. «Я не хочу об этом говорить».
«Давай же. Не стесняйся».
«Смотри. Я тебя не знаю. И я действительно не хочу ни о чем с тобой говорить. Но он меня немного травил».
«Нет», - сказал он. «Я действительно должен спросить тебя об этом».
Я остановилась и снова повернулась, чтобы послушать.
«Что?».
Он только начал заводиться.
«Риверс сказал мне, что ты приехала сюда однажды ночью, в середине ночи. Он говорит, что ты сказала: «О, пожалуйста, позволь мне высосать твой член. Я хочу засосать твой член, так мне плохо». И он на это сказал: «О, нет. У меня есть подруга, и я люблю её так сильно». И ты сказала: «О, это так печально, потому что я хочу засосать твой член». И он сказал: «Нет, нет. Мы не можем». И это ты была очень разочарована. Очень расстроена».
Я хотела убить негодяя за дерьмовые рассказы обо мне. Я хотел убить его, потому что я отпустила его без жалобы. Это было похоже на предательство. Я знаю, что в этом нет никакого смысла, но я чувствовала, что ребята из COLT меня подвели. Каким-то образом они все были ответственны. После этого у меня ещё долгое время были проблемы с ними.
В тот август всё как-то изменилось, как вскипевшая вода. Вы могли почувствовать жар в настроении каждого. Мы больше не были вместе тут. Противно спускаться вниз по горе, повстанцы набирали силы день ото дня. Здесь тоже стало уродливо. Как в тот день, когда некоторые парни, бросая футбольный мяч, рассказывают анекдоты об изнасиловании. (Есть ли какие-нибудь смешные анекдоты про изнасилование?). Моя кровь - как ещё это сказать? - «застыла». Я рухнула. Вошла в пике. Без контроля. Опустилась на дно и пробила его.
После того, как друг Риверса контактировал со мной, и я была отозвана от парней COLT, для меня все стало немного странно. Я ощущала себя потерянной.
Я начала испытывать навязчивые образы. Они были как снимки. Внезапные и тревожные кадры Багдада, патрулирование весной с ротой «Дельта». Мужчина передо мной, истекающий кровью. Или иногда это были видеоклипы. Короткометражный фильм, в котором я наблюдала, как он умирает. И я бессильна спасти его. Совершенно бессильна здесь что-то изменить. Я смотрю, как летают мухи. Кровь на ногах. Медик. Я бегу. Попытка успокоить толпу. Как я уже сказала, это могли быть короткометражные фильмы, но в основном это кадры. Множество навязчивых снимков. Они случались днем или ночью. И мне стало сложно. Я не понимала, что это значит. И это было вдвойне сложно, потому что обычно у меня нет визуальной памяти. Мои обычные воспоминания – это истории или слова. Не картинки. Так что эти образы поразили меня сильнее, чем могли бы в противном случае. Я не могла заставить их уйти. Они не приходили, когда я спала. Когда я спала, это мне не снилось. Эти образы вторгались в мою жизнь наяву. Спровоцировал ли это инцидент с Риверсом? Или друг Риверса? Или что мы наконец узнали, что наше развертывание продлится целый год? (Они продолжали объявлять о продлении нашего тура - июнь, затем июль, затем сентябрь, пока, наконец, не сказали нам, что это будет март; к тому моменту новости были разочаровывающими).
Что это было? Это была моя потеря веса? Я больше не теряла вес, но и не набирала его обратно. Даже с помощью всех езидских овощей мне удалось только стабилизировать свой вес. Парни? Однажды днем ко мне подошел Мэтт.
«Что с тобой, Уильямс? Ты всегда хотела быть в центре внимания». Теперь он не шутил надо мной. Он был зол. «И, кстати, я думаю, что ты шлюха». Вылетело на меня из ниоткуда. И я решила, что не могу с ним дружить, потому что он дулся, надулся и вел себя ненавистно, потому что я не стала его трахать. Позже в тот же день Мэтт извинился. «Насчет того, что раньше? Мне очень жаль. Я не это имел в виду. Это было абсолютно неправильно с моей стороны. Я знаю, что ты очень болезненно относишься к этому».
И ещё позже, вскоре после того, как Мэтта спустили с горы, у него случился собственный нервный срыв. Потерял себя и стал вести себя плохо. Запустил себя. Перестал стричь волосы и стал дёрганным; рассказывали о том, что он бил местных жителей на блокпостах. Вёл себя так плохо, что люди настолько забеспокоились, что подумали о приказе направить его на проверку психического здоровья.
Но проиграть парням имело какой-то смысл. Возьмите Мэтта или Трэвиса. Оба они записались в 18, сразу после школы. После AIT они на год уехали в Корею. Затем снова в Форт Кэмпбелл на месяц, а затем в Афганистан еще на 6 месяцев. Затем вернулись в Штаты на 6 месяцев, прерванные месячной ротацией в JRTC (совместном учебном центре подготовки), а затем в Ирак еще на год. В какой-то момент мы подсчитали, что оба они служили в армии 37 месяцев - Мэтту был всего 21 год – и за это время они отсутствовали дома 32 месяца. Это сильное давление, с которым нужно справиться.
А я? Какое мое оправдание? Однажды я видела, как умер какой-то парень. По-прежнему чувствовала себя виноватой. Как будто я способствовала его смерти. А теперь парни, которых я считала своими друзьями, относились ко мне как к девке. Я была сиськами, задницей, сучкой, шлюхой или кем-то ещё, но никогда не была человеком. Сначала братва, шлюхи потом.
Аппетит пропал, несмотря на похудание. Я плакала каждый день и чувствовала, что больше не могу с этим справиться. Дерьмо было слишком подавляющим. Оно было повсюду. Никто не спрашивал, не заботился – и даже не замечал – что, черт возьми, я чувствую. Я отказалывалась от всего. Чувствовала себя все более вялой. Не хотела ходить в походы. Просто хотела прилечь. Читать. Спать. И я почувствовала это сильное желание стать ещё тоньше и тоньше. Пока я не смогу просто ускользнуть. Вообще пропасть. Ела всё меньше и меньше…
Примерно в это же время я подумывала о том, чтобы уйти. Всё могло бы закончиться в мгновение ока. Это было бы слишком просто.

БЕСЦЕРЕМОННЫЙ (UNCEREMONIOUS)

Наконец вернувшись с миссии в горах, я чувствую себя бесполезной. Тогда в Tal Afar должна было состояться церемония награждения. В чем смысл церемонии награждения? Это почти так же нелепо, как и обязательные инструкции по безопасности, которым мы подвергаемся: действительно ли важно снова и снова узнавать об опасностях, связанных с обращением с топливом? А что хорошего в курсах по профилактике суицида?
Здесь мы находимся в Ираке, и каждые 3 месяца нас снимают с миссии для получения инструкций по предотвращению самоубийств. «Самоубийство – распространенная и всеобщая проблема», - скажет инструктор. «Это не признак слабости. Это не значит, что вы плохой человек, если у вас возникают мысли о самоубийстве. Иногда это отчаянный крик о помощи. Иногда это проблема биохимии. Иногда вы можете заметить, что кто-то из ваших знакомых, кто находился в очень депрессивном состоянии, внезапно поправляется. Но вы должны продолжать беспокоиться, потому что люди часто кончают жизнь самоубийством. Поэтому нам очень важно обсудить с вами сегодня тревожные признаки самоубийства».
«Какие вещи вам следует искать, и если вы их видите, это потенциальные предупреждающие знаки для самоубийства? Какие триггеры могут побудить человека задуматься о самоубийстве? Давайте рассмотрим это. Кто-нибудь?».
Мы поглощаем это, и люди начинают заучивать ответы: «Тот, кто начинает раздавать свое имущество».
«Тот, кто начинает говорить о том, что для них все кончено».
«Тот, кто начинает говорить о том, что не видит другого решения».
«Тот, кто говорит о серьезных семейных проблемах».
«Тот, кто говорит о серьезных финансовых проблемах».
«Кто-то, кто только что попал в беду или был наказан своим командованием».
Мы смотрим армейские видеоролики во время этих сводок по предотвращению самоубийств. На видео показаны солдаты, разыгрывающие знаки, предупреждающие о самоубийстве.
«Мои отец и мать расстались. Развод. И я не могу с этим справиться. Я терпеть не могу, что ничего не могу поделать. Я чувствую себя таким беспомощным». И так далее. Название говорит нам, что этот актер / солдат впоследствии убивает себя. На экране появляется еще один актер / солдат. «Я никогда не ожидал этого. Я никогда не мог представить, что Джон был так подавлен». Вмешивается авторитетный голос за кадром. «Но он должен был предвидеть это! Обратите внимание, как Джон раздал свою стереосистему! И он явно собирал таблетки! Он больше не общался с друзьями! Друзья, которые должны были принять превентивные меры, чтобы спасти Джона – пока не стало слишком поздно!». Видео окончено, инструктор включает свет.
«Если вы подозреваете, что кто-то из ваших знакомых склонен к суициду, вам необходимо немедленно сообщить об этом человеке своему командиру, капеллану или специалисту по психическому здоровью. Вам нужно больше заботиться о спасении их жизни, чем о спасении их гордости. Вы должны решить эту проблему. Каждый из нас должен знать. Все должны обращать внимание. Это огромная проблема».
Легко сказать. Сложнее сделать. В вооруженных силах существует огромное клеймо на эту тему. Мы должны быть крутыми. Мы должны быть сильными. Мы никогда не должны проявлять слабость. Самоубийство определенно рассматривается как легкий выход. Это определенно воспринимается как слабый ответ на сложную ситуацию. (Гораздо позже я узнала, что уровень самоубийств среди американских солдат в Ираке в 2003 году был необычно высоким – почти вдвое больше, чем у армии, составлявший 11,1 на каждые сто тысяч солдат в 2002 году.)
Мы также получаем ежеквартальные сводки по технике безопасности. Например, есть краткое описание правильных методов обращения с топливом. (Мы должны носить перчатки. Мы должны носить очки. Обязательно надевать соответствующее защитное снаряжение. И так далее). И безопасный способ обращения с генератором. Также существует позиция о сексуальных домогательствах или POSH [position on sexual harassment], которую мы также рассматриваем в те же дни, что и сводки по технике безопасности. Мы рассматриваем 2 основных типа сексуальных домогательств. Это «услуга за услугу» и «враждебная рабочая среда».
«Что означает «услуга за услугу»? Какие бывают типы сексуальных домогательств? Есть словесные и невербальные оскорбления. Есть физическое преследование. Кто-то может угрожать наказанием, если некто не будет делать то, что он хочет, в сексуальном плане. Кого-то вознаграждают, если он делает в сексуальном плане то, что кто-то хочет. Вы должны быть очень осторожны и учитывать чувства каждого, независимо от того, что вы делаете. Даже наклееные плакаты с девушками могут кого-то обидеть. Если я расскажу вам грязную шутку, а там кто-то сидит, и они обидятся, я ошибаюсь, рассказывая эту шутку».
Мы также проверяем положение о разумном человеке. Это означает, что для того, чтобы что-то считалось сексуальным домогательством, разумный человек должен считать это поведение неприемлемым. (Никто из нас даже не догадывается, кто этот разумный человек).
Мы рассматриваем обучение равным возможностям. («Что такое расизм? Что такое сексизм? Что такое расовые предрассудки? Что эти вещи означают? И как вы видите их в своей повседневной жизни?»). Это становится немного странным. Представьте себе комнату, полную в основном мальчиков от 18 до 22 лет, отвечающих на эти вопросы.
«Не мог бы кто-нибудь привести мне пример словесного сексуального домогательства?» Инструктор охуенно попросил об этом. Конечно, парни немедленно начинают кричать.
Моя собственная позиция такова, что если бы действительно беспокоились о нашей безопасности, они бы вытащили нас из этой зоны боевых действий. Это будет способствовать безопасности. Но в армии так не думают. Если вообще думают.
Я уважала и понимала необходимость в инструкциях по безопасности. Но немного позже армия также начала вводить различные «этнические темы» для наших столовых в Ираке. Например, были выставки, посвященные латиноамериканскому и афроамериканскому наследию, и в те дни мы ели продукты из тех меньшинств: зелень капусты или жареный цыпленок для афроамериканского наследия и фахитас или буррито для мексиканско-американского наследия. В принципе, я уважала и понимала смысл этих жестов. Но это также убедило меня, что нам пора домой. Мне очень жаль, и я не хочу показаться грубой, но если армия могла взять тайм-аут в Ираке, чтобы подать жареный рис в честь азиатско-американского наследия, то для них определенно настало время отправить мою задницу домой.
Церемония награждения должна была быть волнующей. Стоя в строю, слушали небольшую речь нашего командира батальона о нашем вкладе в дело войны. Получение медали. Фотографии. Аплодисменты. ARCOM (Army commendation medal) за мою службу. Это должно было быть здорово. Это должно было быть захватывающе. Но это было не так. Я была дико зла.
Мое продвижение всё ещё проёбывалось, и, похоже, никто не работал над решением проблемы. И все мы заметили на церемонии, что каждый, кто был старшим сержантом или выше, получал более высокую награду, Бронзовую звезду, независимо от того, что они сделали. Предполагалось, что эта медаль будет иметь большое значение, но она выглядела более политической. Некоторые командиры отделений представили своих солдат на эту медаль, а мои - нет. Стафф-сержант Мосс представила меня на тот же ARCOM, что и Лорен, хотя Лорен никогда не выходила на боевое патрулирование. Тем временем люди, которых я знала, которые никогда не подвергались опасности и никогда не вели солдат, получали Бронзовую звезду. Было обидно.
В то же время я очень не решаюсь упоминать об этом вообще, потому что не верю, что заслужила чести Бронзовой звезды. Но я также не верю, что эти люди этого заслуживают. Неосторожно врученные награды теряют смысл. Что еще хуже, только 2 человека моего ранга, получившие Бронзовые звезды, получали их за то, что выполняли ту же работу, что и я в Багдаде – выходили с пехотой. И в их бронежилетах были бронепластины. Я случайно упомянула об этом моему новому командиру взвода, теперь, когда LT Malley перешла на должность старшего помощника. Она сказала мне, что эти 2 парня «вышли за рамки лингвистической работы». Моя голова снова наполнилась образами окровавленного и кричащего человека. Но я ничего не сказала. Её не было с нами в Багдаде. Она понятия не имела, что я делала или видела.
Тем не менее её оскорбительные неосторожные слова раздражали, и мое разочарование только усиливалось. Позже в тот же день, после церемонии, я загнала в угол нашего взводного сержанта.
«Послушай», - сказала я, - «дело не в проклятой медали. Меня не волнует медаль».
«Ты, кажется, расстроена», - сказал он.
«Расстроенна? Если то, что я сделала, не было чем-то сверхъестественным, почему я должна получать ARCOM? Почему я вообще должна что-то получать? Фактически, вы можете получить медаль. Я не хочу АРКОМ. И мое повышение – я этого тоже не хочу. Можешь засунуть их обоих ...»
«Успокойся», - сказал он. Но я привлекла его внимание. «Что происходит?»

Он был одним из тех мужчин, которые не обращали внимания на жалобу, пока не наступала истерика. Затем он обращал внимание. Но мне было ужасно, что мне пришлось впасть в истерику, чтобы привлечь его внимание. Я объяснила всю ситуацию.
«Послушай, мы работаем над твоим продвижением. Я посмотрю что я могу сделать».
Независимо от чего бы то ни было. (Для протокола, более года спустя проблема всё ещё не решена).
Я не узнала специалиста Berenger из дыры в земле. Никогда не знала её в DLI, где она тоже изучала арабский язык. Мы были там в разное время. И в стране её никогда не знала – она приехала всего 3 недели назад. Этот гражданский лингвист пришел ко мне, чтобы задать мне вопрос.
«Вы знаете специалиста Berenger?» - спросил он.
«Не могу сказать, что знаю».
«У нее проблемы в семье».
«Да», - сказала я, посмеиваясь.
«А у кого нет? Там, откуда я родом, семейные проблемы – универсальный признак для человека».
«Нет. Я имею в виду, да», - пробормотал он. «Конечно». Он прочистил горло. «Я просто говорю, что если у тебя найдется минутка, может, ты сможешь поговорить с ней. Вытащить её. Поговори с ней немного. Может быть, выяснишь, в чем дело».
Я никогда не спрашивала его, почему он спрашивает меня. Я выглядела как вожатая для трудных подростков? Я не соглашалась на это. Я не возражала. Если честно, я так или иначе об этом не думала. Пока я её не увидела. В палатке. Так получилось, что мы оказались одни. Она была не так молода, как я ожидала. Или типа сумасшедшая. На самом деле, я даже не могла понять, чем занимался гражданский лингвист. Была ли она в депрессии? Кто не был? Мне показалось рациональным ответом на иррациональную ситуацию.
Но она была беспокойной. Ненавижу, когда девушки закручивают волосы в пальцах по кругу. Нервные привычки заставляют меня нервничать. Я представилась. Она представилась. Мы вели светскую беседу. Она была HUMINT. Я SIGINT (Signal Intelligence [подробную расшифровку этих аббревиатур читайте в переводе «Операция Тёмное сердце»]). Но у нас в Монтерее были одни и те же учителя, и мы поговорили о них несколько минут. Возможно, она была немного застенчивой. Немного сдержанной. Но я думала о том, что сказал гражданский лингвист, и поэтому продолжила.
«Моя семья», - сказал я более или менее в никуда. «Моя семья ненормальная. Просто чокнутые. Моя мама думает, что я здесь в отпуске. Иногда я не уверена, что она понимает, что это война. Она пишет мне и спрашивает, смогу ли я увидеть пирамиды. Мне нравится: мама, пирамиды в Египте. Я в Ираке. Вы знаете – земля злого диктатора. Оружие массового поражения. Ирак. ИРАК. Ирак. Помнишь? И она отвечает мне, надеюсь, ты будешь в безопасности, и спрашивает, как еда. Хорошо ли я ем и должна ли она прислать шоколадные конфеты. Конфеты? Ты можешь в это поверить?»
Berenger возилась со своими волосами.
«Мои люди не знают, что я здесь». Я остановилась на этом.
«Как это может быть?» - спросила я.
«Я никогда не говорила им, что я в развертывании. Я никогда не говорила им, потому что не была уверен, что они хотели знать». Она остановилась. «Мы не разговариваем слишком часто».
«Проклятье», - сказала я. «Это грубо. Может, ты отправишь им записку. Электронное письмо. Вернишь себя на связь. Это могло бы быть хорошо». Пауза. «В сложившихся обстоятельствах и всё такое».
«Да-а», - сказала она не слишком убедительно.
«Это не очень хорошая ситуация, понимаешь?».
«Конечно».
Но я понятия не имела, что она имела в виду. И я тоже не знала, стоит ли спрашивать.
«Послушай», - сказала я. «Семьи жесткие. Но они семья. Я имею в виду, ты можешь сообщить своим родным, что случилось. Что ты здесь». Беренджер взглянул на меня мгновение.
«Знаешь, что ты сказала о своей маме? Это так невероятно, понимаешь? Потому что я бы никогда об этом не догадалась».
«Почему?»
«Потому что вы кажетесь полностью вместе. Я бы не подумала, что у тебя проблемы».

Я посмотрела на неё очень внимательно, чтобы понять, что Беренджер издевается надо мной. Но нет. Ни капли этого. Она имела в виду именно это. Вот это страшно.
«Да-а», - сказала я. «Конечно. Но иногда всё не так, как кажется. Тебе известно?».
Она грустно улыбнулась.
«Роджер это», - уклончиво сказала она [Roger – на военном жаргоне «понял»]. В этот момент какие-то парни с шумом влезли в палатку, бросили вещи на свои койки и стали вести себя шумно и громко.
«Эй», - сказала я Беренджер. «Завтра я снова пойду на миссию, но когда вернусь ...»
«Конечно, я тоже», - сказала она. «Я тоже скоро уйду».
«Давай поговорим ещё раз. Я имею в виду, в любое время. Может, пообедаем вместе. Как тебе это?».
«Конечно. Это было бы хорошо».
Было неловко, но нормально. Было хорошо. Я порылась в своем мозгу и вспомнила парня, который сказал, поговори с ней. Хорошо, готово. И если бы она хотела большего, я бы объявила, что могу быть рядом с ней. Что ещё я могла сделать? Думаю, это было всё.
4 дня спустя Беренджер померла. Самоубийство. Одиночное огнестрельное ранение в голову, нанесенное самому себе. Это все, что потребовалось. Я не знаю больше этого, самоубийство не то, что люди хотят подробно обсуждать. (Это было даже больше, чем её семья когда-либо узнала об обстоятельствах её смерти. Когда армия сообщила родителям Беренджер, что их дочь умерла, они так и не спросили, как это произошло. Они никогда не спрашивали, как она умерла. И поэтому армия никогда не говорила им). Я не ожидала этого. И я подумала: что, черт возьми, не так с этим местом? И подумала: в чем моя проблема, что я этого не предвидела? Должна ли я сделать больше? Однако это не та часть истории, которая у меня возникает каждый раз, когда я думаю об этом сейчас. Итак, Беренджер мертва. И рота организовывает поминальную службу.
Нет, позвольте мне перефразировать это. Рота приказывает всем солдатам присутствовать на поминальной службе. Собственно, позвольте мне перефразировать это ещё раз. Нам говорят, что у нас есть выбор. Посетите панихиду по Беренджер или объясните командиру батальона, почему мы не хотим это делать. Никто на самом деле не хочет присутствовать на поминальной службе – мы её толком не знали, и это удручающе болезненно. Но мы это делаем. Типичная армия. Выбор, у которого вообще нет выбора.
В принципе, хотя мы и не можем этого сказать, мы злимся на Беренджер. Что дает ей право делать то, что она сделала? Она здесь меньше месяца – и бах. Она бросает себя. Мы здесь - большинство из нас – полгода или больше. Страдали и чувствовали себя так ужасно в течение нескольких дней и недель, конечно, мы, возможно, рассматривали это. Но мы этого не делали. И вот она приходит, и немного опускается – и нажимает на курок. И это конец. Какого черта она получает признание за это? Идет война. Разве у нас нет ничего лучше, чем увековечить память девушке, которая не выдержала? Но мы это делаем. Мы присутствуем. Сидим на складных стульях под палящим солнцем в пыли. Говорит капеллан. Говорит её взводный сержант. Говорит первый сержант. Командир говорит. Девушка читает цитату из библии. К тому времени, как наш командир батальона встает, чтобы говорить, он очень быстро устаревает. Жарко, и мы устали сидеть на солнышке и слушать много бла-бла-бла о какой-то бедной девушке, которую никто толком не знал.
Конечно, я чувствую ответственность. Виновность. Слова Беренджер о том, что мы должны быть вместе, должны были стать моей репликой.. Я должна была сделать больше. Я должна был кое-что заметить. Зачем нам ещё проходить через все эти брифинги по предотвращению самоубийств? Какой смысл? Я должна была заставить поговорить. Я должна была задать вопрос или ещё два. Заставить её говорить о своем дерьме. Поговорить с командой или что-то в этом роде.
Итак, командир батальона встает, чтобы говорить. «Специалист Беренджер был хорошим солдатом, хорошим человеком и хорошим другом. Нам её будет не хватать. Сегодня мы пользуемся этими моментами, чтобы почтить её память и оплакивать её. Мы признаем жертву, которую она принесла, и боль, которую она, должно быть, почувствовала. Сегодня мы проводим это время ...» К этому моменту я ничего не понимаю. Интересно, когда я вернусь на миссию и уйду от этой ерунды. Из этого места, где слова имеют большее значение, чем действия.
Но затем командир батальона отключается и включается снова. «Я также хотел бы сказать ещё несколько личных слов о том, что здесь произошло». Он делает паузу, и я думаю, ладно, здесь его понесет. Этому командиру батальона (BC) не хватает такта, это я знаю по опыту. (Например, когда Лорен возвращалась в Форт Кэмпбелл, её муж всё ещё тяжело болел, командир батальона выпалил: «О, твой муж мёртв?». Вот такого рода вещи). Достаточно добрый солдат, порядочный лидер (по большей части). Но, как я уже сказала, у него серьезный недостаток такта.
Он говорит: «Когда я впервые услышал о смерти специалиста Беренджер, я был потрясен и опечален. Но со временем я почувствовал ещё одно волнение. Я был зол. Я зол на Беренджер. Она вызвала это, потому что никогда не обращалась за помощью. Она никогда не обращалась к своим подчиненным, никогда не обращалась к капеллану. Это её вина. До этого не должно было доходить».
Панихида окончена. Мы ошеломлены. Наше отвращение к действиям Беренджер вытесняется нашим отвращением к нашему BC. Конечно, я поняла точку зрения BC. Я просто думаю, что поминальная служба – чертовски неподходящее время, чтобы об этом говорить. Это то, что вы передаете своим командирам, чтобы они могли распространить это. Если у вас есть друг, который умирает от ВИЧ, вы можете сказать другим людям, которых вы знаете и о которых заботитесь, что это должно напоминать всем пользоваться презервативами. Но вы не встаете на её ебучей поминальной службе и не говорите: «О, она сама навлекла на себя это, не используя презервативы». Это безвкусно. И бессердечно.
Через несколько дней после этого я работала над своим Хамви. Проверяю его и готовлю снова к выходу на миссию. Я была под капотом, когда вдруг услышал, как Хаммер остановился.
«Специалист Уильямс!». Я посмотрела вверх. Это была пара парней из Delta Company 1/187, парней, с которыми я отправлялась на миссии в Багдад. Мужчина на пассажирском сиденье выскочил и бросился ко мне. «Это неправильный способ сделать это. Я знаю как надо».
Я вытерла моторную смазку с рук. Чувствую себя отвлеченной и вспотевшей, но, тем не менее, рада видеть этих парней.
«Что делать правильно?» - спросила я.
«Мы тебя везде искали. В Багдаде. В горах. Но тебя сложно поймать».
«Они держат меня занятой».
«Да, я это вижу. Послушай», - сказал их первый сержант. «Я знаю, что это неправильный способ сделать это. Но мы хотели, чтобы это было у тебя». Он протянул узнаваемую зеленую папку, из тех, в которых хранятся данные об армейских наградах. «В знак признания твоей работы с нами весной. Для сверхсрочной службы. Ты действительно этого заслужилп».
Это была Army commendation medal.. Точно такая же, как та, которую я получила от своего подразделения. Но эта совсем другая. Эта считается. Эта была от пехоты, и они почти никогда не отмечают тыловиков. Я былав так тронута, так горда.
«Благодарю»
«Слушай, мы выходим на задание. Пора идти».
Я стояла там, чувствуя себя лучше, чем за последние месяцы.
«Хорошая работа, специалист», - сказал он. И они исчезли в облаке пыли.

ЗАБЛОКИРОВАН И ЗАГРУЖЕН (LOCKED AND LOADED)

Мы всё время слышим, что мы, солдаты, должны быть готовы идти на жертвы ради нашей работы. Поставь миссию на первое место. Даже если это означает поставить миссию выше нашего личного благополучия. Но это то, что мы делаем. Это то, что большинство из нас считает, что мы должны сделать.
Меня могли бы эвакуировать (по медицинским показаниям) в Германию для операции на стопе, в которой я нуждалась. Я сказала врачам, что если я это сделаю, мне нужна гарантия, что меня отправят обратно в Ирак, чтобы завершить поездку. Но мне сказали, что если я поеду в Германию, на самом деле они доставят меня обратно в Штаты для операции. Более чем вероятно, что это означало бы, что я не вернусь в Ирак. Поэтому я снова отложила операцию, полагая, что, когда я решу её сделать, мой тур закончится. Меня отправят домой. И меня это не устраивало. Мои друзья думали, что я сошла с ума. Люди пытались выбраться. Идти домой. Я хотела домой.
Конечно, есть много способов подделать это. Допустим, вы гомосексуалист. Это сработает, но с большей вероятностью сработает, если вы парень, потому что существуют двойные стандарты. На бумаге правила для гомосексуалистов в армии написаны так же. Но на самом деле большинство мужчин в армии – как и большинство мужчин в обществе США - думают, что действия девушки с девушкой – это круто, в то время как пялить парней мерзко и отвратительно. Армейские парни обычно думают, что лесбиянки – это круто, поскольку очевидно, что эти цыпочки просто ждут, когда появится подходящий мужчина. Что бы сделал мой первый сержант, если бы он наткнулся на меня и другую девушку, в которых это было? Ему нужны фотографии. Он хотел бы присоединиться к этому. Он хотел бы, чтобы я и эта другая девушка облепили его сразу же. С другой стороны, поскольку большинство гетеросексуальных мужчин являются гомофобами и сексистами, большинство гетеросексуалов полагают, что геи будут относиться к ним так же, как они сами относятся к женщинам, то есть как к сексуальным объектам. И это их злоебуче пугает.
На практике все это означает, что женщины с меньшей вероятностью будут исключены (то есть изгнаны) из армии за то, что они геи, чем парни. Просто так оно и есть. В любом случае у меня не было желания что-либо подделывать. Мы с Лорен все время шутили по этому поводу, пока она была там – мы закончим их войну, но когда закончим, сделаем несколько сумасшедших фотографий и уйдем. Но это была всего лишь шутка – на самом деле мы оба были очень преданы делу. Поэтому я боролась, чтобы остаться в Ираке. Морально я считала, что остаться было правильным решением.
Каков был мой аргумент? Во-первых, у нас в стране просто никогда не было достаточно арабских лингвистов. У нас постоянно не хватало опытных кадров. Мы уже потеряли много людей, чей ETS (end term of service – конечный срок службы – то есть дата, когда они должны были покинуть службу) прошел после того, как армейский стоп-лосс удерживал их в течение всего дополнительного года. Когда подошла эта последняя дата стоп-лосс, армия должна была отправить их домой, чтобы они вышли вовремя. Итак, эти люди все уезжали. Кроме того, люди теперь могут иметь PCS (permanent change of station – постоянную смену места службы), то есть переехать в другое место службы. Таким образом, мы теряли людей из-за ETS и PCS, а также нескольких случайных людей по другим причинам – медицинские проблемы, семейные обстоятельства, беременность и т.д.
Я была твердо уверена, что уехать будет неправильно. Были люди, погибшие, и люди, получившие серьезные ранения – люди с настоящими проблемами. Мне было неудобно отказываться от своих обязательств в отношении того, что было относительно второстепенным. Я должна была быть реальной ослихой, чтобы покинуть миссию из-за моей ноги. Я также глубоко привязалась к своим сослуживцам. Мои братья по оружию, как бы странно это не звучало. Но это было действительно так. Я хотела быть рядом с людьми, с которыми служила все это время.
Поэтому вместо операции мне сделали уколы кортизона, чтобы облегчить боль. На самом деле было легче сделать снимки в Ираке, чем в Америке. В Штатах было сложно попасть на прием. Период ожидания может занять несколько недель. В Ираке я пошла на любую станцию помощи, объяснила, что происходит, и они сразу же дали мне укол. Это было здорово, за исключением того, что в итоге мне сделали 7 или 8 инъекций кортизона за 8 месяцев. Врачи не рекомендуют делать больше 3 уколов в год. Но я должен был сделать это только для того, чтобы выжить. В конце концов, однако, в конце октября мне удалось найти врача, который согласился сделать операцию в стране. Так что мне сделали операцию. В палатке в D-Rear в Мосуле. Это было как раз накануне Хэллоуина. Когда я вышла из наркоза, я увидела картонных ведьм и гоблинов, висящих и качающихся на веревочках в палатке. Это было немного странно. Позже я узнала, что у меня будут проблемы с ногой до конца моей жизни. Не из-за операции. Операция прошла идеально. Все дело в уколах кортизона. Они вызвали необратимую деградацию жировой ткани на подушечке стопы. Два пальца рядом с моим большим пальцем онемели навсегда. Думаю, это была мелочь, но я никогда больше не буду носить высокие каблуки.
Я могу с этим справиться. Трудно было то, что я не получала поддержки от людей из D-Rear. Все смотрели, как я ковыляю на костылях, но никто не предлагал мне помощи. Они были полными мудаками. Никто даже не приносил мне еды и воды. Поэтому я позвонила в свою часть на аэродром и попросила их забрать меня и вернуть на аэродром. Это означало, что я буду ехать в колонне, пока меня накачивают наркотиками в кузове «Хамви», на конкретном участке дороги, где несколько конвоев попали в засаду. У меня не было бы своего оружия. Я не могу носить оружие, пока буду на наркотиках. Я не смогу ответить, если что-нибудь случится. Я бы не смогла прыгать и бегать на костылях. Все это было очень устрашающе, но как только мы поехали по дороге, наркотики вырубили меня. В конце концов я спала на заднем сиденье, как младенец, большую часть поездки. Прошло около трех недель, прежде чем я снова смогла справиться с работой.
Аллея Засад находилась на окраине Мосула, прямо у городских ворот. На одной стороне дороги была группа зданий; с другой стороны было кладбище. Когда конвои проезжали, на них нападали. Не знаю, почему засады случались именно здесь, а не где-то в другом месте. Но они это сделали. Не каждая засада заканчивалась смертью. Но многие закончились травмами, а иногда и серьезными.
Несколькими неделями ранее была подбита колонна, следовавшая из Мосула на аэродром Tal Afar. Это была скоординированная атака – одна или две реактивные гранаты, огонь из стрелкового оружия и самодельное взрывное устройство одновременно. В бомбе на дороге принимал участие баллон с пропаном, поэтому было много пожара. Многие из пострадавших получили ожоги. Я знала двух раненых солдат. Одним из них был старший сержант Lott из моего подразделения. Он получил ожоги и легкие порезы – к счастью, его травмы были настолько незначительными, что он вернулся в строй. Так что его вылечили и отпустили обратно к нам, а и не госпитализировали. Он всё равно заработал свое Пурпурное сердце (любой, кто ранен в результате действий врага, получает его). Снаряжение Лотта вернулось к нам, и на его снаряжении была кровь. Я помогала первому сержанту Duggan, потрясающему руководителю, всё отмыть. Один из оружейных магазинов Лотта был уничтожен осколком. Мы разбирали его LBV (load-bearing vest – несущий жилет) по одному зажиму, чтобы жилет можно было постирать. Поврежденный магазин мы оставили Лотту – как своего рода сувенир.
Старший сержант Шейн Келли был вторым раненым парнем. Сержант взвода COLT в горах. Парень, который, как мне казалось, мне нравился, хотя мы особо не говорили об этом, прежде чем он уехал в отпуск в середине тура. Две недели дома. В гостях у семьи. Проводы дочери. И вот он только что прилетел обратно в аэропорт в Мосуле, где поймал первый конвой обратно в Tal Afar.. Нелепое время. Kelly вернулся в страну на несколько часов, когда его конвой был подбит. И он был очень серьезно ранен. Получил шрапнель в голову. Вылетел из страны немедленно. В Германию, где даже не знали, выживет ли он. Он 4 раза умирал. Если бы это произошло во время предыдущей войны, нет никаких сомнений в том, что он умер бы. Позже я узнала, что выживаемость солдат в этой войне в 9 раз выше, чем в любом предыдущем бою, благодаря индивидуальной броне – кевлару и бронежилету, защищавшему основные органы. И потому, что многие из нас были обучены Combat LifeSaver, мы могли лучше и быстрее оказывать первую помощь. А также благодаря более совершенным технологиям на поле боя и быстрой медицинской эвакуации.
Когда колонна, попавшая в засаду, достигла базы, я сразу узнал, что Келли ранен. Только через некоторое время я узнала, как сильно он пострадал. И только через некоторое время после этого я узнала, что он выкарабкается. Что он будет более или менее в порядке. Путешествуя среди местных жителей, мы всегда держали наши винтовки в безопасности, но были ли они заперты и заряжены, это зависело от конвоя.
Каждый магазин вмещает 30 патронов. 30 пуль. Вы вставляете магазин в нижнюю часть оружия. Однако в этот момент винтовка не готова к стрельбе по двум причинам. Во-первых, предохранитель всё ещё включен. Но вторая причина в том, что в патроннике на самом деле нет патрона. И есть 2 способа решить эту проблему. Первый способ – зафиксировать затвор в задней части оружия, зарядить магазин и затем позволить затвору двигаться вперед. Затем винтовка автоматически выстрелит. Если затвор находится в переднем положении, когда вы заряжаете оружие, вы оттягиваете рукоятку заряжания назад, отпускаете её, и затвор принимает патрон и сохраняет патрон. Наше оружие должно иметь патрон в патроннике, чтобы оно могло стрелять. Разное оружие действует по-разному, но наше оружие – если у вас есть патронник и вы стреляете в первый раз – автоматически выстрелит второй патрон. И так далее. Поэтому на самом деле вам не нужно проходить этот процесс и стрелять каждый отдельный патрон каждый раз, когда вы стреляете. Но для первого выстрела в патроннике должен быть патрон.
В Ираке у нас есть 3 степени статуса оружия: красный, желтый и зеленый. Зеленый цвет означает, что у вас нет патрона в патроннике и у вас нет магазина в оружии. У вас вообще нет магазина в оружии. Оружие полностью безопасно. Желтый означает, что у вас есть магазин в оружии, но у вас нет патрона в патроннике. Прежде чем вы сможете выстрелить из оружия в первый раз, вам нужно будет передернуть затвор. А красный означает, что у вас готовое к стрельбе оружие. В зависимости от опасности ситуации нам было приказано держать оружие красным, желтым или зеленым. Когда статус оружия красный, после того, как у вас есть патрон, все, что вам нужно сделать, это переключить переключатель с безопасного на полуавтомат и нажать на спусковой крючок. Повернуть, нажать. Это может быть очень быстро. Чтобы начать стрельбу, вам понадобится меньше секунды. А если у вас нет патрона в патроннике, на это уйдет еще несколько секунд. Вам придется подумать об этом процессе усерднее, и вы не будете так отзывчивы.
Единственный раз, когда ваше оружие будет на зеленом в Ираке – это когда вы находитесь в полностью безопасном месте. Итак, как только мы прибываем на аэродром Tal Afar, либо в D-Main, либо в D-Rear, все машины в колонне останавливаются, мы выходим, вытаскиваем магазины и убираем оружие. Мы должны нацелить его на землю и открыть огонь, чтобы убедиться, что оно чисто. Если есть щелчок, вот и всё. Оружие признано безопасным. Но если кто-то выстрелит, и он случайно разрядится в этот момент, у этого человека будет много неприятностей. (Случайные выстрелы случаются гораздо чаще, чем вы можете себе представить.)
Во время реальных боевых действий весной мы стабильно находимся в красной зоне. Но после того, как бои официально закончились, где-то в мае или июне, и как только мы перейдем в SASO (sustainment and stability operations – операции по поддержанию и стабилизации), мы будем переходить на желтый цвет почти все время в составе конвоев. SASO должна заниматься поддержанием мира. Как часть стабильности и поддержки, вы должны помогать людям. Сохранение мира и поддержание порядка. Понятно, что солдаты погибнут в бою; они не должны умирать во время SASO. Но, как все мы знаем, во время SASO в Ираке погибло намного больше, чем во время реальных боевых действий.
Так что теперь, к осени 2003 года, по мере того, как ситуация становится всё хуже и хуже, нам приказывают возвращать наше оружие в красный во время конвоев. Примерно в это же время мы получаем новые инструкции по ROE (правилам ведения огня). На самом деле они постоянно меняются, и за ними бывает сложно угнаться. Как и многие солдаты, я ношу копию карты ROE в кевларе, хотя я уверена, что она устарела. Нам говорят, что уровень угрозы сейчас достаточно высок для еще одной эскалации. Итак, наши инструкции для одного конкретного конвоя:
«Если вы видите парня на обочине дороги, разговаривающего по мобильному телефону, наведите на него свое оружие. А если он не прекратит говорить по телефону, вы можете застрелить его. Он может звонить в вашем районе кому-то другому. Поэтому, если вы думаете, что он говорит по телефону и передает информацию о вашем конвое и о том, куда он идет, и чувствуете, что он представляет собой угрозу, вы имеете право застрелить его».
Не могу поверить, что нам это сказали. Я считаю это безумием. Это значит, что надо стрелять в кого-нибудь просто потому, что он говорит по телефону. Можете ли вы представить себе, как иностранная держава приезжает в Соединенные Штаты и решает покататься и застрелить вашего соседа, потому что он говорит по мобильному телефону? Может, он там разговаривает, потому что не может получить хороший сигнал в своем доме. Я прочитала в замечательной книге журналиста Aidan Hartley «The Zanzibar Chest», как солдаты миротворческих сил Организации Объединенных Наций в Руанде и Сомали всегда держали в одной руке пистолет. И ложку в другом. Я всё чаще чувствую, что армия США в Ираке оказывается в аналогичной ситуации. Мы здесь, чтобы помочь вам! Мы здесь, чтобы помочь вам! Да, и стрелять в вас, если мы сочтем это необходимым.
Это ужасное положение для любого солдата на земле. Я не знаю, справедливо ли это положение, потому что вы никогда не собираетесь строить отношения с гражданским населением или завоевывать сердца и умы, когда вы относитесь ко всем как к угрозе. По этой черте практически невозможно пройти. Как объяснить эту дилемму? Если вы видите, что кто-то приближается к вам, возможно, он подходит, чтобы предложить вам информацию. У него могло быть взрывное устройство, привязанное к его талии, и он собирался убить вас. Возможно, он захочет попросить еды. Вы должны решить этот вопрос - немедленно. Вы должны решить, позволите ли вы этому человеку находиться рядом с вами. Вы должны решить, будете ли вы стрелять в него, где он стоит. Или попытаетесь ли вы поговорить с ним на расстоянии и попросить его остановиться. Каждую машину, которую вы видите проезжающей мимо вас, вы должны оценить, было ли это попыткой убить вас. Или водитель или пассажир будет махать вам рукой или полностью игнорировать вас? Вы должны сделать это суждение. Каждый раз. Каждый раз, когда вы видите кого-то рядом с собой.
По правде говоря, каждый произошедший инцидент - это совершенно отдельный инцидент, но так жить практически невозможно. По сути, все мы достигаем точки, когда мы должны предположить, что все дружелюбны (и реагировать соответственно), или предположить, что каждый является потенциальным противником (и относиться к ним как к таковым). Просто становится слишком утомительно играть в это каждый момент. Смотреть на каждого человека и делать этот выбор снова и снова. Спросить себя: дам ли я этому человеку еду? Или я наведу пистолет на этого человека? Итак, мы делаем один выбор: мы начинаем предполагать худшее обо всех. И мы этого придерживаемся. Поговорите с пехотинцами, долгое время находившимися в сложных ситуациях, и они скажут, что относятся ко всем как к врагам. Вот как они поступают. Вот как они выживают.
Я считаю себя достаточно сострадательным человеком. Я говорю на этом языке, и у меня есть друзья-арабы, поэтому я считаю, что я лучше, чем большинство солдат, подготовлена к тому, чтобы рассматривать этих мирных жителей как людей. Не просто как врагов. Но даже для меня бывают моменты, когда я чувствую себя подавленной этой ситуацией. Боже, почему мы не можем просто убить всех или оставить их злоебуче поубивать друг друга нахрен? Потому что меня это больше не волнует. Я не могу постоянно ходить по этой линии. Это слишком тяжело. Я слишком злюсь.
Всё чаще многие из нас просто всё время злятся. Когда мы думаем сейчас о местном населении, мы думаем: что вы делаете? Мы здесь, чтобы помочь вам! И вы пытаетесь нас убить! Вы ненормальные? Вы вообще хотите мира? Или свободы? Или демократии? Вы хотите что-нибудь? Или вы просто хотите все время убивать? Что с вами не так? Что не так с этими людьми?
Для всех, кому есть чем заняться в D-Main или D-Rear, колонна покидает аэродром один раз в день. А потом возвращается на аэродром чуть позже в тот же день. Взад и вперед, вперед и назад. Командиры ходят на собрания. Забираем почту и припасы. Люди уезжают на отдых или отдых в середине тура. Количество машин в каждой колонне может сильно различаться. От 7 до 30 и более, в зависимости от дня.
Однажды утром я ехал в колонне бригады, направляющейся из Tal Afar в Мосул. А местные машины, которые с нами едут, почему-то движутся особенно медленно. Мы регулярно нанимаем местные грузовики и автобусы для перевозки оборудования, материалов или людей. И в этот день с нашей колонной едет довольно много грузовиков хаджи. Грузовики хаджи тщательно раскрашены красочными узорами, все они украшены бахромой на лобовых стеклах и символами Mercedes на передней части. Но они редко бывают в отличной форме. Поэтому всякий раз, когда автомобиль выходит из строя, мы должны остановиться и подождать.
Погода ужасная. Темно и идет дождь, и холодный резкий ветер пронизывает нашу форму, делая всех несчастными. Итак, в этот ужасный день наша колонна продвигается через часть Мосула. И я понимаю, что мы приближаемся к Аллее засад. Тот же участок Мосула и тот же участок дороги, где колонна Келли была атакована – и где он был серьезно ранен – всего несколько недель назад. Так что я уже в напряжении – эта дорога чрезвычайно опасна. Я упоминала, что местные водят как засранцы? Или, как водители такси в Нью-Йорке, как бы вам это ни хотелось. Итак, мы находимся на этом разделенном шоссе с двумя или тремя полосами движения в одном направлении и такими же в противоположном направлении. Посередине – разделитель, трава. Даже если мы едем по левой полосе, местные жители все равно любят обгонять нас по траве. Если мы находимся на правой полосе, они все равно пытаются обогнать нас справа, выезжая на обочину или насыпь. Каждый раз, когда они думают, что мы движемся недостаточно быстро, они будут пытаться обогнать нас. Иногда они проезжают мимо и срезают прямо перед нашей машиной.
Мы все знаем, как местные жители, которые врезались прямо перед военной техникой, также бросали бомбы в эти машины или выскакивали из багажника и стреляли в нас. Поэтому мы хорошо обучены и не позволяем никому обгонять нас. Это правило никогда не позволять никому попадать между вашим автомобилем и остальными машинами в колонне. Но в то же время, если есть придорожная бомба, вы не хотите, чтобы ваш автомобиль попал под удар другого автомобиля. Итак, вы хотите сохранять определенное расстояние между собой и другими транспортными средствами. Каждый командир колонны издает директиву о желаемом интервале между машинами в колонне. Может, интервал в 10 метров. Или больше. Или меньше, в зависимости от состава и местоположения. В сельской местности метров сто – нормально. По городу мы часто ездили «по яйца в жопе» (как выразился мой первый сержант), то есть бампер в бампер, чтобы местные жители не протиснулись между нами.
Обычный порядок действий таков: водитель не спускает глаз с дороги, смотрит вперед и исследует дорогу на предмет возможных взрывов на дороге. Пассажиры с правой стороны сосредотачивают свое внимание на своей стороне автомобиля. То же самое для пассажира позади водителя с левой стороны. У каждого из нас своя зона, свой сектор или поле боя. И это то, на чем нас учат сосредотачиваться.
Я на заднем сиденье слева за водителем. У меня нет двери. Двери этого четырехместного Humvee были удалены. Часто, если автомобиль не бронирован – то есть, если он не был укреплен броней и пуленепробиваемым стеклом (и в настоящее время очень немногие Humvee были усилены) - двери удаляются. чтобы было легче выпрыгивать и выходить или стрелять. Дверь ограничивает вашу маневренность и способность перемещать оружие. Брезентовые двери в любом случае ничего не сделают, чтобы защитить нас. И они просто замедлили бы нас. Так что двери просто снимают. Я мерзну от холода, дождя и ветра. Теперь я замечаю, как этот местный житель пытается нас обогнать. Мы едем слева, и эта машина быстро приближается по траве рядом с нами слева. Сумрачно и видение затруднено, но ясно, что эта машина собирается ехать впереди нас. По тому, как водитель оглядывается, я могу сказать, что он собирается обогнать. Это заставляет меня нервничать. Это также меня бесит. Они должны знать, что мы не хотим, чтобы они этого делали. Им лучше знать! Зачем кому-то связываться с людьми, у которых есть полуавтоматическое оружие? Зачем кому-то это делать? Итак, эта машина приближается к нам. И подходит все ближе и ближе.
Обычно, когда вы сидите на заднем сиденье Хамви и подъезжает местный житель, и вы не хотите, чтобы они делали то, что они делают, вы жестикулируете своим оружием. Потому что вы всегда держите в руках свое оружие. Часто мое оружие лежало на коленях, и я могла одной рукой махать детям, в то время как другой держала винтовку. Или, если я еду в колонне на заднем сиденье грузового Хамви, и я смотрю прямо в спину, а местный житель движется между машинами в колонне, я могу показать своим оружием местному жителю, а затем жестом указать на другую полосу. Эй, ты! Попади в другую ебаную полосу! Не вставай между нами! И они сдвигаются. Поверьте, они всё поняли. Этот способ бесшумного общения с оружием очень эффективен.
Итак, я показываю своим оружием на приближающуюся к нам машину. Я им говорю: Не отрезайте нас! Отвали назад! НЕ ТРАХАЙСЯ СО МНОЙ! Машина не трогается. Он не понимает сообщения. Без дверей очень громко. Никто в Хамви, кроме меня, ещё не видел эту машину. Это мой сектор огня. Мне решать, что делать дальше. Я поднимаю оружие и указываю прямо в машину. Я чувствую, как накачивается мой адреналин. Я не знаю, что будет дальше. Я буду стрелять, если эта машина начнет представлять угрозу. Статус моего оружия красный. Теперь в колонне всегда красный. Моя безопасность на высоте, хотя я знаю, что некоторые солдаты больше не заботятся о том, чтобы держать свое оружие в безопасности. Но я так делаю. Ещё меньше секунды. Повернуть, нажать. После первого раунда могу стрелять по желанию. В этот момент пассажир на моей стороне впервые поворачивается, чтобы посмотреть. Это маленький мальчик. Не старше 8 - 9 лет. Я направляю свое оружие на мальчика, который выглядит в точности как младший брат Рика. Мальчик смотрит на меня, глядя на него. Я опускаю винтовку и держу её одной рукой на коленях. Не задумываясь, я машу мальчику другой рукой. И через мгновение он машет в ответ.

ПЕРЕСЕЧЕНИЕ ЛИНИИ (CROSSING A LINE)

В ноябре наша команда снова переехала. На этот раз это был большой комплекс в BSA (brigade support area - район поддержки бригады) 2-й бригады. Комплекс был намного более благоустроенным, чем летом, когда я впервые приехала туда, чтобы навестить Зои. Клетка, в которой содержались задержанные, теперь превратилась в постоянную тюрьму. Заключенные могли оставаться там дольше. Была создана вся инфраструктура, и целый взвод HUMINT - военнослужащие, проводившие допросы – теперь также размещался здесь на постоянной основе.
Между тем, почти каждый день строили минометами, хотя обычно ничто не прилетало слишком близко. Как правило, прицел врага был ужасным. Однако в одном случае минометная атака была плохой – очень плохой. Было по крайней мере дюжина прямых попаданий, и некоторые из них были так близко, что я услышала свист ракеты, прежде чем я услышала взрыв. Ты никогда не привыкал к этому. В нашей комнате был bug zapper [электрическая система уничтожения насекомых электротоком]. И каждый раз, когда в него влетал жучок и его уничтожали разрядом, я подпрыгивала.
И все же в некотором смысле ты к этому привыкал. Работал миномет, и мы сидели, считая расстояние. Это не кажется слишком близким. В то же время были команды EOD, которые также взрывали вещи в определенные часы каждый день. Поэтому мы начали шутить, что вы слишком долго были в стране, если первое, что вы сделали, когда услышали взрыв – это посмотрели на свои часы. Вы не укрывались. Вы не брали кевлар. Вы смотрели на часы. О, 3 часа. Это EOD. Ничего страшного.
В какой-то момент Зои сообщила мне о том, как руководитель её группы чуть не убил ее. И как она была взбешена этим. Околосмертный опыт Зои произошел после того, как она сломала лодыжку во время игры в баскетбол. Её нога в гипсе, она была в оперативном порядке, когда BSA 2-й бригады попала под минометный обстрел. В минометах не было ничего необычного, но когда взрыв произошел на расстоянии 50 футов, оставив воронку диаметром 7 футов, это испугало её. Затем по радио сказали, что прячьтесь внутри. Немедленно. Итак, Зои выскочила из «Хамви», но руководитель её группы появился из здания и остановил её.
«Что делаешь? Возвращайся в грузовик и действуй!» На нем был бронежилет и кевлар. У Зои не было ни того, ни другого.
«По нам ведут минометный огонь!» - крикнула ему Зои. «По радио сказали, прячьтесь!»
«Нет!» - закричал её руководитель группы, когда на базу обрушились новые мины.
«Автомобиль – достаточное прикрытие! Возвращайся! Это приказ!». Зои вернулась а машину. Минометный огонь продолжался. Затем к машине бросился её помощник руководителя группы.
«Почему ты все ещё здесь?» - в панике сказала она. «По радио всем надо было укрыться в здании!».
Зоя ответила: «Сержант Уоткинс сказал мне, что я должна остаться здесь».
Ещё несколько мин упали, когда Зои и ее помощник командира группы вышли по рации в штаб. «Достаточно ли укрытия в машине во время минометной атаки?»
«Нет», - ответил голос. «Вы, должны находиться внутри здания».
Итак, Зоя снова позвонила, на этот раз своему командиру взвода. Она сказала: «Мы находимся под минометным обстрелом. И мы собираемся прекратить работу. И укрыться».
«Да!» - сообщил голос. «Иди внутрь! Что ты делаешь? Вперед! Будь в безопасности!».
Итак, Зоя и её помощник руководителя группы отключились от радиосистемы. И укрылись в здании. Где они нашли её руководителя группы, все ещё в бронежилете и кевларе. Внутри здания. Разъяренная Зои закричала на него. Сказал ему, что больше никогда не сможет доверять его руководству. Никогда больше не доверять его инструкциям. Потому что он не позаботился о своем солдате. Потому что он решил поставить личную безопасность превыше всего. И она планировала доложить о том, что случилось с её командиром. Что она и сделала. Её взводному сержанту и первому сержанту. И сержант Уоткинс получил письмо с выговором. Письмо, в котором говорилось, что он был непослушным. И на этом все закончилось.
После того, как в ноябре я попала в BSA 2-й бригады, мы с Зои всегда были вместе. Мы были вместе каждый день весь день. Когда тетя прислала мне вышивку крестиком, мы с Зои вышивали крестиком. Что-то, чем мы занимались руками, пока мы разговаривали. Тихо-добрая радость от возможности поговорить с любимым человеком. С кем-то, кто мог бы поговорить со мной о умных вещах. Больше не надо кидаться камнями и говорить о сиськах; Мы с Зои обсуждали вопросы и идеи. Религия, аборт, смертная казнь, отношения, наше личное развитие - мы говорили обо всем. Мы говорили о вещах на уровне, которого можно было бы ожидать в классе колледжа, уровне, который происходил не так часто, как мне хотелось бы, во время моей службы в армии.
Зои исполнился 21 год в Ираке. И она так сильно выросла за те 3 года, что я знала её. Когда мы впервые встретились, Зоя была еще девочкой. Теперь она определенно стала женщиной. Кем-то, кто перестал во что-то верить просто потому, что её научили этому верить. Кем-то, кто действительно продумывал вещи самостоятельно – и верил в вещи, потому что она долго и упорно думала о них. Когда я размышляю о влиянии года в Ираке на Зои, мне вспоминается цитата, которая мне нравится. Журналист E. L. Godkin сказал: «Вид поля битвы – один из самых ужасных уроков международной этики, который может получить цивилизованный человек». Итак, вот Зои: умный и любознательный человек, который внезапно оказался в месте, где она видела трупы и чувствовала запах горящей плоти. Место, где она испытала как богатство, так и разрушение иракской культуры. И вот Зои переживала все это в действительно впечатлительном возрасте. Это должно было привести к колоссальному личностному росту. И в случае с Зои, конечно, так оно и было.

LOVE MY RIFLE MORE THAN YOU - финал

Однажды ко мне подходит следователь HUMINT и спрашивает, не хочу ли я помогать на допросах как женщина – арабский лингвист. Я предполагаю, что он спрашивает, потому что хочет допросить заключенную женщину. Или потому, что ему просто нужны мои навыки лингвиста. Но эти предположения оказываются неверными. Я знакома с клетками. Я знаю о допросах. Я знаю, что днем и ночью мы играем громкую рок-музыку, чтобы раздражать заключенных. Всё что угодно, чтобы они не заснули. Я знаю, что мы заставляем заключенных скандировать «Я люблю Буша» или «Я люблю Америку». Все что угодно, чтобы их разозлить. Когда допрашивающий и один или два других парня из HUMINT объясняют мне мою роль в этих допросах, я не ожидаю этого. Как только мы дойдем до клетки, и я закрою свои именные ленты и ранжирую их изолентой (это стандартная практика для предотвращения возмездия), мне говорят, что они хотят, чтобы я сделала.
«Мы собираемся привести этих парней. По одному. Снять с них одежду. Раздеть их догола. Потом снимем с парня повязку. А потом мы хотим, чтобы ты говорила что-то, чтобы унизить их. Всё, что ты пожелаешь. То, что их смущает. Всё, что ты можешь сказать, чтобы унизить их».
Меня это удивляет, но я не отворачиваюсь. Я не выхожу оттуда. Я хочу помочь – предотвратить то, что случилось со старшим сержантом Келли – поэтому я делаю, как мне говорят.
Итак, я вхожу в комнату для допросов. Некоторые парни HUMINT там вместе с некоторыми другими парнями из MI в качестве охранников. Присутствует и гражданский переводчик. Сержанта первого класса, отвечающего за всю клетку, нет. Заключенный входит в комнату с завязанными глазами и связанными за спиной руками. Все происходит так, как они и обещали. С него снимают одежду. Они ставят его так, чтобы он смотрел на меня лицом. Когда они снимают повязку, я первый, кого он видит. Гражданский переводчик и следователь (который также говорит по-арабски) издеваются над заключенным. Издеваются над его мужественностью. Высмеивают его сексуальную доблесть. Насмехаются над размером его гениталий. Указывают на меня. Напоминают ему, что его унижают в присутствии этой белокурой американской женщины. Что угодно. Всё, что приходит в голову. Унижают пленника. Пробуют сломать его. Пробуют сломать его дух. Иногда они также задают вопросы по темам, которые могут иметь некоторое значение для Intel.
Я наблюдаю за этим и считаю, что ценность этого заключенного для разведки очень ограничена. Однако я не могу судить. Я не могу дать такую оценку. Я не читала файлы. Меня приглашают к участию. Чтобы издеваться над этим обнаженным и плачущим человеком. Что мне сказать? Что я могу сказать?
«Как ты думаешь, ты сможешь доставить удовольствие женщине с этой штукой?» - спрашиваю я, жестикулируя. У меня нет склонности к этой работе. Я почти сразу же доказываю, что у меня не получается. Я говорю ему, что ему лучше рассказать нам то, что мы хотим знать, иначе мы не остановимся. Но мне почти жаль.
Что ты скажешь, чтобы они почувствовали себя дерьмом? Это не то, что я когда-либо практиковала в личной жизни. Это не то, чему я когда-либо училась. Я уверена, что должно быть много женщин, которые, вероятно, точно знают, что сказать, но я обнаруживаю, что на самом деле я не одна из них. Все это странно и неудобно. Но я недостаточно разбираюсь в том, что делают люди HUMINT, чтобы понять, должно ли происходить то, что я вижу. Солдаты щелкают по заключенному зажженными окурками.
Одно дело - посмеяться над кем-то и попытаться унизить его. Со словами. Это одно. Но бросать в кого-то зажженные сигареты – например, сжигать – это незаконно. Это нарушение Женевских конвенций. Они бьют заключенного по лицу. Эти действия определенно пересекают черту. Наблюдая за тем, как они поступают с этим заключенным, я много думаю о Рике. Я представляю, каково ему было бы в такой ситуации. Особенно с женщиной, которая смотрит. Как бы это его огорчило. Лицо не то же самое, но глаза заключенного очень похожи на глаза Рика. Такая же форма глаз, такой же цвет глаз. Такие же ресницы.
Что было бы для Рика, если бы он когда-нибудь поехал домой в Палестину, и израильтяне по какой-либо причине забрали его и отнеслись бы так? Как бы это было для него? Когда я смотрю, я представляю Рика. Я представляю Рика в этой комнате. Это становится единственным, о чем я думаю, пока всё остальное происходит. Я больше не пытаюсь внести свой вклад. Я не оскорбляю заключенного и не пытаюсь издеваться над ним. Я замолчала. Но никто не замечает, потому что я всё ещё полезная опора. Кажется, никто не возражает, что мне нечего сказать. Когда все заканчивается через ещё одного заключенного и пару часов, я говорю следователю, что больше не хочу этого делать. Затем я говорю ему, что то, что мы делаем с заключенными в этих клетках, является нарушением Женевских конвенций. (Я знаю это, потому что армия неоднократно проводит для нас курсы повышения квалификации по Женевским конвенциям). Я говорю ему, что поджигать заключенных или бить их – незаконно. Он не выглядит удивленным или обеспокоенным тем, что я говорю.
«Да», - говорит он. «Но вы должны знать, что эти люди – преступники. Это единственный способ справиться с ними. Вы знаете, что эти люди уважают только силу, власть. При Саддаме им было намного хуже. Они никогда не послушают нас, если мы не будем играть грубо. Кроме того, террористы не соблюдают Женевские конвенции – так зачем они нам?».
Я ему говорю: «Но вы же знаете, что не все эти ребята террористы».
«Конечно», - небрежно говорит он. «Да-а. Я знаю».
«И вы знаете», - добавляю я, - «что если один из этих парней не войдет сюда террористом, он выйдет отсюда террористом».
«Да-а», - спокойно отвечает этот унтер-офицер. «Конечно. Я знаю это».
После этого дня я избегаю клеток. В офисе есть телефон, которым мы все можем пользоваться бесплатно. Позвонить в Штаты или типа того. Я не хожу туда часто, чтобы им пользоваться. Я не хочу видеть то, что меня беспокоит. Больше того, что я уже видела. Это здание имеет внутренний двор посередине. Когда вы идете по территории, чтобы добраться до офисного телефона, вы можете увидеть внутренний двор. И тогда вы не можете не видеть, как с заключенными грубо обращаются – толкают с завязанными глазами, заставляют делать упражнения, такие как приседания, в течение длительных периодов времени. Позже клетка, в которой я был свидетелем этих злоупотреблений, была исследована. Там скончался заключенный. У другого заключенного сломана челюсть. Третий заключенный пожаловался властям, что его обожгли сигаретами. Так что злоупотребления в Ираке в конце 2003 года были совершены не только в тюрьме Абу-Грейб недалеко от Багдада. Это была более серьезная проблема.
Позже я разговаривала с одним из офицеров, который руководил клеткой в Мосуле. Теперь он сказал, что будет проводить допросы по-другому после того, как раскрыли пытки в Абу-Грейб. Осенью 2003 года, сказал он, у него определенно сложилось впечатление, что практически любая процедура допроса разрешена, потому что мы имеем дело с террористами. У него сложилось твердое впечатление, что это было сделано на самом высоком уровне – начиная с Джорджа Буша и Дональда Рамсфелда. Что старые правила больше не применяются, потому что это был другой мир. Это была война нового типа. Позже, конечно, будут эти огромные расследования. Все документы будут запрошены на рассмотрение. Все должно проходить рассмотрение снова и снова. Офицер сказал мне, что если он когда-нибудь вернется в Ирак, все должно быть сделано по-другому.
Позже, когда я вернулась в Штаты, я разговаривала с женщиной HUMINT, которая регулярно присутствовала на этих допросах в этом комплексе в Мосуле. Это была её работа. Она помогала проводить эти допросы почти каждый день в течение нескольких месяцев. Это было где-то в конце весны 2004 года, примерно в то время, когда разгорался скандал о жестоком обращении с заключенными в Абу-Грейб. Я встретила её на пикнике с общими друзьями в Теннесси. В то время года в Теннесси всё было пышным и зеленым. Зелень. Ирак казался далеким. Я мимоходом упомянула ей кое-что об Абу-Грейб. Ее ответ был прост: «Я не вижу проблемы ни в чем, что произошло на этих допросах», - сказала она мне. «Я не вижу проблем ни в чем, что делали эти солдаты». Я была в ужасе, когда она это сказала. С тех пор я не могу нормально разговаривать с ней. Я до сих пор даже не знаю, как на нее смотреть. Никто не должен быть допущен к ежедневным допросам до тех пор, пока от наших следователей требовалось их проведение. Это ебет тебя всю дорогу так, как мы можем только догадываться.
Посмотрите на людей, вызвавшихся с улиц участвовать в известном университетском исследовании, в котором им велели играть роли заключенных и охранников [Стэнфордский тюремный эксперимент]. Эти участники эксперимента знали, что они были частью исследования. Тем не менее, они сразу же вышли за рамки, которые большинство из нас сочли бы приемлемым ответом. Эти участники показали замечательную готовность причинять боль. Они продемонстрировали огромную способность причинять боль и истязать других людей ни по какой иной причине, кроме того, что им было сказано это сделать. И мы говорим о простых людях, которые знали, что они участвуют в исследовании.
Теперь сделай это по-настоящему. Скажите этим же обычным людям, что, если они хорошо справятся со своей работой в качестве следователей, если они смогут вывести заключенных и получить от них информацию, они могут спасти жизни людей, которых они знают, и друзей, с которыми работают каждый день. А затем понаблюдайте, как реагируют эти обычные люди. Снова и снова было показано, что люди нередко переходят черту и делают то, что большинство из нас сочло бы отклонением от нормы. Думаю, я интерпретирую свой отказ продолжать участвовать в этих допросах как более необычный ответ. Однако я не подавала жалобу. Я выше не поднималась. Я ничего не сделала, чтобы прекратить эти допросы. Я не встала и не сказала: «Это не нормально. Это должно прекратиться ». Ничего подобного я не делала. Все, что я сказала, было: «Я не собираюсь быть частью этого». Я никому не насвистела. Итак, насколько я виновна в моральном плане?

ЧТЕНИЕ АТЛАСА В МОСУЛЕ (READING ATLAS SHRUGGED IN MOSUL)

Когда у вас есть реакция «бей или беги», ваш адреналин начинает накачиваться. Ваш разум требует огромного контроля, чтобы не позволять своему телу и его гормонам делать всё, что они хотят. Что означает физический ответ на угрозу. В какой-то момент мы все начали ненавидеть ебаных местных жителей. Чем дольше мы были там, тем труднее становились. Мы с Зои говорили об этом. Мы обе изучали культуру. Мы говорили на этом языке. Мы хоть немного разбирались в религии и истории региона. У нас было гораздо больше понимания, чем у обычного солдата. И даже мы достигли точки, когда были очень близки к тому, чтобы ненавидеть иракский народ.
Пехотинцы? И не только пехота, но и большинство армейцев? Многие армейцы говорили - и, кажется, верили – что мы должны просто нанести ядерный удар по региону. Нанесите ядерный удар по Ближнему Востоку. И нахуй их всех. Они пытались убить друг друга тысячу лет. Убей их всех. Пусть вся область покроется льдом ядерной зимы. Я слышала, как это говорили как минимум 20 человек в армии. Просто бомбить.
Я? Будучи отчасти неконфликтной (но не совсем неконфликтной), я попробовала целый ряд ответов. Я говорила: «Эй, да ладно, здесь невинные женщины и дети».
И я получала ответ: «Здесь нет невиновных. Если теперь они не маленькие убийцы, они вырастут убийцами». Поэтому я говорила: «Но вы же знаете, что мы здесь за нефтью, верно? А если вы нанесете ядерный удар по Ираку, всё будет радиоактивно. И мы не сможем приехать за топливом».
И ответ был: «Да похрену. Технология разберется. Они придумают, как это сделать. Всё будет хорошо». Поймите, что это были неплохие люди. Это были простые люди, которые были более чем разочарованы. За гранью злости. За гранью горечи.
Солдаты попали в эти безвыходные ситуации. Какое-то время задачей 3-й бригады было распределение пропана. Они установили пункты, где был отключен пропан. Это были солдаты. Их миссия заключалась в том, чтобы сражаться и побеждать в войнах нашей страны. Это миссия армии. И вот солдаты раздавали людям бесплатные баллоны с пропаном, чтобы они могли готовить или что-то ещё. Так что эти солдаты делали добрые дела для людей, а потом они наблюдали, как местные жители выстраивались в очередь и отталкивали маленьких детей с дороги. И иногда солдаты доходили до предела, тогда они просто хватали чей-то пустой бак и ломали его. Просто бросали. Если ты не можешь играть по правилам, пошёл ты на хуй.
Всякий раз, когда я видела заключенных, которые были избиты до того, как их посадили в клетку, я никогда не критиковала пехоту, потому что они находились в чрезвычайно стрессовых ситуациях. В этих парней постоянно стреляли. Они могли наблюдать, как умирают их друзья. Они там в дерьме каждый день. Так что определенно они отвечали ещё большим насилием. Когда они кого-то арестовали, они их немного били. Расправлялись с ними жестко. И мне не казалось, что я могу критиковать. Но если когда руки заключенных были связаны, и они находились в безопасном месте, и люди из MI - или из военной полиции – проявляли такое поведение, я не чувствовала, что у них были какие-либо оправдания.
Когда ты тюремный охранник, у тебя более высокая моральная ответственность - относиться к кому-либо должным образом, чем когда вы арестовываете. Когда ты не боишься, что тебя могут убить. Когда тебя не беспокоит, что их семья может выскочить из здания и застрелить тебя.
Мэтт рассказал мне о тех случаях, когда он руководил пунктами управления дорожным движением (Traffic Control Points - TCP). И он ранил людей. Бил людей. Выбивал окна автомобилей местных жителей, которые вели себя неподобающе. И отчасти это было то, что он это мог. У него была сила сделать это. Но отчасти он был напуган. И люди слишком остро реагируют, когда им страшно.
Мэтту потребовалось больше года, прежде чем он рассказал мне эту историю о работе на TCP. «Иногда все становилось беспорядочно. Мы натягиваем проволоку через точку, проверяем машины и прочее. Был один чувак, который однажды решил пошалить с этим офицером. Итак, офицер заставил его полностью опорожнить грузовик. У чувака были все эти ящики с фруктами. И офицер заставил его выгрузить из грузовика все фрукты. И вот он снимает последний кусок, и офицер такой: «Хорошо, можешь положить все обратно». Этому иракцу понадобилось 4 часа, чтобы разгрузить и загрузить свой грузовик. Убедиться, что в следующий раз, когда он попадет на TCP, он не получит должного отношения.
«Мы круглосуточно проводили TCP, когда появились сообщения о том, что Саддам находится в этом районе. В основном мы останавливали иракцев и обыскивали их машины. Затем отправляли их в путь. Несколько раз приближавшаяся к нам машина начинала разворачиваться. Они видели нас и разворачивались обратно, отворачивая от блокпоста. И мы открыли огонь из нашего оружия. Предполагая, что им есть что скрывать. И это может быть угрозой. Я в кого-нибудь попал? Я не знаю. Одна машина, мы должны были убить несколько местных жителей. Не могу представить, что мы этого не сделали – мы открыли огонь из автоматов. На этом грузовике потренировался весь взвод. На самом деле это было довольно забавно. От грузовика ничего не осталось. В другой раз тот парень, которого я знал, убил местного парня и маленького ребенка. Ещё один чувак в этой машине действительно жил. Понятия не имею, как он жил, потому что повсюду были пулевые отверстия. Хорошие времена».
Незадолго до этого осенью я провела месяц на хребте Range 54 у подножия гор за пределами Синджара. Он был не так безопасен, как аэродромная база Tal Afar, но был относительно безопасным. Там были ворота и охрана, но она была не такой застроенной, как аэродромная база. И она был меньше. Range 54 составлял 2/187 локацию. Мэтт был там в составе группы огневой поддержки. К тому моменту я глубоко доверяла Мэтту. Это было на Range 54, когда Мэтт подарил мне приобретенную металлическую полицейскую дубинку, назвав её «палка хаджи-быть-хороший».

[КЕНДРА HELMER STARS AND STRIPES www.stripes.com
Опубликовано: 27 декабря 2003
Солдаты Range 54 патрулируют сирийскую границу в поисках оружия и контрабанды.
Spc. 27-летний Брюс Пинсон, пулеметчик из Пелл-Сити, штат Алабама, и Spc. 34-летний Рональд Браун, наводчик пулеметчика из Миннеаполиса, стоят на караульном посту в лагере Range 54 в Синджаре, Ирак. Солдаты находятся в батарее 2-го дивизиона 44-го артиллерийского полка, при поддержке 3-й бригады 101-й воздушно-десантной дивизии.
SINJAR, Ирак - Хаммеры курсируют по залитой лунным светом дороге на границе Ирака и Сирии, фары выключены. Солдаты ищут контрабандистов, которые возят сигареты, бензин, овец и оружие. Пару раз в неделю на закате около дюжины человек из 2-го батальона 101-й воздушно-десантной дивизии 187-го пехотного полка 3-й бригады совершают часовой переход от полигона 54 до границы. Солдаты, отвечающие за 70-мильный участок границы, осматривают окрестные сельхозугодья. Контрабандисты путешествуют пешком, на ослах и в транспортных средствах, дюжину из которых мужчины ищут недавно. 4 «Хаммера» останавливаются, и солдаты выпрыгивают, указывая фонариками на приближающуюся машину на дороге, идущей параллельно границе, которая находится всего в паре десятков футов от них.
Солдаты жестом приказывают мужчинам открыть багажник. Пусто. «Раньше мы находили много [контрабандного оружия], но они в значительной степени поняли, что не могут носить это с собой», - сказал Spc. Шон Маккензи, 27 лет, водитель из Чендлера, Oklahoma. Порывистый ветер пронизывает «хаммеры», у которых нет дверей. Солдаты, особенно в турелях, такие как Spc. Джастин Терк, разложили одежду, чтобы согреться. Потирая руки, Турок кричит: «Отлично, идёт дождь». Во время четырехчасового патрулирования по бесплодной местности мужчины почти ничего не говорят. «У нас были последние 10 месяцев, чтобы поговорить, мы довольно много поговорили», - сказал 20-летний Терк, наводчик из Норвуда, штат Луизиана. Позже приходит радиозвонок.
«Комплекс 54 только что пострадал», - сказал стафф-сержант Стивен Робертс, руководитель секции, сидит на пассажирском сиденье. Сразу за лагерем упало несколько ракет. Это не означало, что рота D отказывалась от ночного патрулирования. «Хаммеры» продолжают движение, останавливаясь у одного из четырех иракских пунктов патрулирования границы, небольших зданий примерно в 50 футах от Сирии. Солдаты курят сигареты и играют со щенком, пока командир взвода, 1-й лейтенант Эндрю Карриган, 23 года, из Бостона, разговаривает с иракцами. Он наставляет переводчика: «Скажите им, чтобы они продолжали в том же духе». Некоторые иракцы следуют за Хаммерами на пикапах около часа. Скоро они будут патрулировать границу в одиночку; батальон, прибывший в Синджар в мае, возвращается в Форт Кэмпбелл, штат Кентукки, в январе.
С иракцами на буксире группа останавливается возле заброшенных зданий. Солдаты идут по границе, по грунтовой насыпи, глядя в очки ночного видения на предмет контрабандистов. Вдали мерцают огни сирийской деревни. «Ночью это красивая страна», - сказал сержант Джеффри Бонд. Бонд однажды поймал человека, который совершал контрабанду гранатомета, ковыляя по пустынному полю на костылях с булавками в ноге. «Деньги так важны», - сказал 29-летний Бонд, сержант взвода из Норфолка, штат Нью-Йорк. С момента начала регулярного патрулирования границы в сентябре было поймано около 50 контрабандистов, сказал 33-летний майор Франк Дженио, оперативный офицер из Бриджпорта, Западная Вирджиния.
Чтобы сдержать контрабанду, солдаты строят песчаную дамбу протяженностью 177 миль, поднимая землю тракторами и бульдозерами. Строительством бермы высотой 10 футов занимаются солдаты роты А 52-го инженерного батальона, 43-й группы поддержки района и национальные гвардейцы из 877-го инженерного батальона. Люди до сих пор преодолевают старую берму высотой 3 фута, у которой есть много разрывов, для контрабанды товаров в страну и из страны. Бензол в Сирии стоит в 4 раза дороже, чем в Ираке. Иракская полиция имеет дело с большинством контрабандистов, но солдаты США заботятся о тех, кто тайком проникает в Ирак.
Хотя большинство пограничных патрулей проходит без происшествий, одна ночь в начале декабря была совсем не рутинной. Компания D следила за иракским пограничным патрулем, когда они попали под обстрел из пулеметов. PFC. Эван Тивз, обычно водитель, поменялся местами с наводчиком незадолго до перестрелки. Тивз отстрелял немало патронов. «Он был очень зол. Он сказал мне, что никогда больше не собирается подниматься туда [на позиции стрелка], что он меня ненавидит», - смеется 19-летний Тивз из Аллена, штат Техас. «Это было безумно; - мои пулеметчики никогда не палят так», - сказал 25-летний 1-й лейтенант Мэтью Хёрт, командир взвода. Нападавшие вели ответный огонь почти час. Ни американцы, ни иракские пограничники не пострадали, а неизвестное количество людей по другую сторону границы были ранены или убиты.
«Мы не могли понять, почему в нас стреляли и почему они продолжали стрелять», - сказал Хёрт. Сирийский пограничный патруль не дал никаких ответов. «Мы сильно подозреваем, что сирийский пограничный патруль зарабатывает дополнительные деньги, обеспечивая безопасность этих парней [контрабандистов]», - сказал командир батальона 39-летний подполковник Хэнк Арнольд из Пенсаколы, штат Флорида. Помимо пограничного патрулирования, солдаты 2-го батальона 187-го, также известного как батальон «Raider», прикрывают территорию площадью 2800 квадратных миль [89 городов и деревень], где проживает 350 000 человек. Они приняли участие в 200 общественных проектах. И в редких случаях, когда атакуют Range 54, все вступают в бой.
Солдат, находящихся на пограничном патруле в последнюю ночь, когда лагерь подвергся нападению, в конце концов попросили помочь разведчикам. Разведчики, бродившие по окрестностям Синджара в поисках предполагаемых нападавших, были обстреляны. Хаммеры, патрулировавшие границу, теперь крались по полям в поисках нападавших. 25-летний Робертс из Спрингфилда, штат Теннеси, крикнул Турку, наводчику. «Смотри там на эти здания», - кричал Робертс, когда «Хаммер» прыгал по ухабам. «Мы начинаем обстреливать одно из этих зданий, снимаем это… здание».
Для всех солдат батальона это была поздняя ночь. После попадания 3 ракет солдаты батареи C 2-го дивизиона 44-го артиллерийского полка открыли огонь по предполагаемым нападавшим из своей артиллерийской системы Avenger. Их пулемет 50 калибра с электронным управлением стреляет бронебойными пулями, которые взрываются при ударе. «Этот снаряд попадает в человеческое тело, игра окончена», - сказал сержант. Джонатан Флинор, 27 лет, руководитель команды Avenger из Бристоля, Теннесси.
На следующее утро другие солдаты совершили налет на пару близлежащих домов и арестовали группу отца и сына, подозреваемых в изготовлении оружия. По словам Дженио, целью рейдов было сделать заявление. «Когда тебя бьют, бей в ответ», - сказал он.

SINJAR, Ирак - Пехотинцы заработали себе шпоры, когда кавалерия вызвала их, чтобы помочь подавить неприятности. [«Орден шпоры» - это кавалерийская традиция в армии Соединенных Штатов. Солдаты, служащие в кавалерийских отрядах, вводятся в Орден Шпоры после успешного завершения «Шпоры» или за то, что служили во время боя в качестве члена кавалерийского подразделения]
101-я воздушно-десантная дивизия направила роты из своих 2-го и 3-го батальонов 187-го пехотного полка и 3-й бригады на помощь 3-й эскадрилье 3-го танкового кавалерийского полка. С 20 по 30 ноября солдаты переходили от одного квартала к другому, зачищая около 2000 домов в Садахе и Кербеле, к западу от Фаллуджи, где несколько раз в неделю бомбы на обочинах атаковали автоколонны. Награда пехотинцам: кавалерия ввела их в Орден Шпоры, дав им право носить шпоры и традиционную шляпу Стетсона для официальных случаев. «Если отряд присоединяется и сражается вместе с кавалерией в бою, его можно ввести в Орден Шпоры», - сказал капитан Дерек Мэйфилд, командир роты C, 2-го батальона в Синджаре. «Солдаты были вызваны, потому что кавалерия не была предназначена для урегулирования конфликтов в такой обстановке», - сказал командир 2-го батальона подполковник Хэнк Арнольд. «[Кавалерия] - это сила, которая спроектирована, оснащена и укомплектована для сражения полностью на боевых колесницах, танках и Брэдли», - сказал он. «Они не предназначены для того, чтобы удерживать позиции, обыскивать бункеры или сражаться в городской местности. Эта среда требует, чтобы ботинки стояли на земле, вовлекая местных жителей, находясь в их окрестностях». Поэтому пехотинцы 3-й бригады, известные как «Rakkasans», присоединились к кавалерии, чтобы преследовать предполагаемых террористов. Вместо боевого кличка «Hoo-ah» некоторые пехотинцы подхватили кавалерийский крик «A-ie-yah!».
Солдаты не встретили сопротивления, кроме первого дня, когда они попали под минометный огонь и огонь из стрелкового оружия при обыске домов. «Разумно пригласить кого-то, кто не похож на вас, кто действует не так, как вы», - сказал 31-летний Мэйфилд из Колумбуса, штат Индиана. «Для иракского народа мы выглядели как группа спецназовцев, которые пинают ворота, чтобы что-то случилось». Взвод первого лейтенанта Дугласа Купа очистил 220 домов и задержал 10 подозреваемых в терроризме. «Мои парни настолько хороши в рейдах, что они будут дома, над кроватью парня, указывая своими фонариками, прежде чем он проснется. У него даже нет времени схватить оружие», - сказал 25-летний Куп из Минуки, штат Иллинойс. Солдаты сказали, что они приветствовали более быстрый темп, который произошел из их лагеря Range 54 в северном Ираке. «Мы перешли в более медленный ритм», - сказал Pfc. Уильям Шеллман, 23 года, радиотелефонист из Уэллсборо, штат Пенсильвания.
Солдаты роты C вернулись на полигон 54 с множеством историй, в том числе той, которую Pfc. Джейми Хартман не скоро переживет. «Был большой рейд; мы должны были вести себя тихо и тактично», - сказал 21-летний Хартман из Хоуп, штат Индиана. Но в темноте он споткнулся. Солдаты обернулись, чтобы посмотреть на Хартмана, который стоял на четвереньках, 30-футовый гейзер извергал воду позади него. «Я коленом развернул водопроводную трубу», - робко сказал Хартман.]

На Range 54 мы работали в помещении в здании. И мы спали дома впервые за много месяцев. Горячей воды не было. Душ представлял собой приспособленную кабинку, напоминающую флигель. А ещё у нас была пристройка для туалета. Но флигель был улучшением, потому что это не была дыра в земле. Меня, правда, покоробило, что ребята регулярно оставляли свое порно в сортире - оставляя открытой соответствующую страницу рядом с тюбиком лосьона. Один из FISTers на самом деле признался мне в какой-то момент, что ему было трудно гадить в сортире после нескольких месяцев сидения на корточках. Он сказал мне: «Когда я впервые вернулся на аэродром? Я забирался на платформу сиденья в этих сортирах и садился на корточки. Потому что иначе я не мог». Теперь вы должны понять две вещи об этой истории: (1) то, что он сказал, имело для меня полный смысл, и (2) это была вполне приемлемая тема для разговора к тому моменту в нашем развертывании.

На полигоне 54 местные жители сожгли за нас все дерьмо. Перемешивали с соляркой и жгли. По 4 доллара в день. Я помогала с переводом, чтобы дать местным инструкции о том, что нужно сделать. Вот почему Мэтт дал мне палку «хаджи-быть-хороший». Некоторые местные жители (водившие автобусы) спали прямо за домом, в котором я спала. Мэтт им не доверял. Поэтому он хотел быть уверенным, что я буду в безопасности. Вот почему он дал мне палку на ночь под подушку.
В том месте я была одной из четырех женщин из 500 человек. Это было устрашающе. И я справилась с этим тем, что не стала дружить с парнями там. Я стала менее общительной, менее дружелюбной, менее раскрывающей личную информацию. Я уже дружила с Мэттом, и я позволила другим парням предположить, что, поскольку он и я были друзьями, я принадлежала ему. Я ничего не сделала, чтобы исправить это предположение. Вы не будете связываться с девушкой другого парня.
Так что я больше оставалась одна. У меня было время подумать. Я думала о времени в горах, когда была в основном одна с парнями, которых знала и любила. И я подумала об инциденте с Риверсом. Это заострило мой фокус.
Дольше всего я продолжала чувствовать себя такой ответственной, задаваясь вопросом, поощряла ли я Риверса, будучи дружелюбной и общительной. Своей готовностью говорить с ним о сексе. Говоря об отношениях и личных вещах с парнями, которых я не так хорошо знала. Я себя подставила?
Это моя вина? Я просила об этом? Поэтому я решила изменить свое поведение. Я больше не была такой дружелюбной. Я держалась замкнуто. Я также начала более полно осознавать свои собственные способности и сильные стороны. Я действительно начинала верить в себя. Моя уверенность и чувство того, что я могу сделать, выросли настолько, что, когда меня назначили руководителем группы – в сентябре 2003 года – я была действительно счастлива. Я была в восторге. Я чувствовала себя готовым комфортно занимать руководящую должность.
Надо признать, что моей командой была я и только один солдат. К этому моменту в моем взводе было очень мало людей. Наши ряды серьезно сократились из-за ETS и PCS [Expiration of Term of Service – уход из армии после истечения срока службы, Permanent Change in Station - Постоянная смена станции]. Когда мы покинули Fort Campbell в январе, в моем взводе было 2 группы Prophet по 4 человека в каждой, группа низкоуровневого речевого перехвата (low-level voice intercept - LLVI) из 4 человек и команда Prophet Control из 6 человек, которые анализировали наши данные. К этому же моменту была лишь одна команда Prophet из 2 человек, одна команда LLVI из 4 человек и одна команда Prophet Control из 3 человек. Вот и всё.
Это было сложно. Во-первых, мы должны были вести круглосуточную оперативную работу. Но команде из 2 солдат это не удавалось. Мы закрывались с полуночи до шести. У меня всё ещё была мотивация привести своего солдата в форму. Он приехал с избыточным весом, поэтому я разработала для него программу физкультуры. Очевидно, он не нёс ответственность за себя, и я изо всех сил старалась найти для него другие возможности для тренировок.
Поскольку мое повышение ещё не прошло, солдат моей команды и я были в одном звании. Мой друг мужского пола, чьим руководителем группы была девушка того же ранга, уже сказал мне, что, когда люди приходили на его позицию, они разговаривали с ним, а не с руководителем его группы. И это его беспокоило. Он говорил: «Она руководитель группы». Люди говорили: «Угу. Yeah. Okay». А потом продолжали с ним разговаривать. И неоднократно обращались к нему, как если бы он был главным. Он снова говорил: «Нет, нет. Она главная». Теперь то же самое произошло и со мной. Когда люди заходили на нашу позицию, они обращались к солдату моей команды. И мне пришлось сказать: «Извините. Вы знаете, что я главная. Я руководитель группы».
Возможно, из-за месяцев одиночества и, возможно, из-за инцидента с Риверсом, я начала обращать внимание на то, как обращаются с женщинами. Теперь на полигоне 54 были MKT (mobile kitchen trailers – мобильные кухонные прицепы), поэтому вместо того, чтобы всегда иметь MRE, мы прошли через очередь и получили горячую пищу. Все уставились на нескольких женщин. А потом было время, когда я решила нанести тушь на концерт Брюса Уиллиса в Tal Afar. Я не думала об этом заранее. Это был концерт. Я нанесла тушь и, честно говоря, не думала, что кто-то заметит. Все заметили. [Кинозвезда Брюс Уиллис привез рок-концерт со своим оркестром Accelerator на аэродром в пустыне в 35 милях от сирийской границы, развлекая сотни солдат 187-го пехотного полка 3-й бригады 101-й воздушно-десантной дивизии 25 сентября 2003 г.. «Это потрясающе. Это здорово для морального духа», - сказал полковник Майкл Линнингтон, командир бригады «Iron Rakkasans» 187-го пехотного полка.]
Парень, которого я знала, которого не было на концерте, увидел меня несколько недель спустя. «Привет, Кайла, я слышал, ты накрасила тушь на концерт Брюса Уиллиса». Я не могла в это поверить. Я снова увидела в своей роте несколько солдат, солдат, которых я не очень часто видела с тех пор, как мы все покинули Форт Кэмпбелл. К тому времени моя команда проводила намного больше времени на аэродроме, так что у меня было больше времени, чтобы пообщаться с парнями из моей роты. Я также видел других женщин-MI в моем отделении, и мы кое-что узнали. Я начала слышать сплетни от пехотинцев о девушках. Я понятия не имела, насколько (если вообще) сплетни были правдой. Но я начала слышать разные вещи.
«О, ты в команде Prophet? Эй, мы слышали от этого парня, что мы знаем об этой девушке из другой команды Пророка, которая сосала его член на заднем сиденье Хамви».
«Ты девушка из MI в команде Prophet? Хорошо. Мы знаем о таких девушках, как ты».
«Ты знаещь Дженис? Она в другой команде Prophet? Я слышал, она позволила группе парней проехать на ней поездом. Ты понимаешь, о чем я, верно? Она довольно широко раздвинула ноги, пока они выстраивались в ряд и по очереди. Все вы, девочки, так делаете?» Проклятье.
Без сомнения, парни становились взвинченными. Скучающими. К этому моменту основные боевые действия были закончены. Бой действительно сосредоточил бы наше внимание. Теперь мы в основном обосновались в местах, где у нас было меньше передвижения и меньше миссий. Так что парни начали больше думать о том, чего они не получали. На тот момент у нас было немного больше доступа к телефонам. Время от времени мы могли зайти в Интернет и проверить свою электронную почту. Так что парни чаще думали о доме. Такие дела. Примерно в это же время я действительно начала думать о том, как я представляю себя другим людям. Примерно в это же время я впервые услышала, что женщина в армии, дислоцированной в Ираке, была либо стервой, либо шлюхой. Это был выбор, перед которым мы стояли. Тогда я и подумала: лучше бы я была стервой.
А потом прибыла старший сержант Симмонс. Когда она не была занята флиртом с пехотинцами, она распускала свои длинные черные волосы и расчесывала их. И чистила их. Или всякий раз, когда парень входил в нашу область, она также доставала волосы и расчесывала их. Она курила эти длинные и тонкие сигареты с причудливым запахом. Затем она высыпала их в наполовину полные бутылки с водой, которые никогда не закрывала крышками. Вскоре повсюду были наполовину полные бутылки с водой, окурки и пепел.
SSG Simmons отодвинула меня назад, так как была старше по рангу, и взяла на себя мою команду. Встретив ее и невзлюбив, я гораздо больше думала о том, как даже одна ужасная женщина-солдат повлияла на то, как мужчины видели всех женщин-солдат.
Возможно, мой первоначальный ответ на нее был территориальным. Территориально о моей команде, моих вещах, моей работе. Наверное, я не хотела отказываться от своего вновь обретенного чувства авторитета и ответственности. В конце концов, я расписалась за всё оборудование, а теперь припёрлась SSG Simmons и захотела прикоснуться к моим вещам. Когда она приехала, я получила оборудование на 1,3 миллиона долларов. Я расписалась за наш грузовик. Я расписалась за 3 ноутбука. Я расписалась за всё наше оборудование. Это составило почти 200 отдельных предметов. У всего была позиция, и было непросто все уладить. Поскольку это была ебаная армия, у каждого предмета был свой номер и буква. MA711-Charlie? Этот? Мне нужно было узнать, что означают каждая буква и цифра.
Когда я расписывалась за это у сержанта передо мной, он не знал, что это такое. Когда он принимал это у сержанта перед ним, он тоже не знал, что это такое. Но мне сказали, что вы не должны подписывать что-либо, если вы не знаете, что это такое. Но в тот день, когда я начала во всем разбираться, стемнело, поэтому я сказала: «Нахуй это» и расписалась за всё остальное. Затем я потратила 2 дня, раскладывая каждую часть оборудования по всему полу и выясняя, что оно из себя представляет. Затем я поместила всё, что связано с панелью для зарядки солнечных батарей, в одну сумку, а все, что связано с чем-то ещё, в другую сумку. Это была огромная заноза в заднице.
А теперь SSG Симмонс шуршит в моем ебаном дерьме. Перемещает вещи. Понятия не имеет, что это такое, но чувствует себя вправе организовывать всё, потому что она может. Потому что технически теперь она главная. Она почти сразу всех бесит, когда выбирает 4:00 утра, чтобы подмести маленькое здание, в котором мы живем, работаем и спим. Мы все ещё спим, и нас разбудили удушающие облака пыли. Без всякой видимой причины Симмонс выложила коробку с книгами, аккуратно сложенную внутри ящика. Так что теперь все книги в пыли. Но это самое меньшее.
Наш техник говорит ей: «Пожалуйста. У нас здесь очень чувствительное оборудование. Не подметай, если не кладешь ноутбук в сумку. Ты должна положить его в полиэтиленовый пакет. Чтобы пыль не повредила его». Она никогда этого не делает. Она никогда не слушает.
«Разве не прекрасно, как я это сделала? Разве не хорошо, как я все реорганизовала? Выглядит намного красивее».
Однажды старший сержант Симмонс объявляет Мэтту, что он должен привести своих друзей-пехотинцев поиграть в карты.
Она говорит ему: «Не волнуйся. Я не буду кусаться ... если только ты этого не захочешь». (Мэтт достаточно вежливо отвергает её, но позже говорит мне, что терпеть не может эту «страшную суку-тролля»).
SSG Симмонс объявляет всем, что планирует изменить Симмонсу, своему второму мужу. [В US army супружеская измена – входит в топ-5 одной из самых частых причин распрощаться с военнослужащим и вышибить его из армии. Военный запрет на прелюбодеяние изложен в статье 134 Единого кодекса военной юстиции Uniform Code of Military Justice (UCMJ)] Она также никогда не удосуживается узнать что-либо об Ираке.
Когда она впервые появляется, она спрашивает меня: «Можешь ли ты сказать мне, где мы находимся в мире? Какие соседние страны? Какие здесь этнические группы? Какие здесь религиозные группы? Почему мы в Ираке? Скажи мне, почему мы здесь». Не зная, как ответить, я пытаюсь пошутить: «О, ха-ха-ха. Никто не знает, зачем мы здесь! Ты знаешь, это всё оружие массового уничтожения ...»
«Оружие? Массового уничтожения?». И я думаю: О, мой бог. Она действительно не знает.
Итак, тут есть женщина, возглавляющая мою команду в стране, куда её послали сражаться и, возможно, даже умереть. И она не удосужилась взять газету или провести какое-либо фундаментальное исследование. Она понятия не имеет, что здесь делает. Невежество и отсутствие мотивации старшего сержанта Симмонса сокрушают меня. Я чувствую: хватит уже плохого женского лидерства. Я начинаю чувствовать себя проклятой богом.
Я покидаю SSG Simmons и свое подразделение в конце октября, чтобы сделать операцию на стопе в Мосуле. Когда я выздоровею, я останусь в Tal Afar на аэродроме, потому что моя команда уже покинула полигон 54 с новой миссией по работе с новым оборудованием. Просят остаться на аэродроме, пока не встану с костылей. Затем я снова присоединюсь к своей команде в BSA 2-й бригады в Мосуле, где останусь до конца своей дислокации. Мое время, проведенное вдали от SSG Simmons, ничего не улучшает.
В Мосуле мы регулярно подвергаемся минометному обстрелу. Крайне важно всегда сообщать кому-нибудь, куда вы собираетесь, как долго вы планируете уезжать, когда планируете вернуться и так далее. Это просто здравый смысл. Вы же не убегаете в одиночку в проклятую зону боевых действий и не идете делать все, что вам вздумается. Вы говорите кому-нибудь: «Я собираюсь поесть. Я вернусь в течение часа». SSG Simmons этого не делает. Она заводит друзей и исчезает, чтобы посмотреть фильм или что-то в этом роде. Ушла на любое количество часов. Не говоря никому из нас, куда она идет. Или когда она вернется.
Пару раз нас миномётили, и вышестоящее командование настаивало на 100-процентной проверке подотчетности. Когда вы убеждаетесь, что все в вашем отряде ещё живы. И её просто нигде не найти. Если нижестоящий рядовой сделает что-то подобное, у этого человека будут большие проблемы. Но она просто скользит мимо.
Дела становятся все хуже и хуже. Старший сержант Симмонс отказывается изучать оборудование. Мне постоянно приходится бороться, чтобы убедиться, что миссия выполняется. Это постоянное усилие. Я должна делать много вещей, которые, как предполагается, должны быть ее обязанностью. Поэтому я начинаю напрямую общаться с её начальником, чтобы получить информацию, необходимую мне для работы. Когда она узнает это, её позиция ясна.
«Ты должна прекратить узурпировать мою власть. Тебе не разрешается общаться с кем-либо, если это не проходит напрямую через меня». Это становится большой проблемой. SSG Simmons дает понять, что планирует рекомендовать меня для дисциплинарных взысканий. За неповиновение.
Мой взводный сержант очень громко говорит, если считает, что вы в чем-то плохи. Он скажет вам: «Ты проебался. Ты гавнюк. Ты не делаешь то, что должен делать. Почему ты этого не знаешь? Что, черт возьми, с тобой?». Но он никогда не говорит о похвале. Он не скажет вам: «Эй, ты хороший солдат. Ты действительно знаешь свое дерьмо. Ты действительно готов и хороший лидер». Он не предлагает положительного подкрепления. Это не то, чем она занимается. Так что есть только один путь узнать, что она думает обо мне хорошо.
Если вы рядовой солдат низкого ранга - E-4 или ниже – вы должны ежемесячно получать консультацию. Это говорит вам, что вы делаете и что вы должны делать. Это своего рода профессиональный рост, чтобы помочь тебе стать лучшим солдатом. Как только вы станете унтер-офицером, вы получите NCOER [noncommissioned officer evaluation report], то есть оценочный отчет унтер-офицера. Это нужно делать ежегодно или каждый раз при смене руководства. Итак, каждый раз, когда у вас появляется новый босс, ваш старый босс обязан проделать с вами одно из этих действий. Если вы получите отрицательный NCOER, это серьезно повлияет на ваши шансы на повторное повышение.
Так как за мной отвечает старший сержант Симмонс, она должна писать на меня NCOER всякий раз, когда я, наконец, оставлю ее команду ради себя. Я очень обеспокоена. Так что я говорю со своим взводным сержантом.
«Что я буду делать? Она даст мне плохой NCOER – и это испортит всю мою армейскую карьеру».
«Нет», - говорит он мне. «Не волнуйся. Она никогда не сделает плохой NCOER. Я ясно дал ей понять, что ты лидер команды, а она фактический руководитель команды. И поэтому я буду ставить тебе оценку. Я твой оценщик. Не она».
Это действительно большое дело. Он не позволит ей уйти от этого. Только так я узнаю, что мой взводный сержант думает, что я достойна этого дерьма. Наконец, где-то ближе к Рождеству всё становится настолько плохо, что SSG Симмонс и я в конечном итоге сели вместе с лейтенантом, который выступил посредником в нашей дискуссии. Мне нужен свидетель, чтобы она не могла заявить, что я не в порядке. Я начинаю.
«Послушай, я не уверена, что ты понимаешь, что происходит. И я хочу убедиться, что ты четко понимаете тот факт, что я не пытаюсь навредить тебе или твоей карьере. Я не пытаюсь узурпировать твой авторитет. Я пытаюсь помочь тебе, потому что ты главная. Если дерьмо разъебалось фонтаном, то это не я выгляжу плохо. Это ты плохо выглядишь. Если миссия не выполнена, ты плохо выглядишь, потому что ты главная. Я удостоверяюсь, что миссия выполнена, не пытаюсь выставить тебя в плохом свете. Это я пытаюсь спасти твою задницу. Я пытаюсь убедиться, что то, что ты должна делать, выполняется вовремя и в соответствии со стандартами. Это я пытаюсь тебе помочь, а не причиняю тебе боль. Я пытаюсь поговорить с тебой об этих вещах, потому что чувствую, что общение стало очень плохим. И я должна что-то делать, потому что это не нормально. Это не работает».
Она говорит: «Я очень ценю твоё движение вперед. И прилагаю усилия. Проявляю инициативу. И пока мы говорим о разных вещах, я хочу сказать тебе, что я чувствую, что ты меня не уважаешь, потому что ты знаешь, что меня не интересует техническая сторона нашей работы. Или знания о нашем оборудовании».
Это поражает мой разум. Ну, я хочу сказать. Да уж. Но я не могу этого сказать, конечно. Так что я просто смотрю на нее. И лейтенант с этого момента тоже смотрит на нее. Челюсть слегка приоткрыта. Она честно говорит это нам? В качестве защиты – её незнание своей работы?
Потом она говорит это снова.
«Я действительно чувствую, что ты меня не уважаешь, потому что меня не интересуют технические аспекты нашей работы». И я смотрю на неё. Ищу слова.
«Для тебя важно иметь возможность идентифицировать оборудование, за которое ты расписалась». Она заказала оборудование на сумму более миллиона долларов. Если оно потеряется или сломается в результате халатности – например, уронить его в реку, разбить битой или чем-то ещё – она несет ответственность за это. А армия может забирать деньги из её зарплаты.
«Ой», - раздраженно говорит она. «Так что я думаю, что сейчас самое время просто наброситься на меня. И упомянуть обо всех моих недостатках».
«Я…» - начинаю я. «…не знаю… как больше вести этот разговор». Примерно через месяц мы едем в Кувейт, где будем жить в складских помещениях на полторы тысячи человек с двухъярусными койками. Просто ждать, чтобы вернуться в Штаты.
Было такое общее объявление: Сохраняйте положительный контроль над своими деликатными предметами. Типа вашего оружие. Вы не должны терять свой ебаное оружие. И ваши очки ночного видения – еще один чувствительный предмет. Вы должны всегда нести за них ответственность. Но людям говорят бросать рюкзаки на большие грузовики, чтобы доставить их на склады. Когда никто не смотрит, SSG Simmons забрасывает свои NVG в багажник вместе со всеми сумками. Позже очки ночного видения находят люди, которые распаковывают грузовики.
«Так чьи это?». Когда командир узнаёт, что NVG принадлежат SSG Simmons, её жестоко наказывают.
«О чём ты думаешь? Что ты делаешь? Что за херня с тобой творится?». Симмонс сидит на койке и плачет. На глазах у всех. И на глазах у всех винит в своих слезах ПМС [Premenstrual syndrome (PMS)]. Ещё одно, что в армии совершенно неприемлемо. Это побуждает мужчин думать о том, о чём уже думает большинство мужчин: ПМС заставляет девушек делать некомпетентные поступки. Я предпочитаю думать, что это неправда. Потому что вы все еще слышите много такого: Женщины никогда не должны быть президентами, потому что они слишком эмоциональны, чтобы с этим справиться. Что, если бы у неё наступил ПМС, она бы начала ядерную войну!
Люди по-прежнему обеспокоены тем, что женщины занимают руководящие должности. Так что для SSG Simmons публичный срыв не поможет. Я в ужасе. Мы с Зои обе в ужасе. Из-за некомпетентности этой женщины все женщины в армии выглядят некомпетентными.
У нас было много простоев в Ираке. Времени на чтение было предостаточно. За год работы я, наверное, прочитала 200 книг.
Я начал читать «Atlas Shrugged» Ayn Rand на Range 54. На это у меня ушла целая вечность. На самом деле я не закончила его, пока не оказалась во 2-й бригаде в Мосуле. Чтение ««Atlas Shrugged» в Мосуле оказалось очень плодотворным. Rand – это личная ответственность. Во многих смыслах она интеллектуальный сноб. Потрясающий элитарный человек. Есть мнение, выраженное центральным персонажем «Atlas Shrugged». Она рассказывает о том, как ей приходится бороться с другими людьми, чтобы выполнять свою работу. Выполнять свою работу достаточно сложно, но при этом ей также приходится активно бороться с людьми, которые, кажется, пытаются помешать работе. Она говорит о том, как обидно иметь дело с некомпетентностью. Насколько изнурительным и опустошающим оно может быть..
Я твердо отождествляла себя с этим. Книги Rand – это также тирады против коммунизма. Они документируют все недостатки коммунизма и то, как он может разрушить жизни людей. И я тоже отождествляла себя с этим.
Читая «Атлас пожал плечами» в Мосуле, я убедилась, что армия на самом деле была огромным замаскированным коммунистическим институтом. Я не имею в виду «коммунизм» в том смысле, что вы делитесь тем, что имеете, получаете то, что вам нужно. Я не имею в виду «коммунизм» в смысле равенства для всех. Не та утопическая чушь.
Я имею в виду реальный мировой коммунизм. Ебаный вид. В реальном коммунизме люди делали как можно меньше, чтобы получить как можно больше. Они забрались на бюрократическую лестницу. Они сказали себе: «Есть трудный путь, правильный путь и способ получить всё, делая ебаное ничего». Дверь номер три, пожалуйста.
Потому что часто в армии ваша зарплата не была связана с тем, как много вы работали. Вот что я поняла, читая Rand. Потому что кто-то из окружающих вас ничего не делал – и они по-прежнему получали столько же денег, что и вы. Или больше. И если вы действительно работали усерднее, вы просто чувствовали, что вас обманывают. Таким образом армия поощряла людей делать как можно меньше. Конечно, не все были такими, но это было удручающе обычным явлением. Это было мощным открытием, потому что я осознавала, насколько хорошо я выполняла свою работу и как много я работала. И здесь я снова столкнулась с кем-то, кто руководил мной, который плохо справлялся со своей работой и мало работал. Здесь я застряла с еще одним совершенно некомпетентным руководителем группы. Ощущение серьезного разочарования. Я начала тоскливо чувствовать, что мне нужно разрешить избавиться от лидера моей группы. Убрать её с моего пути.
На Рождество я вернулась на аэродром Tal Afar. Быть среди людей, которые мне нравились, и уйти от старшего сержанта Симмонс. К этому моменту на аэродроме стояли трейлеры, и почти все жили в теплых помещениях, что было очень приятно. Уже в ноябре стало холодно.
К этому моменту у них уже были все эти столовые, любезно предоставленные Halliburton. (На настоящий момент у компании Halliburton был контракт на строительство там всех залов для еды. В итоге они попали под следствие за невыполнение условий контракта – за то, что они не обеспечивали определенное количество обедов определенному количеству солдат определенное количество раз в день. Они привозили иностранных рабочих, чтобы они подавали нам еду в этих красивых блестящих зданиях. Итак, эти пакистанские рабочие в Tal Afar и все эти милые маленькие филиппинки работали в Мосуле. Это было довольно странно).
На Рождество у нас была действительно хорошая еда. Но по дороге в столовую на стоянке стояли гражданские и PSYOP-машины [машины для Psychological operations] с установленными динамиками. Обычно эти автомобили проезжают через города, транслируя предупреждения или информацию. Теперь армейские машины пели рождественские гимны. Это было нереальное зрелище.
На Рождество нам показали DVD. Снимки близких людей в Форт Кэмпбелл, держащих таблички с надписью «HONK, ЕСЛИ ВЫ ПОДДЕРЖИВАЕТЕ НАШИ ВОЙСКА» [HONK – крик диких гусей]. И вы видели, как проезжают все машины и гудят. Вы видели, как дети держат таблички с надписью «Я ЛЮБЛЮ СВОЕГО ПАПУ». Дети держат таблички с указанием, в каком подразделении находится их отец. Все размахивают американскими флагами.
Толстый переводчик по имени Роб надел костюм Санты. Наш первый сержант, наш командир, мой взводный сержант и этот парень, Роб, ходили вокруг и раздавали всем чулки со случайными рождественскими вещами, такими как мыло и конфеты.
Видеозапись и чулки были для меня на удивление эмоциональными. Я начала думать о своей семье. О том, что они беспокоятся обо мне. И скучают по мне. Все эти кадры, как дома люди выстраиваются вдоль дорог и подбадривают нас. Я заплакала одна в своем трейлере.

СИТУАЦИЯ НОРМАЛЬНАЯ (SITUATION NORMAL)

Когда мой тур подходил к концу, я вернула свой грузовик и держала под собой 2 солдат, пока мы ехали из Мосула в Кувейт. У нас были серьезные механические проблемы с нашим грузовиком; у нас не было света, и наши радиоприемники не работали. Ночью я прикрепляла фонарик к рукаву, и когда мне приходилось тормозить, я высовывал свой фонарик в окно, чтобы грузовик позади меня мог видеть меня. Это был мой стоп-сигнал. Единственным средством связи, которое у нас было, была портативная Motorola, с которой мы могли разговаривать с грузовиком перед нами (у которого также была портативная Motorola). Единственными радиоприемниками, которые у нас были, были радиоприемники, которые мы купили на собственные деньги. Вся поездка была в основном ужасной, но когда она закончилась, все было великолепно.
В конце наступил момент, когда мы наконец увидели берму, которая отделяла Ирак от Кувейта. Как сказал бы мой первый сержант, увидеть берму было значительным эмоциональным событием. Ему нравилось говорить: «Здесь будет много значительных эмоциональных событий для людей». (Я также подумала об этой фразе в тот день, когда я мыла кровавое снаряжение Лотта. День смерти Berenger. И я снова подумала об этом). Это было именно это – значительное эмоциональное событие. Мы пересекли берму. Мы выжили. Мы выбрались из Ирака живыми.
Пара миль мимо бермы, мы остановились, чтобы заправиться. И мы сняли наши легкие жилеты. С этого момента мы могли ездить без этих жарких ебаных вещей. Это тоже было значительное эмоциональное событие. Парни были освещены сигаретами. Многие люди фотографировали. Люди обнимались.
Мы провели следующие 2 или 3 недели в Кувейте на основной базе армии США. Время декомпрессии было очень важным. Мы убирались в наших грузовиках и убирали наше оборудование. Все собрано и готово к перемещению на кораблях. Но мы также должны походить по магазинам за сувенирами и побродить и получить пончики, китайскую еду, пиццу. Выпеть пива. Воспользоваться телефоном. Проверить нашу электронную почту. Мы смогли немного заняться псевдоамериканскими вещами.
За это время в Кувейте нам также не разрешали носить оружие. Я провела почти все время в Кувейте, добиваясь своего карабина независимо от того, где я была. Я бы выскочила из столовой в бешеной панике, боясь, что потеряю его.
Я прибыла домой 8 февраля 2004 года. В форте Кэмпбелл шел снег. Прошел почти год с тех пор, как я была здесь, и когда я уходила, шёл снег. Маленькие острые хлопья, которые жалили лицо. У меня был сюрреалистический момент ощущения, что я никогда не уходила; что всё это было плодом больного воображения – или, как будто я только что потеряла целый год своей жизни. Был этот разрыв в нормальном прохождении времени, и затем он вполне возобновился там, где он остановился.
Ночью, вернувшись домой, я связалась с Shane Kelly. Он вернулся в Форт Кэмпбелл в январе после 3 месяцев в Walter Reed Army Medical Center. И после той первой ночи мы все время тусовались вместе. Я была невероятно рада вернуться в Америку. Но на самом длительное время я не хотел быть рядом с не армейским людьми. Но больше всего я не хотела быть рядом с неармейцами. И у меня было чувство желания вернуться обратно.
Когда ты возвращаешься домой, ты тратишь много времени на разговоры о том, как ты хочешь вернуться в Ирак. Ты чувствуешь эту вину за то, что не был со своими братьями. За то, что не был со своими людьми. Люди в вашем подразделении. Ты чувствуешь, что всё ещё должен быть там. Ты не закончил.
Я вспомнила, что когда я говорила с кем-то, кто пошел в середине тура, они выразили подобные чувства. И теперь я чувствовала их тоже. Был культурный шок.
Все в Америке были толстыми. Все были на какой-то дурацкой диете. Как диета может побудить вас есть бекон и запретить вам есть бананы? Для меня это было бессмысленно. Мне казалось, что люди ничего не понимают. Что они были эгоистами и не ценили то, что имели.
Я вернулась домой, и единственное, что интересовало людей, были вещи за пределами моего понимания. Кто заботился о Дженнифер Лопес? Как это было, что я смотрела CNN однажды утром, и там была история о том, что утенков выловили из чертовой канализации – в то время как история с солдатами, убитыми в Ираке, была перенесена на этот маленький баннер в нижней части экрана? Утят вытаскивают из канализации. Как это было важно для нашей страны?
Я не понимала, что происходит. Я ничего не схватывала. Как я была готова пойти и умереть за этих ебаных людей, которые носят толстовки с маленькими котятами на них? Или эти люди с блестками, которые натыкаются на меня своими тележками в супермаркете, а потом смотрят на меня, как на засранку?
Это очень странная страна, в которой мы живем.
Я чувствовала себя совершенно неуместно. Я чувствовала, что мне здесь не место.
Вскоре после возвращения я навестила отца и мачеху в Северной Каролине.
Много разговоров в их квартале вызывал прославленный мобильный дом, который был в их закрытой общине. Соседи потрясали руками. О мой бог! Мир подходит к концу! Этот сборный дом не соответствует идеальным стандартам жизни в общине!
Все были в ажиотаже. «Как насчет значений частной собственности?»
Я подумала: кто вы, люди? Вы все богаты. У вас есть электричество. У вас есть телефоны. Я только что вернулась из места, где люди хотели мои картонные коробки для настила. Что за хуйня с вами творится?
Мои родители поддерживали меня. Они были в порядке. Но везде, куда мы ходили, всегда было одно и то же.
«Это моя дочь. Она только что вернулась из Ирака».
«О, спасибо! Спасибо».
И тогда всегда был один и тот же вопрос. «Каково это было?».
Я понимала, что говорили люди, что это приятно. Но что я могла сказать? Что я должна была сказать?
«Когда я была в Мосуле, этот сержант-майор и его водитель были вытащены из машины толпой, и их тела были буквально разорваны. А как прошел ваш год?».
Что я должна сказать?
«О, да. Я видела, как парень истекал кровью. И я постоянно пахла горящим дерьмом. Это было супер».
Я не знала, как обращаться с людьми.
Почтальон моих родителей посылал мне журналы, когда я была в Ираке. Мои родители сказали ему, что журналы – это то, чего я хочу больше всего. Поэтому он взял это на себя как свой проект по сбору журналов от всех людей на его маршруте. Он упаковал их и отправил мне за свой счет. Иногда, когда мои родители посылали мне вещи, он просто платил за это.
Я послал ему благодарственную записку. Когда я добралась до Северной Каролины, он зашел навестить меня. Оказалось, что он ветеран Вьетнама.
Поэтому я еще раз поблагодарила его за журналы и всё такое. Он сказал мне, что письмо, которое я отправила ему из Ирака с благодарностью, значило для него больше, чем письмо президента. Мое письмо просто было важнее и двигалось к нему.
И он сказал мне: «Вы знаете, добро пожаловать домой, вы, войска, возвращающиеся из Ирака, это как признание, которое мы никогда не получили. Я чувствую, что это тоже для меня. Для меня и всех вьетнамских ветеранов».
Он говорил о моей жертве и о том, как важно было, чтобы я пошла на войну.
Я вообще не знала, как на него реагировать.
Этот парень также сказал мне, что все, кроме 2 солдат в его взводе, были убиты во Вьетнаме.
Ни один человек во всей моей компании не был убит в Ираке. На тот момент, когда я вернулась, в Ираке погибло всего 400 американских военных. 400 солдат погибали каждую неделю во Вьетнаме.
Я не чувствовала, что заслужила то, что он мне сказал. Вообще. Я чувствовала, что это неправильно. Я не прошла через то, через что он прошел. Поэтому для меня думать, что то, что я испытала в Ираке, было жестким или трудным – по сравнению с тем, через что этот парень прошел во Вьетнаме – было бы ошибочно. Ничто из того, что я испытала, не было настолько плохим.
Я чувствовала себя виноватой, что он так хорошо ко мне относился. Виноватой, что он вёл себя так, как будто я была такой великолепной или сделала великое дело. Как будто я не заслуживала его похвалы. Это было просто неловко.
Так что ты вернешься домой и захочешь побыть дома, и ты должна быть так счастлива видеть свою семью – а тут всё, чего ты хочешь, это вернуться к армейцам.
Я могла быть дома только 3 – 4 дня.
Я закончила своё бегство, поэтому мне не пришлось иметь дело с моей семьей или гражданскими лицами. Поэтому я вернулась в Форт Кэмпбелл. Где было проще. Где все понимали. Где никто не задавал вопросы. Там, где было легче поговорить с другими людьми, потому что они тоже были там. Где вам не нужно было объяснять много вещей. Вернулась к людям, которые знали. Это было намного проще.
Я не могла справиться с остальным. Я не хотела справиться с остальным. В какой-то момент я сопровождала Шейна, при посещении его семьи, и это также была супер-неловко. Всё внимание, когда его мама рассказывала каждому: «Это мой сын. И он только что вернулся из Ирака». Даже через год после того, как он вернулся, она всё ещё не меняла фразу. «Это мой сын. Он только что вернулся из Ирака».
Мои родители делали то же самое почти год после того, как я вернулась.
«Нет», - сказала я. «Я просто больше не возвращаюсь. Прошло много времени».
Больше никаких извинений. Вот чему меня научило пребывание в армии, когда всё сказано и сделано. Раньше я была девушкой, как и большинство девушек – я имею в виду, что были проведены исследования по этому вопросу, если вы не хотите верить мне на слово – мы квалифицируем всё, что мы говорим. Это была я: "Я думаю, может, я бы хотела, чтобы сделали X или Y. Я не уверена. Вам решать».
С парнем я шла таким же путем. Может, он просто злоебуче врал мне. И, возможно, я просто поймала его на этом. Но я всё ещё говорила: «Извини». Девочки делают это постоянно. Я делала это постоянно.
Я также четко помню, что, прежде чем я отправилась в Ирак, я всегда делала заявления, которые звучали как вопросы. Когда я впервые прибыла в Форт Кэмпбелл, например, я вошла в офис своего взвода и сказала: «Хм, я думаю, у нас есть построение?» (Хотя конечно я знала, что у нас есть построение). И люди не вставали и не шли на построение. Они шли и проверяли. Я говорилв так все время, и это разозлил меня на саму себя. Я должна была быть более напористой. Я также должна была меньше стесняться быть умной. Меньше стыдиться за мою способность делать вещи хорошо.
Когда женщины хороши в том, что они делают, они не характеризуются как напористые. Они обвиняются в том, чтобы они сиськотрясные или сучки. Это борьба, которая усиливается в армии, потому что она всё ещё такая мужская среда – странный маленький микрокосм общества на стероидах.
В зоне боевых действий я не могла колебаться. Я должен была быть уверенной. Я не могла просто это бросить. Если вы решите всё бросить и выйти в боевой зоне, вы, вероятно, умрёте. Мне пришлось продолжать. Я должна была это сделать. И вдруг я поняла, что разум невероятно силен. Я могу сделать это. Я могу сделать почти всё. Я могла продолжать идти в ситуациях, которые я, конечно, воображала, прежде чем это сломило бы меня. В Ираке я понял, что у меня нет другого выхода, кроме как подтолкнуть себя. И продолжать толкать. Что я сделала. Что я и завершила.
Когда я была в Ираке, я почувствовала большую ясность с точки зрения моей личной жизни. Я действительно почувствовала, чего хочу от жизни. И кем я была и куда собиралась. Может быть, это потому, что мой переулок был таким узким. Еще одно армейское выражение: «Оставайся на своей полосе». Об этом говорят на стрельбище. «Следи за своей полосой. Следи только за своей полосой движения». Таким образом, вы стреляете только по целям на своей линии. Вы остаетесь на своей полосе. И я всегда думала, что это отличная армейская фраза. (Гражданские лица должны использовать её на работе, когда кто-то входит в их бизнес, и у них нет причин для этого). Не пытайтесь вмешиваться в дела, которые вас не волнуют и о которых вы ничего не знаете. Например, я ненавижу, когда кто-то поправляет моих солдат, когда я присутствую. Если их форма испорчена, это моё дело. Я либо замечу это и планирую как с этим бороться, либо знаю причину. Как бы то ни было, это моё дело. Больше никого не касается. Им нужно оставаться на своей полосе. В общем, считаю, что это хороший совет по жизни. Так что в Ираке мой переулок был очень узким. Стало очень легко чувствовать, что я знаю, что делаю и что происходит. Остаться в живых. Выполнить свою миссию. Это был мой переулок.
Теперь, когда я вернулась в Штаты, всё открылось. Мне пришлось проверить свою личную электронную почту и мою рабочую почту. Я должна была знать свой пароль для моей электронной почты и запомнить свой PIN-код для моего банковского счета и мой пароль для моего пенсионного счета. Мой переулок внезапно стал огромным. Мне приходилось иметь дело с друзьями, семьей и всевозможными личными вопросами. Мне нужно было выбирать какого цвета колготки я хочу носить. И я начала ощущать, что ясность, которую я чувствовала, и чувство цели, которое у меня было в Ираке, действительно исчезли.
Пока я была в Ираке, всё было ясно. Я хотела стать журналистом. Я хотела поступить в аспирантуру и получить степень магистра. Я хотел стать ближневосточным корреспондентом Национального общественного радио. Это то, чем я хотела заниматься в своей жизни. Поэтому я подала документы в Джорджтаунский университет – худшее, что они могли сделать - это отказать мне. Не было никакой ебаной взрывчатки, если она не сработала.
По возвращению домой, вся эта ясность цели исчезла почти до того, прежде чем я это осознала. Я хотела её вернуть. Мне снова захотелось этого ощущения солидности и силы. Не всё было ужасно. Летом, когда я вернулась, я посетила огромный рок-фестиваль на открытом воздухе. Мы говорим о 150 000 хиппи в одном месте одновременно. Хиппи центральный. Я предположила, что если я скажу, что я сделала в жизни, люди отреагировали бы очень негативно. Но я была очень заинтригован, когда все поддержали меня. Люди говорили: «Вау, спасибо». Или, эй, вы, ребята, отлично справляетесь. Или типа «Это действительно круто».
Два человека - два хиппи – на самом деле спрашивали меня о вступлении в армию. Спросили, рекомендую ли я им это. Это, взбесило мой ебаный разум: там был иной мир, чем когда-то 10 лет назад. Когда я ходила в Lollapalooza в девяностые, не было бы такой поддержки. Я могла бы сказать, что я была солдатом, и ответ был бы совсем другим. Почему ты продаешь свою душу правительству, бла, бла, бла? Этого никогда не было, «Эй, ух ты. Ты потрясающая».
И, конечно же, здесь, в общинах вокруг Кэмпбелла, повсюду были вывески. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, 101ST! МЫ ПОДДЕРЖИВАЕМ НАШИ ВОЙСКА! Это было огромно. И это было прекрасно. Люди вокруг Кэмпбелла очень сильно поддерживали войска. Даже если они не поддерживали войну, они поддерживали войска. Но чувство депрессии всё ещё оставалось.
Спустя месяцы после того, как я вернулась, мне всё ещё казалось странным, что у меня не было оружия всё время. Были времена, когда я чувствовала, что мне нужно пойти купить пистолет, потому что у меня в доме не было оружия. Что, если что-то случится? Подобные мелочи казались мне совершенно нормальными. Как моя реакция на плохих водителей. Если кто-то тормознет меня в пробке здесь, в Теннесси, произойдет автоматический всплеск адреналина. Не могу себе представить, как бы я отреагировала, если бы мне разрешили носить с собой карабин М-4 с базы. Я не хочу шутить по этому поводу, но я почти думаю, что плохих водителей стало бы на пару меньше.
Я всё ещё виляла на авто на дороге, чтобы избежать мусора. В Ираке это могло быть СВУ. Банка содовой на обочине дороги может быть СВУ. Пакет с продуктами мог быть СВУ.
У меня были проблемы со сном. Перед боем у меня редко возникали проблемы. Теперь я просыпалась с мокрыми простынями. И я никогда не запоминала своих снов. Я не помнила свои сны целый год после того, как вернулась.
Моё первое 4 июля было ужасным. Я волновалась каждый раз, когда в моем районе срабатывала петарда. Если я наблюдала, как взлетает фейерверк, это меня не слишком беспокоило. Но если я смотрела в сторону и разговаривала с кем-то, когда кто-то взрывалось, я каждый раз подпрыгивала. Это было неприятно. Я просто хочу, чтобы эти чувства ушли. Я просто хочу быть нормальной.
Теперь чувства приходят и уходят. Практически на день или неделю. Иногда мне лучше, иногда хуже. Мне по-прежнему сложно знакомиться с новыми людьми. Иногда я оказываюсь рядом с группой солдат, которые тоже были в Ираке, и мы можем поговорить о том, на что это было похоже. Мы можем довольно легко сблизиться. Но когда я встречаю случайных гражданских лиц, мне кажется, что они ничего не понимают. Иногда мне кажется, что я ужасно проиграла. Даже здесь. Даже сейчас. С этой книгой. Я как-то не смогла выразить, какой была для нас жизнь на войне.
Мне всё ещё сложно обсуждать так много вещей. И я всё время пытаюсь понять, почему. Несмотря на то, что нас, войска сегодня, поддерживают, как не поддерживали ветеранов Вьетнама – теперь мы знаем, что для того, чтобы нас развернуть, потребовалась ложь. (WMD? Какие WMD? [Weapons of Mass Destruction – Оружие массового поражения]). И все проблемы, которые всё ещё продолжаются. Люди постоянно пытаются нас убить. Продолжающийся конфликт о том, как вести себя с ложкой в одной руке и оружием в другой. Falluja – полная катастрофа. В столовой в Мосуле, где мы с Зои дважды в день ели еду, взорвали бомбу: более 20 солдат были убиты и еще десятки получили ранения. Tal Afar взорвали. С тех пор, как осталась 101-я, там царил полный беспорядок.
Чем больше мы узнаем о том, что в первую очередь привело к этой войне, тем тяжелее и тяжелее она становится. Это был год моей жизни. И что за херня? О чём все это было? Отсутствие ответа на этот вопрос усложняет задачу. Делает это грязным. Идти было достаточно сложно. У меня было достаточно сомнений, когда я поехала. Я уже тогда знала, что по крайней мере часть этого была чушью.
Мне действительно трудно понять, что я была там и жила в лишениях и грязи, рискуя своей жизнью. Вдали от моей семьи и моего дома. Видя смерть. Через что прошел Шейн. Тот факт, что война была основана на лжи, частично разрушает мое чувство цели. Это унижает некоторые достоинства наших усилий. Не все от добра. Особенно когда я думаю о детях, которых я видела, снова посещающих школы в местах, где они не могли этого делать уже более одного поколения. Они были так счастливы ходить в школу. Или когда дети видели нас и болели за нас. Значит, есть надежда. Будущее. Но в остальном мне трудно говорить о войне и о причинах, по которым мы идем на войну. Для нас. Для каждого из нас.

ЭПИЛОГ (EPILOGUE)

Я участвую в полевом упражнении с Раккасанами на Back-40, огромном массиве леса вдали от застроенных сооружений и казарм Форта Кэмпбелл. Несколько тысяч солдат вышли в поле на несколько дней. Жить и спать на свежем воздухе. Я снова с 1/187, и только горстка из нас – женщины. Я не вижу других женщин несколько дней.
На Back-40 в форте Кэмпбелл ужасно холодно и дождливо. Несколько десятков солдат играют «врагом» или OPFOR (сила противостояния). Когда мы очищаем здания в «иракской деревне», ОПФОР открывает огонь. Оказавшись в перестрелке, я стреляю из своего оружия. Все наши ружья оснащены переходниками для заглушек, которые звучат реально, но из стволов ничего не выходит. (Пейнтбольные патроны были бы лучше, но они слишком легко заклинивают. И они также могут поранить вас, если вы выстрелите в лицо с близкого расстояния).
Я болтаюсь с пехотинцами, которых не видела со времен настоящей войны. Я вижу солдат Delta Co с того дня в Багдаде, когда погиб иракский мужчина. Они все еще помнят меня спустя столько времени, и это много для меня значит. И вот я снова. Перевожу, когда командиры или взводы разговаривают с «местными жителями» - которых играют нанятые для этого иракские американцы. Ситуация может показаться посторонним совершенно абсурдной, но я более счастлива и расслаблена, делая это, чем в последние месяцы.
Сначала меня беспокоят воспоминания о войне. Ужасные воспоминания. И некоторые парни действительно уроды. Чрезмерная реакция на ситуацию. Грубят иракским американцам. Крепко ставят их на колени. Я в порядке. Мой разум ясен. Я снова чувствую себя целеустремленной, очень компетентной. Меня застает врасплох, какая это сплошная спешка. Но когда все закончилось, болит и мое тело. Мои колени чертовски болят. Думаю: Я слишком стара для этого дерьма.
В 2005 году я знаю лишь несколько человек, которые планируют вернуться в список. И только горстку тех, кто планирует сделать карьеру в армии. Большинство из тех, кто решит вернуться в список, сделают это один раз, а затем уйдут. Ни для кого не секрет: армия в настоящее время испытывает серьезные проблемы с удержанием из-за высоких темпов операций. Все мы знаем, что каждый, кто выполняет развертывание, может рассчитывать на повторное развертывание. И большинству из нас это не нравится.
Зои теперь нет в армии. Она подала заявление о досрочном прекращении учебы, но армия потеряла документы. Она была убеждена, что её бросок никогда не пройдет. Затем – внезапно - это произошло. И она узнала, что её контракт с армией истекает менее чем через 2 недели. Конечно, она вздохнула с облегчением. Но тоже испугалась. Как она собиралась содержать себя? Выход из дома так быстро означал, что она не получит ежемесячной зарплаты, на которую рассчитывала. И теперь ей пришлось с этим разобираться. Не говоря уже обо всем остальном. Страхования жизни больше нет. Больше никакой медицинской страховки. Больше нет доступа к магазину. Она не сможет обратиться к дешевым механикам на базе, если ее машина сломается. Зои сейчас учится в колледже полный рабочий день с мыслью, что она могла бы стать социальным работником. Но у нее пока нет четкого определения своего будущего.
Мэтт в настоящее время – моя домохозяйка. Несмотря на то, что его ETS - август 2005 г., он, скорее всего, вернется в Ирак; он может получить стоп-лосс на год или больше. Он хотел бы поступить в институт, но он прагматик. Он знает, что 101-я воздушно-десантная дивизия возвращается; все это делают. Форт Кэмпбелл всегда развертывается – это быстро развертываемое подразделение. В этом весь смысл 101-й. Он не может этого избежать.
Что касается Шейна Келли, он тоже переехал в мой дом летом, после того как я вернулась в Форт Кэмпбелл. Мы всё ещё встречаемся. Когда я вижу его с родителями, я понимаю, что он для них лучший сын, чем я была дочерью для своих родителей. Я наблюдаю за ним с его собственной дочерью и вижу, какой он отличный папа. Мне действительно нравится смотреть на него с ней. Я также считаю, что он действительно крутой, умный и сексуальный. Мы никогда не говорим друг другу слова «любовь», и я не знаю, что будет дальше. Но мы пытаемся разобраться.
Даже после нескольких операций у Шейна все еще есть шрапнель в голове. Его черепно-мозговая травма вызывает у него сильные головные боли и ужасные депрессии. У него проблемы с памятью, и лекарства мало помогли. В Кэмпбелле никто не мог обеспечить ему уход или лечение, в которых он действительно нуждался. В него закидывали таблетки, но ничего не помогло. Все было испорчено. Наконец, поздней осенью 2004 года он вернулся в медцентр Уолтера Рида, чтобы получить более качественную медицинскую помощь. Но есть ещё тонна проблем; бюрократия, с которой ему приходится вести переговоры, чтобы получить программы лечения, ужасна. Это человек, который чуть не принес высшую жертву ради своей страны. Теперь ему нужно за всё бороться. Что будет с Шейном? Ожидает ли армия, что человек с черепно-мозговой травмой будет выступать от своего имени за уход и лечение, которых он заслуживает? Бывают дни, когда он едва может встать с постели по утрам, боль настолько сильна. Наблюдать за тем, как плохо в армии обращаются с Шейном, не говоря уже о многих других тяжело раненых ветеранах этой войны, было для меня глубочайшим разочарованием.
Лорен вернется с Раккасанами в Ирак еще на год. Она это знает. Ее повысили до капрала, и теперь у неё есть собственная команда; они дали ей команду, как только смогли, чтобы к моменту развертывания она стала более сплоченной. Сейчас она их тренирует. А пока мы стали очень близкими друзьями, иногда проводя вечера вне дома и еженедельно по воскресеньям. Не так давно я впервые встретила её родителей. После этого Лорен сказала: «Я бы хотела, чтобы ты вернулась со мной. Я бы хотела, чтобы мы вернулись вместе».
Это очень трудно. Так трудно. Я чувствую вину за это. Я знаю, что миссия еще не закончена. У меня всё ещё есть желание вернуться. Закончить то, что начала. Но мне нужно двигаться дальше. Мне нужно, чтобы моя жизнь больше не зависала. Так что для меня это ужасный конфликт. Я хочу быть свободной и делать то, что мне нравится, идти, куда хочу, жить, где хочу. Я не хочу, чтобы мне приходилось заполнять форму отказа от миль каждый раз, когда я путешествую на расстояние более 250 миль от базы. Я хочу побывать в Европе. Сходить в музеи Вашингтона, округ Колумбия, и проехать на поезде до Нью-Йорка. Жить не в Кларксвилле, штат Теннесси.
Но я не шучу. Я знаю, что армия может мне перезвонить. Это не конец. Я ещё не закончила. Когда я подписала контракт весной 2000 года, он был 5 лет активной службы, а затем еще 3 года IRR [Inactive ready reserve]. Неактивный готовый резерв. Если я не остановлюсь и уйду из армии в апреле 2005 года, я все равно должна информировать их о моем местонахождении. Им нужно быть на связи со мной. Я всё ещё могу получить письмо. Приказ мне вернуться. Такое бывает. Я знаю девушку по моей военной специальности на IRR, которой пришло письмо. Так что это ещё не конец. Я не буду в полной безопасности до 2008 года. Я могла бы учиться в аспирантуре. У меня могла бы быть работа, которую я люблю. И письмо могло прийти. Завтра. На следующей неделе. В следующем месяце. В следующем году. Нет, это ещё не конец. Ещё ненадолго.

БЛАГОДАРНОСТИ (ACKNOWLEDGMENTS)

Я хочу поблагодарить замечательных мужчин и женщин, с которыми я служила – и всех, кто служит сегодня. В частности, я обязана солдатам, с которыми я работала наиболее тесно, как в MI, так и в боевых подразделениях. Я была привилегирована наряду с удивительными людьми, которые показали мне, насколько невероятными людьми могут быть как в сложностях, так и в простоте нашей самой основной природы. Всем вам, солдаты, лучшие, чем кто-либо, отдаю вам честь... Я никогда не смогу назвать всех тех, кто тронул мою душу, но я не забуду.
Мой год в Ираке был сложным – но был бы почти невозможен для меня, если бы не было всей той поддержки, которую я получила вернувшись домой. Для всех, кто написал мне и отправил мне пакеты, благодарность - Я не смогу правильно обрисовать разницу в том, чтобы получать письма и угощать так регулярно. Мои родители пришли с безусловной поддержкой, когда мне нужно было больше всего. Остальная часть моей семьи, и мои друзья держали меня в своей жизни, пока я отсутствовала. И абсолютные незнакомцы убедились, что мы знали, что мы не забыты. Моя искренняя благодарность идет всем вам. Я хочу поблагодарить Майкла, за то, что пришел ко мне с идеей этой книги и так усердно работал, чтобы сохранить её как можно точнее. Я также ценю всю тяжелую работу народа в Norton, и нашего агента, чтобы помочь нам опубликовать книгу вообще. Несмотря на все лучшие усилия, ошибки неизбежны, и я несу полностью ответственность за те, которые остаются в книге.
Было несколько человек, которые помогли мне выжить последние несколько лет относительно целой. Stephanie, Amber, Justin... Вы были там для меня и были честны со мной, без провалов. Брайан, ты подталкивал меня, когда мне это было нужно, и поддерживал, когда я нуждалась в утешении. Благодарю вас за всё – я не могу представить, что сделала бы это без вас.

Operation Dark Heart. - часть 1

Operation Dark Heart. Spycraft and Special Ops on the Frontlines of Afghanistan
Операция «Темное Сердце». Шпионаж и специальные операции на линии фронта в Афганистане

подполковник Шаффер Энтони, (lieutenant colonel Anthony A. Shaffer)
Издание: сентябрь 2010

[«Операция «Темное сердце»» - это история Шаффера о 5 месяцах, проведенных в Афганистане в 2003 году. Первые 9500 экземпляров книги «Операция «Темное Сердце»» были выкуплены Пентагоном и сожжены. Потом вышла отредактированная версия книги. Для понимания – в отцензуренной версии отредактированы примерно 250 страниц в 2010 году и ещё 212 отрывков в 2012 году. Был даже суд Шаффер против DIA, и Шаффер отстоял право на публикацию книги, но с учетом новой редакции в согласии с DIA.]

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЯ

В пятницу, 13 августа 2010 года, в то время, когда издательство «St. Martin's Press» готовило первые партии этой книги, которые будут выпущены с нашего склада, Министерство обороны связалось с нами, чтобы выразить обеспокоенность тем, что наша публикация «Операция «Темное сердце»» может нанести ущерб национальной безопасности США. Это было неожиданно, поскольку мы знали, что автор, подполковник Энтони Шаффер, тесно сотрудничал с Министерством обороны и внес ряд изменений в текст, после чего он прошел в армии проверку на безопасность. Однако Министерство обороны и, в частности, Агентство военной разведки настаивали на том, что изучение книги в армии было недостаточным. После этого подполковник Шаффер встретился с Министерством обороны, Агентством военной разведки и другими заинтересованными спецслужбами США, чтобы рассмотреть изменения и редакции, которые они требовали внести в книгу. Поскольку подполковник Шаффер сам является специалистом по безопасности, с двадцатипятилетним опытом работы, мы тогда были уверены и сейчас уверены, что он не обнаружил в своей книге ничего, что могло бы нанести ущерб нашей национальной безопасности, нанести ущерб нашим войскам или нанести ущерб военной разведке США. Однако, основываясь на обсуждениях, которые наш автор вел с правительством, он попросил включить некоторые изменения правительства в пересмотренное издание его книги, в то время как первоначальная редакция книги была засекречена, хотя он не согласился с этой оценкой.
Поскольку мы полностью поддерживаем нашего автора, мы выполнили его просьбу о внесении изменений и исправлений. Нижеследующий текст является результатом рецензирования книги подполковника Шаффера Министерством обороны, Агентством военной разведки и другими спецслужбами США. Мы приносим свои извинения за любые разочарования, с которыми читатели могут столкнуться при чтении «Операции «Темное сердце»» в этой отредактированной форме, но мы уверены, что замечательная и яркая история подполковника Шаффера всё же будет прослежена до конца.
Томас Данн
Нью-Йорк, 8 сентября 2010 г.

[Шаффер Энтони, 1962 г.р., обладатель Bronze Star Medal (Бронзовая звезда – боевая награда в армии США), в настоящее время президент Лондонского центра политических исследований и является старшим научным сотрудником и специальным преподавателем в Центре перспективных оборонных исследований в Вашингтоне, округ Колумбия. Знаменит своими обвинениями в адрес US Defense Intelligence Agency (DIA – военная разведка США) о том, что из-за халатности и бюрократизма DIA о терракте 9/11 не были вовремя проинформированы ЦРУ и ФБР. В ответ на это Пентагон лишил его военной пенсии и медстраховки. ]

Моему двоюродному деду Джозефу «Тони» Фернандесу, который участвовал во Второй мировой войне и посвятил свою жизнь помощи семье. Если бы не он, я бы не смог сделать то, что сделал. Он умер, не зная, что я был офицером разведки.

БЛАГОДАРНОСТИ

Во-первых – мои коллеги и друзья, с которыми я служил в боевых действиях: Благодарю полковника (в отставке) Хуана Негро, бывшего директора целевой группы, Баграм, Афганистан; Командира (в отставке) Дэвида Кристенсона, старшего офицера морской разведки; и мистера Джона Хейса, аналитика изображений Национальной геопространственной разведки и просто смелого парня; все они внесли непосредственный вклад в мои усилия, и без них это было бы невозможно. Эта книга была бы невозможна без поддержки моих коллег, которые служили со мной в боевых действиях и в битвах реального мира, пытаясь победить бюрократию и выиграть войну.
Благодарю моих коллег из ФБР, которые служили со мной в Афганистане - «М» и «Д» - хотя я не могу назвать ваши имена, вы оба были выдающимися офицерами во всех отношениях. Я горжусь тем, что служил с вами и готов служить с вами снова, в любое время и в любом месте. Так много для «доброжелательной среды», чтобы разобраться с террористом, а?
Затем – трех лидеров, которые сделали больше, чтобы помочь этой стране, чем кто-либо когда-либо узнает: За всю «подготовку», которая подтолкнула меня вперед, благодарю генерал-лейтенанта (в отставке) Пэта Хьюза, армия США; Генерал-майора (в отставке) Боба Хардинга, армия США; и полковника (в отставке) Джерри Йорка, армия США, которые предоставили мне руководство и наставничество, и позволяли мне исключительную привилегию иметь возможность управлять реальными операциями со свободой, ресурсами (большую часть времени) и возможностью работать и учиться у людей интеллектуального мужества и характера.
Благодарю моего товарища «Джедай-Рыцаря» - Шона, который даже сейчас находится на поле битвы, сражаясь с силами тьмы, и эта тьма слишком часто – не Аль-Каеда, а наша собственная раздутая бюрократия извилистых набобов из критики и невежества. Да благословит тебя бог, брат! [набоб – англо-индийский термин, означает человека, который быстро разбогател в чужой стране, и вернулся домой со значительной властью и влиянием]
Благодарю полковника Дэвида Стрикленда, USAR, помощника командира 94-й дивизии, за то, что он умнее и мудрее большинства полковников в армии сегодня, - и моя благодарность ему за помощь в создании этой книги.
Благодарю мою команду поддержки, Жаклин Салмон, которая предложила бесценные советы и помощь в проекте, и моего агента, Дебору Гросвенор, которая служила прекрасным советником – без их тяжелой работы ничего этого не было бы по-настоящему.
Напоследок, но это не менее важно, я благодарю полковника (в отставке) Джона Темпона, USMC, который сам изображен в другой книге, - «Cook, Baker, Candlestick Maker», за его героические подвиги в Ливане, который также был моим классным лидером в «Ферме». Он побуждал меня терпеть, никогда не сдаваться и не мириться с посредственностью или поражением и всегда, несмотря ни на что, делать «следующее правильное дело». Semper Fi! [Semper Fi! – от латинского «Semper fidelis» (Всегда верен), является девизом морской пехоты США с 1883 года,]

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Эта книга основана на моих воспоминаниях и воспоминаниях других членов и руководителей целевой группы в Афганистане, которые любезно согласились сотрудничать со мной в этих усилиях. Я также нарисовал дневник, который вел в то время. Хотя память никогда не бывает точной на 100%, я приложил все усилия, чтобы с помощью других рассказать правдивую историю.
Имена были изменены в ряде случаев. Некоторые люди все еще находятся под прикрытием, в то время как другие по ряду причин предпочли не публиковать свое настоящее имя.
Мнения, изложенные в книге, не обязательно отражают взгляды армии США или Соединенных Штатов Америки.

1
ОБЫЧНЫЕ ПОДОЗРЕВАЕМЫЕ (The Usual Suspects)

«Война для участников является испытанием характера: она делает плохих людей хуже, а хороших - лучше». - JOSHUA LAWRENCE CHAMBERLAIN

Чертовски тяжело спать, положив голову на приклад М-4.
Однако, после того как ваше тело впитало месяцы истощения, сон приходит быстро – даже когда вы находитесь на борту вертолета MH-47 Chinook [модификация MH означает, что вертолет приспособлен для спецопераций. Boeing CH-47 Chinook - тяжёлый американский военно-транспортный вертолёт с 2 винтами], через который проходит холодный ветер, когда вертолет несётся сквозь разреженный воздух афганских гор, отправляясь к неприятностям.
Первая остановка: встреча с моей командой операторов на поле, которые будут очень злиться из-за приказов, которые я им привёз для нашей новой миссии. Вторая остановка: атака американских рейнджеров на северную афганскую деревню, в которой, по утверждению ЦРУ, размещалось высшее руководство «Аль-Каеды».
Я проснулся, когда «Чинук» резко повернул направо, чтобы следовать за изгибом долины.
С позиции правого стрелка я мельком увидел высокую, скалистую, серую гору, возвышающуюся над вертолетом, горный хребет обрисовывался полной луной. Боже. Мы были на высоте 10000 футов [1 фут = 0,3 метра примерно], и эти горы запросто вздымаются вверх ещё на 3000 футов [примерно 1 километр].
Неудивительно, что муджахеды могли сбивать русские вертолеты в этом районе во время оккупации. Мы были как сидящие утки для любого пастуха, тщательно целившегося из винтовки Red Rider BB.
MH-47 – гигантские вертолеты, используемые для специальных операций. Я летел на поисково-спасательном чоппере 47 CSAR [CSAR (Combat Search and Rescue) – Боевой поиск и спасение, поисково-спасательная операция во время войны вблизи зоны боевых действий]. [Чоппер – вертолет на сленге армии США]. У меня было всего 30 минут, чтобы подготовиться к этой поездке. Не было времени на получение боевого снаряжения. Я прибыл как есть: футболка с длинными рукавами, брюки цвета хаки, кожаные ботинки, черная флисовая куртка и мой 13-зарядный пистолет М-11 [SIG Sauer P228 для армии США имеет название – M11 (9-мм пистолет, магазин двухрядный на 13 патронов)]
Я только смог вытащить свой М-4 [автоматический карабин калибра 5.56 mm] из-под своей раскладушки вместе с моим серым жилетом-разгрузкой, в котором было 6 магазинов и бронежилет, но без шлема. Так что я остался в бейсболке с эмблемой «Операция «Несокрушимая свобода»» [Operation Enduring Freedom – официальное название всех военных мероприятий США в ответ на террористические акты 11 сентября 2001 года]. На ней был красивый американский флаг. Если бы мы влипли в перестрелку, это помогло бы нам всем.
Начальник экипажа дал мне единственное сиденье, которое у них было – стандартный раскладной стул, который можно найти в любой церкви или школьной аудитории. Глядя со стула на юные румяные лица команды, я вдруг почувствовал свой возраст. В 41 год я был достаточно взрослым, чтобы быть отцом этих парней.
Теперь я был в Афганистане, действуя под псевдонимом майора армии США Кристофера Страйкера. Моя работа: управлять операциями военной разведки за пределами авиабазы Баграм, являющейся центром военных операций США в стране. Был конец октября 2003 года, и я приехал в начале июля, что, в конечном счете, после продления составит 6 месяцев службы. Это был самый долгий и самый странный период в моей жизни, когда, несмотря на все усилия, предпринятые мной, моей командой и некоторыми из моих командующих офицеров, Соединенные Штаты растратили импульс, полученный после победы над талибами в Афганистане после нападений 11 сентября. Официальная робость, бюрократические проволочки, переоценка – я видел, что это привело к терактам 11 сентября, я видел это в Афганистане, пока служил там, и до сих пор вижу это сегодня.
Мы направлялись в плацдарм, созданный в горах штурмовой группой рейнджеров. Там мы должны были забрать 10-й горный отряд которые собирались присоединиться к рейнджерам и прочесать деревню недалеко от Асадабада, которую, как уверяли парни из ЦРУ, держали в руках лейтенанты Гулбуддина Хекматияра [полевой командир, премьер-министр Афганистана (в 1993—1994 годах и 1996 году), лидер Исламской партии Афганистана]. Хекматияр был одним из ключевых военачальников, который оставил заднюю дверь открытой, чтобы позволить бен Ладену сбежать из Торы Бора [пещерный комплекс, расположенный на востоке Афганистана]. План состоял в том, чтобы я встретился со своей командой на площадке. Они находились в районе, направлявшем рейнджеров к высокоприоритетным целям, используя афганских шпионов или, как мы их называли, активы.
Рейнджеры предупредили о горячей LZ [landing zone – зона высадки, «Hot LZ» – зона высадки под интенсивным огнем]. Они наблюдали случайную стрельбу, и в тот же день ним был выпущен заряд из РПГ [ручной противотанковый гранатомет]. Сопровождение штурмовой группы рейнджеров на этом рейсе означало, что я также буду сопровождать их при зачистке деревни, в которой предположительно находились плохие парни.
В черную сумку между моими коленями были вложены 8000 долларов сотнями и двадцатками, небольшие счета, которые понадобятся моей команде для смены миссии: отправляться из деревни в деревню, пытаясь набрать местных информаторов, чтобы получать оперативную информацию для использования рейнджерами в преследовании террористов. Новые приказы, написанные от руки рейнджером G2 – начальником разведки армии – были аккуратно сложены и находились в моей черной флисовой куртке. Моя команда восприняла это с плохо скрытым недовольством. Изначально мы наняли разведчика, чтобы он помог сойтись с сельскими жителями, но ЦРУ вывело его из общей картины. Теперь мы собирались быть сами по себе, без местного гида. Уродское ЦРУ.
Наш вертолет завибрировал и двинулся вперёд вместе с четырьмя другими MH-47, сопровождаемыми пятью ударными вертолетами Black Hawk, к северо-восточным горам Афганистана. В ярком лунном свете я мог ясно видеть пустынную местность, прохладную, бледную, беловато-синюю. Следуя изгибам и неровностям местности мы неслись по курсу со скоростью 150 узлов в час [один узел равен 1,852 км/ч]. Двери двух бортстрелков были открыты, и ледяной ночной воздух вихрем крутился в кабине. Мне было холодно – так холодно, как никогда в жизни.
Приблизительно через 15 минут после полёта, бортстрелки открыли стрельбу из своих миниганов в стиле Гатлинга [6-ствольный пулемет M134, калибр 7,62 мм], и я подпрыгнул, когда грохот выстрелов разорвал воздух. Я видел, как трассеры спускались к земле пустыни, и слышал, как соседние вертолеты также вели стрельбу.
По прямой, расстояние от авиабазы Баграм (база США в 40 милях к северу от Кабула) до места базирования составляло всего около полутора часов, но в эту ночь маршрут проходил через многочисленные долины. Я ощутил давление на мои плечи, когда вертолет поднялся, чтобы перевалить через линию гребня, затем быстро мой живот поднялся к моему горлу, когда он опустил нос и полетел вниз. Цикл повторялся снова и снова в течение следующих трех часов.
Когда мы подошли к зоне высадки, начальник экипажа встал в центре вертолета и поднял руки, раскинув пальцы. Десятиминутная готовность. Потом он показал одну руку. Пять минут пути. Два пальца. Мы собирались прибыть. Когда мы замедлили ход, я мог разглядеть многоуровневые вспаханные поля, похожие на блины, сложенные немного друг от друга. Начальник экипажа поймал меня, когда я встал, чтобы выйти.
«Сэр, не забывайте, 10 минут. Мы не можем остаться», - крикнул он мне в ухо.
«Понял», - крикнул я в ответ.

Когда MH-47 приземлился, а задняя рампа была опущена, я поставил винтовку на полуавтомат и вышел по направлению на два часа от «птички», а половина команды вышла, чтобы обеспечить зону безопасности вокруг вертолета.
Сначала выхлоп двух реактивных моторов 47-го накрыл меня, как тропический бриз. Жара была приятным сюрпризом. Я был рядом с ирригационной канавой, которая, как я быстро узнал после того, как моя нога ступила в неё, была полна холодной воды. Я вышел из рва и опустился на одно колено. Шум от «птички» был громовым. У меня было 10 минут, чтобы встретиться с моими парнями, дать им их новую миссию и передать снаряжение, пока ребята из 10-го горного отряда загружались в пустые «Чинуки». Промедление больше 10 минут, и CSAR взлетит без меня, и я останусь здесь без зимнего снаряжения, без дополнительного оружия, без дополнительных патронов.
Почувствовав холодную землю на коленях сквозь штаны, я наблюдал за горизонтом, чтобы увидеть силуэт вражеского отряда, движущегося вперед с АК-47, или одного из наших офицеров, приближающихся ко мне для установления контакта.
Я мигал синим сигнальным светом с интервалом в одну секунду каждые 45 градусов в темноте, пока не покрыл все 360 градусов, чтобы определить свою позицию для наших парней. Я отошел на несколько метров от того места, где показывал свет, на случай, если плохие парни решат сделать выстрел. Я подождал несколько секунд, снова показал свет и снова двинулся. Из-за шума вертолетов я бы не узнал, если бы в меня начали стрелять, если не считать попадания пуль рядом со мной в землю или попадания в керамическую пластину бронежилета (надеюсь, что в пластину). Вскоре я увидел тёмные очертания солдат 10-го горного отряда, загружающихся в другие Чинуки. Появился один из моей команды – это был мистер Белый, главный офицер. Именно тогда я услышал слабый звук выстрела и звук, похожий на быстро пролетевшего недалеко от моей головы жука.
Мы остановились и побежали к грязной хижине в 200 метрах, чтобы укрыться от огня. Я не привык к высоте и начал задыхаться. Я был в хорошей форме, но 50 фунтов [примерно 23 килограмма] бронежилета и боеприпасов отягощали меня, и я боролся с одышкой последние 100 метров. Мне казалось, что мои легкие выключились. Теперь, когда я был далеко от вертолета, холодный горный воздух ударил меня по лицу. Я услышал слабый, резкий кашель «калашниковых». Другие члены моей команды были в хижине, и мы присели на корточки в незанятом месте. Они были в течение нескольких дней в высоких горах, и у них были мутные глаза. Они выглядели как дерьмо.
Для обеспечения безопасности при разговоре по телефону мы выбрали псевдонимы с цветовой кодировкой. Я был мистер Серый.
Прямо за моей спиной я услышал нарастающий гул винтов вертолетов. Один за другим, шумные махины поднимались в воздух, покидая зону высадки. Только CSAR оставался ради меня. Часы тикали.
«Джентльмены, у меня есть новая миссия для вас», - сказал я, передавая наличные. Мистер Красный и мистер Розовый разделили их. Ребята посмотрели друг на друга и наклонились ко мне.
«Тони, мы хотим выйти, все мы – сейчас», - сказал мистер Белый. «Мы ничего не можем сделать здесь. Вы знаете, что у нас нет доступа к другим нашим парням, которые могли бы дать нам информацию о Хекматияре. Мы потеряли наш источник, и у нас нет никакого способа связаться с другими нашими активами».
«Этого не произойдет», - сказал я ему. «Приказ в том, что вы будете сопровождать рейнджеров и проводить операции поддержки здесь с разведкой рейнджеров». Я быстро прошёлся по пунктам нового задания. Они не были счастливы.
Мистер Синий, наш местный афганский офицер, сказал - «Это не сработает. Без нашего парня мы ограничены в способности провести бойцов через эти деревни. Поиск приоритетной цели, пока мы с рейнджерами, просто не произойдет».
«Я согласен», - сказал я, - «но Келлер полон решимости, чтобы вы все остались с рейнджерами. Это часть политики».
«Тони, это дерьмо», - сказал мистер Розовый. Его глаза светились от гнева в лунном свете. «Это не имеет никакого смысла».
Стрельба приближалась, а наши голоса звучали громче. Это безумие, подумал я. Мы находимся в центре поля, в которое стреляют. Мы могли бы просто нарисовать мишени на наших задницах.
«Сукины дети…» - пробормотал один из парней никому конкретно.
Сзади нас раздалась очередь из AK-47. Осталось 2 минуты. Я должен был убедить этих ребят принять миссию и затем вернуть свою задницу на вертолет.
«Смотри, это сделка». Я говорил быстро. «Я согласен. Это пустая трата времени. Мы должны вытащить вас, ребята. Просто помогите мне оправдать ваше переназначение».
«SEAL собираются в долину в 10 кликах отсюда позже на этой неделе», - сказал мистер Синий. [KLICK – Километр] Его речь была быстрой. Стрельба стала ещё быстрее.
«Наши команды могут провести разведку и подготовить их к нашей миссии», - добавил он.
«Какова их цель?» Я спросил, глядя на одинокий Чинук. Он начал получать попадания, но экипаж не открыл ответный огонь. Они не могли быть уверены, где были мы.
«Одна из террористических группировок HIG [HIG – Hezb-e-Islami Gulbuddin – террористическая группировка Гулбуддина Хекматияра] возможно имеет здесь убежище. У них есть хорошая информационная наводка, чтобы получить одного из его лейтенантов.». Он имел в виду группу Хекматияра.
«Понял», сказал я. «Я даю вам слово, что завтра вас всех выгонят отсюда». По крайней мере, я надеялся на это. Я понял, что с этой информацией у меня появились логические аргументы для преодоления политики целевой группы 121.
«Послушайте, джентльмены, это не мой выбор». Я передал мистеру Розовому письменные инструкции. «Это то, что нам сказали делать».
Осталась одна минута, и мне понадобится 30 секунд, чтобы добежать к «птичке».
«Я возьму одного из вас с собой. Вы можете вернуться и довести дело до Келлера и МакКристала. Но остальные останутся».
Мистер Белый был Человек. Он дал последние указания мистеру Розовому, и мы вышли, и перебежали поле. Сгорбившись, мой жилет с боеприпасами ударился о мою грудь, я пытался отдышаться.
Варианты не были хорошими. Беги или дай шанс вражескому снайперу вывести тебя из строя. К тому времени, когда мы упали в вертолет, роторы уже грохотали, а рампа едва целовала землю. Экипаж хотел убраться отсюда. Пулевые отверстия покрыли корпус, но пули не прошли сквозь кевларовую обшивку вертолета. Ещё до того, как мы упали на пол, я услышал нарастающий свист моторов и толчок, когда вертолет сделал рывок ввысь.
Следующей остановкой была атака. 10-я Горная группа собиралась занять блокирующие позиции в нужной нам деревне и вокруг нее, и рейнджеры совершат настоящий штурм.
План предусматривал высадку CSAR южнее деревни, пребывание вне зоны стрельбы, а также передвижение экипажа пешком в случае начала боя и наличия потерь. Я буду находиться рядом. Черные Ястребы [вертолеты Black Hawk] были бы над нами, чтобы защитить нас. Выглядело просто. Как ад.

2
Темная сторона (THE “DARK SIDE”)

Я всегда хотел быть призраком. «Черная операция» - самый секретный класс тайных операций – стала моей специальностью в течение 16 из моих 25 лет в качестве офицера разведки. За время работы в поле у меня было более сорока разных псевдонимов. Я выдавал себя за каскадера, торговца оружием, писателя, жесткого владельца бизнеса, зарабатывающего деньги на сделках с плохими парнями, а также занимался несколькими менее привлекательными профессиями. На одном задании у меня было четыре разные личности.
Я был частью «темной стороны силы» - теневым элементом Министерства обороны и правительства США, который функционирует за пределами нормальной системы.
Наша задача состояла в том, чтобы защитить страну с помощью уловок и обмана. Скрывайте правду, чтобы получить правду, так мы говорим. Это эффективно, соблазнительно и опасно для тех, кто является его частью. Легко использовать наши методы и способности для продвижения наших личных интересов, а не использовать их для общего блага страны. Я видел, как люди лгут, обманывают и манипулируют другими, просто чтобы продвигать свою карьеру. Оглядываясь назад, я могу сказать, что мне было бы легко ступить на этот путь.
Я никогда не знал своего настоящего отца. Он оставил мою маму до моего рождения, и, хотя это может показаться странным, мне никогда не было любопытно, кем был мой отец или что побудило его не знать меня. Я благодарен просто за то, что живу.
После того, как я родился, в течение первых 7 лет своей жизни я провел много времени со своими родственниками в Канзасе – в маленьком городке Черривейл. Это было простое и чудесное существование для ребенка. Моя мама в итоге вышла замуж за капитана ВВС, и мы переехали в Уичито, штат Канзас. Я не был счастлив, что меня вырвали из моей комфортной жизни в сонной деревне, и я начал бунтовать.
Я имел тенденцию вызывать неприятности везде, куда бы я ни шёл, рано научившись выживать, находить свой собственный путь и – всегда – продвигать выполнение намеченных целей.
На авиабазе Кларк на Филиппинах в 1970-х годах я купил ручные гранаты времен Второй мировой войны – взрывчатка была в основном выдолблена – и старые японские шлемы у детей за забором. Специалисты по обезвреживанию взрывоопасных боеприпасов пришли и конфисковали гранаты.
К 14 годам, когда мы жили в Лиссабоне, Португалия, я занимался барменством в морском доме для морской стражи посольства. Я пил столько, сколько служил. Я ходил в американскую международную школу, а по вечерам в пятницу мы с охотником за пивом ходили в бар Багасу в Кашкайш, чтобы выпить по 5 бокалов «португальской белой молнии» каждый.
Затем мы пробежали две мили по променаду до Эшторила, чтобы пойти в кино, и тот, кто прибегал последним - платил за фильм за всех.
Наш школьный администратор называл меня «бунтарь-счастливчик», и я оправдывал это имя.
Однажды я нашел ключ от школьной химической лаборатории и спросил нашего учителя химии, какая из кислот была наиболее едкой. Он сказал мне, что это была комбинация соляной кислоты и серной кислоты. Итак, во время занятий в спортзале, когда никого не было рядом, я нырнул в химическую лабораторию и попытался смешать их. Они взорвались. Из стакана пришли высокотоксичные струи дыма. Я вылил варево. Оно разъедало даже твердый бетон. К счастью, у меня были мозги, чтобы убраться оттуда до того, как меня убили. Возможно, если бы я был действительно умным, я бы не проводил этот эксперимент. Может быть.
Я фактически напоил старшеклассников, когда я был второкурсником. В школе проходили экскурсию по винному заводу Lancer недалеко от Лиссабона, и я убедил учителя разрешить нам покупать вино, чтобы «забрать домой к родителям». Мы все купили две бутылки по 1 доллару каждая и научились искусству выбивать пробки. Хэнку Сандерсу стало так плохо, что его бросили в машину директора школы. Родителей каждого ребенка вызвали в школу, кроме меня. На следующий день директор позвонил мне и спросил, несу ли я ответственность за случившееся. Я был честен. «Я должен сказать вам, сэр, это был я.» Он никогда не звонил моим родителям. Он оценил, что я не лгал, я думаю, и я узнал, что говорить правду не так уж и плохо. Это урок, который я много раз применял в своей жизни, когда что-то, что я делал, приводило меня к неприятностям.
У меня все ещё есть школьный ежегодник. Там написано: «У тебя есть большой талант. Используй его мудро». Я пытался помнить об этом, но не всегда это удавалось.
Возможно, я бунтарь, но я мучительно стеснялся с девушками. Под бравадой я напивался, потому что думал, что это заставит меня чувствовать себя более круто с ними, но это не так. Так что я выпивал больше. Я просто не знал, что сказать женщинам или как действовать рядом с ними. Я думаю, по этой причине я оставался девственником до 20 лет.
Я всегда хотел стать шпионом – я просто не знал, что это значит, пока не поступил в старшую школу. В Лиссабоне американское сообщество было небольшим, поэтому все знали, кто такие разведчики. Меня периодически опрашивал атташе посольства о международных учениках в школе – что они делали и говорили. Вот как я действительно заинтересовался шпионским миром. Я видел, как продолжались все эти игры. Также я хотел помочь людям. Это может быть логикой шестнадцатилетнего, но я полагал, что действительно хороший офицер разведки может спасти больше жизней, чем доктор. Если вы смогли получить информацию, которая позволила бы вашей стороне спасти тысячи людей, это было бы лучше, чем лекарства.
Я начал снизу. Когда моя семья переехала в Огайо во время учебы в старшей школе, я поступил на службу в Национальную гвардию в качестве оператора телекоммуникационного центра - в основном оператора телетайпа для армии. Я проходил базовую подготовку в Форт-Гордоне, штат Джорджия, где я был суперпрямой стрелой – нельзя выпивать нельзя ничего не делать. Я получил несколько благодарственных писем и прошел путь до помощника сержанта взвода.
Во время моего первого года в гвардии, когда я был новичком в государственном колледже Райта, я начал работать с вербовщиками, которые меня завербовали. За каждого завербованного мной человека я получал дополнительные 25 долларов (что в 1981 году было неплохо), и мне удалось уговорить на вербовку более 100 человек. Я также стал директором по связям с общественностью местной гвардии. Эти действия привели меня в Зал славы вербовщиков Национальной гвардии Огайо. На самом деле, я никогда не видел Зал славы рекрутеров и понятия не имею, существует ли он на самом деле, но у меня есть табличка с надписью, что я в нем.
Из-за моей работы там командир моего отряда – полковник Чак Коннер - сказал мне, что если я захочу поступить в Офицерскую школу кандидатов, он даст мне любую работу в команде, когда я вернусь. Я сказал, что хочу на открытую позицию в контрразведку. Он посмотрел на меня так, будто я сошел с ума.
«У меня есть место в авиации, которое я оставил открытым для вас. Вы можете стать пилотом», - сказал он.
Я сказал, нет, я это оценил, но я хотел стать разведчиком. Это была специальная подготовка агентов, и технически, нужно было иметь возраст 21 год. Мне было только 19, когда я закончил школу, но я все равно получил это – Чак так сильно доверял мне.
Находясь в штате Райт, я взял перерыв, чтобы пройти подготовку, чтобы стать офицером разведки. Моя основная подготовка офицеров разведки проводилась в форте Хуачука, штат Аризона, где я был самым молодым человеком в своем классе. Я возобновил свою репутацию пьяницы и счастливчика-бунтаря. В пятницу во второй половине дня мы с тремя друзьями сели в машину и проехали 100 миль до Тусона, выпив по пути 5 – или 2 – бутылки водки.
Вскоре я работал в контртеррористических миссиях в Соединенных Штатах и Европе, ещё находясь в армейском резерве и имея время для личной жизни. Это был разгар холодной войны, и вся ДНК военных была построена вокруг противостояния русским. Я участвовал в «Возвращении сил в Германии» (REFORGER) [Return of Forces to Germany («Возвращение войск в Германию») — ежегодные учения НАТО, проводившиеся в Европе с 1969 по 1993 год], где проверялось, способны ли военные быстро перебросить огромное количество войск и техники в Германию на случай вторжения русских. Я начал проводить там контртеррористическую работу – то, что мы называем низкоуровневыми операциями с источниками. Это случаи, когда вы заходите в общину под прикрытием и устанавливаете сети агентов в местных деревнях. Я бы мог пойти поговорить с бургомистром. Я бы мог рекрутировать в барах и ресторанах. Я бы попросил людей позвонить мне, если что-нибудь случится. У Лотсы тоже много бесплатного пива.
Я любил такую работу (не только бесплатное пиво). В Соединенных Штатах я провел обследование безопасности в Уэст-Пойнте в 1985 году, чтобы выяснить, как террорист может атаковать цель, и я исполнял обязанности специального агента, отвечающего за резидентуру в Нью-Йорке, когда мы думали, что Ливия нападет на Статую Свободы во время ее грандиозного открытия в 1986 году.
Люди были впечатлены моими усилиями. Меня пригласили на курс под названием «Программа ключевых кадров», который ищет талантливых людей в резервах армии.
Бухать меньше я не стал. Я жрал выпивку, как чёртова рыба. Я думал, что мое поколение умрет в пожаре в Европе, когда русские по ней пронесутся , поэтому я подумал, что я умру к тому времени, когда мне исполнится 29 лет. Я жил такой жизнью; это оправдано быть диким. Моим девизом было: «Живи быстро, умри молодым и носи чистое нижнее белье – или вообще ничего.».
Оглядываясь назад, я не знаю, как я выжил. У меня начались отключения: я начинал пить в одном месте, просыпался в другом и не знал, как я туда попал. «Хороший» Тони, который много работал и зарабатывал похвалы и повышение по службе, начинал все дальше и дальше уходить от «плохого» Тони, который напивался, говорил и делал глупые вещи. Я выпил всё: кувшины пива, Джек Дэниелс с Хайнекен, Фостер Лагер. Я прошел через свои дни белого вина Zinfandel, выпивая бутылку в день. Я держал бутылку водки в морозилке, когда вокруг ничего не было. Пока, по крайней мере, это не повлияло на мою работу. На самом деле, некоторые из моих боссов пили столько же, сколько и я.
По мере того, как я углублялся в разведывательную работу, я осознавал, что более высокий уровень сбора разведывательных данных был от работы под прикрытием. Там я и буду работать, чтобы проникнуть в правительства других стран, а также в террористические группы, наркокартели и другие преступные организации. Я бы выявлял, оценивал и набирал «активы» иностранной разведки (термин, используемый военными для иностранных информаторов, которые работают полный рабочий день на правительство США, занимаясь шпионской работой). Также я бы работал в разведке «техническим сбором», то есть через технологии наблюдения.
В целом, это наиболее защищенные программы в правительстве США. Это может быть опасной работой – во многих операциях мне нужно было бы скрывать свою личность, свою организацию и многие аспекты моей истории.
Переехав в Вашингтон, округ Колумбия, в ноябре 1987 года я присоединился к тайной части ВВС - Центр содействия безопасности ВВС (AFSAC) [Air Force Security Assistance Center]. Я прошел обучение на «Ферме» в лагере Пири - шестимесячном курсе ЦРУ, который превращает вас в оперативника, - и закончил лучшим в моём классе. Находясь в Ричмонде, штат Вирджиния, проводя тренинги по наблюдению, мы убедили персонал отеля, что мы являемся передовой командой, которая ищёт ракурсы съемки для телешоу Miami Vice. Один из моих одноклассников был продюсером, другой был адвокатом. Я был дублером Дона Джонсона. Люди верили нам – часто потому, что хотели верить нам. Мы были чертовски убедительны.
Помимо этих махинаций, мысленно и эмоционально это были самые трудные шесть месяцев, которые я когда-либо проводил. Прямо перед входом инструкторы вызывают вас в комнату и говорят, что если вы хотите уйти сейчас, это ваш последний шанс, потому что после этого вы никогда больше не будете смотреть на людей так же.
Это было правдой. Они учат вас выявлять, оценивать и классифицировать самые темные компоненты человеческой природы и манипулировать ими в целях добра - для сбора информации. Они учат вас, как не только разбираться с умами людей, но также и как манипулировать ими, чтобы они могли делать вещи, которые явно опасны для них и опасны для их семей.
Я должен сказать вам, когда я вышел и начал использовать эти навыки, я обнаружил, что они работают. Я называю их Темными Искусствами. Группа из нас, которая была там в то время, называла себя Рыцарями Джедаями – мы так делаем до сих пор. Мы пытались использовать Темные Искусства, которые мы изучили по правильным причинам, и поклялись не использовать свои навыки против наших друзей, семей или коллег. Да, это звучит банально, но мы осознали опасность того, что эти навыки останутся без контроля. Тем не менее, я знаю, что многие другие люди всю свою карьеру занимались офисной политикой, используя свои навыки, чтобы подняться на более высокие должности.
У меня были хорошие оценки, но я был настолько пьян на выпускном, что даже не знал, кто держал речь перед выпускниками. Это оказался генерал Норман Шварцкопф, который командовал силами коалиции в войне в Персидском заливе 1991 года.
Я был молод, и я был дерзким. В 1982 году я был самым молодым в своем классе кандидатов в офицеры, а в 1988 году я был самым младшим в своем классе на «ферме».
После фермы я работал в тайной части ВВС, базирующейся в форте Бельвуар в Вирджинии, в качестве гражданского лица. В рамках этой работы я выступал в роли «серого торговца оружием». Это была тайная программа, нацеленная на покупку у русских патентованных вещей, чтобы Соединенные Штаты без их ведома могли посмотреть и понять, как они функционируют. Мы купили самолеты МИГ, танки, и много чего ещё.
Я также был назначен на работу по набору иностранных офицеров через ВВС (военно-воздушные силы). Именно тогда правительство приглашало иностранных офицеров в Соединенные Штаты, чтобы посмотреть, будут ли они работать для нас как тайные агенты, когда они вернутся. У меня была первая успешная вербовка офицеров военно-воздушных сил в этой программе.
В то же время я служил в резерве армии США (Хотя я был гражданским старшим офицером разведки, мы все должны были поддерживать двойной статус резервистов в форме - чтобы мы могли вступать в бой в случае необходимости). В качестве одного из моих резервов в армии я отправился в Алабаму, назначенный в команду с ФБР, чтобы следить за Советами, которые хотели улизнуть, когда они пришли сюда во время переговоров о ликвидации ракет «Pershing» в рамках договора INF в 1989 году [Intermediate-Range Nuclear Forces Treaty, IRNFT – Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. Шаффер имеет ввиду, что некоторые члены делегации могли исчезнуть из их поля зрения и пойти на выполнение своих тайных миссий].
Поскольку я теперь был агентом под прикрытием, я не имел права быть разоблаченным иностранными гражданами. Для такого случая, там была съемочная группа, снимающая «Большой злой Джон» с Недом Битти и Джимми Дином в главных ролях, и съемочная группа поставила меня в группу каскадеров, когда я под прикрытием остановился в том же отеле, что и Советы. Там я помогал трюковой команде, пил в баре отеля и держал ухо востро, разыскивая тех советских, которые хотели бы убежать.

За прошедшие годы я провел много секретных операций, о которых я могу раскрыть только несколько деталей – самые чернейшие из черных. Контртерроризм, противодействие, сверхсекретное высокотехнологичное проникновение в дела иностранных государств. Некоторые из моих операций были настолько тайными, что мне было позволено лишь устно проинформировать руководство агентства о них. Они были слишком тайными, чтобы записывать информацию о них на бумаге или помещать в базу данных. Никаких бумажных следов.
Некоторыми из них я руководил, например, операцией, которую я проводил когда был начальником секретных операций для армии, которая проникла вглубь Северной Кореи. В какой-то момент в министерстве обороны было всего 11 человек, которые знали об этом.
Другие операции я выполнял самостоятельно, работая под прикрытием. Выступая в качестве независимого журналиста в начале 1990-х годов, я завербовал высокопоставленного военного офицера СССР в начале времен холодной войны. Он держал нас в курсе того, движется ли интересующая нас страна на советскую орбиту или же находится под влиянием китайцев.
В другой операции я работал под прикрытием в качестве CEO [Chief Executive Officer – главный исполнительный директор] подставной компании в Балтиморе, созданной, чтобы выглядеть как коррумпированный бизнес, продающий высокотехнологичное оборудование странам-изгоям. Всё, что они хотели, мы им предоставили, но мы фактически продавали им вещи, которые мы могли бы использовать, чтобы шпионить за ними – и это работало. Мы смогли проникнуть на высший руководящий уровень страны-изгоя с ядерной энергетикой.
Всё это время я много пил. Были проблемы с моим поведением, но их было недостаточно, чтобы отозвать мой допуск безопасности. На самом деле меня повысили. Я перешел из военно-воздушных сил в армию на полный рабочий день и осенью 1991 года начал контролировать тайную программу человеческого интеллекта в армии (HUMINT). [HUMINT – категория разведки, направленная на получение информации из человеческих источников, скрининга межличностных контактов.]
Я достиг дна алкоголизма в 1992 году. Это долгая история, но достаточно сказать, что я жил с одной женщиной и спал с секретарем полковника. Все стало ужасно – но они также заставили меня протрезветь, и с тех пор я остаюсь трезвым. Я женился, и в 1994 году у нас родился сын Александр.
Моя работа в качестве главы тайной программы HUMINT в армии закончилась в 1995 году, когда Агентство военной разведки приняло на себя все тайные задания по сбору разведывательных данных из человеческих источников из генеральной программы военной разведки. Это привело к передаче тысяч разведывательных гражданских заготовок в Агентство военной разведки (DIA), включая программу военной разведки, которую я возглавлял.
Это было «враждебное поглощение», как это было описано в то время, и я был одним из тех, кто довольно громко говорил о том, что это плохая идея. DIA в своей основе является аналитической организацией, и ее интеллектуальная / академическая культура никогда не была удовлетворена набором навыков, уникальных для оперативного интеллекта на поле боя. Эти навыки в корне отличались от навыков, необходимых для подсчета советских ракет или для того, чтобы военные атташе могли выполнять свои обязанности в посольствах в городских условиях в условиях мирного времени. Те из нас, кто пришел в рамках поглощения, не пришлись ко двору. Нас считали опасными людьми-дракончиками, которых не должно было быть в интеллектуальной мекке, которая была DIA.
Такие ребята, как я, вышедшие из армии, понимавшие армию и обученные лгать, обманывать и воровать для дяди Сэма, были наименее популярны в DIA. Его лидерам не нравились подпольные HUMINT и тактические миссии HUMINT, которые им нравились еще меньше.
Слишком часто, на мой взгляд, карьерные бюрократы считали самые важные операции слишком опасными для их карьеры – или тупиками, поскольку вы могли быть привязаны к ним на постоянной основе без возможности стать руководителем высшего звена. У меня не было такого страха. Часто я брал на себя операции, которые никто не хотел.
Я рисковал, но я придерживался философии, которой научились все армейские офицеры, проходившие базовую подготовку. Нас учили принимать «разумные риски». Вы не рисковали. Вы играли, чтобы выиграть, а это означало, что нужно идти на авантюры. Теперь вы не шли на глупые риски и не совершали глупостей, вы понимали ситуацию и пытались рассчитать, что даст вам то, что вам нужно для достижения успеха.
Некоторые люди любили меня, некоторые ненавидели меня. Это всё ещё так. Там действительно не было никакой «золотой середины». Некоторым людям нравился тот факт, что я мог пойти и найти способ сделать что-то в очень сложных ситуациях. Некоторые люди этого не делали. Правда была в том, что я делал только то, что мне разрешалось делать, в отношении целей операции, которые были утверждены на самом высоком уровне.
В DIA в 1999 и 2000 годах я был директором специальной группы Stratus Ivy. Одним из моих элементов было первое тайное кибер-подразделение, где мы ставили офицеров под прикрытием, изображающих из себя хакеров в Интернете.
Мы знали, что они содержат значительную информацию о лицах, проходящих подготовку в лагерях террористов, и, что более важно, об их потенциальных мишенях. Миссия моего подразделения в контексте гораздо более масштабной операции, известной как Able Danger [Able Danger (Способная опасность) - секретное военное планирование, возглавляемое Командованием специальных операций США (SOCOM) и Агентством военной разведки (DIA), созданное для борьбы с транснациональным терроризмом], заключалась в том, чтобы попытаться найти способ получить доступ к компьютерам и извлечь данные без их ведома. Мы делали успехи – и у нас был путь – когда все было закрыто; решение, которое было ужасно ущербным в ретроспективе.
Мы также проникли в северокорейскую тайную сеть по приобретению оружия и технологий, используя прикрывающую компанию, в которой я был (под псевдонимом) главным исполнительным директором. В ходе другой операции мы проникли в Корпус стражей иранской революции, в разведывательную службу Ирана.
Тем не менее, мы столкнулись с постоянным сопротивлением со стороны бюрократии DIA. Мои непосредственные начальники, которые нервничали из-за этих операций, делали мелочные запросы на разрешения для оборудования и поездок и удерживали финансирование, несмотря на поддержку высокого уровня, которую они получали. Мне постоянно приходилось бороться, чтобы обойти их.
Сначала подразделение работало хорошо, как и я, под руководством директора по операциям DIA генерал-майора Роберта (Боба) Хардинга и директора DIA генерал-лейтенанта Пэта Хьюза, который позволил мне и моей команде взять «из коробки» идеи и развить их в реальные разведывательные операции. Их поощрение позволило развить предпринимательские концепции. Но когда генерал Хардинг ушел, его замена, генерал-майор Род Ислер, казался куда более напуганным риском. Фактически он выступал против каждой конфиденциальной операции, которую проводило моё подразделение Стратус Айви. Я постоянно боролся с такими бюрократами, как генерал Айслер, и в то же время получал награды за эффективность. Однажды командир сказал мне: «Если бы ты не был лучшим проклятым разведчиком, я бы тебя уволил».
Например, в мае 2001 года мне пришлось бороться с попытками моего начальника, полковника Сьюзан Кейн, убрать меня с поста начальника Stratus Ivy и перевести на латиноамериканское направление, после того, как я спросил её, могу ли я заставить работать Able Danger очередной раз.
Многие в DIA чувствовали, что Тони Шаффер думал, что он может делать все, что ему, черт возьми, нужно. Он был вне резервации. Они так и не поняли, что я делаю такие секретные вещи, что о них знают лишь немногие. Я работал в поддержку самых секретных черных операций, проводимых DoD [Department of defense – Министерство обороны США]. Это были операции, о которых самые высокопоставленные руководители DIA не знали. Таким образом, из-за отсутствия прямых знаний плодовитые умы моих коллег наполнились собственной мифологией обо мне.
После 11 сентября мне опротивела вся разведывательная программа. Я верил - и всё ещё верю - что у нас было достаточно средств для предотвращения атак 11 сентября. Я добровольно вызвался на действительную службу и был назначен на базу операций DIA Alpha, вскоре заняв пост командира.
Я добровольно вызвался на действительную службу и был назначен на должность на базу операций DIA Альфа, вскоре вступив в должность командира. Оперативная база «Альфа» проводила тайные антитеррористические операции в Африке к югу от Сахары, выслеживая там известных боевиков Аль-Каеды и предотвращая их распространение в Афганистан. Мы знали, что некоторые террористы направятся в Африку - в Сомали, Либерию и другие страны к югу от Египта. Операция, которой я руководил, была первой тайной акцией DIA в эпоху после «холодной войны», когда мои офицеры использовали национальный военный ведомства Африки, чтобы выслеживать и убивать террористов Аль-Каеды.
Я стал специалистом разведывательного планирования для группы DIA, которая планировала поддержку агентства для вторжения в Ирак в 2003 году. Я передавал информацию о местах возможного нахождения оружия массового уничтожения (WMD – weapons of mass destruction) в команду Дельты и Командование специальных операций США (SOCOM), а также другим операторам сил специального назначения, которые фактически побывали в каждом подозрительном месте перед вторжением наших сил. Они застали иракцев врасплох, отправив небольшой контингент на вертолете для захвата этих мест. Отличная идея. Хорошо выполнено. Тем не менее, это ничего не дало. Как мы теперь знаем, WMD никогда не было найдено.
Я видел безумие администрации Буша близко и лично. В какой-то момент полковник Джон Сэдлер, исполнительный офицер военной разведки и заместитель директора HUMINT Билла Хантингтона, объявил на встрече с планировщиками разведки, что нам нужно начать планировать разместить военного атташе в американском посольстве в Багдаде, поскольку оно будет открыто через месяц. Независимо от того, что вторжение ещё даже не произошло.
Мы попросили его уточнить этот комментарий. Садлер посмотрел на меня (он не был фанатом Тони Шаффера) и сказал, что администрация Буша располагает информацией о том, что подразделения иракских солдат сдадутся в момент начала военных действий и что вооруженные силы США «встретятся с детьми, бросающими цветы к ногам наших солдат». Я не знаю как другие, но я никогда не видел никаких чертовых цветов. Просто много гранат.
Всего через 18 месяцев, в начале июля 2003 года, я был вынужден закрыть Операционную базу Альфа, чтобы её ресурсы могли быть использованы для вторжения в Ирак. Меня попросили совершить поездку за границу, поэтому я вызвался направиться в Афганистан, где, как мне показалось, шла настоящая война.
Незадолго до запланированной даты отъезда я взял отпуск и отправился в резервацию Гошен Скаут на юго-западе Вирджинии в качестве родителя-помощника вместе с моим сыном Александром, который проведет там две недели в лагере со своим скаутским отрядом Вебело.
Это был большой шаг для Александра, замечательного девятилетнего мальчика с карими глазами, с телосложением будущего футболиста. Его мама, Карен, и я развелись еще в 2001 году, и он прошел через этот период довольно хорошо. Карен и я могли быть взрослыми во всем этом – без адвокатов. Мы с ней решили разобраться с тем, что лучше для Александра, и поэтому развод был настолько дружелюбным, насколько это было возможно. Меньше драмы, больше сотрудничества.
Александра недавно перевели из Cub Scout [дети-разведчики] в Webelo, и это был его первый раз в незнакомом лагере, с действительно полной самостоятельностью. Я пробыл с ним три дня, но потом мне пришлось уехать в Афганистан. Меня уже не будет, когда он вернется из лагеря.
Момент не мог быть хуже; он не был рад моей командировке, и как бы я ни уверял его в том, что я буду в безопасности, он никогда не верил мне.
Вместе со мной было еще около пяти родителей, которые были помощниками в отряде, и мы каждый день занимались с детьми. Забавные вещи: стрельба из лука, стрельба из духового оружия, гребля на каноэ, вязание веревок и т.д.. Великолепные штучки для формирования характера ... но ночи будут тяжелыми. Я знал это только по реакции Александра в первые две ночи, когда он шёл спать в свою палатку.
Пришла последняя ночь, когда я был в Гошене. Дети знали, что я армейский парень, поэтому я взял их в ночной патруль по всему району и научил их базовой тактике передвижения. Они усвоили урок и отлично провели время.
В тот вечер мы все сидели у костра – Алекс никогда не покидал меня – и я знал, что пришло время поговорить. Я попросил его сесть со мной на склон холма на север, подальше от огня костра; в месте, где мы могли ясно видеть черное небо и яркие звезды. Он взял коробку с соком Capri Sun из холодильника возле костра, пошел со мной к обзорной площадке и сел рядом со мной.
Воздух ещё был теплым от летней жары июльского дня. Ветер не освежал, но всё равно было хорошо. Я посмотрел в небо и попытался обдумать, что я могу сказать, чтобы страх уменьшился, а боль исчезла. Это было тяжело. Я посмотрел на него и смог только едва разглядеть его силуэт и невесомый кусочек майларовой пленки из коробки сока, которая у него была близко к губам.
«Ты будешь в порядке?» - спросил я.
«Нет, папа, я хочу вернуться с тобой».
«Алекс… ты не можешь. Мне жаль. Ты должен остаться».
«Я не хочу… я хочу быть дома с тобой».
Я вздохнул. Я мог сказать по его голосу, что его начали наполняться слезами.
«Я не собираюсь быть дома. Я уезжаю в понедельник в Афганистан. Так что ты должен помочь мне…».
Его голова повернулась ко мне, и я смог увидеть мерцающий свет звезд в его глазах.
«Помочь тебе - как?».
«Послушай, мне нужна твоя помощь маме».
Наступила тишина, которую я интерпретировал как размышление.
«Как я могу помочь, оставаясь здесь?» - спросил он. Хороший вопрос ... Мне нужно было думать быстро.
«Ты можешь показать ей, что растешь». Я сделал паузу. «И, Алекс. Я наблюдал за тобой. Ты хорошо себя чувствуешь здесь и веселишься. Тебе нужно остаться».
У меня возникло ощущение, что Алекс начинал понимать, что его роль в жизни меняется, становится значительней, и это было то, чего я хотел.
«Ты сможешь написать мне, пока тебя не будет?» - спросил он.
«Да, мне сказали, что я буду иметь возможность переписываться с вами по электронной почте». Пока я просто остановился на том, что я буду использовать имя Тони в своих заметках ... не хотел добавлять больше стресса на этом этапе.
«И я могу написать в ответ?» - спросил он, воспрянув духом.
«Да».
Я чувствовал, что он хотел сказать что-то ещё, но внезапно подул ветер. Сначала закачались верхушки деревьев и, очень скоро, задуло по земле. Я сел и посмотрел вверх. Небо всё ещё было чистым. Что, черт возьми, происходит?
Ветер превратился в шторм, и я почти подумал, что там был торнадо; затем я увидел, как первые облака начали закрывать звезды, и надвинулась сильная летняя гроза. Я никогда не испытывал ничего подобного – переход от ясных и спокойных условий к полномасштабному шторму менее чем за 5 минут. Как только мой разум закончил обрабатывать то, что произошло, хлынули капли дождя, словно маленькие пули. Александр и я побежали к палаткам, как и все остальные.
Алекс был очень напуган громом, гулкий звук начал кататься по склону холма волнами. Он забрался на свою койку, когда я опечатал его палатку. Он всё ещё держал длинный пустой контейнер «Капри Сан» в дрожащих руках за пределами своего спального мешка. Я забрал у него коробку.
«Папа… пожалуйста, не уходи». Его слова прозвучали сквозь стучащие зубы так же, как вспышка на мгновение освещает гору, и вскоре за ней следует раскат грома.
Я лёг в спальном мешке рядом с его кроватью.
«Все будет хорошо. Обещаю». Это было первое, что я сказал за весь вечер, что возможно было не совсем верно. Я был уверен, что даже после проливных дождей, идущих снаружи палатки, он и лагерь будут в порядке. У меня не было такой уверенности относительно турпоездки в Афганистан.
Шторм утих после почти целого часа бушевания над Goshen. Я оставался рядом с Алексом ещё полчаса, чтобы убедиться, что он спит.
Я сидел напротив него в палатке, долго смотрел на него и удивлялся. Каким он станет человеком ... и смогу ли я увидеть его? Я начал думать о том, как мне повезло, что каким-то чудом бог умудрился благословить меня продолжающимся существованием и подарил этого замечательного молодого человека. Я произнес небольшую молитву, поблагодарив его за Александра, и попросил его защитить и сохранить меня, чтобы увидеть моего сына снова.

3
В АФГАНИСТАНЕ (INTO AFGHANISTAN)

11 июля 2003 года. Я много летал на C-130s [Lockheed C-130 Hercules — американский военно-транспортный самолёт] и раньше, и полёт в них никогда не становится легче. Жесткие сиденья из нейлоновой сетки прижимаются к алюминиевой мембране самолета; после 5 минут сидения в вертикальном положении, просто нет никакого способа чувствовать себя комфортно. Постоянная вибрация проникает в ваши кости. Беруши расширяются до размеров зефира в ваших ушах. Сухой воздух кажется всегда слишком горячим или слишком холодным. Нет. Это никогда не становится лучше.
Я направлялся в свою первую зону боевых действий, поэтому я не ожидал фильма в полете и горячей еды. Теперь я был Кристофер Энтони Страйкер, майор армии США, и вместе с 80 другими, направлявшимися в Афганистан, я приступил к своим новым обязанностям по управлению операциями военной разведки на местах. У меня было несколько функций, но в целом моя работа включала в себя, помимо прочего, наблюдение за человеческим интеллектом, ведением дел, следователями, полиграфистами, планировщиками, отделом эксплуатации документов (DOCEX) (группа по восстановлению документов) и секретным разведывательным авиационным оборудованием DIA. Типа специалист во многих областях. Мастер некоторых.
Я буду работать в рамках Операции «Несокрушимая свобода», поддерживая две основные военные силы США в Афганистане в то время: Комбинированную Объединенную оперативную. группу 180 [CJTF – Combined Joint Task Force] (обычные силы) и Объединенную оперативную группу 5 (специальные силы). В общем, Соединенные Штаты действовали в стране, большей, чем Ирак, где на земле было менее 10 500 человек, а действительные боевые силы составляли менее 2000 человек.
Миссия двух целевых групп заключалась в следующем: во-первых, провести операции по уничтожению оставшихся «Аль-Каеды» и «Талибана» и его руководства; во-вторых, обеспечить командный контроль и подготовку афганской армии; и, в-третьих, проведение гражданских / военных операций и операций по оказанию гуманитарной помощи для стабилизации положения в Афганистане и создание условий для экономического успеха, которые будут препятствовать возрождению терроризма.
Введение в мою новую работу было минимальным. Никаких презентаций PowerPoint или толстых книг для брифингов. Конечно, я прошел обучение езде по бездорожью и скоростному вождению – стрельбе из автомобилей и стрельбе в зданиях – и тренировке реакции в условиях пожара. Но Министерство обороны было лишь немного обеспокоено этой идущей войной, и в ходе операции в Афганистане наблюдалась постоянная переброска ресурсов, персонала и оборудования в Ирак.
На самом деле министр обороны Дональд Рамсфелд уже заявил в мае 2003 года, что основные боевые действия в Афганистане завершены. Во время визита в Кабул вместе с президентом Афганистана Хамидом Карзаем он сказал, что мы перешли к «периоду стабильности, стабилизации и восстановления». По его словам, большая часть страны «находится в безопасности».
Мой опыт работы в Афганистане был связан с тайными кибер-операциями, например, во время моего командования Целевой группой Stratus Ivy перед атаками 9/11, когда мы собирались проникнуть в компьютеры Аль-Каеды в Кабуле.
Тем не менее, работа над секретной компьютеризированной операцией отличается от фактического присутствия там. Хотя всю свою профессиональную жизнь я совершал опасные поступки, поход в зону военных действий стал для меня новым опытом.
Я не был реально напуган. Было больше чувства пустоты. Я работал, чтобы быть очень Дзен-просветленным во всем этом; я открыл свой разум для новых возможностей. Никаких предвзятых мнений. Что бы ни случилось, это произойдет.
Во время полета в Кабул я вернулся назад по ленте воспоминаний моего выхода. Я всё ещё был в ярости от того, что операционная база Альфа была закрыта из-за войны в Ираке, и я был уверен, что моя заключительная речь на церемонии «Корпус цветов» [The Casing of the Colors - «Корпус цветов» - традиционная церемония, проводимая командованиями, бригадами и полками армии США, а также подразделениями корпуса морской пехоты США. Каждое из этих подразделений имеет уникальные флаги, называемые «цветами», которые несут цветовые стражи, чтобы представлять подразделение на военных церемониях] не принесли мне ни одного очка в глазах руководства DIA.
Потом был грустный и странный вылет из международного аэропорта Балтимор-Вашингтон. Моя бывшая невеста Рина и я расстались незадолго до того, как мы должны были пожениться – и я имею в виду, что прямо перед женитьбой. Её семья ехала из Вирджиния-Бич на церемонию, и мой шафер, подполковник Джим Брэди, был в доме, который принадлежал нам с Риной, когда все было отменено. Несмотря на драму и стресс, Рина согласилась сохранить мою доверенность и заботиться о моих счетах, пока меня не будет. Она отвезла меня в BWI [Baltimore-Washington International Airport] на рейс и фактически пришла со мной в терминал. Несмотря ни на что, мы начинали как друзья, и мы оба были полны решимости оставаться друзьями.
Я обменял свои документы возле BWI в Объединенном центре полевой поддержки, сдал свои документы Тони Шаффера – мои водительские права, кредитные карты, паспорт – и получил документы Криса Страйкера, включая новый номер социального страхования, водительские права, кредитную карту и паспорт. Это был поверхностный псевдоним, не предназначенный для того, чтобы выдерживать тщательное изучение. Например, у Криса Страйкера был новый номер социального страхования (для человека, родившегося в 2000 году), не было кредитной истории и не было записей об окончании средней школы или колледжа. Это не сработало бы для операций глубокого прикрытия, но этого было достаточно, чтобы защитить меня, мою семью и друзей в такой операции, как эта.
Рина помогла мне перенести мое снаряжение в терминал военного командования воздушным транспортом (MAC). Мы договорились продать дом, когда я вернусь, и мы явно шли в разных направлениях, но у нас не было горечи или даже злости друг на друга. Мы прошли через это. В нашем последнем поцелуе была настоящая печаль.
Затем я пошёл в службу безопасности уже как майор Крис Страйкер, оставив позади Тони Шаффера и мир с проблемами Тони. После чартерного полета на американскую базу в Манасе, Кыргызстан, я поднялся на борт самолета C-130, направлявшегося на авиабазу Баграм, после того, как провел на земле 30 наносекунд. На самом деле это было 12 часов, но в Манасе было не так уж много времени, чтобы зависнуть основательно.
Я столкнулся с духом предательства в другом месте. Я мог всё сказать по сумкам. У всех нас был одинаковый синий багаж, выданный DIA. Здесь мы должны быть под прикрытием, но DIA даёт нам всё те же сумки. Тупо. Я сделал себе пометку: никогда не бери «официального тайного правительственного» снаряжения.
Когда я тащил сумки через «Манас», я взглянул вниз на свои багажные бирки, где нацарапал «Майор Крис Страйкер» и Александрия, штат Вирджиния, номер почтового ящика. Синие чернила были частично смазаны.
В течение моих лет в тайном бизнесе Крис всегда был одним из моих любимых псевдонимов. Это было легко запомнить, с одной стороны. Я также использовал Джима и Шона по той же причине. Из всех псевдонимов фамилии, которые у меня были «на полке» - одноразовые и использовались только для определенной операции или набора операций – Страйкер был наиболее готов к работе. Эта личность была разработана для поддержки другой операции, в которой нас попросили принять участие в эзотерических попытках определить судьбу Майкла Скотта Спейчера, пилота, который, по мнению Соединенных Штатов, мог быть захвачен иракцами во время первой войны в Персидском заливе (Его останки были позже найдены). [Michael Scott Speicher - (12 июля 1957 – 17 января 1991) пилот военно-морского флота США, который был сбит над Ираком во время войны в Персидском заливе и стал первой американской жертвой войны. Его судьба была неизвестна до 2 августа 2009 года, когда военно-морской флот сообщил, что останки Спейчера были обнаружены в Ираке морскими пехотинцами США. Спейчер летел на истребителе F/A-18 Hornet BuNo 163484, когда был сбит иракским самолетом в 100 милях к западу от Багдада в ночь на 17 января 1991 года, в первую ночь операции «Буря в пустыне»]
Я взял имя Страйкер из фильма Джона Уэйна «Пески Иводзимы». Уэйн играл сержанта Страйкера, морского сержанта с большим носом, который превращает свою компанию в боевую машину, готовую к бою. Будучи студентом классических телешоу и фильмов, я был известен тем, что отправлял названия фильмов людям из Полевой поддержки, которые должны были проверять и утверждать их. Предполагается, что они должны тщательно проверять имена и не допускать, чтобы они были голливудскими, но, похоже, они никогда не вычислили их всех. Вероятно, потому что я поместил это имя четвертым или пятым в моем списке предложенных имен. Они всегда отказываются от ваших первых. Мне пришлось немного побороться за персону Криса Страйкера.
Кто он на самом деле? Каким он был? Я собирался быть им в течение нескольких месяцев. Когда вы работаете с людьми, когда вы работаете под прикрытием, вы должны быть в состоянии вспомнить, что вы наболтали о себе. Это становится частью вашей «легенды», уникальной хроники, которая постоянно держится в вашей голове. Тогда вы чувствуете себя Элеонорой Ригби из песни Битлз, которая держит «готовое выражение лица, с которым она встретит того, кто войдёт в дверь». Нас учат, что лучше держать всё как можно ближе к реальному вам, чтобы вы не выдали себя.
Мое лицо покалывало. Я зарос козлиной бородкой по рекомендации людей, которые уже были в Афганистане. Большинство мужчин в Афганистане носят бороды, а волосы на лице могут выиграть вам время в напряженной ситуации, потому что вы как бы сливаетесь с мужчинами там. Считалось, что в ту долю секунды, когда плохой парень попытается тебя уложить, ты мог бы сбежать. Я никогда раньше не отращивал бороду, поэтому я не привык к волосам на лице. Несмотря на то, что я провел большую часть своего времени в армии в секретных операциях, где у меня могла бы быть борода, то чтобы не выглядеть так, словно я работаю на правительство, я просто отращивал длинные волосы. У меня был хвост во время моих операций в поддержку миссии Министерства обороны по борьбе с наркотиками. Я вроде выполнил эти рекомендации.
Я не ожидал стрельбы, пока мы не доберемся до Баграма, но мы получили её ранний вкус на базе в северном Афганистане, где мы остановились, чтобы отпустить некоторых людей, прежде чем отправиться в Баграм. Задняя часть C-130 опустилась вниз, и парень из состава ВВС на земле подъехал на ATV [All Terrain Vehicle (ATV) – вездеход-квадроцикл] и загрузил часть багажа. Вокруг квадроцикла вспыхнули небольшие клубки пыли, но он хладнокровно проигнорировал это.
Кто-то спросил, не стреляют ли в него. «Да, сэр, стреляют в нас», - крикнул он через рёв винтов. Как только эти люди и их были сняты, пилот развернул самолет, и мы убрались оттуда. Нет смысла торчать там без дела, думаю, он понял. Я не собирался спорить.
Мы летели на очень малых высотах в течение следующих трех часов, следуя контурам земли в Баграм. Нас дёргало и качало на своих местах, когда самолет скользил над гористой местностью Афганистана и милям и милям пустыни.
Чтобы отвлечься, я вспомнил разговор, который состоялся в мае с Майклом Хоком, моим оперативным сотрудником на операционной базе Альфа. В процессе её закрытия Майкл позвонил мне.
«Они прошли через все ваши дела с тех пор, как вы командовали», - сказал он мне, имея в виду бюрократов DIA – в частности, внимание человека по имени Фил. Майкл сказал мне, что они просматривали мои финансовые записи, мои телефонные журналы – просматривали всё, что я сделал. Они собирались подтолкнуть генерального инспектора DIA Джимрала к расследованию. «Не беспокойся об этом», - сказал я Майклу. «Возможно, я имею некоторые огрехи, но я не сделал ничего плохого. Я сыграл полностью по инструкциям. Они не смогут подставить меня ни на чём.».
Майкл мрачно рассмеялся. «Давай, Тони. «Не волнуйтесь об этом?» Они что-то придумают, если ничего не найдут». Я выбросил это из головы и посмотрел через плечо в иллюминатор С-130. Всё, что я мог видеть, это коричневая пустыня и низкие горы.
Мы прошли полмира, чтобы иметь дело с врагом, который не заботился ни о чём, кроме их узкого толкования бога. Они хотели убить нас просто потому, что мы думали не так, как они. Они могли бы продолжать двигать страну ещё дальше назад во времени, если бы имели мозги оставить нас в покое. Но они этого не сделали, и после 9/11 мы пошли за ними.
Самолет тяжело накренился, и я крепче сжал свою сумку, чтобы она не соскользнула, когда мы сделали последний поворот, чтобы приземлиться на взлетно-посадочной полосе Баграм. Я смог разглядеть ряды CH-47s и реактивные самолёты Harrier AV-8 Корпуса морской пехоты, когда мы выруливали к терминалу.
Теплые помои. Это была моя мысль, когда я вышел из самолета. Теплый, влажный воздух, тяжелый со скрытой жарой, с грязно-коричневыми драпировками пыли, которые заслоняли зазубренные горы, окружавшие Баграм на 360 градусов, буквально делая их тенями былых себя. Пыль просто сидела там, как большое влажное одеяло, и ждала, чтобы её разорвала жара дня. Тот день, когда вы просто хотите расслабиться, поехать на пляж и полежать на солнце.
Но не бывает такой удачи. Здесь нет пляжа. Просто война.
В целом Баграм служил домом для более чем 7000 американских и многонациональных вооруженных военнослужащих. Американцы и многонациональные вооруженные силы захватили Баграм, используемый советскими военными во время обреченной оккупации Афганистана, после того, как из него было выбито дерьмо во время гражданской войны в стране, которая бушевала после ухода русских в 1989 году и в результате борьбы, которую вели Соединенные Штаты и Афганский Северный альянс, чтобы свергнуть талибов в 2001 году. С тех пор мы сделали много изменений, чтобы улучшить его, но это все равно не было красотой. Разбитая диспетчерская вышка. Одна залатанная взлетно-посадочная полоса. Валяется разбитый самолет. Скрытые мины. Ряд недавно возведенных сооружений на месте, но все были в палатках.
Как только я сошел с самолета в 40-градусную жару, мой новый босс, Билл Уилсон [Rich Milner – в отредактированной версии книги], помог мне загрузить свой багаж – две нейлоновые сумки B-4, заполненные военным снаряжением, два пеликан-чехла [Ударопрочные и водостойкие чехлы и кейсы Pelican], полевой пакет, бронежилеты и мой пуленепробиваемый портфель (пуленепробиваемые вставки уровня IIA) – в Toyota Tacoma (они назывались здесь «Surf»,). Он отвез меня в мой новый офис, расположенный в строго охраняемом здании SCIF (закрытое помещение или объект для обработки конфидециальной секретной информации) в комплексе комбинированной совместной оперативной группы 180 (CJTF 180).
CJTF 180 [Combined Joint Task Force] была гибридной организацией, состоящей из штаба 18-го воздушно-десантного корпуса, с боевой мощью, предоставленной 10-й горной дивизией армии и 82-й воздушно-десантной дивизией, и некоторыми специалистами специальных операций (спецназ, психологические операции и специалистами по гражданским делам) с материально-технической обеспечением и логистикой от 1-го корпуса Команды поддержки.
Наш объект находился в наборе взаимосвязанных палаток. Самым крупным из них был Объединенный операционный центр для CJTF 180. К нему был прикреплен SCIF – наиболее секретная область.
Весь комплекс для CJTF 180 был окружен двенадцатифутовой стеной – из частично сохранившихся песчаных стен, а остальные стены построены из высоких гексов – контейнеров из проволочной сетки с тяжелыми тканевыми вкладышами, заполненными песком и камнями, похожими на старые вылепленные габионы (большие клетки). Вся стена была покрыта тройной проволочной гармошкой.
Когда мы вошли через охраняемый вход в SCIF, то попали в большую купольную зону, с огромными ртутными лампами и пылью, танцующей в их лучах. Был большой, V-образный стол для переговоров и различные входы в другие палатки / офисы за пределами основной зоны. Палатки были утеплены, оснащены кондиционерами и подогревом, но летом они всё ещё были чертовски горячими, а мне ещё предстояло обнаружить, что зимой в них чертовски холодно. В ветреные дни, которые были в Баграме в большинство времени, ветер бушевал у стен палаток, колыхая их с такой силой, что нам часто приходилось останавливаться на собраниях и ждать, пока штормы не утихнут, прежде чем возобновить совещание. Одним из первых, с кем мы столкнулись, был генерал-лейтенант Джон Вайнс, командир и коалиционных сил в Афганистане [Lieutenant General John Randolph Vines – Командир 82-й воздушно-десантной дивизии с августа 2000 года по октябрь 2002 года; Командующий Целевой группой 82 коалиции в Афганистане с 1 сентября 2002 года по 1 мая 2003 года; затем командующий Объединенной совместной оперативной группой 180, Баграм, Афганистан]. Вайн принял командование афганской операцией в мае, хотя он находился в стране в течение 9 месяцев в качестве командира 82-й воздушно-десантной дивизии. Он выходил из SCIF после своего ежедневного утреннего брифинга, когда Рич представил нас. Вайнс схватил меня за руку, быстро и крепко встряхнув.
«Приятно познакомиться, майор Страйкер», - сказал он. «Рад, что ты здесь.».
Мое первое впечатление было – это прямой, неглупый лидер. Внутри SCIF я начал встречаться с членами команды, с которой я буду сражаться в этой войне, начиная с лейтенанта ВМФ Дэвида Вейдинга, руководителя Агентства национальной безопасности в Афганистане.
«Добро пожаловать на борт, товарищ», сказал он, протягивая руку. С помощью спутников, жучков, приемников, антенн и кучей других очень секретных приборов разведки (или SIGINT) [Радиоэлектронная разведка (Signals intelligence) включает следующие виды разведки: радиоразведка (перехват каналов связи между людьми); радиотехническая разведка (перехват каналов связи между радиоэлектронными средствами, а также сигналов РЛС и других устройств); разведка физических полей (приём и измерение физических полей различных объектов, например, параметров ядерного взрыва, акустических полей подводных лодок и т.д.); радиолокационная разведка, разведка чуждых измерительных приборов, телеметрическая разведка, разведка инфракрасных устройств и лазерных устройств], Дейв и его люди присматривали за плохими парнями с воздуха и с земли. Худой и компактный, белокурый и голубоглазый, Дэйв был резидентом «lib» [«книжный червь»], который стал одним из моих ближайших союзников, несмотря на свою политику. Поскольку у Дейва были соответствующие разрешения и опыт, я мог сказать ему, что работал с АНБ над предыдущими заданиями, включая недавнее, в котором в моём подразделении был парень из АНБ для выполнения кибер-проектов. Дэйв выглядел впечатленным и сказал, что хочет узнать больше об этой операции. Палатка разведки и получения информации из человеческих источников, в которой я работал, была чем-то вроде подводной лодки – длинной и узкой, с фанерным полом и компьютерами, которых навтыкали на длинные столы по периметру.
Пыль была повсюду. Стулья были в основном складные. Вроде примитивно, подумал я, но тогда это была зона военных действий. Прямо у входа сидела 10-я Горная тактическая бригада разведки. Билл представил меня повсюду, а я изо всех сил пытался запомнить имена. Я боролся с усталостью и все еще пытался привыкнуть отвечать на имя Тони.
Все они были в форме – молодая группа. Я получил быстрое рукопожатие от всех, но мое внимание было кратко обращено к сержанту, отвечающему за ночную смену. Она напомнила мне кого-то, кого я знал или думал, что я знал. Я искал в своих банках памяти. Вот и всё – она была похожа на Натали Портман: высокие скулы, темные глаза и самая широкая улыбка, которую я когда-либо видел. Я посмотрел на её компьютер. Там была её фотография, она улыбалась держась за руки с парнем. Она была в шортах.
Чел, подумал я. Великолепные ножки. Возвращайся к поставленной задаче, Тони, сказал я себе.
В задней части палатки HUMINT Билл схватил стул и предложил мне сделать то же самое. Как мой босс, Билл знал, что я нахожусь в псевдониме, и он знал мое прошлое.
«Тони, у тебя сильная репутация, и мне действительно нужно, чтобы ты сделал тяжелую работу, чтобы сфокусировать нашу миссию с оперативной группой 180», - сказал он, когда я сел. «Но, имей в виду, вокруг тебя происходит какая-то драма».
Я закатил глаза. «Смотри, Билл, я здесь, чтобы делать свою работу. Это единственное, что я хочу сделать. Я сделал несколько очень интересных операций, и, что бы там ни было, у меня есть репутация, чтобы добиться цели. Я здесь, чтобы сделать это и убедиться, что миссия проходит гладко».
Билл отметил мои приоритеты. Во-первых, делай всё лучше, чем мой предшественник, и восстанови отношения DIA с другими подразделениями. Однажды, сказал Билл, наш старший офицер, подполковник Рэй Моретти в Кандагаре, городе на юге, который был родиной Талибана, передал моему предшественнику важную информацию о том, что лидер Талибана мулла Омар будет проходить мимо одной точки в определенный момент. Ну, мой предшественник не удосужился никому рассказать об этом, пока не стало слишком поздно. Окружение Омара в итоге избило нашего афганского информатора, отобрало у него телефон и уехало. Таков был нижайший уровень отношений DIA почти с каждым.
Во-вторых, поскольку я был армейским парнем, Билл хотел, чтобы я занялся военным планированием, потому что я обучался этому. Билл чувствовал, что мы, как тыловики HUMINT в DIA, не играем достаточно большой роли в войне, и что наш интеллект недостаточно вовлекается в боевые действия. Наконец, Билл сказал мне, что я должен быть представителем DIA в руководящей целевой группе (LTC – Leadership Targeting Cell).
«Я видел их палатку здесь, в SCIF», - сказал я. «На чем они сосредоточены?».
Как объяснил Билл, LTC непосредственно несла прямую ответственность за координацию и преследование за убийство или захват высокоценных целей или целей Уровня 1 – таких как Усама бен Ладен, его заместитель Айман аз-Завахири, мулла Омар и другие, подобные им. LTC также отвечал за цели 2-го уровня, такие как их лейтенанты и их боевики.
На LTC сидели представители комбинированной совместной оперативной группы 180 [Combined Joint Task Force] и Оперативной группы 5, а также других агентств – АНБ [NSA, National Security Agency – Агентство национальной безопасности], ЦРУ, ФБР, Национального агентства изображений и картографии (NIMA; теперь оно называется Национальное агентство геопространственной разведки), J2 [J2 – senior intelligence officer, joint staff – старший офицер штаба разведки] и других ведомств страны. Я был представителем DIA. Руководство осуществлял полковник Хуан Негро, [Olivero – в отредактированной версии книги] бывший армейский спецназовец, работавший в основном в Южной Америке, до прихода в командование спецназа в Тампе.
«Давайте пойдем и встретимся с ним», - сказал Билл, - «но сначала давай позаботимся о твоём вооружении».
Он отвез меня обратно в основную зону SCIF к большому черному сундуку рядом с комнатой видеотелеконференций (VTC). Быстро вращая кодовый замок, он открыл его. Там находилось множество штурмовых винтовок M-4A3 и полуавтоматических пистолетов и боеприпасов к M-11 (SIG SAUER P228).
«Обычно, мы берем М-4, когда выходим на автоколонны или в условиях повышенной угрозы, и таскаем М-11, когда мы находимся внутри периметра», - сказал Билл, давая мне комбинацию из шкафчика. «Мы обычно берем 3 магазина к M-11».
«По правилам вы должны держать оружие незаряженным, пока находитесь внутри периметра», - добавил он, - «но, честно говоря, я всегда досылаю патрон в ствол».
«Я понял», - сказал я.
Я взял M-11, убедился, что в стволе нет случайного патрона, и сунул его в кобуру на моем правом бедре, а затем быстро вытащил три 13-зарядных магазина и коробку с патронами. Я снарядил патроны в магазины и положил их на коробку слева от меня. Я сунул магазин в пистолет, но не стал досылать патрон, отложив это на потом.
«Вооружился?», - спросил Билл. «Пойдем на совещание в LTC».
В палатке LTC было прохладнее, чем в палатке HUMINT, более удобно. Тим Лоудермилк, оперативный офицер полковника Негро, встал и представился, сказав нам, что полковник Негро вернется через минуту. Тем временем я встретил долговязого и светловолосого Джона Хейса, представителя NIMA, который дружески меня поприветствовал. Джон отвечал за фотографии и карты и отвечал за самый сложный вопрос дня: отслеживать постоянно меняющуюся афгано-пакистанскую границу. Следующим был специальный агент ФБР Джон Киркланд, большой медведеобразный парень с пышной бородой и широкой улыбкой, а также Дэн, ещё один агент ФБР.
Мы с Джоном обсудили нашу работу над совместным проектом с ФБР, направленным против греческой террористической группы под названием «17 ноября». Он сказал, что работа ФБР в Афганистане заключается в том, чтобы опрашивать задержанных, искать информацию, касающуюся внутренних правоохранительных органов, и искать информацию о возможных будущих нападениях. А также осуществлять эксплуатацию секретных объектов..
«Итак, каждый раз, когда происходит крупный рейд, вы, ребята, выходите и смотрите на сцену? [scene – имеется ввиду не театральная сцена, а принятое в американской полиции и спецслужбах определение, русский аналог – место происшествия]», - сказал я.
«Да», - сказал Джон. «Мы пытаемся оценить все, что они оставили – компьютеры, книги, заметки, журналы – всё, что может быть полезно, чтобы предупредить нас и предотвратить новую атаку».
Позади я услышал движение и повернулся, и оказался лицом к лицу полковника со спокойными глазами, густыми усами, ростом немного выше меня, в пустынной камуфляжной форме без каких-либо отметок, кроме армии США и его звания. «Сэр», сказал Билл. Это, наверно, полковник Негро. А это майор Страйкер. «Он только что прибыл сегодня. Он будет нашим представителем в LTC».
На мгновение Негро уставился на меня, не выражая никаких эмоций.
Мы сели и поговорили о некоторых моих тренировках перед началом работы и о LTC. Я чувствовал его холодное отношение ко мне. Он чем-то напомнил мне лейтенанта Кастильо из телешоу 80-х годов «Майами Вайс». Сдержанный, тихий, но его глаза видели многое.
Тогда Негро спросил меня о конкретном оперативнике, и я сказал, что знаю его.
«Мои отношения с ним никогда не были хорошими», - прямо сказал полковник Негро. Оказывается, у полковника были какие-то стычки с оперативниками и другим секретным персоналом, включая этого парня.
«Мой опыт показывает, что люди с вашим прошлым – примадонны – много говорят и мало делают», - продолжил Негро.
Настоящий мужчина. А этот парень наверняка может послать в нокаут.
Негро продолжал. Он считал, что DIA недостаточно участвовало в операциях и недостаточно производило продуктивной работы. Как правило, мы просто звоним по телефону и оставляем трудную, обыденную, но необходимую работу другим парням, а наши тайные операции не давали достаточных результатов, чтобы оправдать такое отношение или расходы.
«Что же, сэр, я сожалею, что вы столкнулись с такими индивидами», - сказал я. «У меня тоже были проблемы с некоторыми из этих людей. Я хотел бы верить, что я не такой, как они, и я хотел бы, чтобы вы дали мне шанс проявить себя.».
Негро кивнул. «Очевидно, у тебя будет шанс сделать это».
Ух ты, подумал я, а он крутой тип.
После этого, вернувшись в палатку из 8 человек, которую я разделил с другими членами команды DIA, я настороженно взглянул на барьер, отделяющий нас от древней деревни Баграм, где проживает несколько тысяч афганцев. Стена была составлена из Hescos [Техническое средство фортификационного оборудования местности, состоит из каркаса из проволоки и плотной ткани, который заполняется песком или грунтом, как правило, с помощью погрузчика. Используется для защиты от обстрелов. HESCO bastion протяженностью до нескольких сотен метров может быть развернут и подготовлен к наполнению песком в течение нескольких минут] примерно в 15 метрах от нашей палатки. По другую сторону барьера находились люди, у которых, похоже, были проблемы с нашим присутствием здесь. Мне сказали, что они стараются добыть взрывчатые вещества из старых советских минометных снарядов, заполняют взрывчаткой банки или любой другой контейнер и обматывают велосипедную цепь вокруг всей упаковки, чтобы она служила шрапнелью. Вуаля. Моментальное самодельное взрывное устройство. Потом они бросают эту штуку в нас через барьер. Занимательный способ скоротать время, как я догадался. Это заставило нас быть очень осторожными, когда приходилось подходить слишком близко к этим Hescos.
Излишне говорить, что по этим и многим другим причинам безопасность в Баграме была крайне жесткой. Мы должны были всегда носить с собой M-11. Даже когда мы спали или принимали душ, мы должны были держать их под рукой.
Душевые были довольно хорошими, но «Porta-Johns» [уличные туалеты-кабинки] были далеко от палаток, они заживо варили вас в жару – жарили на 150 градусов летом [66 градусов по Цельсию] – и морозили ваши шары зимой. Пыль и песок были повсюду - от вездесущего ветра, который то стихал до лёгкого ветерка, то разгонялся со скоростью и силой грузового поезда. Летом он воспринимался как дыхание доменной печи, а зимой – как покрытый льдом нож. Мне сообщили, что пыль, которую приносил ветер, содержала большое количество фекалий.
Отлично, подумал я. Я буду дышать дерьмом в течение следующих нескольких месяцев.

4
МАЛЬЧИК И БОМБА (THE BOY AND THE BOMB)

Потея под моими 40 фунтами [примерно 18 кг] жилета и боеприпасов, я вскинул М-4 со своего места в Тойоте 4×4, снял предохранитель и направил его через лобовое стекло на маленького мальчика. В клубящейся пыли и хаосе Кабула я заметил, как он на полной скорости бежит через улицу с металлическим предметом в руке, вытянув руку к грузовику Дейва Кристенсона, ехавшему перед нами.
Бомба. Мы были близки к завершению тайной разведки в Кабуле, и всё шло к чёрту.
Двигаясь, как мутное пятно, ребенок бросил металлический предмет в сторону грузовика Дейва. Мой М-4 поднялся, я немедленно откинул бронещиток грузовика, выровнял ствол, и просто надавил на спусковой крючок. Казалось, время замедлилось.
Я только что приехал сюда, подумал я, и я собираюсь застрелить грёбаного ребенка.
Это было дикое путешествие в Кабул из Баграма. Вдоль отремонтированного асфальта «новой» русской дороги, как она иронично называлась, - жалкое оправдание за проезжую часть шириной едва ли в две полосы – мы ворвались в Кабул на Toyota 4×4 со скоростью 100 миль в час, взлетая в воздух на кочках и прыгая через выбоины, когда мы проносились мимо других конвоев США и ISAF [International Security Assistance Force – Международные силы содействия безопасности], состоящих из тяжелой военной техники. Поскольку мы находились в «транспортном средстве с мягкой кожей» [soft-skinned vehicle – на военном жаргоне означает транспортное средство без брони или же слабобронированное], мы были более уязвимы к гранатам, РПГ и СВУ (самодельным взрывным устройствам), чем они, и поэтому нам пришлось повысить нашу живучесть за счёт скорости и маневренности.
Чтобы сделать себя ещё более трудной мишенью, наш водитель, сержант Джули Тейт, поехала вниз по дороге зигзагом. Она промчалась мимо фургонов, заполненных людьми (некоторые из которых даже свисали с боков и цеплялись за верх), верблюдов, нагруженных всем мирским имуществом кочевых племен, которые бродили по афганским горам, военных конвоев, велосипедов, стад овец – и много чего ещё. Переорав играющую громкую музыку и дорожный шум, она крикнула мне, чтобы я высматривал недавно залатанное дорожное покрытие – признак возможного СВУ. Нам также пришлось держаться подальше от обочин. Опасность СВУ, конечно, была, но и фермеры часто собирали неразорвавшиеся боеприпасы со своих полей (они видимо прокачали навык сапёра), такие, как мины, оставшиеся после советской оккупации, и неразорвавшиеся кассетные бомбы советского и американского происхождения, и сбрасывали их на обочине дороги. Там полностью загруженный автомобиль, такой как наш, мог в них воткнуться.
«Не волнуйтесь, сэр», - крикнула Джули. «Я не позволю тебе сдохнуть».
Я посмотрел на неё, когда мы петляли по дороге, а пейзаж мелькал мимо. «О, это очень обнадеживает».
Большая часть местности между Баграмом и Кабулом была бесплодной пустыней, долиной с несколькими поселениями и комплексами по пути. Я также мог случайно увидеть дым кирпичного заводика. Отчасти это напомнило мне Аризону: небольшие подъемы, сухие русла рек, всевозможные мелкие овраги между парящими горными хребтами. Солоноватые пыльные дьяволы, высокие, как торнадо, медленно вальсировали по долине перед горами. Суровая страна, подумала я, но с тонкой красотой.
Русские построили дорогу в 1980-х годах после того, как им надоело взрываться, проходя через деревни, соединяющие Баграм с Кабулом на востоке. Старый маршрут на восток был ещё открыт. Это было короче, но более опасно, чем этот.
Мы промчались мимо контрольно-пропускных пунктов афганской армии – заброшенных цементных зданий посреди пустыни с развевающимся афганским флагом и кроватью у входа. Иногда на дороге были «лежачие полицейские», через которые мы перелетали. Позже, когда я командовал конвоями, я всегда говорил своим водителям, что если они не летят по воздуху во время поездки в Кабул и обратно, то они едут недостаточно быстро.
По мере того, как пейзаж становился все более пустынным, пешеходное движение уменьшалось, но мы иногда видели людей, идущих вдоль обочины. В середине грёбаной пустоши. Бог знает, как их не взорвали мины. Может быть, они это сделали, и мы просто не видели это.
Дейв подошел ко мне в тот день, когда я прибыл по поводу проведения конвоев с TAREX (TARfit EXploitation), армейским подразделением, которое занимается сбором разведданных для поддержки технической миссии SIGINT (Signals Intelligence) АНБ.
Дейв подошел ко мне в тот день, когда я прибыл, чтобы проводить конвои с TAREX (TARget EXploitation), армейским подразделением, которое занимается сбором разведданных для поддержки технической миссии SIGINT [Signals Intelligence – сбор разведывательных данных путем перехвата сигналов, будь то связь между людьми (COMINT) или из электронных сигналов (ELINT)] Агентства национальной безопасности.
До прихода в Афганистан я работал рядом с начальником TAREX в INSCOM (Army Intelligence and Security Command – командование разведки и безопасности армии), поэтому я был знаком с операциями TAREX.
Его сотрудники выходят и собирают разведданные, которые недоступны с помощью национальных технических средств, таких как спутники, посты прослушивания, оптоволоконная оптика и так далее. Вы можете получить много больше только от удаленных технических устройств, и если вам нужно быть ближе, чтобы получить информацию, вам также нужны люди – например, для фотографирования или для того, чтобы установить устройства сбора разведывательной информации и затем извлечь их.
Это то, что делает TAREX. Это близкий подход. Насколько мне было известно, они были незаметными героями разведывательного сообщества. Их мало по количеству, но зато они креативны и адаптивны. В Баграме у TAREX было всего несколько человек – максимум три – поэтому они зависели от Вашингтона и DIA в плане поддержки миссий.
TAREX проводил секретные миссии по всему Афганистану, но в основном в Кабуле. Чтобы скрыть свои миссии, они должны были входить в состав автоколонн, регулярно курсирующих между Кабулом и Баграмом, останавливаться в Кабуле, выполнять свою работу, а затем присоединяться к обычным конвоям, чтобы вернуться в Баграм.
Дейв сказал, что он подготовит меня проводить миссии с TAREX, но я не ожидал, что отправлюсь в путь с толпой TAREX через день после прибытия.
Я все ещё был пьян от полета. После утренних встреч мы оделись: бронежилеты с пластинами Sapi – защитные вставки для стрелкового оружия и кевлар сбоку [SAPI Small Arms Protective Insert – Противопульные броневставки (бронепанели], полоски липучки Velcro, удерживающие его близко к телу, - и каждый из нас схватил M-4. Мы отправились на трех машинах, выдерживая дистанцию около 100 ярдов [примерно 90 метров] между грузовиками, чтобы быть уверенными в том, что если произойдет нападение, враги не смогут записать себе на счёт более одного автомобиля.
После горного перевала на русской дороге, где мы немного замедлили движение и проехали неуклюжий 10-й Горный конвой, мы ударили по газам, направляясь вниз по склону в Кабул. Затем мы замедлились, когда влились в хаотический поток транспорта города с населением около двух миллионов человек – и только с одним работающим светофором. Сократив расстояние между машинами до 25-50 метров, Джулия заставила меня опустить окно, и я положил свой М-4 на дверь, просматривая толпы людей на предмет угроз. Кабул представлял собой хаотичные руины города, к разрушению которого приложили руку как внешние захватчики, так и внутренние полевые командиры.
Из-за опасности нападений мы по-прежнему ехали быстро, въезжая и выезжая из движения и уклоняясь от пешеходов. На перекрестках с круговым движением вообще могло произойти что угодно, так что надо было маневрировать. Не соблюдая правил дорожного движения, всё выплеснулось на улицы: пешеходы, овцы, повозки, велосипеды, военнослужащие в форме и т.д. Шум и жара были ошеломляющими. Большинство грузов перевозили «звенящие грузовики» [jingle-truck – грузовики со звякающими цепями на бамперах. В местной традиции количество этих цепей и других украшений отражает благосостояние хозяина грузовика], разрисованные и украшенные именами на боку типа HEAV-1 или МИСТЕР МУСКУЛЫ. Они имели цепи и другие полосы металла, прикрепленные практически к каждой части рамы – как собачьи цепи, разрезанные на 8-дюймовые ленты и приваренные к бамперам и по бокам. Когда грузовики двигались, они звучали как сочетание звуков, когда кто-то бросал ящик серебряной посуды на кухне и разбивал стекло. Водители укладывали груз сверху, привязывали его веревками и сверху укладывали пассажиров. Это выглядело так же стабильно, как звучит. Затем были «Такси Талибан». Приблизительно 7 из каждых 10 автомобилей были желто-белыми Toyota Corollas. Когда талибы пришли к власти, они объявили, что все машины в стране принадлежат им и что они будут такси. Они буквально забрали все частные машины и покрасили их в белый и желтый цвета. Несмотря на то, что автомобили были снова приватизированы, большинство владельцев не перекрасили машины.
Ослепленный жарой и вездесущей пылью и смогом, которые висели над землей, я изо всех сил пытался сосредоточиться на расплывчатой картинке местности. Что я искал? Как бы я узнал опасность, если бы увидел её?
Правила ведения боевых действий (ROE) в то время заключались в том, что если вы полагали, что враг собирается нанести смертельный удар, то вы можете предотвратить эту угрозу превентивно, но это также означало, что вы на самом деле должны знать, на что смотреть. [The rules of engagement (ROE) – правила боевых действий. Первое правило ROE – никому не говорить о ROE. Точное знание противником ограничений, наложенных на применение смертельной силы, может поставить под угрозу жизнь солдата. Важное значение имеет PID (положительная идентификация), этот термин подразумевает: прежде чем вы начнёте стрелять в человека, вы должны точно определить, что это лицо представляет угрозу для вас или ваших коллег. И если вы не можете сделать это, то вы не должны стрелять. Правила открытия огня были одинаковые для Афганистана и Ирака (а в ходе боёв в Фелудже их сильно смягчили для Корпуса морской пехоты), и в плане гражданских лиц говорится, что если гражданское лицо своими действиями представляет неизбежную угрозу смерти или серьезных телесных повреждений для армейского персонала или дружественных сил – огонь открывать можно и нужно]
Несмотря ни на что, ты не останавливаешься. Таковы инструкции. Где угодно – слева от машины, справа, на тротуаре, посередине – не имело значения. Если вы попали в аварию, вы продолжали ехать быстрее, чем раньше, потому что это могло быть предлогом для нападения. Даже если вы сбивали пешехода, вы продолжали двигаться и позже уведомляли американское посольство. Мы ехали без ремней безопасности в городе. Это могло бы нас выручить, если бы в нашу машину бросили бомбу или ручную гранату,. Если один из автомобилей в колонне подвергся нападению, либо в городе, либо на открытой дороге, мы должны были объехать вокруг, обеспечить прикрытие, вытащить выживших и вызвать подкрепление.
Несмотря на опасность, практически в каждой поездке в Кабул мы останавливались, чтобы делать покупки (в конце концов, мы американцы). Это было частью нашего прикрытия, как-будто мы не военные, что на самом деле было довольно эффективным. В нашей гражданской одежде и транспортных средствах мы имели тенденцию смешиваться с персоналом из частных организаций по оказанию помощи и ООН (хотя они были безоружны) и с частными вооруженными силами безопасности, которые населяли город.
Всем известно, что лучшим местом для покупок была Чикен-стрит, единственный западный туристический район Кабула. Согласно местной традиции, пока вы находились там, следовало нанимать детей-«телохранителей», которые служили помощниками. Я всегда принимал на работу девушек. Афганские мужчины, слоняющиеся вокруг, явно не были рады этому и бросали на девушек грязные взгляды. Несколько мальчиков пытались заставить меня уволить девочек и использовать мальчика, потому что работа телохранителя была мужской работой, но мы с девочками всегда улыбались и продолжали идти. Мне было приятно, что у девушек хватило смелости оставаться на работе в культурной традиции, которая при талибах относилась к женщинам как к скоту. Я всегда платил им по 2 доллара (в два раза больше обычного «тарифа»), чтобы они могли оставить себе 1 доллар после передачи 1 доллара своим семьям.
Это была моя первая поездка, и всё это было только для дела. Мы направились к станции ЦРУ в Ариане – приземистому строению цвета батата с толстыми бетонными стенами и несколькими хозяйственными постройками, которое раньше называлось отелем «Ариана». Он находился на территории, окруженной гигантскими складскими / транспортными контейнерами CONEX [Container Express – контейнеры], с пулеметными гнездами каждые 20 метров. Комплекс выходил на главную площадь Кабула, где в 1996 году талибы повесили замученное тело Наджибуллы, бывшего президента Афганистана.
На крыльце «Арианы» я столкнулся с Джейкобом Уокером, начальником станции в Афганистане. Своим изможденным лицом, глубоко посаженными глазами и темным костюмом он напомнил мне Питера Кушинга, актера, сыгравшего губернатора Таркина, командира Звезды Смерти в «Звездных войнах».
«Мистер Уокер», - заговорил я и представился, – «Я - майор Крис Страйкер, новый руководитель операций HUMINT в DIA».
«Майор Страйкер, рад познакомиться,» - сказал он. – «Вы оператор или просто ещё один тип сотрудника, которых отправляют в поле, чтобы притворяться настоящими оперативниками?»
Вопрос застал меня врасплох. «Нет, сэр, я прошел через ферму, когда Джим Флетчер был там начальником базы». Джим был хорошо известной внутренней легендой ЦРУ – одним из тех отважных офицеров из старых добрых времен в ЦРУ – и имя, которое Джейкоб хорошо знал.
«В самом деле?" - сказал он немного потрясенно. «Впечатляет. Вы не думали присоединиться к нам? Если вам интересно, я буду рад вас пригласить».

ЦРУ, столкнувшееся с нехваткой опытных офицеров, с самого начала войны отчаянно переманивало офицеров из Министерства обороны. По крайней мере, двое из моих бывших коллег из DIA теперь работали на Джейкоба, но меня это не интересовало. Я слишком много видел их бюрократии и их проблем, и, несмотря на мои проблемы с руководством DIA, я знал, что трава не всегда бывает более зеленой.
«У меня было аналогичное предложение от ваших коллег, когда я командовал Операционной базой Альфа», - сказал я ему. – «Она находилась в одном месте со станцией Симба», CIA NOC (nonofficial cover station – неофициальной станцией прикрытия ЦРУ) для оперативников глубокого прикрытия в Северной Вирджинии.
По правде говоря, я пытался присоединиться к ЦРУ, когда только что закончил колледж. Я прошёл собеседования, тесты и психологический скрининг и зашёл так далеко, что мне оформили бланк направления, но я не смог пройти экзамен на детекторе лжи и меня не взяли на работу.
Спустя годы Служба безопасности министерства обороны (Defense Security Service) показала мне сводку результатов. По словам полиграфолога ЦРУ, меня «выдал обман» в отношении преступной деятельности и незаконного употребления наркотиков. Самое смешное, что полиграфолог ЦРУ не поверил, сколько бы раз я ни говорил правду, что я даже не пробовал наркотики. Он настаивал на том, что все в моем поколении хотя бы раз «экспериментировали» с запрещенными наркотиками. Конечно, в юности я совершал несколько глупостей – работал барменом в корпусе морской пехоты в их резиденции в Лиссабоне, и в старших классах я был пьяным дураком, - но никогда не употреблял запрещенных наркотиков. Зачем об этом думать, если я бухал столько, сколько хотел?
О да. Когда я столкнулся с их утверждениями о том, что меня «выдал обман» в отношении преступной деятельности, я признался на полиграфе, что взял ручки Skilcraft правительства США в американском посольстве в Лиссабоне. Да. Прямо как Джон Диллинджер.
После этого опыта я знал, что никогда не поверю результатам проверки на полиграфе. Если они не могли понять, что я говорю правду об употреблении наркотиков, то, скорее всего, они не смогли бы понять, кто говорит правду о чём-либо ещё.
Однако, оглядываясь назад, я понимаю, что боги, должно быть, улыбались мне. Путь, по которому я пошёл, был намного интереснее и веселее. Я считаю, что на все есть причина, и я просто не был предназначен для работы на ЦРУ. Я отказался от этого много лет назад и отказался от предложения Уокера. «Я очень счастлив там, где нахожусь,» - сказал я ему, вежливо добавив, - «но я подумаю об этом».
По правде говоря, мой опыт работы с ЦРУ в Афганистане был бы гораздо менее счастливым. Оказалось, что ЦРУ вело свою игру, игру, которую они не удосужились скоординировать с кем-либо в Министерстве обороны. Однажды, как я узнал позже, у нас был неприятный опыт с военачальником, который был у них на зарплате. Дело не в том, что они играли против обеих сторон. Тот факт, что они сделали это так очевидно и плохо, разозлил всех нас.
Перед тем, как мы выехали, Дэйв показал мне «Тали-бар» на первом этаже отеля, почетный бар для трех агентств, оборудованный столами, стульями и несколькими диванами. Ты берёшь холодное пиво или готовишь себе напиток, и бросаешь деньги в коробку на баре, чтобы заплатить за них. У меня всегда был тоник или кола. Белые стены были покрыты старым, непригодным для использования оружием, всем, от винтовок Энфилда 19-го века до автоматов Калашникова, захваченных у талибов во время вторжения 2001 года. Там же были нацарапаны великие шпионские цитаты и, весьма красноречиво, размещены памятные вещи павших товарищей – обрывки одежды или куски кеффайе, характерные черно-белые шарфы, которые многие носили, для защиты от пыли. Здесь была отличная стереосистема и огромная библиотека первоклассных музыкальных компакт-дисков, оставленных отъезжающими шпионами, которые я позже позаимствовал для поездок в конвое.
Те, кто закончили свою командировку, традиционно расписывались на стене, но только в последний день «турпоездки». Расписываться раньше – плохая примета.
После этого Дэйв проинформировал меня о миссии TAREX. Помимо прочего, мы направлялись в пункт назначения вдали от центра города. Мы ехали на 2 машинах. Первая была транспортным средством, а вторая – машиной охраны. Наша миссия на башне была засекречена, поэтому я пропущу эту часть. Дэйв, как командир миссии, вел первую машину.
«Мы едем в ту часть города, в которой никогда не были», - сказал он мне. «Я хочу, чтобы ты остался с Джулией во второй машине. Вопросы?".
«Нет, я готов», - сказал я. По правде говоря, я чертовски нервничал, но изо всех сил старался не показывать этого.
Он остановился на минуту. «Еще кое-что. Остерегайтесь провокаций. Талибан обучает детей пакостям. Они бросали в автомобили взрывные устройства – ручные гранаты и самодельные взрывные устройства. Так что будь в курсе того, что происходит».
Сегодня я видел на улицах массу детей. Использовать их... Я не мог поверить в это.
Мы пошли обратно, чтобы снова вернуться к своим обязанностям. Большинство районов, в которые мы ходили в течение дня, были не рыночными, но все же густонаселенными. В основном глиняные хижины и кирпичные дома, простирающиеся до гребней невысоких холмов, граничащих с горами, окружающими Кабул.
После того, как я погрузился в бурный ритм движения автомобиля, когда Джулия с умелым упорством ехала по улицам Кабула со средней скоростью 60 миль в час, я почти наслаждался поездкой, похожей на американские горки, наблюдая за размытыми силуэтами людей, мужчин в длинных пижамных халатах и женщин в парандже. Я позволил своему оружию опуститься на сиденье и задумался о том, чтобы вытащить пакет леденцов, который дал мне Дэйв, чтобы бросить детям, мимо которых мы проезжали.
Мы достигли небольшого уклона, немного сбавив скорость. Почти половина построек в районе, через который мы проезжали, была взорвана до основания. Остальные были отстроены заново. Я был восхищен яростной решимостью людей, которые воевали, некоторые всю свою жизнь.
Потом я увидел, как он вышел из толпы. Слегка согнувшись, прямо перед нами мальчик выбежал из толпы к машине Дэйва, примерно в 50 метрах от нас, с бомбой в руке.
Я инстинктивно поднял свой М-4 из положения, когда ствол опущен между швом двери и приборной панелью, снял предохранитель и прицелился. Затем внезапно краем глаза я кое-что увидел. Блестящий объект затрепетал на внезапном порыве ветра. Бомбы не трепещут.
Я заколебался, мои разум перебирал варианты. Предмет, которое бросил мальчик, было синего цвета с серебром. Затем я увидел знакомый логотип. Это не была бомба. Это был серебристо-голубой контейнер для сока Capri Sun. Грёбаный пакет сока.
Прямо как тот, который пил мой сын, когда мы вместе были в лагере бойскаутов перед моим отъездом.
Я опустил винтовку, откинулся на спинку сиденья и выдохнул, инстинктивно задерживая дыхание в течение последних нескольких секунд. Парень постепенно исчезал в толпе, но я поймал его взгляд и уставился на него. На вид он был примерно того же возраста, что и Александр.
Очевидно, он был обучен такому трюку. Идея заключалась бы в том, чтобы создать негативный факт для прессы, если бы мы застрелили его, или это бы снизило нашу настороженность, чтобы после того, как мы повстречались с детьми, бросающими коробки с соком, мы бы ослабили свою бдительность. Этот парень этого не понимал. Его использовали, и он чуть не умер.
Только порыв ветра в ту самую секунду спас этому мальчику жизнь. Я надеялся, что он больше не попробует. Иншалла. Дай бог.
Какое место. Я вспомнил свои прошлые тренировки. Меня научили шпионажу, чтобы бороться с противником из Первого мира, вроде русских или китайцев. Как меня учили, разведка – даже тайная разведка – была игрой джентльменов. Мысль об использовании оружия или сражении ... ну, мы не пошли этим путём. Инструктор старой закалки на Ферме на одной из моих первых тренировок сказал мне, что шпионам не нужно оружие, потому что если вы не можете найти выход из ситуации, значит, вы напрасно получаете зарплату.
Судя по всему, он никогда не участвовал в боевых действиях.
Даже в 1990-е годы вооруженные силы не осознавали, что война изменилась. Наши враги были такими же смертоносными, но разными. Теперь я сражался с врагом, который использовал детей как средство доставки оружия. Это было чуждо.
Тем не менее всем нам пришлось чертовски хорошо к этому привыкнуть. Мы столкнулись с противником, который прятался за невиновными и нацелился на тех, кто не мог надеяться защитить себя. Я понял, что нужно вернуться в наступление. Правило Джорджа Паттона: лучшая защита – это хорошее нападение. Мы должны вести войну с врагом так, чтобы наш враг больше беспокоился о своём выживании, о том, чтобы проснуться и увидеть солнце на следующее утро, чем о планировании операции против нас, тогда у них не было бы желания атаковать нас.
Осознание этого было похоже на резкую пощечину.
Я вызвал первую машину по кирпично-серой Motorola.
«Ты это видел?» - спросил я.
«Да… какого хрена! Мы держали руки на дверях в готовности выскочить! Вы видели ребенка?
«Да», - ответил я в рацию. «Я видел его» - и я взглянул на Джулию, - «и он чуть не умер». Я бы ни за что не промахнулся на таком расстоянии.
Еще через 30 минут мы закончили миссию и вернулись на «Ариану», чтобы забрать третью машину. Когда мы приехали, Дэйв и я не находили слов. Дэйв, в частности, любил детей и, будучи либералом в форме, особенно серьезно относился к тяжелому положению детей в этой среде. Мы просто сели друг напротив друга на крыльце «Арианы» и уставились в пространство. Я видел, как быстро накапливается стресс.
«Нам нужно привезти дополнительную машину обратно в Баграм», - нарушил молчание Дэйв. «Я хочу, чтобы ты вел её».
«Почему?» спросил я. Я проходил обучение боевому вождению в Штатах, но к этому нужно было привыкать.
«Я знаю, как ты себя чувствуешь», - сказал Дэйв, к которому вернулось чувство юмора и улыбка. «Это ошеломляет, но я говорю тебе, что откладывая это, лучше не станет».
Я понял, что нет другого пути, поэтому сосредоточился на миссии. Мы вышли на стоянку, и Дэйв отдал ключи.
«Вопросы?» - спросил Дэйв.
«Нету» - сказал я. Я посмотрел на приборную панель. По крайней мере, у грузовика была крутая стереосистема. Я начал заводиться. Хорошая музыка и шанс погонять как летучая мышь из ада.
«Где ты хочешь, чтобы я был на марше?» - спросил его я.
«Оставайся позади, и ты будешь в порядке». С этими словами Дэйв ударил меня по плечу и пошёл к своей машине.
Когда мы проехали мимо охранников и попали в пыльное море бело-желтых такси Талибана, животных, грузовиков и военных транспортных средств, мои чувства были теперь сверхнастороженными и сосредоточенными. Мы чисто прошли последний круговой перекресток Кабула и направились на север по новой русской дороге в сторону Баграма. Было поздно. Тени превратили светлый загар и коричневый цвет высохших горных склонов в приглушенно-серый и темно-коричневый окрас, с растущими пурпурными одеялами.
Когда мы разогнались до 90 миль в час, я запел свою первую песню. The Psychedelic Furs’s [английская рок-группа, основанная в Лондоне в 1977 году] «Love My Way» [Люби мой путь]:
На танцполе есть армия …

Я был опытным офицером разведки, но было ясно, что Афганистан подтолкнет меня к пределу моих сил – физических и эмоциональных. Просто когда я думал, что достиг своего максимума, меня подталкивало ещё немного больше.

5
"МЫ УБЬЕМ НЕВЕРНЫХ" (“WE WILL KILL THE INFIDELS”)

«Это повтор «Вавилона 5»?» Я пошутил, войдя в палатку для видеоконференций в SCIF. Дэйв Кристенсен и Тим Лудермилк, оперативный офицер полковника Негро, смотрели зернистое видео на плазменном экране на стене. Дэйв, как всегда, делал пометки в желтом блокноте.
«Нет, - сказал Тим. «Мы наблюдаем за талибами».
На утреннем собрании майор Тед Смит, один из моих коллег из DIA, который руководил отделением по эксплуатации документов, объявил, что доступна видеозапись операции «Талибан». Видео было снято около трех недель назад и после перевода было передано нам. Видеозапись представляла собой необработанные кадры, на которых талибы осуществляли вербовку и сбор средств – две важнейших задачи любой террористической организации. Целями вербовки талибов были молодые студенты пакистанских медресе, религиозных школ за границей, которые помогли породить движение Талибан. Они также использовали видео, чтобы собрать деньги у своего партнера, Аль-Каеды, и у богатых арабов, сочувствовавших их делу. Наши разведданные сказали нам, что «Аль-Каеда» становится нетерпеливой к своим партнерам по преступлениям и хочет увидеть немного больше действий за деньги, которые они вкладывают в движение.
«Что они делают сейчас? Они проводят службу?» - спросил я.
«Только для парней, которых они убили», - ответил Дэйв, глядя на экран.
Я устроился для просмотра, поставив ноги на стол и, откинувшись на две ножки стула, вынул свой блокнот. Смотреть это явно любительское видео было непросто, но я должен был признать, что хотя это и не был Голливуд, они знали, что делают.
Он был снят небольшой камерой Sony в документальном стиле с постоянным движением камеры и объекта, чтобы усилить ощущение действия. Один парень вёл съемку и рассказывал. Интересно. Они пожертвовали для этой роли здорового вооруженного партизана, чтобы тот сыграл боевого оператора. Если они могли освободить кого-то для этой работы, это означало, что они думали об информационных операциях и о том, как использовать это против своего противника – нас. Это свидетельствовало об устойчивом уровне мышления и сложной концепции операций. Одна вещь, которую я узнал о террористах, заключалась в том, что они очень адаптивны. Они не являются частью большой бюрократии с множеством правил и положений. У них нет никакого надзора – или морального компаса, если на то пошло.
Эти ребята меняются и приспосабливаются, учатся использовать пропаганду и видео, чтобы находить новых рекрутов и собирать деньги для их оружия и тренировочных баз – подумал я.
Я взял толстую расшифровку перевода.
Дэйв сказал, что видеозапись началась в Пакистане в тренировочных лагерях. Похоже, что в этой операции участвовала команда из десятка парней. Мы наблюдали, как они тренировались по стрельбе из своих АК-47 в лагере, который, казалось, вмещал около 40 или 50 человек. Улыбаясь, они стреляли из автоматов Калашникова в воздух, чтобы отпраздновать это событие. Они поговорили с некоторыми старейшинами – пожилыми мужчинами в черных тюрбанах, - которые желали им всего наилучшего. Были кадры их молитв, вероятно, чтобы продемонстрировать свою приверженность исламу своим спонсорам. Когда каждый талиб говорил в камеру, я просматривал стенограмму. Они делали какие-то религиозные заявления или клятвы: они делали это для аллаха. Если они умрут, они попадут в рай. Это должно было прославить их семью. Будет проливаться кровь неверных.
Эти парни были любителями, но они были любителями с оружием.
На мрачном горном ландшафте – пыльном, каменистом и коричневом, поросшем кустарниковой сосной и каким-то жалким на вид можжевельником – мы наблюдали, как они двигались через горы по тропам контрабандистов в Афганистан. Они разбили лагерь, по пути готовя еду. По дороге рассказчик объяснил их миссию: насколько важна была война, и как они планировали вернуть Афганистан талибам, изгнать неверных из страны и передать её аллаху. Завоевание Кандагара было первым шагом к возвращению Афганистана. Бойцы много говорили о мулле Омаре. Они хотели вернуть землю своему брату мулле Омару, одноглазому лидеру талибов, который привел их к господству над враждующими племенами в Афганистане в 1995 году и с тех пор скрывался от захвата, чтобы свободно ходить и дарить им свою мудрость. Они поблагодарили аллаха за оружие и хорошую погоду.
После 20 минут записи, показавшей, что прошло несколько дней, ближе к вечеру они достигли своей цели: небольшого цементного полицейского участка в крошечной деревне. Над ним развевался афганский флаг. Около дюжины глиняных хижин почти органично вписывались в окружающий ландшафт, а через поселение проходила узкая каменистая дорога. Судя по местности, они находились недалеко от Ховста, провинции на границе с Пакистаном, примерно в 100 милях к юго-востоку от Кабула.
Около полицейского участка в лучах закатного солнца двое полицейских в форме цвета хаки и квадратных кепках курили, прислонив свои АК-47 к зданию под потрепанным плакатом Ахмад Шаха Масуда. Масуд - «Панджшерский лев» - был лидером Северного Альянса и боролся с Советами, а затем с Талибаном, пока Талибан или Аль-Каеда, наконец, не смогли убить его 9 сентября 2001 года. Его плакат был повсюду в центре Кабула, и на всех контрольно-пропускных пунктах, контролируемых AMF [Afghan Militia Forces – Афганские силы ополчения], которые я видел с тех пор, как был в стране. Афганцы сильно скучали по его руководству, и, честно говоря, чем больше я узнавал о нем, тем больше я осознавал, насколько мы облажались, не поддержав его в тёмные дни постсоветской оккупации.
Съемка проходила вдали от полицейского участка в деревне, поэтому картина была шаткой, но я мог представить, что полицейские говорили о том дне, идя домой к жене – или женам – и детям и так далее. Эти полицейские посты были наиболее близки к централизованному правительственному контролю, который большинство афганцев когда-либо видели – и полиция часто была столь же коррумпированная, как капитан Касабланки Рено [Имеется в виду полицейский персонаж Луи Рено из фильма 1942 года «Касабланка», имя которого стало нарицательным для обозначения коррупционеров], а также плохо обученная. Тем не менее, зачастую только они стояли между Талибаном и центральным правительством, и контролировали деревни, а во многих случаях и целые провинции.
На видео нападающие приближались все ближе и ближе, карабкаясь вниз по склону горы, рассказчик давал пояснения шепотом. В стенограмме был изложен пугающе подробный план нападения.
Мы убьем неверных. Это будет частью череды побед над ними. Иншалла.
Они проверили свое оружие, затем один парень дал команду, и они двинулись вниз с холма, стреляя на ходу, камера покачивалась, а видео-оператор старался не отставать. Оба полицейских повернулись к ним, на их лицах было выражение шока. Один отбросил сигарету и почти сразу был застрелен. Другой парень был ранен и сбит с ног. Нападавшие кричали и стреляли, звуки выстрелов искажались до неузнаваемости дешевым микрофоном на видеокамере.
Второй милиционер с трудом поднялся на ноги, умоляюще обращаясь к нападавшим. Он попытался вытащить что-то из нагрудного кармана. Они выстрелили ему в голову.
Я наклонился вперед. «Ого», - сказал я.
Не было честной борьбы – 12 на двоих в этой встрече – и такого рода вещи повторялись десятки раз в неделю, поскольку амбиции Талибана стали реальными, и активность их приспешников только росла.
После убийства нападавшие устроили праздник, грабя на камеру, улыбаясь и отплясывая с оружием над головами. Они обыскали карманы убитых милиционеров.
Если эти смертоносные команды получат контроль над полицейскими участками, они в значительной степени будут контролировать деревни до тех пор, пока они смогут заключить сделку со старейшинами. Послание старейшинам было недвусмысленным: играйте на нашей стороне или умрите. Убедительный подход. В этих отдаленных районах не потребовалось много усилий, чтобы захватить контроль над достаточным количеством деревень, чтобы дать вам эффективный контроль над провинцией. Новоизбранный президент Карзай был слаб – его сардонически называли в Афганистане «мэром Кабула» - и практически не контролировал ситуацию за пределами столицы. Талибан в полной мере воспользовался отсутствием сильного централизованного контроля.
Они также заменяли свои неорганизованные нападения на американские войска более скоординированными нападениями и более изощренными засадами на более слабые цели: полицейских, иностранных и афганских гуманитарных работников и подрядчиков.
Число жертв, а также запугивание росли.

В марте 2003 года инженер-водопроводчик Международного Красного Креста был схвачен членом движения «Талибан» в провинции Орузган на юге Афганистана, родной провинции главы Талибана муллы Омара. Талиб, захвативший инженера, вызвал командира талибов муллу Дадуллаха и по приказу Дадуллы застрелил его.
В мае два инженера, работавших в немецком агентстве по оказанию помощи, были тяжело ранены в результате взрыва бомб с дистанционным управлением, которые взорвались недалеко от Джелалабада на востоке Афганистана. Два члена иностранной команды SIGINT также были убиты в том же месяце, когда террорист-смертник в машине подъехал к их автобусу, когда они направлялись в аэропорт Кабула, а затем взорвался. Дэйв повезло не попасть под взрыв, но он появился на том месте всего через несколько секунд.
В июне 4 немецких миротворца были убиты в результате взрыва заминированного автомобиля в Кабуле, а в августе боевиками были убиты 6 охранников, работавших на американского подрядчика, наблюдающих за реконструкцией дороги между Кабулом и Кандагаром.
Листовки, или «ночные письма», также появлялись в городах и деревнях. Чаще всего они появлялись прибитыми к центральной «доске объявлений» деревни, а там, где доски не было, их прибивали к школам, офисам и другим местам – и всё это происходило под покровом темноты. Они пробрались в эти деревни в одночасье, чтобы доказать свою непобедимость. В ночных письмах Талибан брал на себя ответственность за нападения и призывал к джихаду – или священной войне – против американцев и нового правительства Карзая. Они сравнили присутствие американских «неверных» с советской оккупацией 1970-х и 80-х годов.
Что Рамсфелд сказал пару месяцев назад? Война окончена, парни. Основные боевые операции в Афганистане завершены, и теперь основное внимание будет уделяться восстановлению. Правильно. []
Однажды я встретил SecDef [министра обороны] сразу после 11 сентября. Я столкнулся с ним недалеко от Пентагона в конце тренировки. Он спросил меня, почему очень доступный, неохраняемый «вход для бегунов» в Спортивный клуб Пентагона был закрыт навсегда.
Хмм, подумал я тогда, это плохой знак. Пентагон атакует, безопасность усиливается ... и ещё вопрос о входе от человека, который должен знать, почему он был закрыт. Здесь прослеживалась закономерность.
Тим, Дэйв и я смотрели конец видео, как талибы праздновали гибель полицейских в мрачном молчании. «Что это значит?» - спросил я Дэйва.
Он отложил ручку. «Между своими религиозными обличениями они указывают на то, что они задумали и куда идут".
Это было больше, чем просто пропагандистское видео. Информация на видеозаписи соответствовала разведданным, полученным Дейвом и его людьми, - что эта операция была небольшой частью гораздо более крупного плана талибов по возвращению Афганистана. Они начали с захвата полицейских застав, но их амбиции были намного, намного больше. Были признаки координации между Талибаном, Аль-Каедой и партизанской группировкой Хезб-и-Ислами Гулбуддин, возглавляемой Гульбеддином Хекматияром, который был в списке LTC. Хекматияр, соперник талибов в 1990-е годы, в последние годы заключил с ними союз. Одна из наших теорий заключалась в том, что HIG, как была известна «Хезб-и-Ислами» Гулбуддин, стала де-факто телохранителями бен Ладена, когда он был в Афганистане. Думали, что если ты найдешь HIG, это приведет тебя к нему.
Наши источники указали, что более 1000 боевиков ACM (anticoalition militia – ополчение антикоалиции) двинулись в Афганистан, а это означало, что у тебя есть ещё тысячи на пакистанской стороне, которые помогали планировать, оснащать, обучать и организовывать
«Другими словами», - сказал я, - «они возвращаются, и у них есть очень подробный план, как это сделать».
Дэйв кивнул. «Речь идет не только о снятии контрольно-пропускных пунктов на границе». Разведка указала на пугающую цель: через два месяца, к Рамадану, вернуть Кандагар – второй по величине город в Афганистане с более чем 300 000 жителей – и прилегающую провинцию Кандагар. «Они очень терпеливы и знают, что хотят делать».
«Разве мы не можем преследовать их обратно через границу в Пакистан и позволить пакистанцам разобраться с ними?» - спросил я.
Дэйв нетерпеливо покачал головой. «Тони, ты наивен. Ты думаешь, что если мы просто сделаем это, они останутся там».
«Я понимаю это», - ответил я, - «но у меня такое впечатление, что мы пытаемся перекрыть границу».
Дэйв встал, подошел к карте Афганистана размером со стену и провел рукой по ухабистой восточной границе с Пакистаном – 1500 миль гор, каньонов, пещер и отдаленных троп контрабандистов. «Ты действительно веришь, что мы можем это закрыть?» - спросил он.
«Думаю, нет», - сказал я. Не обошлось без помощи пакистанцев, и я должен был узнать, что мы не можем на них полагаться. Это становилось всё более тревожным. «Так что, черт возьми, нам делать?»
Наши боевые силы были разбросаны по стране размером с Техас. Если эти парни захотели хлынуть через границу, мы не могли ничего сделать, чтобы остановить их с помощью обычных боевых действий. Согласно разведданным, 1000 закаленных в боях повстанцев Талибана, прибывающих из пакистанских приграничных городов Вана и Кветта, поспешно продвигались в глубь Афганистана. Американские и афганские силы не могли перекрыть всю границу, и, по договоренности с паками, мы не могли преследовать их вглубь Пакистана. Надо было быть умнее, быстрее, хитрее. Дэйв снова наклонился вперед. Очевидно, он думал об этом некоторое время.
«Я понимаю, что мы сосредоточены на нацеливании на лидеров, но я бы хотел, чтобы мы работали вместе, чтобы обеспечить 10-ю горную действенной разведкой, чтобы они могли более эффективно противостоять наступлению».
«Что у тебя на уме?» - спросил я, теперь поставив все четыре ножки стула на пол, и внимательно слушая.
«Я хотел бы, чтобы мы объединили данные для наших усилий», - сказал Дэйв. Ух ты. Это было радикально. Есть огромные проблемы владения информацией. Спецслужбы любят хранить свою информацию в секрете, отправлять ее на анализ и рассматривать как конфиденциальную. В Форте (штаб-квартира АНБ в Форт-Мид, штат Мэриленд) аналитики обычно проводят сортировку и возвращают вам то, что, по их мнению, вам нужно, но вы никогда не получите всего.
«Вам нужна информация о нашем необработанном источнике?» - я хотел убедиться, что понимаю, что он просит.
«Что ж», - осторожно сказал Дэйв, - «это было бы полезно. Мы могли бы добавить данные о любом известном террористе, военачальнике или помощнике – обо всем, что у вас есть». Я тяжело задумался, приложив руку ко лбу.
«Я не думаю, что людям в моей организации это очень понравится».
«Без шуток», - подумал я. Они придут в бешенство. Наши отчеты были написаны без точного источника информации для защиты этого источника. Мы отделили мякину и выдали только зерно. Однако детали, связанные с поиском источников, были чрезвычайно важны для понимания общей картины.
«Это должно оставаться в собственности LTC. Никаких киви [киви – прозвище новозеландцев]», - сказал я.
Войска Сил обороны Новой Зеландии обеспечивали разведку, а также боевую поддержку в составе войск Международных сил содействия безопасности (ISAF) в стране. Дэйв кивнул.
«Взамен я позабочусь о том, чтобы вы немедленно получили информацию или ответы, которые мы сможем получить непосредственно из нашего доступа к необработанному SIGINT. Мы будем использовать объединенные данные, чтобы собрать пакет по каждому человеку. Тогда решения можно будет принимать совместно».
Для Дэйва это означало получение подробностей о том, когда плохие парни разговаривают друг с другом, как часто, откуда они, то есть своего рода сеть «друзей и семьи» для террористов. Телефонные номера, которые они использовали, в сочетании с нашими данными HUMINT, были чрезвычайно важны для понимания оперативной среды - «паутины» террористической инфраструктуры, которую мы должны были понять, чтобы действовать разумно и согласованно.
Для Дейва предложение распространять необработанные данные за пределы системы АНБ, даже если они останутся в пределах сверхсекретной сети безопасности, также было радикальным шагом. Обычно Форт сначала получал необработанные, не проанализированные перехваты, а затем они давали людям вроде Дэйва то, что, по их мнению, ему нужно, в виде готовых или почти готовых отчетов, но Дэйв заключил с ними сделку. Он получал всё, чтобы его гибридная команда, состоящая из новозеландских и американских специалистов SIGINT, могла просмотреть и проанализировать данные, чтобы создать свою собственную информацию. Пообещав мне доступ к их перехватам, Дэйв сделал шаг навстречу, предложил выход из положения. В моем воображении, я просто мог бы услышать вопли в «Кларендоне» (Центр поддержки операций DIA) и в Форте (Форт Мид, Мэриленд, штаб-квартира АНБ), если бы они узнали об этом уровне обмена информацией.
«Где вы собираетесь это хранить?» - спросил я.
Дело в том, что наши компьютерные системы были несовместимы, поэтому у нас не было возможности создать общую базу данных. Придется буквально все распечатывать.
«Я собираюсь повесить их на свою дверь», - сказал Дэйв. Я закатил глаза.
«О, это безопасно».
«Мы находимся в SCIF. У нас все в порядке», - сказал Дэйв, - «и нам нужно иметь одно центральное место, где будет одна печатная копия всей информации по любой отдельной цели. Когда мы решаем принять меры, мы вытаскиваем целевой пакет, и мы начинаем командно его изучать. Вместе мы принимаем решение о порядке действий: убить, захватить или ничего не делать».
Убить, поймать или шпионить: это было общепринятым уравнением новой математики, с которой мы сталкивались каждый день. Всегда был соблазн убить, но на самом деле лучше сначала шпионить. Парни на телефонах всегда были отличными источниками информации, поэтому вам приходилось проводить оценку потенциальной потери этой информации. Если вы шпионите за плохим парнем, и он дает вам хорошую информацию, то преимущество того, что он говорит вам о том что происходит, может быть больше, чем единственная победа, заключающаяся в том, чтобы убрать его или захватить его. Так что иногда лучше оставить его тусоваться там, пока он не переживет свою полезность или не станет ясно, что он планирует какое-то неминуемое действие, которое может кому-то навредить.

Мы будем иметь возможность не сдерживать себя. Я бы даже мог рассказать ему, кто были источники DIA, кто наши источники, как они были завербованы, их племенные пристрастия – всю атмосферу оперативной движухи, которая часто вычищались из отчетов. Тогда АНБ сможет проверить через свои посты прослушивания, спутники и всё такое, что они перехватывают в стране. Они могли бы понять, кому звонили эти парни и что они говорили.
«Как вы думаете, что полковник Негро подумает о таком подходе?» - спросил я Дэйва. Мы оба посмотрели на Тима Лудермилка.
«На самом деле мы еще не разработали методологию для целей уровня 2, которую можно было бы использовать при переходе к уровню 1», - сказал он. «Он мог пойти на это. Я думаю, что это поможет нам в достижении целей уровня 2, которые в основном находятся в Афганистане, и, когда мы сосредоточимся на уровне 2, это поможет нам сосредоточиться на оперативных целях».
«Вы имеете в виду Mountain Viper?» - спросил Дэйв. Это была предстоящая операция CJTF 180.
«Именно», - сказал я. Я был готов подпрыгнуть.
«Я согласен», - сказал я. «Мы будем предоставлять вам информацию из наших источников в режиме реального времени по мере ее поступления».
Дэйв улыбнулся. «Это весьма значимо, коллега. Я очень ценю это. Я думаю, это сделает нас всех более эффективными».
«Вероятно, нам также нужно заручиться поддержкой полковника Бордмана», - сказал я.
Мы оба посмотрели на Тима.
Полковник Роберт Бордман был старшим офицером разведки (J2) CTJF 180. Он считал, что вся разведывательная информация должна поступать к нему – а не в LTC – и что слишком большая часть времени и усилий трехбуквенных агентств будет направлена на поддержку полковника Негро и его людей, вместо того, чтобы составлять отчеты разведки, что по мнению Бордмана и являлось его работой. Хотя мы знали, что информация просто останется на столе Бордмана.
Последовало короткое молчание.
«Почему бы нам просто не заручиться поддержкой полковника Негро», - наконец сказал Дэйв. Мы знали, что Бордман просто будет копить информацию.
Чуть позже, после некоторого удивления и быстрого размышления, Негро действительно согласился. Так же поступил и мой босс Билл Уилсон.
Назревает разборка. Я искренне верил, что наши боевые силы были лучшими в мире, но после многих лет подготовки к «Сценарию Фульдского прохода» во время холодной войны – когда российские войска должны были прорваться через Фульдский проход в Германии – у меня возникли сомнения. Армия, а в действительности и всё Министерство обороны, были обучены предвидеть ожидаемое столкновение с применением силы в Центральной Европе, в котором большая советская общевойсковая армия вторгнется в Западную Германию и продвинется к Атлантике. Вся военная доктрина США была основана на обучении противостоять советскому монолиту и победить его, а такие вещи, как Вьетнам, Корея и т.д. были не чем иным, как «прокси-войной», причем Вьетнам был самой заметной контрповстанческой операцией, с которой мы столкнулись ... и проиграли.
Теоретически небольшие контртеррористические операции по «зачистке» - это все, что необходимо для обеспечения благоприятных условий для афганского народа. Это было неверное предположение тех ученых-ракетчиков из Пентагона, которые желали перевести это мышление в политику.
Генерал Вайнс [Lieutenant General John Randolph Vines – командовал 82-й воздушно-десантной дивизией во время дислокации США в Афганистане] ясно дал понять на своих утренних совещаниях, что война еще не окончена, и он намеревался дать бой врагу. Мой парень.
Несмотря на это, основные усилия США находились в 1400 милях – в Ираке. Дэйву даже позвонили из CENTCOM – Центральное командование США, отвечавшее за Ближний Восток и Среднюю Азию. Суть сообщения заключалась в следующем: «Расслабься. Почему бы вам, ребята, просто не выделяться из общей массы и не лезть в бой?». Самое смешное, что в Пентагоне не было ни паники, ни предчувствия гибели, ни представления о том, насколько ужасные события здесь могут произойти. Тем не менее, были все признаки того, что здесь происходит что-то зловещее. Пора внести некоторые изменения.
Я получил некоторый отпор от моих сотрудников DIA, в основном от сотрудника по отчетам, «специального Эда», который не видел выгоды в обмене оперативными данными.
«У нас нет процесса для передачи такого рода информации сторонним организациям», - торжественно сказал Специальный Эд, когда мы встретились в SCIF, чтобы обсудить новую схему. Затем вмешался парень-администратор исходников, чтобы объяснить надлежащую процедуру сообщения и пересылки исходной информации.
«Вот как?» - сказал я.
Эд добавил: «Ну, Крис, это закрытая система – информация приходит, и мы её держим».
Я сделал глубокий вдох. Как обычно, процесс важнее прогресса.
«Процитирую генерала, на которого я когда-то работал: «Не говори мне, как сосать яйца»», - сказал я. Я посмотрел на Билла Уилсона, который слушал без эмоций, прислонившись к столу рядом с шкафчиком с оружием.
«Нам нужно это сделать», - рявкнул он, встал и ушел.
Я посмотрел на Эда. «Дайте мне печатную копию о сети Рея и поговорите с Безопасным домом об источниках, в которых они уверены, что те не будут случайно взломаны во время разговора по телефону». (Рэй был сотрудником по делу Кандагара, а его «сеть» – коллекция афганских агентов и их информаторов.) «Безопасный дом» был нашим кабульским подразделением – тайным штабом в городе для наших секретных сотрудников, которые работали с сетями афганских информаторов. Около 12 офицеров базировались в Доме.
В течение часа Дэйв приклеил к двери 10 манильских конвертов, по одному для каждой из наших десяти основных целей, в которые мы могли бы вложить наши данные. Он создал для них неклассифицированные кодовые названия, используя названия городов, чтобы мы могли ссылаться на цели на открытых линиях и защищать их истинную личность: OMAHA, MEDFORD, COLUMBUS и так далее. Затем, если один из этих парней будет перехвачен по телефону и найден одним из наших информаторов или связан с событием – рейдом, налётом, трансграничной операцией, совещанием по планированию, о котором мы узнали, - мы могли просто вытащить его файл из двери. Мы могли бы внимательно следить за ним, может быть, отправить JSTAR [JSTAR – airborne surveillance and target attack radar sytem – радиолокационный комплекс воздушного наблюдения и поражения целей], чтобы посмотреть на него в реальном времени. Мы бы привлекли LTC. Дэйв поговорит со всеми, включая юристов. Мы должны контролировать? Разрушить? Захватить? Убить? Мы пытались заставить их чувствовать себя некомфортно, предугадывать то, что они делают, а затем нарушить и привести в упадок их деятельность.
Наша методика была производной от информационных операций, известных как операции на основе эффектов (EBO). Идея EBO [Effects Based Operations – операции, основанные на эффектах, представляют собой теорию, которая должна помочь определить, как использовать различные элементы власти для достижения целей национальной безопасности. Считается, что EBO применимы ко всему спектру конфликтов. Также утверждается, что это единственный способ эффективно использовать авиацию в контексте постепенной занятости] состоит в том, чтобы максимизировать ваши сильные стороны и применять их непосредственно к слабым сторонам вашего противника, отслеживать результаты ваших усилий и соответствующим образом корректировать, чтобы убедиться, что вы сохраняете преимущество. Тенденция в армии заключалась в установлении стандартов, обучении в соответствии с этими стандартами и проведении операций в соответствии с этими стандартами. Проблема заключалась в том, что достижение победы было потеряно в процессе – показатели эффективности / результативности стали мерилом военного успеха. Что рухнуло, так это сосредоточение внимания на эффективности – или достижении победы. Военные склонны поклоняться посредственности. Достижение и поддержание стандартов – даже если они не приводят к победе – это самый безопасный курс действий. Следуйте процессу, несмотря ни на что.
EBO стал последним и лучшим вариантом для обеспечения эффективного использования очень ограниченных боевых сил в стране. С упорным врагом, который учился возвращать утраченные позиции, требовалось всё, что мы могли найти.
Грядущая операция Mountain Viper, запланированная против Талибана, станет серьезным испытанием концепции и её эффективности. Ограниченное число войск 10-й горной станет предметом этого испытания – с их целью остановить наступление талибов.
Вскоре после встречи с Дэйвом наши информаторы рассказали нам о пугающем событии. Бородатые люди на мотоциклах Honda, с автоматами Калашникова и спутниковыми телефонами ехали по тропам глубоких безлесных долин в провинции Забул примерно в 100 милях к юго-западу от Баграма. Они были в пути.

6
ГОРНАЯ ГАДЮКА (MOUNTAIN VIPER)
[В ходе операции Mountain Viper, армия Соединенных Штатов и Афганская национальная армия работали вместе с 30 августа до 7 сентября 2003 года, чтобы раскрыть сотни подозреваемых талибов-повстанцев в горах провинции Забул, Афганистан. В ходе операции было убито около 124 боевиков. Пятеро военнослужащих афганской армии были убиты и 7 ранены. Один американский солдат из 5-й SFG погиб в результате случайного падения и пятеро погибли в засаде 31 августа 2003 года.]

Талибан вновь заразил своими талибами юго-восток Афганистана, из приграничной провинции Ховст, через провинции Пактика, Забул, Газни и Орузган и в провинцию Кандагар – бывший центр талибов до их изгнания оттуда в 2001 году.
Вооружившись нашим интеллектом и знаниями об имеющихся активах HUMINT, для устранения пробелов в информации, я сел с планировщиками 10-й горной, вскоре после встречи с Дэйвом, на которой мы договорились координировать ресурсы для проведения анализа миссии и детального планирования. Я хотел вплести разведданные, собранные нашими афганскими информаторами, в концепцию операций "Горная гадюка" - боевой план, разработанный генералом Вайнсом и его офицерами.
Майоры Граббс и Райхерт, планировщики 10-й горной, были немного насторожены. «У нас никогда не было парня из службы защиты HUMINT, который садился и разговаривал с нами о том, как мы можем вести битву», - сказал Райхерт, скептически глядя на меня и мою бородку.
Обычно сотрудники DIA плохо разбирались в боевых действиях. Каким-то образом руководство DIA – в основном гражданские руководители – пришло к выводу, что им не стоит проводить «полевые операции», но я действовал иначе.
«Да ладно, я армия, как и вы», - сказал я им. «Мы все прошли через Хуачуку [Имеется в виду Fort Huachuca в Аризоне, где базируются Командование сетевых корпоративных технологий армии США (NETCOM) и Разведывательный центр армии США (USAICoE)]. Сейчас я просто ношу гражданскую одежду».
Они посмотрели на меня – потом посмотрели друг на друга – и, как бы кивнув друг другу, они разложили карту и передали мне черновик Оперативного приказа с указанием интересующих деревень.
Талибан провел хорошую разведку и подготовку к наступлению. Похоже, они твердо понимали, куда им нужно идти и что им нужно делать, чтобы восстановить контроль над Кандагаром и провинцией. Дело в том, что мы столкнулись с неуловимым смертоносным противником, который готовился к битве в неприступной зоне высоких скалистых гор и крутых долин.
Их тактика заключалась в комплексной атаке. Они начали с установления контроля над полицейскими участками, как мы видели на видео, как способа нарушить центральный порядок в стране. Если эта стратегия окажется успешной, то вскоре они нацелятся на Кандагар. Мы полагали, что мулла Омар совершал поездки в Пакистан для вербовки новых войск Талибана.
Я просмотрел план. «Джентльмены, я отнесу это Рэнди, руководителю нашего кабульского отряда (Безопасный Дом), у которого под командованием находится около дюжины оперативников. Мы собираемся пробежаться по нему и выяснить, как мы можем выполнить некоторые из необходимых вам разведывательных требований».
Вопреки самим себе, Граббс и Райхерт были покорены. У них никогда раньше не было такого уровня доступа к агентурной разведке или такой степени прямого взаимодействия. Я также отправил копию Концепции операций непосредственно армейскому подполковнику Рэю Моретти – оперативному офицеру DIA в Кандагаре – и, насколько мне известно, это было грозное оружие само по себе. «Наш человек в Кандагаре» – так я его называл.
Я впервые столкнулся с Рэем, когда работал в своем офисе и смотрел фильм Стивена Сигала (все его фильмы однотипны, но они мне все равно нравятся) на моем компьютере около восьми часов вечера. Тонна фильмов была загружена в сеть секретного уровня, и я воспользовался ими, потому что я не любил душную, пыльную палатку; Я предпочел остаться в SCIF и работать.
Пришло электронное письмо.
«Сообщается о деятельности на границе». Это было первое, что я услышал от Рэя. Кандагар находится между горами и пустыней, примерно в двух часах езды от пакистанской границы. Рэй имел в виду подозрительную деятельность талибов в области, которую я не могу раскрыть. «Есть ли интерес к дальнейшим действиям?» - спрашивалось в электронном письме.
Я поговорил с Дэйвом, который поглощал тунец и крекеры в своем офисе не снимая наушников.
«Я только что получил эту записку от нашего парня, Рэя, из Кандагара», - сказал я Дэйву, протягивая распечатку. «Он спрашивает меня, интересуемся ли мы, что происходит на границе». Я назвал это место. «Парень, ты серьезно?».
Дэйв сразу снял наушники и прочитал электронное письмо. «Нам очень интересно», - сказал он. Они получили несколько сообщений из системы голосового наблюдения АНБ, касающихся возможного обнаружения муллы Омара. «Скажите ему, что мы будем заинтересованы в любых наблюдениях за отдельными лицами или группами транспортных средств, которые соответствуют профилю Омара и его окружения».
Я направился в свой офис и метнулся к компьютеру так быстро, как только мог. «Совершенно верно», - напечатал я. «Наши ребята сообщают, что это ключевое место, связанное с ранее известной деятельностью Талибана, возможно связанной с муллой Омаром. Что у тебя есть? V / R, Тони.».
Почти сразу у меня зазвонил телефон.
«Тони, какого черта ты работаешь так поздно?». Я догадался, что это Рэй. У него был грубый голос, широкий нью-йоркский акцент и деловой стиль.
«Я всегда работаю», - сказал я. «Я никогда не вернусь в палатку. Слишком много людей. Чертовски жарко.».
«Обычно вы закрываетесь после пяти», - сказал он.
«Не сейчас», - сказал я. «Обычно я бываю здесь до одиннадцати или двенадцати каждую ночь».
«Это хорошо для меня», - сказал Рэй. «Я встречаюсь с моими парнями сегодня вечером. Мне нужно кое-что проверить. Сможете ли вы об этом позаботиться?».
«Абсолютно», - сказал я.
Через час Рэй прислал мне список вопросов. «Вы видите, есть ли у вас что-нибудь на этих парней?»
«Это те, кого отслеживают ваши оперативники?».
«Да», - сказал он. Он колебался, и я распознал полуправду. «Сортировка. Я пытаюсь разобраться, какие из этих парней являются настоящими целями, а какие нет. Некоторые из них часто пересекают границу, и мы не можем понять, что происходит. Можешь проверить их?».
«Ты получишь это», - сказал я. «Вернемся к этому завтра утром».
На следующее утро я проинформировал LTC об отчете Рэя и задал им его вопросы. К концу утра два аналитика разведки Корпуса морской пехоты собрали информацию LTC о списке активов Рэя. Они предоставили новую информацию и данные на 80 процентов имен. Я отправил эту информацию Рэю по электронной почте. По большей части эти имена возникли в связи с муллой Омаром. Некоторые из них были известными пособниками Талибана, и я предложил Рэю стать нашим первым фокус-сборщиком разведданных.
Около полуночи я получил короткое электронное письмо. «Информация, которую я получил из источника, заключается в том, что Сподвижник собирается сегодня вечером встретиться со своим контактом в Талибане». Рэй назвал координату местоположения. «Есть интерес?». Сподвижниками были парни, за которыми мы пристально следили из-за прямых связей с известными плохими парнями. Это были торговцы оружием и финансисты, которые обеспечивали талибов оружием и деньгами. Некоторые из них также становились важными участниками возрождающейся незаконной торговли наркотиками. Этот Сподвижник был ключевой частью обнаруженной нами команды талибов, готовящейся к боевым действиям, и люди Дэйва некоторое время были сосредоточены на нём.
«Подождите, я перезвоню вам», - ответил я.
Я подошел к Дэйву. «Вот что у нас есть. Что вы думаете?».
«Это прекрасно», - сказал Дэйв. «Это совпадает с некоторыми данными, которые у нас есть об этом парне. Пойдем поговорим с начальником отдела операций, чтобы узнать, не хотят ли они что-нибудь сделать.».
Дэйв и я пошли поговорить с подполковником Рафаэлем Торресом, руководителем совместной огневой поддержки CJTF 180, который контролировал боевую мощь: пушки, ракеты и авиацию.
«Рафаэль, у нас есть информация. Другие источники, а также мой, указали на пособника». Дэйв изложил ситуацию.
Торрес широко улыбнулся. Он вызвал юриста, который опросил нас и просмотрел папку с разведданными на предмет юридической достаточности, чтобы понять, хватит ли их.
«Что вы думаете о побочном ущербе?» он спросил.
«Никакого», - ответил я. «По нашей информации, похоже, что рядом с мишенью находятся только истинно верующие».
«Действуйте», - ответил он.
Торрес направился к большому совету, чтобы поговорить с полковником Робертом Олтом, G3 (операционным директором) CJTF 180, пока мы с Дейвом консультировались на открытой площадке.
«Можете ли вы получить дополнительную информацию от Рэя, когда он будет разговаривать со своими ребятами, чтобы мы могли сфокусировать наш SIGINT на всей активности в этом районе?» - спросил Дэйв.
«Кроме того», - добавил он, - «дайте мне информацию обо всех ребятах Рэя, чтобы мы случайно не сделали с ними что-нибудь».
«Отличная идея», - сказал я. В своем офисе я отправил Рэю электронное письмо. «Мы координируем действия, но нам нужна информация обо всех ваших ребятах».
Торрес вернулся. «Олт хочет разбомбить сборище».
«Звучит здорово для нас», - сказал я.
«Над заливом парит бомбардировщик B-1. Мы можем положить JDAM. («Глупые бомбы», оснащенные технологией «умных бомб».) Мы, вероятно, сможем положить немного железа в цель примерно за полчаса». [JDAM – Joint Direct Attack Munition – комплект оборудования на основе технологии GPS, преобразующий существующие свободнопадающие бомбы во всепогодные высокоточные боеприпасы]
«Хорошо», - сказал Дэйв.
Я позвонил Рэю, чтобы поставить его в известность, что ему надо вытащить оттуда задницы своих парней на время бомбежки, а затем вернуть их туда после атаки, чтобы проверить, кого накрыло бомбовым ударом.
Конечно же, вскоре я получил подтверждающее письмо. Я подошел к Дэйву, чтобы проверить болтовню по телефону. Целевой телефон молчал. Вместо этого ассоциированные с ним телефоны болтали о явной бомбардировке группы.
Чел. Этот парень Рэй был золотым.
У нас с Дэйвом уже был разговор об обмене информацией, и теперь она может начать приносить плоды.
Начали поступать данные Рэя о Талибане. У него были сети информаторов – граждан Афганистана – по всей южной части страны. Сам Рэй перемещался между военной базой США в Кандагаре и передовой оперативной базой спецназа (FOB) [Special Forces’ forward operating base] в горах к северу от города.
Он мог делать то, что не мог делать никто другой, и был бесстрашным.
Рэй докладывал Рэнди, командиру нашего кабульского отряда, но из-за местоположения Рэя, стажа, опыта и независимости он мог выполнять свою работу без участия Рэнди. Итак, Рэнди отпустил Рэя, чтобы он работал на меня непосредственно в Операционном центре HUMINT. Это дало Рэю свободу сосредоточиться на оперативных потребностях текущих боевых операций и выполнять сбор разведданных для предстоящих операций. Это помогло так, как мы даже не ожидали.
10-я Горная начала развертывание своих войск в определенных местах, и CJTF 180 запустили Mountain Viper 30 августа, когда силы коалиции нанесли воздушный удар по горам возле Дех-Чопан в провинции Забул, чтобы очистить территорию от сил талибов.
У нас было множество логистических и кадровых проблем. Мы не могли войти в Пакистан за талибами, поэтому нам пришлось ждать, пока они войдут в Афганистан. Однако из-за численности войск Соединенные Штаты не могли быстро менять позиции и консолидироваться. Мы должны были опередить талибов, думая о том, где враг нанесет следующий удар.
Это должна была быть гигантская шахматная партия.
У 10-й горной была хорошая концепция. Стратегия была defilade [Подразделение или позиция находятся «в дефиладе», если используются естественные или искусственные препятствия для защиты или укрытия]: встать перед подъездными путями талибов и укрыться, пользуясь местностью, чтобы они не вели enfilading огонь [Enfilade – если огонь оружия может быть направлен по его самой длинной оси, то есть это обстрел атакующих по всей длине их колонны] или не пытались обойти с флангов.
Однако им нужна была от нас важная информация: некоторые из мест, где Талибан будет осуществлять пополнение запасов, основные передвижения войск, то, как Талибан будет командовать, и где будет их командование и контроль. Мы знали, что у Талибана есть лагеря – тренировочные или плацдармы – действующие недалеко от Кандагара и в провинции Орузган, где находится родная деревня муллы Омара.
Работая до поздней ночи, Рэй и я предоставили информацию планировщикам, подтвержденную информацией Дэйва и фотографиями Джона Хэя, чтобы заполнить пробелы в разведывательных данных планировщиков. Информаторы Рэя наблюдали за дорогами, пытаясь понять, что происходит. Его люди выяснили, что противник будет использовать мотоциклы на всех этапах операции: для командования и управления, для пополнения запасов и для пополнения численности во время гибели людей. Мы научились следить за мотоциклами; они были перевозчиками для более крупных систем сбора. Когда они появлялись в долине, мы знали, что надо начинать ориентироваться на них.
Мы пытались сократить бюрократию так, чтобы информация, имеющая практическое значение, могла быть перемещена прямо с момента получения к людям, которые действительно могли что-то с ней сделать.
Затем, совершенно неожиданно, мы захватили сотрудницу пакистанской разведки. 10-я горная захватила её в Ховсте, когда отряд талибов атаковал там американский форпост.
У нее были пакистанские документы, и она пыталась заявить, что просто мониторила ситуацию в Афганистане для своей страны. Мониторинг, дери её в жопу. Она была из ISI [Inter-Services Intelligence] – Директорат межведомственной разведки; пакистанская разведка. Мерзкая команда. Они сыграли большую роль в создании Талибана, и мы не сомневались, что она собирала для них разведданные. Мы уже знали, что ISI дает талибам советы о том, как лучше защитить себя от наших систем наблюдения.
Её перевезли обратно на BCP [Bagram Collection Point – Пункт сбора Баграм]. На допросах она отказывалась колоться, но мы не нуждались в ней. У нас были данные на неё. Разведка подтвердила, что она была ISI, потому что мы отслеживали, как она разговаривала с другими членами ISI по мобильному телефону. Что не менее важно, теперь у нас были четкие и прямые доказательства того, что паки замешаны в наступлении. С этого момента я считал любого в пакистанской униформе противником.
Однажды ночью, когда я работал, ко мне подошла Кейт Риз. Именно на её компьютере я мельком увидел пару этих красивых ног в свой первый день в SCIF. По вечерам у нее появилась привычка заходить в мою часть палатки, чтобы поздороваться. У 10-й горной были сети низкоуровневых источников, которые иногда пересекались с нашими, которые охотились за более крупными парнями. Её работа заключалась в том, чтобы в одночасье собрать информацию для отчета для утреннего брифинга генерала Вайнса, посмотреть на поступающую новую информацию и указать требования к сбору разведданных (то, что им нужно было знать и найти) для 10-й горного подразделения сбора разведданных в полевых условиях.
«Я иду в палатку для отдыха за сигарой», - сказала она. «Хочешь одну?»
Я обернулся и с удивлением посмотрел на неё. «Сигара?». Не часто женщина просит вас разделить с ней перерыв на сигару. Я был в середине электронного письма Рэю. «Дай мне закончить, и я вернусь примерно через 5 минут».
Я курил сигары много лет назад, сразу после завершения Фермы. Некоторое время у меня не было ни одной, но мысль об этом звучала хорошо.
Кейт принесла мне еще один. Это были маленькие Partagas [Кубинские сигары], которые курились минут двадцать. Разговор между нами был легким. Сначала обсудили насущные проблемы, потом фильмы, потом семью. Ей было 24 года, она приехала из отдаленного городка на Аляске, до которого можно было добраться самолетом. Помимо Натали Портман, она также напомнила мне Хилари Суонк из фильма «Insomnia», где Суонк сыграла свеженького местного детектива, расследующего странное убийство в городке на Аляске. Тот же серьезный стиль, но те же карие глаза, скулы и улыбка. Кейт пошла в армию, когда ей было двадцать. Как и я, два десятилетия спустя она прошла разведывательную подготовку в форте Уачука, и мы обменялись историями о разочарованиях и переживаниях там.
Приятно было приятно побеседовать посреди этого хаоса. К тому же между нами определенно было влечение. Это было нормально – она была разлучена со своим мужем, который был парнем на фотографии на её компьютере, - и мои отношения тоже закончились. Тем не менее, я был осторожен.
У нас появилась привычка раз в ночь, около полуночи, делать перерыв на сигару. Она заходила ко мне после того, как ее начальный всплеск работы был закончен, и садилась на стол рядом со мной, поставив ноги на стул, пока я работал, а затем мы направлялись к месту отдыха. У нее был сигарный хьюмидор [шкатулка для хранения сигар], и я купил кубинские сигары в итальянском магазине PX [Post Exchange – пункт обмена] в Кабуле, когда командовал конвоями в город, и подарил их хьюмидору. Вскоре она с дробовиком охраняла меня примерно раз в неделю в конвоях.
Время, проведенное с ней, было небольшим, хотя и желанным, отвлечением от общей миссии против наступления Талибана.
Сразу после начала боевых действий Mountain Viper Рэй позвонил мне поздно ночью. Его голос был настойчивым.
«Тони, у меня есть признаки того, что около этой деревни у нас есть талибы размером с роту». Он назвал координаты – это была Дех Чопан, в 100 милях к северо-востоку от Кандагара и одна из немногих деревень в сельской провинции Забул. Одна из его афганских команд находилась в этом районе. Это было в центре деятельности талибов. «Мы думаем, что утром они захватят это место».
«Спросите своих парней, есть ли в этом районе какие-нибудь паки [прозвище пакистанцев]», - сказал я ему. «Я поговорю с Дэйвом и посмотрю, что он сможет получить от SIGINT».
Я пошел в офис Дэйва. Он всё ещё работал. «Я только что получил это от Рэя: элементы Талибана размером с роту направились в Дех Чопан. Что вы думаете?». Я дал ему координаты сетки.
«Позвольте мне поговорить с капитаном Ноулз», - сказал он и повернулся к нашему новозеландскому аналитику. Новозеландцы работали с Дэйвом в SCIF, хотя они не были авторизованы для прохода в палатку HUMINT.
Капитан Мэри Ноулз подняла глаза от своего стола. «У меня есть признаки активности в этом районе».
Дэйв и я направились за пределы SCIF к месту Fires [Fires – объединенные системы, обеспечивающие коллективное и скоординированное использование сухопутного огня, артиллерии, противовоздушной и противоракетной обороны, авиации] в Оперативном центре и поймали Торреса.
«У нас есть враги размером с роту. По словам моих людей, есть активность, и парни наблюдают за целью. Они готовы взять деревню, - сказал ему Дэйв.
«Вы уверены?» - отрезал Торрес.
«Есть признаки того, что старейшина села сопротивляется их продвижению. Он сказал им прогуляться, так что они войдут туда силой. Можем ли мы послать кого-нибудь защищать его?» - спросил Дэйв.
«Да, у нас есть рота в 10 километрах дальше, в горах», - сказал Торрес. Он думал вслух. «Возможно, мы сможем перебросить их по воздуху поближе. Мне придется уточнить у авиации. Давай соберемся в 02-00 и решим, что делать дальше.
Торрес выдал новости Олту, а затем ребятам из авиации. Оказалось, что рядом с одной из передовых баз находилась группа «Чинуков» и «Апачей», которые получали дозаправку. Торрес дал ему словесный frago (фрагментарный) приказ изменить существующий порядок, а затем через несколько минут направил письменный запрос.
Около 01:00 я получил электронное письмо от Рэя. «Мне позвонил один из моих парней. Они находятся примерно в одном километре от позиции талибов. Талибан рассредоточивается», растворяется в сельской местности, ожидая, чтобы вскоре начать наступление на деревню.
«Есть ли признаки HVT [high-value targets – высокоприоритетные цели] в этом районе?» - Я отправил запрос по электронной почте. HVT – это такие важные цели, как бен Ладен, Хекматияр и мулла Омар, за которыми было поручено следить руководящей лидерской группе (LTC).
«Нет».
Это было очень плохо для LTC, но это означало, что мы можем идти с пушками, изрыгающими огонь.
«Сообщение для тебя будет через час», - ответил я.
В 02:00 мы все собрались за столом перед большой доской SCIF.
«Что у тебя?» - Спросил Торрес.
«Есть признаки того, что на данный момент они рассредоточиваются». Враг знал местность. Многие из них были из этого района, были завербованы и отправились в Пакистан для обучения и вернулись, чтобы попытаться захватить эти районы для талибов.
Торрес удовлетворенно кивнул. «Это хорошие новости. Я собираюсь перебросить парней из 10-й горной в деревню, пока они ещё рассредоточены, и пошлю отряд в тыл – к востоку от деревни – чтобы отрезать их». Нам пришлось заблокировать дорогу на Дех Чопан, потому что мы знали, что они восполняют запасы посредством мотоциклов. Мы не хотели, чтобы они получали подкрепление из Пакистана.
Торрес подошел к карте. «Можете рассказать мне, как они устроились?»
Я провел рукой по хребту к юго-востоку от деревни. «Они там. Есть признаки того, что они затаились и попытаются атаковать на рассвете.
Мы разошлись, и я отправил Рэю электронное письмо. «Убедитесь, что ваши парни знают, что в этом районе есть войска».
«Что тебе нужно сейчас?» - ответил он по электронной почте.
«Держите одного из своих парней на дороге, чтобы наблюдать за ними. Сообщите, когда они начнут двигаться».
«Ожидайте», - написал он в ответ.
Мы с Дэйвом разговаривали друг с другом, намечая всё на карте. Торрес сообщил нам, что ребята из 10-й горной должны были занять позиции до рассвета. Они заходили с северо-запада, чтобы можно было спокойно передвигаться.
Я вернулся к телефонному разговору с Рэем. «Мои ребята говорят мне, что ACM [anticoalition militia – ополчение антикоалиции] начинают продвигаться к деревне. Они идут с востока и юго-востока».
Это то, чего мы ждали. Талибы атаковали.

Operation Dark Heart - часть 2

7
СИЛА НА СИЛУ (FORCE ON FORCE)

За последние 5 дней небольшой отряд из двух усиленных рот солдат 10-го горного полка и горстки солдат спецназа, вместе с поддержкой Афганской национальной армии карабкался вверх и вниз по грёбаным горам в постоянном взаимодействии с ACM дальше к северу от Дэх Чопан. (ACM были Антикоалиционным Ополчением… Талибаном для вас или меня.) Официально это была боевая бригада, которая в действительности не могла сравниться с численностью батальона. Тот факт, что эти дети могли выдерживать такой уровень стресса, был свидетельством их подготовки и лидерских качеств.
В SCIF Торрес приказал полковнику Олту дать полный спектр приказов, чтобы привести в движение людей, вертолеты и материальные средства, чтобы попытаться защитить Дех Чопан. На спутниковых снимках Роба я осмотрел толстостенные глиняные хижины в маленькой деревне. Они напомнили мне Бедрок, мультяшный городок, в котором жили Флинтстоуны. На мгновение было интересно рассмотреть Талибан как сборище Фредов Флинстоунов. Неа. Я не мог припомнить, чтобы когда-либо видел жирный Талибан.
Десятки одетых в DCU [Desert Camouflage Uniform – Пустынный камуфляж] офицеров, сидящих в оперативной палатке размером с баскетбольную площадку, которая подвергалась периодическим ураганным порывам ветра, сотрясающими палатку до каркаса, начали рассылать информацию и приказы командирам солдат и авиаторов для постановки сложного балета разрушения.
Благодаря подробным сведениям, которые мы получили от средств Рэя, и постоянному подтверждению от JSTARS [Joint STARS – самолёт боевого управления и целеуказания], находящегося на орбите над Индийским океаном, должно было произойти крупное сражение. Мы верили, что у нас есть преимущество. Опять же, это был Афганистан. Мы имеем дело с ожесточенным отрядом бойцов-самоубийц, которые знали местность лучше нас.
Через несколько минут в авиационные подразделения были отправлены электронные сообщения от дежурных офицеров в Оперативном центре с указанием полета трех CH-47 и двух AH-64 Apache, которые были готовы к безопасному перехвату двух усиленных рот пехоты, которые, как мы надеялись, пройдут примерно 60 миль менее чем за 8 часов, чтобы застать талибов врасплох, прежде чем те успеют войти в деревню. Их бы подобрали ближе к рассвету, в пересеченной горной местности. Пилоты CH-47 научились, адаптировались и стали опытными в управлении массивных двухроторных вертолетов средней грузоподъемности в этой среде. Во многом CH-47 оказался лучшим боевым вертолётом в горах, чем однороторный UH-60 Black Hawk из-за превосходной подъемной силы двух роторов.
В полночь командиры рот и взводы 10-й горнострелковой бригады будут ютиться в холодных горах, получая и обсуждая свои новые инструкции. На небольших временных командных постах они будут сидеть под обрывом или в маленькой глиняной хижине, которую они нашли и заняли, изучая подробные карты в красном свете фонарей [красный фильтр позволяет сохранить способность глаза различать детали местности в сумерки и одновременно светить в карту] для проведения спешного планирования и оценки лучших подходов к Дех Чопан. Погода, известная и ожидаемая сила Талибана, сроки, количество MRE [«Meal, Ready-to-Eat» - «Пища, готовая к употреблению», сухой паёк], которым каждый мужчина должен был поддерживать себя во время нападения, и, что наиболее важно, какие отряды будут проводить нападение / оккупацию, а какие будут назначены для выполнения «завершающей атаки», чтобы отрезать пути и помешать Талибану отступить обратно в Пакистан – все эти факторы. Им пришлось бы также предотвратить подкрепление или пополнение запасов сотнями мотоциклетных курьеров, которых талибы теперь использовали для поддержки своего вторжения.
Молодые солдаты, поверившие пропаганде, должно быть думали, что Афганистан станет легкой прогулкой. Война здесь закончилась, да? Об этом писали все газеты. Рамсфелд заявил об этом. Талибан побежден, и Аль-Каеда – лишь шепот в темных глубинах затерянных горных деревень.
Правильно.

Теперь, основываясь на чьей-то оперативной идее, эти джи-ай [G.I. – government (правительство) + issue (задание) – солдат армии США] пришли в движение. В ту ночь я сидел за столом, смотрел на экран своего компьютера и думал о том, что должно было произойти. Эти дети, в большинстве своем не старше 20 лет, верили, что кто-то там (я и остальная часть разведывательной группы CJTF 180) знает, что, черт возьми, мы делаем.
Временами мне было трудно представить, что моя работа – давать задания, собирать, восстанавливать и распространять информацию, а затем рекомендовать действия – будет означать жизнь или смерть для этих храбрых молодых людей. Трудно было увидеть результаты насилия, которое я совершил в виде разбомбленного хребта – или, может быть, даже тела, которое было нашим собственным.
Недавно я присутствовал на церемонии почестей Navy SEAL [Navy SEAL (Sea – море, Air – воздух, Land – земля) – Подразделение специального назначения Военно-морских сил США, боевые пловцы, Девиз - «Единственный лёгкий день был вчера»]. Все – и я имею в виду всех – в Баграме пришли на бульвар Дисней (асфальтированная дорога, которая пролегала через Баграм параллельно взлетно-посадочной полосе) и оказали почести, маршируя мимо. Близился закат, и вдоль дороги стояли люди плечом к плечу. Для Баграма наступило жуткое затишье, когда боевые пловцы шли строем. В гражданской одежде и с бородами грубые оперативники выглядели как разношерстная группа ренегатов, но они шагали строем чётко и уверенно. Просто знайте, что эти парни были настоящими воинами, настоящими патриотами, и что эта смерть глубоко на них повлияла.
В ту ночь в SCIF я размышлял о своем «оружии» - компьютере, телефоне и о своем многолетнем опыте работы в разведке. Моя миссия заключалась в том, чтобы сделать всё возможное, чтобы помочь этим солдатам оставаться эффективными, смертоносными и всегда в нужном месте в нужное время.
Я никогда не чувствовал своей ответственности так сильно, как в ту ночь.
Связь между действием и противодействием, решением и исполнением; приемом и выполнением концепций; это было использование разведывательной информации в чистом виде, чтобы повлиять на реальный бой.
Эта 10-я горная группа братьев была крещена методами современной войны, отбив жизненно важный горный перевал Moray всего несколькими днями ранее, но у них не было времени отпраздновать или отметить это событие чем-то большим, чем нацарапать несколько записей в личных дневниках.
С приказом CJTF 180, предписывающим солдатам собраться в районе сбора для перехвата, CH-47s были дозаправлены топливом и взлетали, а экипажи – собирали две роты очень усталой пехоты, мчась по тихим горам, всегда внимательно отслеживая, не появится ли характерное свечение ракеты SA-7 [«Стрела-2» - советская зенитная управляемая ракета, полностью скопированная с американской ракеты «Редай»] или Stinger [американский переносной зенитно-ракетный комплекс], взлетающей из темных участков склона горы полулунной ночью.
На подветренной стороне плато на высоте чуть более 5000 футов была устроена небольшая зона приземления с использованием химических источников света, которые горели в инфракрасном спектре, так что любой без очков ночного видения (NVG) [Night-Vision Goggles] не мог их видеть, но они чётко и ясно были видны авиаторам, когда они приближались к зоне высадки. Два отделения были размещены на ключевых точках хребта и вокруг них для обеспечения безопасности и, при необходимости, подавления огня на случай нападения талибов во время консолидации войск и погрузки на вертолеты.
С приближением рассвета, когда на восточном горизонте виднелся лишь лёгкий намек зарождающегося рассвета, три CH-47s вышли на место встречи. В тени, наблюдая, как приближается тёмный, похожий на кита силуэт, половина джи-ай будет тосковать по чашечке кофе, остальные будут хотеть курить. Всем было бы интересно, будет ли это день, когда в перестрелке случится что-то плохое.
В то время как два пучеглазых «Апача» двигались медленными кругами вокруг зоны высадки, пилоты сканировали горы в поисках признаков Талибана, используя FLIR [Forward-Looking Infra-Red – инфракрасное обнаружение] своих систем вооружения. Порывы тайфуна обрушились на солдат, которые сейчас притаились в тени хребта, готовясь к быстрому продвижению в относительную теплоту брюха СН-47. К этому моменту вели часы работы, подготовки и синхронизации. Люди и машина стали одним целым, поднявшись в начало позднего афганского рассвета.
Шестьдесят миль передвижения к зоне высадки у Deh Chopan было быстрым, менее чем за час от одной LZ к другой, даже с окольным маршрутом, предназначенным для того, чтобы сбить с толку возможных наблюдателей и не дать им понять, куда направляются штурмовые силы.
Небольшая группа спецназа подготовила зону высадки к северо-западу от Дех Чопан и приготовилась принять прибывающие 10-е горные войска. Рассвет был неудобным временем дня, когда очки ночного видения были неэффективны, и было трудно различить что-либо, кроме серых и фиолетовых форм. Когда войска отойдут от Чинуков, их выведут на невысокие холмы, тянущиеся вдоль долины к северо-западу от Дех Чопан.
Три вертолета пробыли на земле менее 5 минут, захватив большую часть двух компаний. Один взлетел с усиленным отрядом солдат, который должен был быть размещен рядом с блокирующей позицией, к востоку от всё ещё спящей деревни, чтобы перекрыть дорогу и предотвратить возможное прибытие подкрепления.
Небо было почти голубым и коричнево-оранжевым, когда солнце двигалось над восточными горами. Солдаты проверили бы свое оружие, провели заключительные репетиции, а затем нашли бы тихие места, чтобы разбиться на группы и съесть свои MRE на завтрак. Офицеры и старшие унтер-офицеры на своих недавно созданных импровизированных командных пунктах просмотрели карты, теперь уже при дневном свете, в последний раз, и завершили свои планы атаки и синхронизировали передвижения войск. В течение часа войска пойдут маршем к деревне наблюдать за порядком, а разведчики и снайперы будут на полкилометра впереди.
Теперь всё было готово, и всё указывало на то, что передвижение прошло незамеченным для талибов. Это означало, что кавалерия будет минимально в игре. Теперь мы посмотрим, смогут ли они попасть в город раньше талибов и избежать непреднамеренного убийства парней Рэя, которые тоже были в городе.
Молодые люди, многие из которых двенадцать месяцев назад играли в Tom Clancy’s Splinter Cell на своих Xbox, теперь выросли. В своей новой реальности многие из них были размещены пикетами вокруг штурмовых элементов или незаметно двигались на добрых полкилометра впереди, опережая силы, которые готовились прорваться в Дех Чопан. Всем грозила перспектива нового вооруженного столкновения с боевиками Талибана.
Хотя в то время мы этого не знали, но мы были уверены, что подобные подозрительные сцены будут повторяться снова и снова в течение следующих шести лет. Повторятся те же обстоятельства: коалиция и афганские силы будут сражаться за свои позиции в сотнях деревень, таких как Дех Чопан, по всему региону, удерживая их достаточно долго, чтобы вытеснить талибов, а затем уйти, чтобы увидеть, как талибы вновь появятся в этом районе без сопротивления.
Под бдительным взором почти невидимых шпионов Рэя, отряд разведчиков 10-й горной, не встретивший сопротивления и незамеченный талибами, вошел в деревню и без происшествий обеспечил безопасность по её периметру. Когда эти солдаты осторожно вошли в деревню, состоящую из дюжины или около того зданий из сырцового кирпича, которые были немного темнее, чем узор их пустынного камуфляжа, жители деревни, в основном мужчины в традиционных шляпах хаджи и развевающихся одеждах, наблюдали за ними с пониманием и терпением.

Хотя офицеры и унтер-офицеры 10-й горной не доверяли горстке солдат Афганской национальной армии (ANA), назначенных им в качестве разведчиков, в миссии, которая требовала большого доверия и автономии они полагались на них, как на острие движущихся основных сил, чтобы занять и обезопасить деревню. Это была их территория, поэтому было бы справедливо, если бы они вошли первыми.
Позднее летнее солнце стояло высоко в голубом небе, и тени были короткими, когда две стороны вступили в это сражение - солдаты 21 века и цивилизованное общество против воинов с менталитетом 10-го века, хотя и использующих современное огнестрельное оружие для усиления их древних прав на убийство неверных.
Талибан не оставил сомнений в том, что они были повстанцами (они же партизаны, нелегальные солдаты, бандиты и т.д.). Они не носили никакой формы; все они выглядели так же, как любой другой афганец, живущий в горах, но их вооружение и манера передвижения давали достаточное основание для действий в соответствии с действующими правилами ведения боевых действий. Это должна была быть законная и достойная перестрелка.
Пока меня там не было, я мог со своего места в Баграме представить, как все закончилось: в течение 5 минут солдаты ANA выстроились бы в очередь, лицом к лицу с талибами, когда они медленно и неосторожно двинулись к деревне. Остальные боевые силы коалиции попадут в неровный полумесяц, идущий с северо-запада на юго-восток от деревни, с выпуклостью на северо-востоке сразу за деревней.
Два отряда пулеметчиков (SAW) будут установлены справа и слева от солдат ANA, которых легко отличить от американских войск по их боевой униформе (BDU) с лесным узором. SAW не только добавили бы огневой поддержки к бою, но и создали поле огня слева и справа от основной зоны засады, чтобы попытаться удержать противника в центре.
Я мог только представить, что первые 30 секунд боя были почти комичными. Повстанец Талибана, находившийся теперь менее чем в 50 метрах от первого глиняного здания, мог взглянуть на низкую стену в самом конце здания. Он смотрел на стену, продолжая идти к центру деревни. Он видел солдата АНА в его позиции дефилады – и они смотрели друг на друга.
Возможно, это было недоверие к тому, что солдаты ANA могли находиться в деревне, которая вот-вот будет оккупирована талибами, возможно, это был настоящий шок, но по какой-то причине талибы и солдаты ANA смотрели друг на друга еще 30 секунд, пока повстанцы талибов продолжали идти. вперед со своими приятелями.
В конце концов, во время, должно быть, вспышки осознания, повстанец из Талибана выкрикнет предупреждение своим товарищам, теперь показывая на две дюжины солдат ANA и сообщая о полном разоблачении.
Ад вырвется наружу, и свинцовая стена поприветствует повстанцев. Талибан накроет шок и ступор, поскольку большинство из них застынет на месте – их разум перейдет в «черное» состояние, в котором исчезают все тонкие моторные навыки, а все основные функции тела будут сосредоточены на подготовке тела к битве, и «туннельное зрение» сфокусирует чувства и замедлит время.
Попасть в ловушку в перестрелке никогда не бывает хорошо, и в течение 30 секунд половина талибов упадёт мёртвыми, а остальные побегут к гребню, с которого они только что спустились, или к горному хребту к северу от реки. Лишь горстке талибов удалось сделать в ответ несколько выстрелов из своих АК-47 в направлении деревни и сил коалиции. Все пули будут шальными и ни в кого не попадут.
Капитан запросил авиаудар, его радист сменил частоту, чтобы он говорил напрямую с самолетом B-1, который сейчас находится на орбите над океаном, в 500 милях от деревни (несколько минут полета для B-1) на 40000 футов, с брюхом, полным бомб JDAM.
Навигатор / бомбардир B-1 запрограммировал геокорды (географические координаты) на JDAM в заливе, когда B-1 двигался по оси, которая должна была привести его в точку в пределах 25 миль от Дех Чопан.
К настоящему времени перестрелка будет длиться меньше 20 минут и уже окончена. Тем не менее, Талибан собирался получить второй сюрприз за утро.
Невзирая на это, сбежавшие бойцы Талибана показались бы вдоль горного хребта, насмехаясь над войсками коалиции, надеясь, что солдаты попытаются проследить за ними и выйти на выбранную ими местность, что дало бы им преимущество.
«Gecko, ожидайте», - пришло сообщение об ударе.
Нацеливание бомб заняло около 5 минут – решения были подключены, и бомбовый отсек открылся, когда B-1 снизил скорость с десятиминутного почти сверхзвукового рывка в сторону Афганистана до более разумных 250 узлов для безопасного полета и эффективного сброса бомб.
«Бомбы готовы», - сказал бомбардир пилоту, который уже открыл отсек и теперь проверял скорость полета, чтобы убедиться в безопасном выпуске бомб.
«Сброс», - сказал бомбардир, когда шесть JDAM скатились с вращающейся бомбовой системы в разряженный чистый воздух.
В полной тишине для войск внизу, большие грибы из черного и серого дыма начнут распускаться на линии хребта прямо к северу от Дех Чопан – за ними через несколько секунд раздастся звук (и сила) ударной волны.
Так закончилась битва за Дех Чопан. Менее чем за 30 минут силы талибов численностью 80 человек сократились до менее чем дюжины боеспособных бойцов, почти 40 из которых были убиты, а почти все остальные каким-то образом ранены.
Ребята Рэя в деревне доложили об успехе перестрелки и разрушения JDAM оставшихся талибов на хребте. Откровенно говоря, количество убитых было низким, потому что по крайней мере дюжина боевиков была испарена почти прямым попаданием JDAM – им просто нечего было сосчитать.
Это было разрекламировано как одна из первых успешных интеграций тактической тайной человеческой разведки в крупное боевое сражение в Афганистане. Скептики «темных искусств», такие как полковник Негро и заместитель командира CJTF 180, бригадный генерал Бэгби, которые всегда считали, что мы, привидения, не стоят тех проблем, которые мы приносим, стали смотреть на вещи по-другому. Это были хорошие новости, но за хорошими новостями пришла реальность: хотя мы выиграли этот раунд, это было только начало.
[Пишет The New York Times 5 сентября 2003 г.
Силы США и Афганистана завершили операцию по искоренению очагов талибов

Пыльные и загорелые афганские солдаты собрались здесь сегодня во дворе офиса губернатора, заявляя об успехе после 15 дней борьбы с талибами в горах на северо-востоке, об одном из самых серьезных боев в стране за несколько месяцев. Солдаты американского спецназа, которые принимали участие в операции вместе с правительственными войсками, также были замечены направляющимися на юг по главной дороге, очевидно, возвращаясь на свою базу в Кандагаре.
По словам Сайфуллы, нового командующего дивизией в Забуле, в ходе операции, проведенной в горном районе Дех-Чопан, примерно в 60 милях от этого города, на юго-востоке Афганистана, несколько групп боевиков Талибана были разбиты и уничтожены в ряде отдаленных долин. как некоторые афганцы использует только одно имя.
В ходе операции в горном районе Дех-Чопан, примерно в 60 милях от этого города, на юго-востоке Афганистана, несколько групп боевиков Талибана были разбиты и уничтожены в ряде отдаленных долин, заявил Сайфулла, недавно назначенный командир дивизии в Забуле, который, как и некоторые афганцы, использует только одно имя. По его словам, талибы находились там несколько месяцев и пытались использовать этот район в качестве плацдарма для атак на прилегающие районы.
По словам Сайфуллы, талибы двигались в район недалеко от пакистанской границы, и правительственные войска планировали преследовать их и перекрыть границу. Военные США заявили, что союзные силы под руководством США также преследовали его.
"Американцы сказали мне, что они видели, как 80 талибов пересекли границу и скрылись в Пакистане", - сказал г-н Сайфулла. Он сказал, что другая группа талибов направилась в гористую местность недалеко от границы.
Пакистанские силы действовали на своей стороне границы, возможно, в рамках скоординированной операции. По словам пакистанского официального лица, по крайней мере 24 пакистанских военных вертолета приземлились в аэропорту города Банну, а затем были замечены войска, выезжающие из этого района на грузовиках.
Представитель военного ведомства сказал, что операция была обычным мероприятием.
Бойцы спецназа и агенты ФБР в течение нескольких месяцев действовали в районах проживания племен вдоль границы в условиях крайней секретности, чтобы избежать обострения племенной антипатии к американскому присутствию в Пакистане.
Совместные операции против талибов были предприняты после нескольких месяцев активизации боевиков на юге и юго-востоке Афганистана, которые поставили под угрозу усилия по восстановлению и успеху правительства президента Хамида Карзая.
Контроперации были предприняты после смены губернаторов и высокопоставленных сотрудников службы безопасности в важных южных провинциях Забул и Кандагар, и, по всей видимости, являются частью крупных усилий под руководством США по подавлению мятежа талибов.
Присутствие талибов было достаточно серьезным, чтобы потребовать развертывания сил специальных операций и наземных войск 10-й горнострелковой дивизии в прошлую субботу в районе Дай-Чопан и на границе на востоке Афганистана. Операция продолжается, сообщил сегодня Associated Press официальный представитель американских вооруженных сил майор Ральф Марино. По его словам, союзное подразделение подверглось обстрелу двух боевиков возле Шкина, на границе с Пакистаном в провинции Пактика. По словам майора Марино, в ходе боев в Дай-Чопане был убит спецназовец и двое ранены.
Мистер Сайфулла, у которого было 700 человек в регионе, сказал, что он потерял пять правительственных солдат в засаде в начале операции и оценил, что от 80 до 90 боевиков Талибана были убиты, большинство из них в результате американских авиаударов.
Афганские командиры, только что вернувшиеся сегодня с боя, заявили, что жители деревни им сказали, что талибы присутствовали в этом районе около пяти месяцев. Мистер Сайфулла сказал, что его люди в сопровождении 15–20 солдат спецназа проехали пять долин и горный перевал, где обнаружили группы по 20 – 30 боевиков в каждой.
По словам Сайфуллы, жители деревни сообщали, что видели пакистанских и арабских боевиков с талибами. «Талибан» приходил в деревни за едой и иногда беспокоил местных жителей, - сказал недавно назначенный губернатор Забула Хафизулла Хашам в интервью.
Жители одной деревни заявили, что талибы заставили их перенести тела около 30 погибших боевиков в отдаленное место в горах для захоронения.]

Надвигались и другие кризисы.
Келли Брум, штатская сотрудница военторга, однажды вскоре после этого пришла искать меня в SCIF.
«Брат, мы живем в мире обид», - сказала она со своим деревенским техасским акцентом.
«Что происходит?» – спросил я.
«У нас проблемы с Карзаем, и он даже не знает этого.»
«Разве я не слышал, что он сейчас уехал из страны в ООН?»
Келли кивнула. «Да, это правильно», - сказал онв, - «и именно в этом проблема. Похоже, один из его министров хочет стать главным»
«И это проблема, потому что...?» - спросил я.
Она усмехнулась. «Мы сейчас не готовы менять лошадей».
«Хорошо, так что происходит?»

Келли объяснила. Министр обороны Карзая Мохаммад Касим Фахим, который был военным лидером Северного афганского альянса, нанесшего поражение талибам в 2001 году, планировал попытку государственного переворота против Карзая. Соединенные Штаты знали, что у Фахима были планы на офис, и казалось, что теперь он делает свой ход. Фахим считал, что центральное правительство Афганистана должно более эффективно брать под контроль сельскую местность для афганских граждан. Он, как и некоторые другие влиятельные полевые командиры, которые в какой-то мере контролировали свои собственные ополчения, считал Карзая слишком слабым. Нападения на полицейские участки происходили безнаказанно, без реакции со стороны центрального правительства. Афганское правительство переходило из афганской милиции – совокупности армий полевых командиров, объединившихся для победы над Талибаном – в более подготовленную и лучше оснащенную афганскую национальную армию. Фахим считал, что он лучший человек для этого. Он начал с того, что пустил щупальца в Соединенные Штаты, чтобы бескровно захватить власть, пока Карзай был с визитом в Америке, но посол США отказал ему. Это не остановило Фахима, который начал размещать свои войска вокруг Кабула
Боже. Чертов переворот.

Сейчас нам это не нужно. Наши силы были либо рассредоточены в приграничных районах, в таких опорных пунктах, как Ховст и Кандагар, либо были сформированы в небольшие мобильные группы, расположенные в Асадабаде и Гардезе. Единственная боевая сила, которая у нас была в Баграме – это спецназовцы и военная полиция (MP), которые обеспечивали безопасность базы. Наша разведка сообщила нам, что Фахим лично контролировал до 2000 афганских военнослужащих, которые он двинул в окрестности Кабула. У нас было от 100 до 200 человек в этом районе. У ISAF [Международные силы содействия безопасности] было от 4000 до 5000 военнослужащих, но они не были боевой силой. В основном это были гражданские службы поддержки, разведчики и те, кто участвовал в поддержке инфраструктуры, такие как квартирмейстеры, транспортники и инженеры. Было бы чрезвычайно трудно противостоять ему силой. Политика США в Афганистане оказалась в опасности.
Мы обсудили это с полковником Бордманом. Некоторое время он отслеживал ситуацию, но теперь она была сфокусирована. Некоторые сотрудники посольства США имели официальные контакты с людьми Фахима. Фахим начал беспокоиться и телеграфировал в Соединенные Штаты, что он намерен стать президентом Афганистана. Он сказал нам, что это будет бескровный переворот – Карзай может остаться в Соединенных Штатах в изгнании, а Фахим возьмет верх. Очевидно, что Фахим хотел получить поддержку от правительства США.
Лично я не был уверен, будет ли это изменение иметь большое значение, но наша политика заключалась в сохранении Карзая. Меня попросили принять участие в создании Концепции операций - по сути, плана «повлиять» на Фахима и убедить его, что мы настроены серьезно. Нам пришлось напугать этого парня, потому что напугать его было почти единственным выходом, который у нас был.
Мы придумали способ его обмануть. Я сообщил через дипломатические, военные и разведывательные каналы, которые, как мы знали, он контролировал, что мы не отступаем. Сообщение было недвусмысленным: Мы не позволим вам стать президентом Афганистана. Если вы сделаете это, вы умрете.
Мы должны были заставить его моргнуть. А если бы он не моргнул? Мы готовились проиграть.
Мы провели демонстрацию силы, чтобы напомнить ему о мощи американских вооруженных сил, объявив о необходимости увеличения физического присутствия войск в Кабуле с увеличением числа конвоев с войсками, прибывшими в город. Более того, чтобы передать сообщение в более интимной форме, мы послали бомбардировщик B-1 на полном форсаже, с гудением пролетевший над его домом – и я имею в виду его дом – на высоте всего в 50 футов.
Сообщение доставлено. Через два дня мы узнали из разведки и по дипломатическим каналам, что Фахим отступил.
Мы надрали задницы повсюду. На поле боя талибы были на волоске. Где бы они ни появлялись, там были мы. Это был современный бой, в котором менее 800 человек с 400 или около того новоиспеченными солдатами ANA, используя лучшее, что могли предложить современные технологии, взяли на себя силы, чуть большие, чем они сами – и доминировали.
Единственное преимущество, которого не было у Талибана, которое более чем выравнивало игровое поле для целей Mountain Viper – это авиация. Это превратило горную войну в смертоносную игру в классики, которая при правильном интеллекте позволяла даже небольшому отряду двигаться с энергией и решимостью, с которой даже русские не могли сравниться во время своей оккупации.
У нас была надежная информация обо всем, что они делали, и мы смогли отразить их тотальную атаку. Они совершили ошибку, думая, что могут противостоять нам симметрично – сила против силы – и запугать на пути к власти в Афганистане. Это с треском провалилось. С их стороны это был огромный просчет.
Тем не менее, как и все хорошие террористические сети, они извлекли уроки из этого. Это была ошибка, которую они с тех пор не повторяли.
Когда Mountain Viper заканчивалась, мы с Кейт курили сигары. Однажды ночью, после перерыва на кофе, она осталась со мной в задней части палатки, в которой я работал в SCIF. Во время разговора со мной, когда я сидел напротив нее, просматривал отчеты и отправлял электронные письма в Штаты, она упомянула, что у нее болит нога.
Во время обучения разведке в форте Уачука в Аризоне она получила повреждение нижнего левого ахилла, настолько серьезное, что она не могла бежать. Ей сделали операцию, но все равно было неправильно. Мы говорили о трассе Huachuca Cannon: жесткой грунтовой дороге протяженностью две с половиной мили, которая идет прямо вверх и вниз по горам, напоминая окружающие нас горы в Баграме. Я сказал ей, что порвал связку в том же районе форта Уачука во время бега с препятствиями.
«Ну, это бред», - сказала она. Она сидела на одном из столов, наклонилась вперед и начала копаться в нем. «У меня проблемы с ходьбой».
В подобных ситуациях всегда было благоразумно быть вежливым и уважительным, но я подумал, что массаж ступней будет иметь лечебную цель. Вы знаете, один солдат всегда поможет другому солдату.
«Хотела бы ты массаж ног?» - спросил я. «Я уверен, что это поможет» - зная, что любое подобное действие все равно потребует некоторой конфиденциальности… и потребуется некоторое усилие, чтобы снять ботинки.
Она выпрямилась, посмотрела на меня своими большими карими глазами, и на ее лице медленно появилась улыбка. Она встала, всё ещё улыбаясь.
«Нет, я бы предпочла массаж всего тела». Теперь ее улыбка стала ещё шире и, повернувшись, она исчезла в своей рабочей зоне по другую сторону SCIF.
Как только мое дыхание вернулось в лёгкие, я подумал: «Чел, это будет интересно».

8
На фронте (TO THE FRONT)

Стоп. Я взял на себя личное обязательство сосредоточиться только на миссии. Пришлось подумать об этом. Я всегда с осторожностью и уважением относился к женщинам в форме, которые меня привлекали, и я испытывал сильное профессиональное восхищение к Кейт – она была жестче, чем большинство из 10-го горного подразделения, которых я видел, но было трудно игнорировать тот факт, что ей тоже было жарко.
Я не знал, что я буду делать с увертюрой Кейт, и возникли сложности. Я всё ещё переживал разрыв с Риной. Я слышал от общих друзей, что она встречается, но не так просто перестать заботиться о ком-то.
Также возникло дополнительное осложнение под названием Генеральный приказ № 1. В нем изложен ряд запрещенных видов деятельности и стандартов поведения американских военнослужащих и гражданских лиц, работающих на военнослужащих в Афганистане, включая хранение алкоголя, порнографию, азартные игры и сексуальные отношения между сотрудниками, не состоящими друг с другом в браке.
Не то чтобы начальство каким-либо образом усиленно требовали исполнение этого. Это было больше похоже на строгое предупреждение, чтобы запугать войска. Было хорошо известно, что военнослужащие умело скрывали свои внеклассные занятия. Несколько друзей рассказали мне, что солдаты «делают это» в тесноте, например, в небольших бомбоубежищах вокруг нашей палатки и даже в биотуалетах. Да, в уличных биотуалетах.
Вскоре после закрепления нашей победы в Афганистане в 2002 году, когда началось развертывание большого числа наших войск, старшие офицеры, которые не имели представления о том, как руководить войсками, издали Генеральный приказ № 1. У них не было никакого представления о военных традициях - особенно об истории армии – и о том, что работало и не работало в армии во время Второй мировой войны, а также войн в Корее и Вьетнаме. У них была идея, что мы должны создать «монахов-воинов» в рядах военных. Отлично. Было недостаточно хорошо, что эти молодые дети подписались, чтобы рискнуть своей жизнью ради своей страны. Теперь от них ожидали обета безбрачия.
Если бы дети, служащие в армии, хотели стать монахами, я уверен, что они бы уже нашли дорогу в ближайший монастырь.
Поэтому я использовал любую возможность, чтобы игнорировать Генеральный приказ № 1. Он был неправильным на всех уровнях, и хотя я был осторожен с Кейт (осмотрительность – лучшая часть доблести), и если бы появилась какая-либо возможность, я бы с нетерпением ждал, чтобы воспользоваться этим.
Опередив всех, Тим Лудермилк объявил на утренней встрече LTC, что спецназ захватил парня, который утверждал, что является гражданином США и имеет водительские права Вирджинии, во время рейда в Гардезе прошлой ночью. Гардез лежал в долине примерно в 60 милях к югу от Кабула. Он был столицей провинции Паткиа и когда-то был оплотом Талибана – и считается, что он находится на передовой этой нетрадиционной войны.
Задержанный содержался на передовой оперативной базе недалеко от города.
CJSOTF [Combined Joint Special Operations Task Force – комбинированная совместная оперативная группа специальных операций] посетили LTC и передали серию сообщений, которые они получили от своей группы A в Гардезе. Похищение якобы гражданина США поставило их в тупик. Им потребовалась помощь LTC, чтобы определить, среди прочего, кем был на самом деле этот гражданин США.
Вскоре после совещания подошел Джон Киркланд, старший агент ФБР, прикомандированный к LTC. Он получил пачку сообщений и уже прочитал их.
«Разве вы не из Вирджинии?» - спросил он, его голова слегка наклонилась вперед, когда он повернулся ко мне, его 6 футов 4 дюйма были слишком высоки для палатки.
«Ага», - сказал я. «Жил в Северной Вирджинии 14 лет».
«Я так и думал», - сказал он. «Ну, согласно водительским правам, которые мы получили от этого парня, он из Спрингфилда».
Там, где я жил. Мы с Риной купили там дом в 2001 году. «Правда?» - сказал я.
«Ага», - сказал Джон. «Согласно имеющейся у нас информации, он из…» - он назвал поселение в Спрингфилде.
Я выпучился на него. Это становилось жутко. «Я живу в миле от него».
Джон показал мне копию водительских прав этого парня. Араш Гаффари. Узкое лицо, усы, темные глаза, на вид лет 35.
«Это правда?» - спросил я.
Джон кивнул. «Мы получили подтверждение от VA DMV, что это действующие водительские права».
«Он сказал им, что он здесь делает?»
«Да», - сказал Джон с оттенком недоверия в голосе, - «он сказал, что приехал сюда как турист, чтобы навестить свою семью».
Турист? Зпесь? Мы посмотрели друг на друга, каждый думал о неприятных возможностях. Был ли он здесь террористом для обучения? Часть спящей ячейки? Что он мог планировать? Некоторые из нападавших 11 сентября имели водительские права штата Вирджиния. Кто появляется в ужасной зоне боевых действий в качестве туриста?
Кроме того, он был вместе со своим двоюродным братом Али Гаффари, за которым местный спецназ некоторое время следил.
Врач, который покинул Афганистан во время советского переворота и поселился в Иране, Али Гаффари возвратился в Гардез со своей семьей во время войны США с Талибаном. Информация, собранная группой A, показала, что Али Гаффари недавно побывал в Иране и привез в Гардез сумму, эквивалентную 65000 долларов США, чтобы приготовить неприятности для нас, неверных. Как правило, деньги идут на покупку оружия и материалов для СВУ [самодельное взрывное устройство], приобретение вспомогательного оборудования, такого как спутниковые телефоны, автомобили и т.д. Снаряжение «давай убьем американцев».
Эти деньги прошли долгий путь, чтобы иметь возможность навредить многим войсковым подразделениям, и они исчезли во время рейда. Спецназ задержал Али Гаффари в его резиденции с 5 другими мужчинами. Мы не знали, кто они такие и чем занимаются, и какого черта Иран вмешивается в дела Афганистана? Иранцы тайно поддерживали антиталибские силы в то время, когда талибы контролировали Афганистан. Действительно, из-за Талибана Хекматияр провел несколько лет в изгнании в Иране. Но все это было просто странно, и мы должны были разобраться в этом – быстро.
Мы считали, что существует возможность более крупного заговора. Возможно, Али Гаффари завербовал своего двоюродного брата для какого-то долгосрочного террористического плана, который должен был быть реализован в старых добрых Соединенных Штатах Америки.
Джон сказал, что Араш молчит и не сознается ни в чём. «Он утверждает, что ничего не знает и просто хочет домой. Спецназовцы сказали ему, что этого не произойдет, но его отделили от других заключенных, и они обращаются с ним так, как будто он является гражданином США. Они просят совета, что делать».
Я пошел поговорить с Ричем, рассказал ему, что происходит, а затем занялся другими делами, но в моём мозгу всё ещё звенел тревожный звоночек насчёт парня из моего района, который появился с кем-то, кто явно был пособником террористов в Афганистане. Это дурно пахло.
Тим и Джон нашли меня позже этим утром. «Мы отправляем Джона допросить его и хотим, чтобы ты пошел с ним».
«Хорошо», - сказал я, пытаясь понять, почему они хотели, чтобы я шел с ними. «О чём именно ты думаешь?»
«Ты из Спрингфилда, так что ты сможешь определить, действительно ли он оттуда», - сказал Джон.
«Мы особенно хотим узнать, не планирует ли он что-нибудь в том районе».
«Меня это тоже беспокоит», - сказал я.
«Мы полетим на кольцевом вертолете», - сказал Тим. «Он должен вылететь до полуночи».

Ring-вертолеты были системой летающих автобусов США в Афганистане. Пункты назначения всегда были одинаковыми, но маршруты и время полета вертолетов по ним различались по соображениям безопасности. Были потери, как боевые, так и механические. Это был не совсем «безопасный» способ передвижения, но чего я ожидал в Афганистане? Грейхаунд? [«Greyhound Lines» - автобусная компания в Америкеt]
Незадолго до полуночи мы направились с нашим снаряжением к лётному ангару. Я взял с собой только самое необходимое. Даже спального мешка не взял. Вместо этого я взял вездесущее пончо, которую каждый солдат научился использовать в качестве импровизированного (и очень портативного) спального мешка. Я не знал, собираюсь ли я на ночную прогулку или на недельный визит. Это будет на усмотрение мистера Араша Гаффари.
Пока мы ждали брифинга миссии, я поговорил с летчиком Национальной гвардии Северной Каролины, который выглядел и говорил как доктор Фил в летном костюме. Он будет прикрывать миссию на Apache. Все полеты армейских вертолетов требовали от двух до четырех ударных вертолетов для сопровождения из-за частых атак на вертолеты с применением стрелкового оружия и ракет класса «земля-воздух» SA-7.
Когда мы разговаривали в горной темноте, возник внезапный порыв ветра, и я получил полный рот пыли. Я уже привык к этому во время разговоров. Как будто частицы наждачной бумаги внезапно осели между ваших зубов, когда вы говорили. Пока мои мысли вертелись вокруг тайны нашего предполагаемого американского гражданина, мы говорили о более приятных вещах. Национальный гвардеец был из Уильямсбурга, штат Вирджиния, и он и его семья владели несколькими отелями по всему Восточному побережью. Он был здесь, чтобы отметиться, и с нетерпением ждал возвращения домой, как он мне сказал. Разве не все мыслят так же?
В этом ночном вылете было 2 CH-47 и 2 Апача, мы вышли на взлетную полосу и на порывистом ветру уселись на металлические решетки рядом с вертолетами, ожидая, когда экипажи выполнят предполетные операции и загрузят поддоны и груз в вертолеты. Позже я узнал, что на поддоне рядом со мной было 2000 фунтов взрывчатого вещества С-4.
Мы должны были присутствовать на предполетном инструктаже по безопасности в ангаре. В ожидании, мы сели на серые складные стулья, выстроенные в ряд перед экраном. Ко мне подошел один из авиационных админов, молодой сержант, которого явно заинтриговал внешний вид нашей команды из трех человек (двое из нас в штатском, с бородой и оружием, а третий в камуфляже для пустыни).
«Вы с общественными делами?» - вежливо спросил он.
«Нет», - сказал я.
«Гражданские дела?»
«Нет», - сказал я.
Он попробовал ещё раз угадать. «Спецназ?»
«Нет», - сказал я. Я сделал паузу, а потом сказал: «Нас здесь нет».
Я всегда хотел использовать эту фразу..
Мы с ним улыбнулись – он наконец-то понял.
«Место назначения?» - спросил он с улыбкой.
«Гардез».

Он ушел, чтобы вписать наши имена в манифест и оставить поле принадлежности нашего подразделения незаполненной.
Как только экипаж закончил погрузку и предполетную подготовку, мы запрыгнули в огромные вертолеты.
По правде говоря, я всегда боялся летать на CH-47. Когда я учился в старшей школе в Португалии, я увидел фотографию разбившегося CH-47 и заголовок, который гласил: «17 ПОГИБШИХ ПРИ АВАРИИ CHINOOK» в местной газете «Stars and Stripes». На картинке можно было увидеть, как кто-то пытается выбраться, и этот образ навсегда запомнился мне. Затем я сел в центре каюты, подумал об Александре и прочитал небольшую молитву.
Когда роторы CH-47 завелись, мы все надели наушники; Мы с Тимом также надели защиту для глаз, чтобы не допустить попадания песка. Командир экипажа обошёл кабину, проверяя всевозможную гидравлику и датчики. Он также выполнял обязанности одного из двух бортстрелков, которые занимали большие проемы в передней части вертолета. Верхняя часть погрузочной рампы в задней части самолета также оставалась открытой – я никогда не видел, чтобы она была закрытой, поэтому даже до того, как мы отправились в полет, было прохладно.
Остальные 3 вертолета, в свою очередь, запустили двигатели, и порулили на рейс. Был неземной момент, когда пыль поднялась вокруг нашего вертолета в чернильной темноте рулежной дорожки и вспыхнула, когда попала в роторы. «Сказочная пыль», - сказал Джон. Изнутри это выглядело так, как будто вихрь золотой магической пыли поднимал вертолет и уносил нас в бурную пыльную афганскую ночь.
В салоне не было света и два бортстрелка были в очках ночного видения. Вы могли видеть две светящиеся точки над их глазами и ничего другого, когда они перемещались, как призраки, зависшие в большом бассейне черноты, заполняющей кабину.
Мы прибыли на передовую оперативную базу Гардез примерно в 02:00. Заход на посадку был быстрым – я мог лишь разглядеть приближающийся горизонт, отмечая наше быстрое снижение, когда мы достигли зоны высадки.
Так быстро, насколько это было возможно, мы очистили вертолет от нашего снаряжения и двинулись к машинам рядом с полосой, которая представляла собой не что иное, как участок асфальтированной дороги в открытом пустынном поле. Я хромал. В чернильной темноте я не мог разобрать, где была земля, когда мы эвакуировались с вертолета. С моим тяжелым бронежилетом, рюкзаком и оружием я тяжело приземлился на одно колено и крутнулся на нём, когда спрыгнул с палубы. Было чертовски больно.
Когда два «Чинука» стартовали в ночь, нас ударил обжигающий поток горячих выхлопных газов и пыли.
Вертолеты летели к конечной остановке на Кольце. Поездка в Кабул и обратно в Гардез займет у них около часа. За это время нам надо провести первичный допрос Араша. Затем мы должны были принять решение: остаться и провести тщательную прожарку, что означало застрять в Гардезе, жопе цивилизации, пока миссия не будет завершена, или отпустить парня, сесть на CH-47 и вернуться в Баграм. Мы с Джоном договорились, что созвонимся после первого контакта. Мы понятия не имели, что мы собираемся найти.
Мы направились на бронированных хаммерах к хорошо охраняемому форту, который, как я позже увижу, при свете дня больше напоминал небольшой замок. Гардез был отвратительным местом. Он был и остаётся одной из областей, за контроль над которыми в наибольшей степени боролись мы и Талибан. Из-за этого форт подвергался периодическим минометным и ракетным обстрелам со стороны врага, прятавшегося в холмах.
Военная база была разделена на две отдельные части, которые находились в пределах нескольких десятков метров друг от друга. В одной стороне были разведчики, а в другой – небольшое подразделение охраны и безопасности 10-й горной – усиленная рота, насколько я мог судить. Когда солдаты 10-го горной тусовались с ребятами из разведки, их было легко отличить. У всех разведчиков была растительность на лице, и они в большинстве своем отказались от обычного пустынного камуфляжа. Вместо этого они были склонны одеваться в пестрое сочетание камуфляжных штанов для пустыни, футболок, шарфов из кефии и гражданских бейсболок (из далекого американского университета, рыболовного магазина или с эмблемой любимого гонщика NASCAR). [National Association of Stock Car Auto Racing – Национальная Ассоциация гонок серийных автомобилей]
У 10-й горной были короткие стрижки и официальная форма. Их поведение было более жестким, формальным и напряженным. Их миссии были очень разными. Члены разведки должны были задействовать сердца и умы местных жителей днем и выполнять тяжелую работу ночью – ходить на разведывательные миссии, поражать подозрительные группировки, захватывать оружие и взрывчатые вещества, пытаться найти и ликвидировать схроны талибов и Аль-Каеды. 10-я горнострелковая армия была «регулярной» армией и сражалась, используя обычную тактику небольших подразделений. Их работа заключалась в обеспечении безопасности: контрбатарейный огонь (для противодействия обстрелу со стороны талибов), боевая мощь для обеспечения безопасности базы и преследование всех плохих парней, которые появлялись в этом районе.
В темноте я посмотрел на высотомер своих часов Sunnto. Мы были на высоте почти 7000 футов над уровнем моря. После того, как пыль рассеялась, нас приняли два парня из спецназа, которые выглядели как комбинация бородатого мафиози из фильма «Славные парни» и безумного фотожурналиста Денниса Хоппера из «Апокалипсиса сегодня». Когда мы подошли к разведывательной части комплекса, я почти ожидал увидеть толстого лысого парня, медленно поливающего голову водой в пещере. Марлон Брандо в своих лучших проявлениях.
Хотя ребята из разведки продолжали допрашивать Араша Гаффари в течение дня, они всё ещё не понимали, что он делал и что планировал. Мы знали немного больше, чем тот факт, что он был двоюродным братом высокоприоритетной цели, и мы знали, что террористы, как правило, действуют как семьи. Они доверяют друг другу, ведь кровь намного гуще воды.
«Что-нибудь изменилось?» - спросил я у разведчика.
Он покачал головой. «Он не будет с нами разговаривать».
Мы получили короткий инструктаж. На территории находились члены семьи Али Гаффари, среди них жена, сыновья, дочери, в том числе беременная. Их не задерживали. 6 человек были схвачены и содержались в Гардезе. Не было видно, что кто-либо из ближайших родственников Араша, например, жена или дети, были там. Помимо тайны того, что, черт возьми, Араш и члены его семьи планировали для Афганистана и Соединенных Штатов, было загадкой и то, куда делись 65000 $. Если дать их врагам, они могли бы закупить много опасных штуковин. Араш Гаффари отрицал, что знает что-либо о 65000 $, и сказал, что у него был билет на самолет обратно в Соединенные Штаты через четыре дня, а теперь их количество сократилось до трех. Он хотел вернуться к своей семье.
«Вы знаете, у вас есть около 40 минут до возвращения вертолета, если вы планируете вылететь сегодня вечером», - сказал нам разведчик из спецназа.
Тим, Джон и я посмотрели друг на друга. «Мы решим, что делать после того, как увидим Гаффари», - сказал я.
Двое разведчиков привели нас к Арашу Гаффари. Его держали в небольшом офисе, дверь в который фактически находилась за пределами главных стен комплекса. Остальные заключенные, в том числе Али Гаффари, содержались как заключенные за пределами территории, с черными капюшонами на головах, у длинной стены с навесом над головой. Суровые условия по сравнению с его двоюродным братом Арашем.
Мы вошли в офис, где содержался Араш Гаффари, и один из спецназовцев щелкнул выключателем, а другой встряхнул Гаффари. Он крепко спал и резко сел. Его руки были связаны спереди стяжками – похожими на стяжки, которыми скрепляют электрические кабели, только больше и прочнее. У него было по одной на каждом запястье, а затем одна, скрепляющая оба запястья. Он смотрел на нас с циновки, на которой спал.
Он был очень худ, одет в типичную афганскую рубашку из тонкой ткани, повседневные брюки и сандалии. У меня сложилось впечатление, что он был очень напуган. Думаю, я тоже был бы. Он знал, что этот парень в камуфляже и двое мрачных в штатском не просто зашли засвидетельствовать свое почтение. Я могу только представить, о чём он думал, представляя, что произойдет дальше.
По правде говоря, насилие не входило в нашу повестку дня. Мы с Джоном не обсуждали подробно наш подход. Нам нужно было сначала почувствовать этого парня, но мы знали, что никто из нас не собирался использовать «улучшенные» техники. В любом случае Арашу не нужно было этого знать.
Мы все знали, что были одобрены более жесткие, чем обычно, методы допроса, и если вы действительно хотели что-то сделать, вы, вероятно, могли бы получить разрешение на это, но я не верил – и до сих пор не верю, что такие методы работают. Мы с Джоном были обученными следователями, и мы действовали иначе. Фактически, ФБР следило за случаями жестоких допросов в Афганистане, и были некоторые судебные преследования, которые были инициированы их ограниченными усилиями по пресечению злоупотреблений даже в эти первые дни войны.
Позже, когда я был отправлен в Афганистан, я лично познакомился с программой усовершенствованных методов допроса – если вы хотите называть это «допросом».
Мы знали, что время работает против нас. Вертолет должен был вернуться к нам через 35 минут, если мы сможем выжать из заключенного достаточно полезной информации.
Мы представились. Я назвался Тони, офицером разведки Министерства обороны. Джон сказал, что он из ФБР. Тим ничего не сказал и остался в стороне, перебирая мешок с вяленым мясом.
Мы наклонились над столом в комнате и некоторое время смотрел на него сверху вниз. Затем Джон задал очевидный вопрос: «Что ты здесь делаешь?»
«Я здесь, чтобы навестить кузена», - сказал он.
«Мы понимаем, что вы здесь, чтобы навестить своего кузена», - сказал Джон, - «но, очевидно, ваш двоюродный брат был арестован на основании его действий. Так что ты делаешь здесь?»
«Я полагал, что здесь безопасно, поскольку здесь были американцы», - ответил он. Он хорошо говорил по-английски, с небольшим акцентом. Это подтвердило его рассказ о том, что он был хорошо образован.
«Сэр, это зона боевых действий. Люди умирают каждый день», - сказал я.
«Я хотел навестить свою семью. Да, я знаю, что идет война, но в Гардезе все не так плохо».
Мы не продвинулись ни на шаг. Это была чудовищно поганая военная зона в Гардезе – это была линия фронта войны. Кого он принимал за клоунов?
«Вы были схвачены вместе со своим двоюродным братом. Ваш кузен – известный оперативник – он направляется в Гуантанамо – теперь вы на том же пути», - сказал я после того, как он ещё несколько раз повторил, что был здесь только с визитом.
«Я не могу сказать вам то, чего не знаю».
Итак, он придерживался своей истории. Решил положить хер на угрозы.
«Если вы не расскажете нам то, что знаете, вы поедете в Гуантанамо».
Ему это не особо понравилось. «Но я гражданин Америки; Я не сделал ничего плохого».
«Ты сделал что-то не так». Я указал на то, что уже должно было стать для него очевидным. «Вы были со своим кузеном, когда его схватили. Это делает вас бойцом согласно нынешним правилам ведения боя».
Гаффари настаивал на том, что он только что пришел навестить свою семью. Хорошо. Мы воспользуемся этим против него.
«Если вы цените свою семью», - сказал я, - «вам необходимо предоставить нам информацию о своем двоюродном брате».
Мы уже могли слышать шум приближающегося вертолета. И мы ни к чему не пришли. Мы с Джоном переглянулись. Мы догадались о нашем взаимном решении по выражению наших лиц. Мы остаёмся.
Джон повернулся к Гаффари. «На данный момент мы закончили, но мы вернемся, чтобы поговорить с вами снова».
Он кивнул, всё ещё глядя на нас этим невинным взглядом оленя в свете фар.
«Он в гостях у его семьи, как же», - подумал я. Он знает, что происходит с его кузеном как минимум, а возможно, даже больше. Мы вышли из комнаты и посовещались.
«Мы не уезжаем», - сказал Джон Тиму.
Тим вошел в комнату штаб-квартиры группы и попросил их передать по радио вертолету, чтобы он не приземлялся и отправлялся обратно в Баграм. Проходя мимо входа в комнату, мы услышали, как кто-то сказал вертолету: «Пакеты остаются. Не нужно приземляться; ты можешь вернуться на базу». Мы согласились, что сделали достаточно на сегодня. Команда разведки проводила нас до своих «гостевых» палаток – постоянного комплекта палаток GP Medium (общего назначения), стоявшими между стеной форта и их импровизированными бункерами, показала нам, где были наши койки, и мы вытащили наши пончо.
Это не должно было быть легкой прогулкой.

9
ДОПРОС (THE INTERROGATION)

Нам удалось поспать около трех часов, прежде чем неумолимое афганское солнце разбудило нас, пролив своё тепло через крышу палатки. В палатке всё ещё было темно, как смоль, но тепло ощущалось так, как будто мы находились под солнечной лампой.
Двое разведчиков, которые были нашими хозяевами, уже были на ногах – не спали, как и мы, - и работали со своими источниками, чтобы получить информацию, которая могла бы помочь нам в нашем допросе. Одним из основных факторов был статус и местонахождение пропавших без вести 65000 $, что было одной из основных целей их рейда, в результате которого был обнаружен Али.
Небо было чистым и ярко-синим, когда мы сели на мешки с песком возле флота «Хаммеров», чтобы позавтракать яйцами, вафлями и беконом. Еда была в целом хорошей – даже на фронте.
Уже после первого кусочка бекона и быстрого глотка кофе мы с Джоном вспотели, когда начали обдумывать нашу стратегию. Мы составили основной список вопросов. Мы хотели взять их за основу и получить его ответы. Эти ответы послужат основой для дальнейших вопросов, чтобы увидеть, как и где он изменил свои ответы. Любые изменения указали бы, что он не был правдивым или что его история разваливалась. Затем мы могли сосредоточиться на деталях, следуя по кроличьим следам, пока не найдем настоящий след.
Первое задание: определить, действительно ли он из Спрингфилда, штат Вирджиния. Это было моей первой задачей. Мы вошли и сразу же навалились на него.
«Я живу в Спрингфилде» - сказал я Гаффари. «Я буду знать, лжешь ли ты, так что ты можешь сказать мне, откуда ты, если ты не оттуда».
Он дал мне описание района, и я расспросил его о десятке местных достопримечательностей. Библиотека по улице. Школа, в которой, по его словам, ходили его дети. Два ближайших продуктовых магазина, в том числе один возле библиотеки, а другой рядом с заправкой. Он описал ближайшую заправочную станцию. Он сказал, что ему больше всего нравился продуктовый магазин рядом с заправкой, потому что обслуживание было лучше. (Он был прав.)
Наконец, после примерно 45 минут напряженного, но вежливого обучения, я слегка кивнул Джону. Он знал Спрингфилд. Это было правдой. Теперь мы были готовы переосмыслить, почему он здесь.
«Так что ты делаешь со своим кузеном в зоне боевых действий?» - спросил Джон. Он повторил свой ответ с прошлой ночи. «Гостил у моей семьи. Я думал, что это безопасно».
«Это небезопасное место», - сказал я. «Люди умирают каждый день. Как ты думаешь, это безопасно?».
Он настаивал. «Я хотел вернуться и навестить свою семью. В Гардезе все не так уж плохо – и я слышал, что американская армия победила, и все было в безопасности».
«Мы знаем, что у вашего двоюродного брата в ночь рейда было с собой 65000 долларов. Где он это взял?» - cпросил я.
«Не знаю», - сказал он. «Вы должны мне поверить».
«Мне очень жаль, но нет. Нам говорят, что вы никак не могли не знать о цели встречи или о том, что у вашего двоюродного брата 65000 долларов. Кто были с ним в ту ночь?»
Он покачал головой. «Я хороший американец. Я люблю Америку. Если бы я знал, я бы сказал вам. Я просто не знаю».
Мы снова поговорили о его прошлом. Он рассказал нам, что его семья переехала из Афганистана в Тегеран в 1979 году, спасаясь от советской оккупации, и работала, чтобы выжить там. Он был младше брата на семь лет.
«Что твоя кузина там делала?» - cпросил я.
Ответы были расплывчатыми. Кое-что о работе в правительственном министерстве.
«Как вы оказались в Соединенных Штатах?» - спросил Джон.
Он нашел путь из Тегерана в Америку и изложил историю, которую можно было в основном проверить. Он покинул Иран в конце 80-х и переехал в Спрингфилд, где работал таксистом. У него была жена и двое детей. Мы могли посмотреть, были ли его дети зачислены в школу, которую он утверждал. Факт, который легко проверить.
Мы закончили подробным опросом о его знакомых в Вирджинии - «круг познания». Кто были его друзья? Кто и где были его знакомые? С кем он говорил о приезде сюда? Почему его жены не было здесь?
Он не хотел называть имена своих друзей и знакомых из Вирджинии.
«Смотри», - сказал я. «Если тебе нечего скрывать, то чем более правдивым ты быдешь, чем больше ты предоставишь нам информации, которую мы сможем проверить, тем лучше для тебя. Но если ты держишь нас за ...».
Я наклонился вперед. Не близко к его лицу, но это должно было быть явно угрожающее движение. «Я отправлю тебя в Гуантанамо».
Он отшатнулся со своего места на полу, выражение шока прокатилось по его лицу. В то время как я упоминал об этом как о возможности вчера вечером, повторение этого при свете дня в более угрожающей форме оказало на него внутреннее воздействие.
Я заранее получил разрешение использовать угрозу отправки Гаффари в Гуантанамо. В случае необходимости мне было дано право задержать его и отправить в совершенно иную жизнь, чем та, которую он знал в Спрингфилде. В Афганистане власть над задержанными имели военные, поэтому я имел право делать это как член Министерства обороны в зоне боевых действий. У Джона не было такой власти, потому что он был внутренним правоохранителем.
«У нас сейчас перерыв», - сказал я ему. «Вы, сэр, не правдивы, и вам придется сделать выбор – скоро – что сильнее, ваша любовь к Америке или желание прикрыть своего кузена».
Гаффари взмолился. Упоминание о Гуантанамо до него дошло. «Я люблю Америку», - сказал он настойчиво. «Я люблю свою жизнь в Америке. Бог мне свидетель, я говорю вам правду».
Я давил сильнее. «Мне жаль. Вы не говорите всей правды. Пока мы не убедимся, что это так, я скорее всего отправлю тебя в Гуантанамо. Мы не можем рисковать отправкой вас обратно в Соединенные Штаты, если мы считаем, что между вами и террористической организацией в Афганистане существует связь. Поэтому вам нужно подумать о том, что прямо сейчас ваша следующая остановка – не Спрингфилд. Это Гуантанамо, и твоя жизнь в США с семьей закончится.».
Я хотел, чтобы он пережевал это за обедом. Фактически, я хотел испортить ему обед.
Он выглядел несчастным. Он погрузился в реальность его ситуации. Он не мог просто сказать несколько слов о любви к Америке и поехать домой. После 3 часов допроса у нас было довольно хорошее представление о том, кем себя назвал Араш Гаффари. Джон мог отправить информацию обратно в ФБР, чтобы проверить его иммиграцию и место жительства за периоды времени, которые он нам описал, а также более мелкие детали, касающиеся его детей, их зачисления в школу и т.д. Тем не менее, мы не выяснили ничего о его пребывании в Афганистане, чего бы мы ещё не знали. Он знал, что мы настроены серьезно, и посещение кузена подвергало его опасности. Теперь пришло время позволить мрачной реальности возможной жизни в Гуантанамо остаться в его разуме, как гранитный валун.
За обедом, сидя на улице в сухую жару, мы совещались с ребятами из разведки, в то время как Тим жевал свой постоянный запас вяленой говядины, пакеты с которыми волшебным образом постоянно появлялись из карманов его пустынного камуфляжа. Он сказал мне, что его жена прислала ему сундучок, полный вещей.
Джон, бывший разведчик, узнал, находясь в штаб-квартире команды А, что несколько членов его бывшей команды находились поблизости, и он устроил нам встречу с ними. Он смог подключиться к компьютерной системе Баграма, чтобы передать информацию. Оказавшись в Баграме, его вопросы были переданы другим агентам и в Вашингтонское полевое отделение ФБР, чтобы проверить основные детали истории Араша.
Мы с Джоном пробежались по утреннему допросу. Хотя Араш Гаффари явно жил в Спрингфилде, мы не знали, стоит лм за ним нечто большее и связан ли он с известным террористом. Это только сделало картину страшнее. Был ли он частью спящей ячейки, и были ли его знакомые частью этой ячейки?
Мы договорились сосредоточиться на том, чтобы больше подталкивать его к Спрингфилду, его партнерам и контактам. Мы не хотели, чтобы кто-нибудь в США остро отреагировал или запаниковал. Мы хотели быть осторожными – и правыми.
После обеда мы вернулись, дали ему холодную бутылку воды, сидели, не говоря ни слова, пока он её пил, и нервно поглядывал на нас. Ему регулярно давали воду, но в лучшем случае она была комнатной температуры. Он явно наслаждался охлажденной бутылкой. Мы ничего не говорили; пусть неловкая тишина уляжется в комнате, как одеяло.
Джон посмотрел на меня, и я начал.
«Вы сказали нам, что любите свою жизнь в Америке», - сказал я. Мы с Джоном решили, что это будет наше вступительное слово. «Мы согласны с вами, но если вы хотите защитить свою жизнь и жизнь своей жены и детей там, вам действительно нужно быть честным с нами».
Мы решили вывести его из равновесия и переключиться между допросами о Спрингфилде и Гардезе, не телеграфируя нашу линию допроса. Было очевидно, что он ценит свою семью и хочет вернуться к ней. Это была морковка, которую мы могли повесить перед ним, чтобы позволить ему вернуться домой.
«Я понимаю, насколько важна ваша семья и как сильно вы хотите быть с ними. Но мы поговорили с разведчиками, которые совершили рейд, и я должен вам сказать, что вы не идете на шаг впереди нас», - сказал я ему. «Мы точно знаем, что, хотя вы, возможно, не были в комнате с другими людьми, но вы знаете, что случилось с 65000 $, и пока вы не заговорите, мы считаем вас участником заговора».
Он молчал целую секунду, пытаясь измерить, сколько мы действительно знали. «Я бы никогда этого не сделал», - наконец сказал он. «Я не имел отношения к тому, что делал мой двоюродный брат. Я не заинтересован в том, чтобы причинить вред Америке. Я люблю свою жизнь там».
Он становился эмоциональным. Его голос повысился, и он раскачивался взад и вперед на своем стуле. «Я хочу вернуться в Америку»
Очевидно, это было для него огромным мотиватором. Чем больше мы говорили об отстранении его от этого, тем больше он волновался. Мы хотели это использовать. Какое-то время мы не возвращались к Гуантанамо. Если бы он думал, что мы отправляем его туда несмотря ни на что, он бы просто отключился. Мы должны были аккуратно использовать пряник (дом) и кнут (Гуантанамо) с осторожными изменениями в допросе.
В течение долгого дня допроса выяснились некоторые важные факты. Было очевидно, что Али Гаффари был настоящим отцом своего младшего брата. Их родители были убиты в первые дни советской оккупации, когда Араш был подростком, и Али взял на себя воспитание своего младшего брата. Это была одна из причин, по которой Араш так защищал своего кузена. Произошел психологический процесс переноса. Араш Гаффари также не переставал повторять, как сильно он любит свою жизнь в Америке и насколько важна для него его семья.
«Я не могу удержать и то, и другое, приятель», - подумал я про себя, - «и я всё ещё не мог сказать, что он выберет в конце концов».
«Араш, это хорошо, но ты нам здесь не поможешь», - сказал я ему. Больше всего нас беспокоило то, что происходило в Соединенных Штатах – по любому.
Мы постоянно повторяли, что он должен рассказать нам свои воспоминания о вечере рейда: что он делал, кто находился в комплексе, о связях, которые они имели с ним и с его двоюродным братом. Имена людей. Всё. Мы будем продолжать идти снова и снова к тому, что он знал о 65000 $. Затем мы вернемся к Спрингфилду и заставим его рассказать о своих партнерах там. Допрос о Спрингфилде дал нам больше информации для передачи в ФБР, но, что не менее важно, он сосредоточил своё внимание на том, насколько важно для него это место.
К концу сеанса мы все трое были измотаны, но мы установили некоторые важные факты. Он хорошо помнил рейд и знал имена, но не стал их нам называть. Хотя он не мог полностью признать это, были признаки того, что он знал, что случилось с деньгами. Гуантанамо был очень реальным, и его семья в Спрингфилде была для него огромной эмоциональной проблемой. Это побуждало его поговорить с нами, но он также пытался защитить своего кузена.
После полуночи, после последней встречи с разведчиками и Джоном, я решил проверить, что происходит в Спрингфилде. Я позвонил Рине по спутниковому телефону Иридиум. Одна из наиболее разумных вещей, которую разрешило Министерство обороны – это позволить оперативным сотрудникам использовать телефоны для поднятия морального духа. Мы часто позволяли представителям 10-й горной брать наши спутниковые телефоны, чтобы они тоже могли позвонить домой.
Поскольку у Рины была моя доверенность в Соединенных Штатах, я хотел проверить свою зарплату с прямым депозитом, состояние дома и тому подобное.
Это был меланхоличный телефонный звонок. Мы поговорили о том, что случилось после нашего расставания. Хотя все было кончено, нам обоим было грустно. Я должен был признать, что скучал по ней. У меня сложилось впечатление, что она чувствовала то же самое. Мы согласились, что когда мы решили не жениться, пришло время двигаться дальше. Она занималась своим делом. Я слышал от общего друга, что она встречалась с офицером австралийской армии, который приехал с визитом в Штаты. Этот факт меня не особо волновал, и, опять же, это было не мое дело.
Я не мог рассказать ей о попавшем в плен гражданине США и о том, что в Спрингфилде может быть спящий агент. Это только вызвало бы панику у неё, и, кроме того, мы ещё не доказали доводы за или против него. Нам предстояло пройти долгий путь.

В разгар разговора я услышал свист и стук. Потом ещё один. Потом ещё один.
«Рина, подожди секунду», - сказал я. Судя по звуку, выстрелы были очень недалеко.
«Что за фигня?» - сказал я одному из спецназовцев, болтавшихся у входа в ворота в шортах и шлепанцах. К этому времени в небе вспыхнула осветительная ракета 10-й горной, пока они готовились к контрминометному огню.
«О, талибы нас бомбят», - сказал он. «Я бы особо не волновался – они ужасные стрелки». Он направился в душ. Никакого беспокойства.
Теперь я мог услышать первый залп минометов артиллерии 10-й горной, стреляющей по самым точным координатам местонахождения минометов Талибана.
«Разве нам всем не надо укрыться в убежищах или что-то в этом роде?» - крикнул я ему.
«Нет», - сказал он. «Обычно они не приближаются».
Обычно они не приближаются? О, это обнадеживает.
Я сказал Рине, что нас обстреливают из минометов и мне нужно идти, и попросил ее обязательно найти у меня сверток для Александра. Миномет здесь напугал её. Когда мы заканчивали, она удивила меня, сказав: «Я скучаю по тебе». Это застало меня врасплох. Я уклонился от комментария. Но я тоже скучал по ней.
Я был истощен морально и физически. Подождав, чтобы посмотреть, не приблизились ли хоть какие-нибудь минометы Талибана (они этого не сделали), я вернулся в палатку и залез под подкладку своего пончо. Периодически падала мина, затем 10-я горная выпускала ракету, которая освещала небо ярким белым светом, отбрасывающим длинные тени на несколько минут, пока они открывали ответный огонь.
Я подумал, что, имея выбор между сном в тесном бункере или риском быть накрытым падающей миной на немного более удобной кроватке, я выбираю свою кроватку. Если меня накроет, то так тому и быть. В итоге я проспал всю ночь, несмотря на постоянную – и громкую – игру в кошки-мышки снаружи.
На следующее утро Джон получил ответ из Вашингтона. Отчет Гаффари о его иммиграции в США и его списки зарубежных поездок были точными. Они также не обнаружили никакой связи между Арашем или его кругом знакомых и какой-либо известной террористической группой в базе данных ФБР. DIA тоже проверило его, и пока что парень проверку прошёл. Пока что всё хорошо.
Тем не менее, он знал о своем кузене и операции в Гардезе намного больше, чем рассказывал нам. Мы не знали, насколько иранцы вовлечены в действия в Афганистане, и были ли они причастны к спящей ячейке в Соединенных Штатах.
Мы пошли на второй полный день допроса. Я решил открыться, снова вспомнив Спрингфилд. Я сказал ему, что разговаривал со своей семьей прошлой ночью в Спрингфилде, и указал, что он этого не может сделать. Он внимательно посмотрел на меня. Он пытался быть крутым.
«Очень жаль, что вы, как гражданин США, не можете сейчас позвонить своей семье», - сказал я, - «и у вас не будет привилегии разговаривать или проводить время со своей семьей, пока вы не откроетесь. Нам кажется, что вчера мы добились некоторого прогресса, и вы дали нам хорошую информацию, но вам нужно поделиться с нами гораздо большим».
Вот, подумал я, я дал ему немного морковки, но суть состоит в том, что нам предстоит долгий путь, мой дорогой.
«Расскажи нам о своей жизни в Иране», - сказал Джон.
Затем последовали интенсивные расспросы о воспитании Али и Араша в Тегеране. Как его двоюродный брат распорядился отправить его в школу и как двоюродный брат присматривал за ним и собирал деньги, чтобы отправить его в Соединенные Штаты. Это вызывало тревогу, но Араш Гаффари, казалось, очень открыто рассказал об этом. Если бы мы начали говорить о его кузене в настоящее время, Араш стал бы более туманным, так что мы плотно увязли в их жизни в Иране, и некоторая полезная информация начала появляться. Наконец, Араш признал, что после свержения шаха Ирана в январе 1979 года, незадолго до прибытия семьи Гаффари в Иран, Али «контактировал» с IRGC [IRGC - Islamic Revolutionary Guard Corps - Корпус стражей исламской революции] – чрезвычайно могущественной организацией, разведывательной службой Ирана. Он нашел у них работу.
Постепенно становилось ясно, что Али на каком-то уровне был игроком IRGC, вероятно, в качестве офицера разведки. Из своей работы в других операциях я знал, что IRGC был самозваным генератором хаоса и зла для иранского народа.
Али Гаффари был более крупной рыбой, чем мы думали. Мы прервали допрос на этом этапе, чтобы обсудить нашу стратегию. Этот новый момент был очень важным, и нам нужно было его усердно продвигать. Мы наградили Араша бутылкой холодной воды.
Мы закончили сессию, сказав ему, что мы ценим то, что он даёт более полезную информацию. Мы напомнили ему, что чем больше информации он вспомнит, тем больше у него шансов вернуться в Соединенные Штаты. Идея заключалась в том, чтобы возродить надежду – на данный момент.
После обеда мы с Джоном вырабатывали стратегию и пытались понять, что, черт возьми, происходит. Может быть, здесь действовала иранская ячейка, а не ячейка Аль-Каеды, не ячейка Талибана и не ячейка HIG [террористическая группировка Хекматияра]. Если Али был связан с IRGC, то это была не ограниченная операция.
В перерыве мы заметили большую активность на базы. Приведение в порядок столовой. Складывание припасов штабелями. Выстраивание автомобилей. Некоторые из спецназовцев были чисто выбриты и одеты в чистый пустынный камуфляж.
«В чем дело?» - спросил я.
«Генерал Шумейкер завтра приезжает в гости, сэр», - сказал мне один из них. «Он едет на фронт, и нам нужно навести порядок». Это было серьёзно. Меня снова стали называть «сэр».
Генерал Питер Шумакер был начальником штаба армии. За несколько месяцев до этого он был назначен на замену генералу Эрику Шинсеки, который разозлил Рамсфелда, предсказав (как оказалось, верно), что Соединенным Штатам потребуется отправить гораздо больше войск для поддержания мира в Ираке, чем того хотел Рамсфелд. Я знал и уважал генерала Шумейкера по работе с Able Danger, но у меня не было никакого интереса сталкиваться с ним здесь с американским заключенным под моим крылом. Если приедет генерал Шумейкер, то и пресса будет шпионить. Мы должны были покончить с Гаффари и заставить его – и нас - исчезнуть к следующему дню… но исчезнуть «правильным» путем.
Однако в то же время мы не хотели сокращать путь. Мы должны были пройти через минное поле воспаленного мозга Араша Гаффари осторожно и методично. Мы не хотели становиться его врагами.
Мы хотели, чтобы его собственный разум стал его врагом.
Джон отправил телеграмму в штаб-квартиру ФБР в округе Колумбия, в которой говорилось, что мы полагаем, что Али Гаффари имел некоторый уровень контакта с IRGC и, вероятно, был офицером разведки, и что мы собираемся изучить возможность существования иранской террористической ячейки в Спрингфилде. Мы получили дополнительную информацию от спецназа, что они были уверены, что деньги были там во время рейда и что их предполагалось раздать вечером.
Наша стратегия с Арашем Гаффари заключалась в том, чтобы укрепить его надежду в начале дня, а затем сокрушить ее перед самым перерывом на ночь, что бы он ни говорил.
«Хотя мы подтвердили, что ты из Спрингфилда», - сказал ему после обеда Джон, - «ты не сказал нам, что ты делаешь для своего кузена в Соединенных Штатах».
Гаффари снова наклонился вперед и сказал настойчиво. «Я в шоке от того, что вы говорите. Я ничего не сделал для своего кузена. Он отправил меня туда жить. Я люблю Америку».
Я вмешался. «Из нашей утренней беседы стало ясно, что ваш двоюродный брат имеет связи с иранской разведкой. Наш вопрос очень прост: что вы сделали для продвижения деятельности вашего кузена в Соединенных Штатах?».
«Я люблю Америку», - повторил Гаффари. «Я бы никогда не сделал ничего, чтобы навредить Америке. Мой долг – быть хорошим гражданином».
«Ты прав на 100 процентов», - сказал я. «Ты обязан рассказать нам всё, что знаешь, если ты хороший американец. Ты должен рассказать нам о деятельности кузена и о том, что он просил тебя сделать».
«Ради всего святого, я говорю вам, что у меня с кузеном не было никаких контактов, кроме переписки».
«Ты говоришь мне, что никогда не получал денег? Ты не получал никаких указаний по поводу деятельности в США?».
«Клянусь честью, я хороший американец. Я не хочу иметь ничего общего с деятельностью кузена».
«Тогда почему ты здесь?».
Гаффари выглядел разочарованным. «Семья. Вы должны понять. Семейная обязанность. Когда мой двоюродный брат попросил меня приехать в гости, я приехал».
Теперь было нечто новое. Его двоюродный брат попросил его вернуться.
«Я понимаю, что ты очень близок со своим кузеном и уважаешь его», - сказал я, - «но ты не уважаешь свою страну, которую теперь называешь своим домом, и, следовательно, ты не выполняешь своих обязательств перед Соединенными Штатами, говоря нам то, что не соответствует действительности. Я не знаю, как объяснить это тебе».
Я вернул свой туз. «Ты должен понимать, что единственное место, куда ты собираешься отправиться – это тёплое место на Карибах, и это не Пуэрто-Рико, если ты не будешь полностью правдив с нами», - сказал я. «Так что, если ты ценишь свою жену, своих детей, свою жизнь в Спрингфилде, тебе придется рассказать нам всё, что ты знаешь о том, кем был твой кузен».
Мы почти ощущали, как уходит почва у него из-под ног, и мы почти слышали, как он думает: О боже, они снова вернулись к этому.
Мы с Джоном посмотрели друг на друга, а затем посмотрели на него. Ясно и кратко мы изложили его возможные варианты и путь в будущее. Ему пришлось выбирать между жизнью в Америке и своим кузеном.
Начали появляться некоторые подробности. Араш рассказал нам больше о том, как его семья уехала из Афганистана в Тегеран и об их жизни там. О его брате, который учился в университете в Тегеране и был принят на работу в IRGC. О том, как двоюродный брат отправил его в Америку.
«Так ты говоришь, что твоей кузен заплатил за отправку тебя в Америку, потому что он состоял в иранской разведке?» - спросил я.
«Нет, клянусь честью, с тех пор, как я был в Америке, у меня не было никаких контактов с кузеном, кроме почты. Меня никогда ни о чём не просили. Всё, что я хочу делать, это быть со своей семьей».
Потом наступила пауза, которую мы ждали.
Он снова наклонился вперед. «Когда я был здесь, мы с двоюродным братом вместе съездили в Иран», - внезапно сказал он. Мы с Джоном посмотрели друг на друга.
Араш откинулся и закрыл глаза.
Очевидно, он боролся со своей дилеммой: его кузен или Америка.
«Зачем?» - спросил я.
Ответы снова стали расплывчатыми. На автобусе они проехали через Герат, афганский город, ближайший к иранской границе. Затем ещё больше неопределенности.
Мы нажали на него.
«Ты дал нам много информации, но не всю», - сказал Джон. «Ты должен рассказать нам остальную часть истории. У нас нет полномочий отпускать тебя, если мы не верим, что ты сказал нам всю правду – и ты обязан сделать это, это долг гражданина Соединенных Штатов».
«На данный момент мы ещё далеки от того, чтобы тебе верить», - добавил я.
Мы сделали пятиминутный перерыв.
«Что ты думаешь?» - спросил Джон.
«Он дал нам больше, но не всё».
Джон не получил из Вашингтона ничего, что указывало бы на то, что он плохой. Его знакомых проверили, но он так и не раскрыл ни своей деятельности, ни деятельности своего кузена в Афганистане. Проверки – это хорошо, но это не всё, и здесь было ещё кое-что. Мы были разочарованы. Он был разочарован. Это был долгий день. Мы вернулись.
«Сегодня, после захода солнца, это будет твоя последняя ночь в Гардезе, и то, где ты окажешься завтра, полностью зависит от тебя», - сказал я ему, прислонившись к столу, на который я опирался два дня.
«Если ты будешь сотрудничать и расскажешь нам всю правду о своем двоюродном брате и о том, чем он занимается, велики шансы, что ты будешь освобожден и сможешь вернуться в Соединенные Штаты. С другой стороны, если ты и впредь будешь менее правдивым с нами, то уедешь из Гардеза в наручниках. Ты переедешь в Баграм, а из Баграма в Гуантанамо. Эта поездка начнется завтра».
Я никогда не подходил достаточно близко, чтобы запугать его. Я не хотел, чтобы его отвлекал страх за собственную безопасность. Я хотел, чтобы он сосредоточился на моих словах, чтобы его разум начал грызть его. Он пришёл в отчаяние, повторяя почти шёпотом: «Я люблю Америку. Я люблю свою жизнь там. Для меня важно быть со своей семьей – с женой и детьми. Я верный американец».
«Давай вернемся к твоему путешествию с твоим кузеном», - тихо сказал я.
Он знал, что все карты сейчас на столе. Между ним и Гуантанамо не было ничего, кроме нас.
«Кто дал деньги твоему кузену?» - спросил я.
«Иранская разведка. Он работал на них с тех пор, как здесь были Советы».
Это было то, что мы искали.
Остальная правда потекла – не более чем струйкой – но потекла.
Затем он вернулся к своей жизни со своим двоюродным братом в Тегеране до того, как Али отправил его в Штаты, и признал, что его двоюродный брат стал офицером разведки иранцев, которые работали против Советского Союза. Он исправил свою историю, сосредоточив внимание на реальной работе брата.
Это имело смысл.
Через час стало ясно, что Арашу позвонил двоюродный брат, чтобы завербовать в группу. Другими словами, пришло время расплаты за «щедрость» старшего кузена, пославшего маленького барана в Соединенные Штаты.
Араш собирался стать оперативником своего двоюродного брата.
«Как твой кузен переправил деньги через границу?» - спросил Джон.
«Я нёс их для него», - сказал он. Его глаза наполнились слезами. Он, наконец, начал расстраиваться, осознав предательство кузена.
"Как ты сделал это?"
«В моем багаже. Мой двоюродный брат считал, что это будет лучше, поскольку я был американцем. Он считал, что они оставят меня в покое в Афганистане».
«Как вы увернулись от штампа в паспорте, когда вы въехали в Иран?»
«Это устроил мой двоюродный брат».
«Когда ты вернул деньги своему двоюродному брату?»
«Сразу после того, как мы пересекли границу, и он принес их на территорию комплекса».
«Ты знаешь, что 65000 долларов были задействованы во встрече с другими мужчинами в комплексе», - сказал я.
«Да», - сказал он, - «но я не имел никакого отношения к бизнесу моего кузена. Я спал во время встречи». Это было правдой. В спецназе это подтвердили.
К концу дня у нас было гораздо больше подробностей о том, что произошло за несколько дней до встречи, и о роли его двоюродного брата в ней, но мы не позволяли ему сорваться с крючка. Мы твердо придерживались своего плана.
«Тебе сегодня намного лучше», - сказал я ему. «Мы ценим то, что ты хороший американец. Я чувствую, что сказанное сегодня помогает нам понять тебя и твоего кузена».
Он выдохнул.
«Но», - добавил я, - «я не думаю, что этого достаточно, чтобы отпустить тебя домой».
Он опустил голову.
«Мы собираемся поговорить с тобой утром снова. Пора всем нам сделать перерыв. Мы принесем тебе немного еды».
«Я должен вылететь в Кабул завтра, если собираюсь лететь домой». Он умолял нас.
«Откровенно говоря, ты не собираешься на самолет, если он не до Гуантанамо», - сказал я.

Мы ушли, и Джон вернулся к компьютеру, а я курил сигару. Было 21:00. Парни из 10-й горной группы всё ещё гасили мятежников агрессивными боевыми патрулями в предгорьях близлежащих гор, готовясь к визиту генерала Шумакера. Вроде сработало. В ту ночь были только спорадические выстрелы из минометов и автоматов.
Мы добились прогресса, но не хватало времени. Ясно, что если появится какая-либо информация о том, что Араш Гаффари связан с террористами в Соединенных Штатах, это будет отработано, но, похоже, это не то направление.
Тем не менее, нам нужно было знать, что его двоюродный брат велел ему делать в Соединенных Штатах. Нам нужно было больше информации о том, что происходило в Афганистане с иранцами. Зачем на самом деле 65000 $? Какие еще соратники были у его двоюродного брата? Кто были мужчины, которых связывали с Али Гаффари?
На следующее утро мы обнаружили, что все ребята из спецназа – даже 2 наших разведчика – были теперь гладко выбриты и облачены в чистый пустынный камуфляж. Джон сказал ребятам, как хорошо они выглядят. Мы с Джоном настаивали на возвращении Тима. Он полагал, что после прибытия генерала Шумейкера мы сможем сесть на вертолеты и поехать в Баграм. Время шло.
Мы с Джоном обсудили наш последний подход с Гаффари. Мы решили задать тот же набор вопросов, что и вчера, и посмотреть, сможем ли мы продвигаться вперед с помощью этого метода.
Однако, когда мы начали, план не сработал. Гаффари выглядел ужасно. Глаза у него были затуманенные и растянутые. Если он и спал, то наверняка ненадолго.
«Нам нужно продолжать говорить о твоём двоюродном брате и обо всех его действиях до такой степени, чтобы мы чувствовали себя комфортно, поняв, что ты дал нам на него всё, что мог», - сказал я ему, предлагая ему сделать суровый выбор, который мы ему предоставили в последние 2 дня.
«Тебе лучше сделать выбор между жизнью в Америке и кузеном, потому что прямо сейчас, если ты не предоставишь нам всю имеющуюся информацию о нём и его деятельности, и выберешь верность своему кузену, то в конечном итоге очутишься в Гуантанамо. Если это твой выбор, мы можем прекратить обсуждение прямо сейчас».
«Нет», - сказал он. Его голос дрогнул. «Я дам вам всё, что у меня есть – всё, что вы хотите знать о моем кузене. Бог мне свидетель».
«Расскажи нам, что твой кузен делал в ночь налета».
Он признал, что его двоюродный брат получил указание от иранской разведки провести теракты против американских солдат в Гардезе и создать хаос для армии США и ISAF в восточном Афганистане. Он сказал нам, что его двоюродный брат путешествовал между Ираном и Гардезом, сообщая о деятельности США иранской разведке ещё в Тегеране. Он назвал нам имена мужчин, собравшихся на встречу. Этим признанием он подписал себе смертный приговор, если его кузен когда-нибудь узнает. Он перешел черту. Он сделал свой выбор.
«Какие конкретные задания дал им твой кузен в ту ночь?» - спросил я.
«Мой двоюродный брат никогда не рассказывал мне о конкретных задачах или целях, над которыми он работал, но он собрал несколько групп для проведения террористических атак в восточном Афганистане».
Интересно. Разведка может проследить за этими ячейками.
«Что твой двоюродный брат просил сделать тебя?» - спросил Джон.
«Ничего», - настаивал Гаффари. «Он просил меня ничего не делать. Я перевез деньги для него в Афганистан… вот и всё».
Мы ему поверили. В этот момент он выплеснул свои кишки. Я подумал, что его кузен, вероятно, действительно любил его, как сына, и помогал ему в семейном бизнесе.
«Что случилось с 65000 $?» - спросил я.
Он остановился на мгновение. «Вы знаете, что мой племянник был в доме моего кузена?»- сказал он.
«Да». Мы действительно знали это, ребята из разведки проинформировали нас о том, как прошел рейд.
«Одна из ваших женщин-сержантов вывела его из комнаты», - сказал он, словно это все объясняло.
«И?» Мы с Джоном были сбиты с толку.
«Мой двоюродный брат дал ей деньги, а она сунула их в медицинскую сумку. Ваша женщина–сержант вывела его из рейда, чтобы уберечь его от вреда».
Мы с Джоном закатили глаза.
«Ты можешь сказать нам, куда они пошли?»
Он сказал, что не знает, но назвал нам имена знакомых в Гардезе, куда они могли пойти.
Мы вернулись к его визиту в Тегеран с его двоюродным братом, и он дал нам подробный отчет о деятельности своего двоюродного брата там и людей, которых он считал агентами разведки, которые встречались с его двоюродным братом. Он методично прорабатывал детали.
Я направил свои усилия на то, чтобы закрепить наши достижения. Мы должны были заставить его понять, что если он хочет вернуть свою жизнь в Соединенных Штатах, он должен что-то сделать, чтобы это доказать.
«Вы готовы работать против кузена?» - спросил я.
Он посмотрел на меня так, будто его только что попросили убить его лучшего друга.
«Вы должны сделать выбор прямо сейчас», - сказал я.
«Нет, нет, я понимаю», - сказал он. В нем не осталось сил для борьбы. «Моя жизнь в Америке важнее, чем мой кузен, и я готов делать всё, что от меня требуется». Он смотрел вниз с чувством стыда, затем глубоко вздохнул и посмотрел на нас с новой решимостью.
Теперь он был домашним котом Джона. Теперь это была его работа, чтобы взять этого парня в качестве актива, поскольку он вернется в Соединенные Штаты, и тогда это станет проблемой внутренних правоохранительных органов. В этот момент Джон взял на себя допрос, задав ему дюжину вопросов, пробежавшись по тому, что мы ему уже спрашивали, и получил ясные и краткие ответы, которые соответствовали предыдущим. В заключение Джон глубоко вздохнул.
Когда Джон начал допрос, у меня мыслей уже не было. Я уже начал думать о нашем возвращении в Баграм и о возвращении к задаче нападения на талибов в Пакистане. Здесь был хороший материал, но для меня это стало историей. Нам нужно было продолжать двигаться вперёд, и я не видел здесь большой угрозы для Спрингфилда, поэтому пришло время продолжать оказывать давление на плохих парней.
Мы узнали то, что нам нужно было знать. Выяснилось, что Араш Гаффари не входил в мпящую ячейку в Соединенных Штатах, но он занимал место в первом ряду по каким-то мерзким делам в Афганистане. Он предоставил нам информацию, необходимую для того, чтобы установить, что иранцы действительно участвовали в войне здесь и полагались на агента разведки – Али Гаффари – в выполнении их грязной работы. Они дали ему 65000 долларов на формирование террористических ячеек и начало операций против американцев в Афганистане. Добравшись до Али Гаффари на раннем этапе, мы смогли остановить его и остановить иранцев – вырезать раковую опухоль, прежде чем она успеет вырасти.
Мы с Джоном собирались уходить, когда Араш остановил нас. «Подождите», - сказал он. «Я очень сильно чувствую, что я должен признаться вам в чём-то, чтобы вы поняли, что я хороший американец».
Мы с Джоном переглянулись, когда остановились. Мы думали, он нам всё рассказал.
«Я должен признаться вам в одном очень, очень важном… чтобы очистить мою честь».
Мы с Джоном просто смотрели на него. Что мы упустили?
«Я должен признать, что мы с женой уже ездили в Иран раньше», - сказал он.
«Да, вы нам это сказали», - озадаченно сказал Джон.
«Я сделал ужасный поступок». Он говорил быстро, и мы с Джоном напряглись. Дерьмо. Может быть, дело в ядерном оружии.
«В моей религии есть определенные вещи, которые можно сделать, чтобы его дети были правы в глазах бога».
«О, парень», - подумал я, - «это может пойти в самых разных направлениях – все они очень плохи».
«Ну, я не знаю, как это сказать». Он взглянул на нас с Джоном, ища подтверждающего взгляда – или чего-то подобного.
«Совершенство нашего ребенка очень важно в нашей вере», - сказал он, пристально глядя на нас.
«Хорошо…» - сказал Джон. Куда, черт возьми, всё это ведёт?
«Должен признаться, что во время одной из наших поездок в Иран мы посетили особую мечеть».
«И …?» - сказал я. При чем здесь ядерное оружие или террористы? Мы, конечно, знали, что террористы использовали мечети как плацдармы. «Мы слушаем».
«Должен признаться… Мне так стыдно за это… мы с женой занимались сексом в этой мечети, чтобы зачать нашего сына».
Ого… секс в мечети – это смело!
«Было именно это?» - сказал я ему, всё ещё ожидая информации военного значения. Может, я неправильно понял.
«Мы зачали нашего ребенка в мечети в Иране». Гаффари удивленно выпучился на нас. «Для тебя это не важно?»
Напряжение в комнате испарилось. Я изо всех сил старался не рассмеяться и взглянул на Джона. Он едва сдерживал улыбку.
«Мы американцы – нам плевать на такие вещи», - сказал я ему.
Гаффари выглядел разочарованным. Было ясно, что сбросить это с его плеч значило очень многое. Он ожидал от нас большей реакции.
«Не беспокойся об этом», - сказал Джон, - «ничего страшного. Доброго пути».
Когда мы уходили, до нас дошло, что это было: он показал нам, насколько мы сломили этого парня. Никто не признаётся правительству США в сексе в мечети. Может быть, в Penthouse Forum [популярный журнал в Америке], но не перед дядей Сэмом.
С этим мы ушли оттуда. Мы с Джоном пошли в Центр тактических операций и подробно устно изложили всё, что узнали. К настоящему времени парни из разведки подозревали, что племянник принимал участие в эвакуации 65000 долларов, и в Гардезе и его окрестностях вёлся полномасштабный поиск. Они были уверены, что будут преследовать племянника за 65000 долларов и преследовать любые другие остатки иранской активности в этом районе.
Мы сказали ребятам из разведки отпустить парня. Они вернули ему его вещи и отвезли в Гардез, откуда он мог добраться до Кабула, чтобы сесть на самолет. ФБР должно будет догнать его в Спрингфилде.
Мы схватили нашу экипировку, и спецназ на бронированных «Хаммерах» нас вывез на площадку приземления. Через несколько минут мы услышали звуки вуп-вуп-вуп стаи Чинуков и наблюдали, как они неуклюже приближаются в сопровождении вездесущего эскорта двух Апачей. Мы закончили как раз вовремя.
Огромный поток пыли ударил по нашим лицам, когда два «Чинука» приземлились, а «Апачи» начали нарезать круги в поисках плохих парней. Генерал Шумейкер и его штаб вышли из СH-47, ближайшего к нам. Он видел нас, но знал, что лучше не подходить и не говорить с нами. Он распознал тайных разведчиков с первого взгляда.
«Чинуки» медленно поднялись в воздух, забивая нас пылью, цепляясь за чистое голубое небо в стремлении набрать высоту.
Ещё до того, как «Чинуки» ушли с горизонта, мы смогли услышать грохот одного UH-60 «Черный ястреб» с эскортом Апачей, прибывшего на тот же участок выветренной асфальтовой дороги.
Когда он приземлился, Тим крикнул нам.
«Это то, что нам нужно», - сказал Тим.
С моим снаряжением и всё ещё болящим коленом из-за неудачного выхода из «Чинука» три ночи назад я двинулся к двери теперь уже неподвижного «Черного ястреба». Как только дверь открылась, вышла Кристиан Аманпур из CNN в ярко-желтой нейлоновой куртке, сопровождаемая оператором. Она остановилась и уставилась на нас, явно удивленная и заинтригованная. Казалось, она вот-вот заговорит с нами, но я кивнул Джону и Тиму, и мы быстро прошли мимо неё, не говоря ни слова, и сели на вертолет.
Я слегка ей улыбнулся и помог командиру экипажа задвинуть за мной дверь. Через 2 минуты мы снова поднялись в небо и полетели. Невысокий японский журналист, кевларовый жилет которого казался ему на десять размеров больше, сидел справа от меня прямо напротив Джона. Мы с Тимом сели у правой двери у окна.
Мы летели низко над землей обратно в Баграм, никогда не поднимаясь выше 2000 футов над уровнем моря, и в основном оставаясь ниже 1000 футов. Рельеф варьировался от покрытой шрамами пустыни – областей, испещрённых кратерами от прошлых артиллерийских заграждений, до зазубренных трещин на каменистой горной местности, в полосах которых слой за слоем прослеживалась история Земли, теперь открытая небу. Иногда над вертолетом возвышались зазубренные горы. Это была поездка на американских горках.
Много лет назад я летал подобными же типами рейсов, и у меня хватило мудрости не обедать перед полетом. Тим явно не был таким сообразительным. Все утро он питался своим запасом вяленого мяса и во время полета продолжал предлагать его Джону и мне. Я никогда не принимал вяленого мяса от Тима до этого момента, как и Джон, но я думаю, что Джон чисто из вежливости собирался взять кусочек. В этот момент «Черный ястреб» бросился в пикирование. Я почувствовал, как мой живот переходит в горло. Как только Джон начал тянуть кусок вяленого мяса, Тим вытащил пакет и с силой выложил в него всё вяленое мясо, которое он съел ранее днем. Он закончил тошнить, спокойно закрыл сумку и сунул её обратно в грузовой карман ... Вопиющий позор. Он испортил отличную упаковку вяленого мяса.
Горные хребты соединялись длинными участками открытой пустыни – суровой, пустой, совершенно безжизненной, с перекатывающейся сухой грязью, запекшейся до легкого загара. По моим подсчетам, мы прошли 5 отдельных горных хребтов. Примерно в 5 милях от нас, когда мы достигли перевала Джона Уэйна на последнем горном хребте перед Баграмом, наш эскорт Апачей отступил назад и ушёл в отдельный воздушный коридор к Баграму.
Пролистав в уме список «дел, которые нужно сделать», мои мысли обратились к Кейт. Я планировал кое-что сделать для неё.

10
ИМПРОВИЗИРОВАННЫЙ РЕЙД (IMPROVISED RAID)

Так много планов. Вскоре после моего возвращения из Гардеза я держался за своё оружие в вестибюле Почтовой телефонно-телеграфной компании Афганистана (PTT), в то время как маленькая пожилая женщина болтала на пушту с одной стороны от меня, а зловещая толпа мужчин собралась с другой. Если мы не выберемся отсюда в течение пары минут, это приведёт к очень, очень большому безобразию.
Я бросил ещё один взгляд на растущую группу мужчин и попытался сделать вид, будто на самом деле слушаю старуху, в то время как осторожно перевел селекторный переключатель на моем М-4 из положения БЕЗОПАСНО в положение АВТО. Какого черта Джон и Лиза так долго ждали?
Этот эпизод начался с довольно безобидного запроса от сержанта TAREX Лизы Верман, которая подошла ко мне после одного из утренних совещаний вскоре после того, как я вернулся из Гардеза.
«Мы получили телефон от парней из CJSOTF (произносится как cee-джей-сотиф) после того, как они убили низкоуровневого босса», - сказала она, - «но у нас трудности с получением данных из него. Вы можете зайти в мой офис и взглянуть на него?»
«Конечно», - сказал я. «Дай мне закончить пару дел, и я приду».
Я приобрел репутацию технического руководителя. Не уверен, что это было заслужено, но я был готов попробовать. Телефон был захвачен у плохого парня, убитого в Ховсте. CJSOTF передал его TAREX. Телефон может содержать ключевую информацию о целой сети партнеров. Однако была большая проблема: Лиза и её люди не могли в него проникнуть.
Я направился в офис TAREX на BCP (Пункт сбора Баграм), а точнее, в тюрьму – вывеска, сделанная вручную одним из солдат над входом, гласила, что это HOTEL CALIFORNIA. Честно говоря, я избегал этого места. Были проблемы с тем, как допрашивали заключенных. Сообщалось о подозрительных смертельных случаях, и расследования продолжались. Я не хотел иметь с этим ничего общего. Несмотря на мою репутацию нарушителя спокойствия, я действительно не ищу неприятностей, и пока я был руководителем операций по нашим проектам HUMINT в Афганистане, мои люди не собирались делать что-либо, что даже отдаленно могло бы показаться на радаре незаконных действий, по крайней мере без уважительной причины. Несмотря ни на что, я не допускал злоупотреблений.
BCP был старым ангаром, переоборудованным для этой задачи – большим, тёмным и зловещим. Снаружи он был выкрашен в типичный баграмский загар, окна выкрашены в черный цвет. Я сдал оружие, получил значок и впервые зашел внутрь. PUC (persons under control [подконтрольные лица]) внутри были одеты в ярко-оранжевую униформу. Несколько человек, скованные кандалами, протащились мимо меня с завязанными глазами в комнаты для допросов, расположенные рядом с проходом, который тянулся вдоль стены над первым этажом. Был постоянный шум – стуки заключенных о решетку, крики охранников, в результате чего заключенные, намеренно или случайно, не могли расслабиться.
Офис TAREX находился на втором этаже в охраняемой зоне в стороне от прохода. Он был не намного больше того места, где я работал в палатке 180 HUMINT, и был заполнен достаточным количеством технологического оборудования, чтобы отправить человека на Марс. Компьютеры, несколько радиоприемников, провода, антенны, цифровая камера с гигантским телеобъективом и миниатюрные SIM-карты от сотовых телефонов, содержащие личную идентификационную информацию, номера сотовых телефонов, телефонные книги, текстовые сообщения и другие данные, а также устройства для чтения SIM-карт, были свалены на столы. Он больше походил на мастерскую высоких технологий, чем на офис.
«Что происходит?» - спросил я Лизу, миниатюрную брюнетку с дерзкой осанкой – вроде Кэти Курик в бою [Katie Couric - американская теле- и интернет-журналист и ведущая]. Лизе не удалось разблокировать захваченный телефон. Это была синяя Nokia, довольно типичная для той эпохи, но Лиза сказала, что похоже в ней было какое-то проприетарное программное обеспечение или код, который не позволял нам разблокировать телефон.
Она передала его мне. «Ты видишь?» - сказала она. «У нас есть сигнал, но я даже не могу позвонить».
Я покрутил его в руке. «Какие у нас есть варианты?» - спросил я её.
«Что ж, мы могли бы отправить его обратно в штаб-квартиру Вашингтона [В другой версии книги – в Форт (Агентство национальной безопасности)] для использования, но ценность информации снизится к тому времени, когда они до неё доберутся», - сказала она.
«Не хотите ли вы заглянуть в новый магазин GSM (Group Special Mobile - самый популярный стандарт для мобильных телефонов), расположенный рядом с интернет-кафе в Кабуле?» - спросил я. «Посмотрим, удастся ли им проникнуть внутрь телефона».
«Конечно», - сказала она. «Отличная идея. Это совершенно новый поставщик телекоммуникационных услуг. Они продают афганцам телефоны, как горячие пирожки».
«Что интересно», - сказал я, - «поскольку большинство афганцев зарабатывают не более 300 долларов в год».
«Они очень дёшевы», - сказала Лиза, - «и планы лучше, чем в Соединенных Штатах. Когда следующий конвой отправится в Кабул?».
«Завтра», - сказал я.
«Давай сделаем это», - сказала она.
На следующий день мы без происшествий совершили свой обычный пробег со скоростью 80 – 100 миль в час из Баграма в Кабул, и машина ФБР даже не проколола шину, как это было обычно бывает каждые сто миль или около того. Мы привезли с собой 5 солдат 10-го горного полка, в основном тактических разведчиков, которые никогда не выходят из-под сети, чтобы сделать покупки на еженедельном базаре ISAF.
Мы отнесли телефон в одно из коммерческих телефонных предприятий, появившихся в Афганистане, которые, как мы полагали, могли быть совместимы с их сетью. Идея в том, чтобы посмотреть, смогут ли они открыть его для нас. С нами были Джон, еще один парень из ФБР и переводчик. С ФБР, обеспечивающим безопасность снаружи, Лиза, Дэйв и я отнесли телефон к продавцу, чтобы он посмотрел на него. Остальные военнослужащие установили безопасный периметр вокруг припаркованных снаружи автомобилей.
Продавец был вежлив, но открыто скептически относился к своей способности делать что-либо с телефоном из другой сети. Подключив его к компьютеру, он несколько минут возился, но вскоре сдался, покачивая головой. «Нет, я не могу его открыть», - сказал он на сносном английском.
«В чём дело?» - спросил Джон, когда мы вышли из магазина.
«Он не смог открыть его», - сказала Лиза.
«Есть ли ещё где-нибудь в Афганистане место, где бы нам помогли взломать телефон?» - спросил я Лизу.
«Я думаю, что это часть старой системы GSM, которой управляет Афганская телефонно-телеграфная компания», - сказала она.
«Телекоммуникационный центр?» - спросил я.
Она кивнула. «Вот где, я думаю, мы найдем помощь, чтобы взломать этот телефон. Кроме того», - сказала она, - «мы могли бы загрузить 100% телефонной инфраструктуры страны – все технические данные и все телефонные номера в системе». Это будет включать в себя базу данных, содержащую имена и адреса пользователей телефонов, а также информацию о вышках сотовой связи, о том, как информация передавалась через микроволны, и об алгоритмах, используемых для передачи данных с вышек сотовой связи.
По сути, это будет Розеттский камень. Это дало бы нам информацию, необходимую для лучшего подслушивания террористов – чтобы лучше идентифицировать звонящих, какие телефоны они использовали и кому звонили. Многие люди знали, что эта информация была там, но получить её было сложно с политической и логистической точек зрения, и афганцы никогда не предложили бы её добровольно.
«Ничего себе», - сказал я. «Но это территория Индии». Я дал им местонахождение улицы. «Это сердце того, где сейчас тусуются плохие парни». Талибы проникали в телефонные компании и нанимали доверенных лиц на работу внутри компаний для защиты своих интересов.
Джон пожал плечами. «Я бывал там раньше. Мне это не кажется таким уж плохим».
«Да, но ты не пытался украсть то, что потенциально важно для талибов».
Дэйв посмотрел на нас с Джоном и сказал: «Есть книжный магазин, в который я хотел бы снова заглянуть». Дэйв коллекционировал редкие книги, а во время миссий он любил посещать маленькие книжные магазины, разбросанные по городу, и в прошлом использовал их в качестве укрытий. Несмотря на риски, он остановился у книжного магазина рядом со зданием.
«О, теперь у нас есть оправдание, чтобы пойти туда», - ответил я.
«Что нам нужно?» - спросил Джон.
«Видимо, нам нужна тонна дерьма», - сказал я. «Мы хотим, чтобы данные из системы проникли в этот телефон, и, пока мы работаем, мы хотим выгрузить вообще все данные каждого телефона в системе. Но мы не знаем, где в этом месте хранятся эти данные». Я взглянул на Лизу, которая слегка пожала плечами.
«Так что …?» сказал Джон.
«Джон, у нас даже нет плана этажа, и мы не можем просто вломиться туда».
«Так что …?» повторил Джон.
Я немного рассердился. «У нас недостаточно людей для создания периметра, и мы не провели тренинг».
Джона всё ещё не испугали. «Тони, нам не нужна репетиция. Мы можем просто войти».
Дэйв вмешался. «Да, и мы могли бы использовать мою остановку у книжной лавки как прикрытие».
Отлично. Теперь мой друг с морского флота стал экспертом по тайным операциям.
«Джон, ты уверен в этом?» - спросил я. «Меня уже предупреждали о том, что я злоупотребляю вами, парни, на этих миссиях». Недавно мне напомнили, что работа ФБР в стране заключалась в опросах и эксплуатации объектов в поисках возможности атак на территорию США. Они не занимались планированием рейдов по афганским организациям и ведением боевых действий.
Джон широко улыбнулся сквозь бороду. «Я не знаю, чтобы здесь происходили злоупотребления».
Я тоже усмехнулся. «Отлично. Дэйв, что ты думаешь?»
«Эй, приятель, ты – OIC [OIC – Officer in Charge – Ответственный офицер]», - сказал Дэйв. «Это поможет Форту, но у нас нет чёткого представления о том, что внутри этого здания, если мы войдем».
«Насколько близко книжный магазин находится к телекоммуникационному зданию?» - спросил я в свете этой очевидной межведомственной готовности взять на себя эту миссию.
«Это небольшой книжный киоск, примерно в 80 метрах от заднего входа в здание».
«Ты знаешь основную планировку здания и можешь ли её нам нарисовать?»

Дэйв задумался на мгновение, а затем нарисовал серию квадратов и линий на грязном боковом стекле моего грузовика. «Я знаю, где вход, и думаю, что знаю, где выход – здесь и здесь».
«Итак», - спросил я Дэйва, - «знаем ли мы, что техническая комната, к которой нам нужно получить доступ, находится в этом здании?»
«Ага», - сказал Дэйв. «Из нашей информации мы знаем, что она там».
«Похоже на большое здание ... ты действительно думаешь, что там есть устройство, которое разблокирует телефон Лизы?»
«Ага», - сказал Дэйв.
Я окликнул Лизу, которая вернулась назад и прислонилась к машине Дэйва, продолжая изучать телефон.
«У вас есть с собой ноутбук?» - спросил я.
«Он в грузовике», - сказала она, указывая на машину.
«Если мы предоставим тебе доступ, есть ли у тебя необходимые инструменты, чтобы иметь возможность подключить свой ноутбук и загрузить то, что нужно, по сети?»
Она посмотрела на меня, как будто я слегка повредился умом.
«Да, я сделаю», - сказала она. В её голосе были нотки сомнения.
«Сколько времени это займет?»
Она подумала минуту, всё ещё глядя на меня, как на сумасшедшего. «10 минут».
«Ты уверена?» - спросил я. «10 минут».
Она поправилась. «Нет, 15 минут».
Я повернулся к Дэйву. «Можешь ли вы искать книги 15 минут?»
«Легко», - последовал ответ.
«Хорошо, Джон, ты здесь рейдовый эксперт. Что нам нужно сделать, чтобы попасть туда и осуществить это? »
Осознание того, о чём мы думали, пытаясь осуществить, начало приходить к Лизе, и она присоединилась к нашему кругу планирования. Я видел, как её брови поднялись, а глаза расширились.
«Это сделка», - сказал нам Джон. «Нам нужно будет расчистить и удерживать безопасный коридор».
Джон провел линию по схеме, которую Дэйв начертил на окне. Он продолжил: «А поскольку у нас ограниченное количество радиоприемников, нам нужно оставаться на визуальном расстоянии друг от друга –как бы дорожка из хлебных крошек – каждый на виду у друг друга на всём пути внутрь».
«Сможете ли вы быстро найти путь, чтобы безопасно попасть в это здание?» - я спросил Джона с некоторым недоверием.
Джон повернулся к Дэйву. «Как ты оцениваешь расстояние от улицы до комнаты, к которой нужно пройти в центре?» - спросил он.
Дэйв на мгновение задумался и предположил. «Сто метров. Может, 150».
У нас было всего 6 человек для этой миссии: Джон, другой парень из ФБР, переводчик, Дэйв, Лиза и я. У нас было слишком мало людей, чтобы создать безопасный периметр, поэтому идея безопасного коридора имела свои достоинства.
«Нет никакой возможности защитить маршрут», - сказал я. «Нам будет сложно выстроить себя и иметь друг друга в поле зрения». Я думал вслух. «Мы будем на расстоянии 15 – 20 метров друг от друга». Я посмотрел на нашу небольшую группу на афганской улице. «Мы можем это сделать?»
«Да», - сразу сказал Джон. «Или я так считаю».
Я повернулся к Лизе. «Тебе это нравится?»
Лиза не собиралась опоздать на этот автобус. «Если ты можешь гарантировать, что у меня будет достаточно времени, всё будет хорошо».
Затем я посмотрел на нашего переводчика. «Вы можете объяснить им технически, что нам нужно, и убедить их разрешить Лизе доступ в комнату?».
Он кивнул. «Да, хотя я не думаю, что потребуется какое-либо объяснение, если он пойдет с нами». Он указал на Джона, который возвышался над всеми нами. Джон ухмыльнулся.

«Хорошо, тогда делаем это», - сказал я. «Давай бросим остальных ребят из 10-й горной в «Ариану» и проведем быструю репетицию того, как мы собираемся это сделать. Мы снова нарисуем схему и проведем пробежку». Моя работа как командира конвоя заключалась в том, чтобы безопасно перевезти всех в Кабул и обратно. Я не хотел, чтобы какой-либо второстепенный персонал отправился с нами на миссию и подвергся риску, пытаясь сыграть Джона Уэйна, если начнут нервничать.
Все кивнули, соглашаясь.
Мы преодолели последние 2 мили до «Арианы», чтобы высадить остальную команду, которую мы привезли в город, и остались себе 3 машины. В холле «Арианы» мы сели на два стула и кушетку и быстро пробежались по плану. Дэйв описал внешний вид здания и где, по его мнению, мог находиться нужный материал в его нишах. Мы решили, что один из парней из ФБР останется с машинами, Дэйв останется снаружи в качестве наблюдателя (он постарается остаться незамеченным, делая вид, что покупает книги), а Джон, Лиза, переводчик и я войдут.
Потом перешли к исполнению. У нас будет только один шанс.
Отделение PTT, которое также использовалось как почтовое отделение в Кабуле, было самым высоким зданием в городе. Угрюмая плита здания стояла на улице с несколькими взлохмаченными деревьями и скоплением импровизированных магазинов вокруг фасада и сбоку. В этом районе стреляли по войскам НАТО и ISAF, в них бросали бомбы. Тем не менее, мы полагали, что, ведя себя незаметно и в количестве 6 человек в гражданской одежде, мы можем туда войти и выйти, прежде чем кто-нибудь узнает, что произошло.
Это была теория. Теперь надо было это проверить.
Мы заняли позицию, припарковав автомобили вдоль улицы рядом с задней частью здания в линию и таким образом, чтобы ни один наблюдатель не заметил, что мы направляемся к телекоммуникационному центру. Один парень из ФБР остался с машинами, а остальные двинулись небрежно, но сознательно, к задней двери здания. Дэйв занял позицию у книжного магазина рядом с телекоммуникационным зданием. У него был хороший обзор улицы на случай, если появится кто-нибудь, кто может доставить нам неприятности. Мы надеялись на него.
Остальные четверо из нас – Джон, я, Лиза и переводчик – проскользнули через черный ход. С этого момента у меня было ограниченное поле зрения и я видел только Дэйва, а ему и парню из ФБР, охранявшему машины, потребуется пара секунд, чтобы добраться до нас, если внутри возникнут проблемы.
Pucker-Фактор сильно вырос, когда мы приехали. [pucker factor – Фактор морщинистости - военный сленг, используемый для описания уровня стресса и реакции на опасность. Символизирует стягивание ягодиц, термин берет начало от пилотов ВВС США, выполнявших задачи во время войны в Персидском заливе. Аналог в русском языке – «способность ануса перекусить лом»]
Выстроившись в очередь, мы вошли в переполненный L-образный вестибюль со стойкой в клетке, которая проходила по всему вестибюлю от задней двери до передней. Группы людей из 2 – 3 человек приходили каждую минуту или около того. Я расположился в задней части вестибюля, откуда мог видеть как парадную, так и заднюю двери.
Джон жестом показал, что он, переводчик и Лиза движутся за длинной стойкой. Они остановили одного парня, и я увидел, как Лиза говорит, а затем переводчик жестикулирует и говорит. Парень не выглядел счастливым. Сначала он покачал головой, а затем Лиза и переводчик еще поговорили с ним. Наконец, он неохотно кивнул и открыл дверь, похоже, в заднюю комнату. Мои глаза, всё ещё привыкшие к яркому свету снаружи, не смогли разобрать, что там было.
Все трое исчезли. Я обратил внимание на вестибюль. Время от времени Джон высовывал голову и кивал. Я возвращался и видел, что Дэйв всё ещё стоит у книжного прилавка. По кивкам Джона у меня сложилось впечатление, что этот парень дал Лизе устройство, необходимое для разблокировки телефона. Позже я узнал, что они придумали уловку, чтобы заставить парня покинуть комнату. Именно тогда Лиза схватила свой компьютер и подключила его к системе управления сетью.
15 минут. Она сказала, что ей нужно 15 минут. Часы тикали.
Я оглядел вестибюль. Это может оказаться самыми длинными пятнадцатью минутами в моей жизни. Я всё время выглядывал в окно, чтобы увидеть Дэйва, а также не спускал глаз с Джона.
Люди начали обращать на меня внимание. Это было несложно. Вооруженный житель Запада стоит в вестибюле телефонной компании / почтового отделения. Хотя они не могли определить, американец ли я, я определенно не из ООН, поскольку у них не было оружия и бронежилетов. Все больше и больше людей бросали взгляды в мою сторону. Потом они стали разглядывать меня сильнее. Затем они остановились и уставились на меня.
Ко мне подошла старая афганская женщина. На ней было черное платье, белый платок и большая синяя дорожная сумка. Я попытался отойти от неё, но она не испугалась и последовала за мной, болтая. Даже когда я попытался сказать ей, что не говорю на пушту, она не перестала говорить. С улицы входило всё больше и больше мужчин, которые выглядели напряженно. Я видел, как один смотрит в мою сторону и шепчет другому на ухо. Он мрачно взглянул на меня и направился к двери.
Это к беде.
Затем Джон высунул голову, и я вопросительно кивнула ему. Закончили? Он покачал головой и протянул ко мне руку ладонью, растопырив пальцы. Еще 5 минут. Я застонал. Проклятье. Всё двигалось очень медленно, как патока по льду зимой.
Группа мужчин, стоявшая у вестибюля, начала расти. Сначала было 2 или 3. Потом 6. Потом 12. У двоих были АК-47, которые были хорошо видны, но ещё не были направлены на меня. Пока у них были лишь слухи, что что-то происходит. Наконец появился Джон и кивнул. Лиза, прижимавшая к себе компьютер, была прямо за ним.
«Как прошло?» - спросил я.
«Я получила всё», - сказала она. «Это было великолепно. Просто великолепно».
«Рад, что ты счастлива», - крикнул я ей вслед, когда она вышла через заднюю дверь в переулок.
Я двинулся к задней двери и увидел, как мужчина, который был с Джоном и Лизой, вышел из комнаты и двинулся вдоль стойки, кратко разговаривая с человеком, который, похоже, был моим коллегой. Его тон не был счастливым. Он увидел меня и замер – очевидно, он не знал, понял ли я то, что он только что сказал – и теперь он смотрел на меня со страхом в глазах.
Я взглянул на растущую толпу мужчин с мрачными лицами, а затем снова посмотрел на него.
Мужчины двигались в вестибюле, как пчелы в потревоженном улье. Я повернул свое оружие, всё ещё в режиме АВТО, и пошел назад, на дневной свет.
Наконец, я толкнул дверь и попятился на улицу. Дэйв заметил Джона и Лизу и дал знак парню из ФБР запустить двигатель на его машине.
Дэйв небрежно взял компьютер у Лизы, которая принесла свой М-4 и направила его на здание, чтобы прикрывать меня. Я продолжил идти неторопливым шагом по переулку и вышел на улицу, наблюдая за любой угрозой, которая выскочит через черный ход PTT.
Джон запрыгнул в грузовик ФБР, наблюдая, не появится ли кто-нибудь спереди. Лиза села вместе с Дэйвом, а переводчик – со мной. Я был последним. Я завел свой грузовик, взял рацию Motorola и сказал: «Двигай!». Мы помчались.
Вот это да. Неплохо, учитывая отсутствие подробных схем здания и небольшое количество знаний о том, что хранится в PTT.
Потребовалось добрых четверть часа, чтобы прилив адреналина прошёл и моё восприятие реальности вернулось в норму – примерно столько же времени, сколько нам потребовалось, чтобы вернуться к «Ариане» и встретиться с отрядом 10-й горной, которые ждали, когда мы привезем их на базар.
После того, как мы припарковали грузовики и высадили солдат, мы пошли за пиццей в клуб итальянской армии рядом со штабом ISAF.
Мы были восхищены тем, что нам удалось провести рейд – настоящую «межведомственную операцию», если вы хотите это так назвать – с участием NSA, FBI и DIA. Не то чтобы мы могли много говорить об этом в Баграме без того, чтобы наши коллективные штабы не обрушились на наши головы за то, что мы сами решили отправиться на опасную миссию без разрешения. Мы все молча вынесли нашу пиццу в небольшой сад. Каждый из нас всё ещё жаждал продолжения.
«Дэйв, скажи мне, что ты, по крайней мере, нашел книгу, пока ждал», - сказал я, доедая пиццу и делая большой глоток кока-колы.
«Нет», - сказал он, откусив кусок пиццы. «Много старых текстов, кое-что действительно качественное, но он не стал снижать цену. Может, в следующий раз он мне их продаст».
«Да, может быть …»

Мы собрали колонну, теперь уже с присутствием 10-го горнострелкового полка, примерно в 16:00 на VIP-стоянке штаб-квартиры ISAF. Один из британских унтер-офицеров подошёл и спросил, что мы делаем на «его» стоянке.
«Ведём войну», - ответил я.
«Сэр, вам следует сделать это в другом месте».
Он был прав. Возможно, Багамы станут лучшим местом для следующей войны. После обычной безумной поездки мы вернулись в Баграм. Это было настоящее путешествие – туда и обратно без единой царапины – средь бела дня на территорию Индии. Из-за внутренней политики мы не могли получить за это должное, но никого в команде это не заботило. Лиза передаст информацию в Вашингтон, хотя мы, возможно, никогда не узнаем, как она будет использоваться. Но мы выполнили свою задачу: извлекли важную информацию, которая обычно не передавалась или не предоставлялась афганским правительством.
Пришло время расслабиться и выкурить пару сигарет с сержантом Кейт.

11
СВУ (IED) [Самодельное взрывное устройство]

ВУУУУМ…
Гигантский взрыв накрыл нас, пронесся сквозь шины, бронеплиты и лобовые стекла конвоя, которым я командовал. Мы были в многолюдном центре села Баграм, в пределах видимости базы.
Дерьмо. СВУ.
Я мог видеть, как грибовидное облако вздымается справа от моего лобового стекла возле ворот базы.
Я схватил радио. "Продолжай двигаться!" - крикнул я в неё. Пришлось выбраться из этого беспорядка на авиабазу Баграм.
С другой стороны, вокруг нас разразился бедлам. Обычное интенсивное движение транспорта остановилось. Как будто машины внезапно застряли в цементе. В панике водители выскочили из машин и начали бегать взад и вперед. Когда клуб дыма поднялся вверх, пешеходы бросили свои товары и присоединились к ним. На нашем пути были брошены велосипеды. Люди кричали, толкались и врезались в наши машины. Похоже, никто не знал, куда идти и что делать.
Мы никак не могли выйти из этого тупика. Я приказал всем выйти из машин и рассредоточиться, разобрав секторы огня. Мы оказались в ловушке в 300 метрах от ворот, не имея возможности двигаться вперед или назад – в идеальной зоне поражения.
До этого момента это был относительно спокойный день. Была пятница, и нас отвезли в Кабул, высадили разведчиков для их операции, а затем поехали в международный аэропорт Кабула, чтобы высадить Джона и забрать 2 новых агентов ФБР, которые начинали свою командировку. Девяностодневный тур Джона был завершен, и пришло время другим взять на себя ответственность.
Кабульский аэропорт был построен Советским Союзом в 1960-х годах, когда Афганистан только начинал модернизироваться и ежегодно привлекал тысячи туристов. Примерно через месяц после терактов 11 сентября он подвергся сильным бомбардировкам. Восточная его часть теперь контролировалась ISAF, а меньшая часть использовалась для коммерческих перевозок – что бы там ни было в зоне боевых действий. ФБР прилетало и вылетало из третьей секции аэропорта, которая контролировалась ЦРУ.
Джон выскочил из грузовика, неся свои сумки, и мы пожали друг другу руки, мало говоря. Мы через многое прошли вместе.
«Что ж, брат, пора идти», - сказал он.
«Это было очень весело», - сказал я, вспоминая наш марафонский допрос Араша Гаффари в Гардезе и роль Джона как силовика в нашем рейде на телекоммуникационный центр. «Если ты вернешься, я надеюсь, мы снова сможем работать вместе».
Джон усмехнулся сквозь бороду. «Я надеюсь на это тоже».
Я представился новым парням из ФБР, Брэду Дэниелсу и Кенту Макмиллану. У Брэда была бородка, и такая же широкая улыбка, как у Джона, а Кент был худым и жилистым, с коротко остриженными каштановыми волосами.
«Добро пожаловать», - сказал я. «Кто за рулем?»
Брэд и Кент посмотрели друг на друга, и Брэд слегка пожал плечами. «Эй», - сказал он. «Я поведу».
«Поехали», - сказал я.
У меня было несколько задач, которые я хотел выполнить, прежде чем мы вернемся в Баграм, а уже был полдень. Нам нужно было вернуться в Баграм до наступления темноты. Кроме того, по пятницам в столовой подавали королевского Аляска-краба, и приходилось приходить туда пораньше, пока он не стал слишком резиновым.
«Держитесь Тони», - сказал им Джон. «Он позаботится о вас».
С этими словами он направился к своему самолету, двухвинтовому Bombardier, на котором он должен был лететь в Ташкент в Курдистане. Из Курдистана он летел коммерческим рейсом домой.
«Я слышал хорошие отзывы о вас», - сказал мне Брэд, - «что вы проделали большую работу, помогая нам здесь. Я с нетерпением жду сотрудничества с вами».
«Аналогично», - сказал я. «Тебе придётся многое сделать – буквально».

Я чувствовал, что Брэд был так же увлечен, как Джон, хотя у него не было того глубокого опыта, который имел Джон с тех пор, как Джон служил в спецназе. Было бы интересно посмотреть, как они проявят себя при тестировании, и, гарантированно, эта страна их протестирует. Я просто не знал, что это будет так скоро.
В колонне я занял последнюю машину. Сотрудники разведки заняли первую машину, а я поместил двух новых парней из ФБР и Джона Колмана, агента ФБР, который приехал с нами из Кабула, во вторую машину, поскольку у Брэда и Кента было меньше всего опыта. Я полагал, что если что-то пойдет не так, я буду тем парнем, который будет выполнять командование и контроль.
Мы направились в штаб-квартиру ISAF, чтобы встретиться с людьми из разведки. Обычно мы парковали конвои на их VIP-стоянке, что их чертовски раздражало, но что они могли сделать – не стрелять же в нас?
Мы ненадолго остановились на базаре на территории ISAF, между контрольно-пропускными пунктами Афганистана и ISAF, где можно было купить всё, от мушкетов 18 века до последних пиратских DVD. Гуляя по красочному, шумному мероприятию с его карнавальной атмосферой, легко было забыть, что идет война. Тем не менее, я вернул новых агентов ФБР к реальности с помощью краткого обзора тактики безопасности и оперативной деятельности, в котором рассказывалось о том, как водить машину внутри города, а затем о технике вождения, когда мы выезжаем на открытую дорогу. Газуйте на полную мощность, сказал я им. Я дал им радиоприемники и свою ручку «Fox». Они выбрали себе ручки. Мы также провели учения по аварийному реагированию, если по автомобилю сработало СВУ.
«Сначала мы остановимся у итальянского PX [Post Exchange – пункт обмена]», - сказал я им. «Мне нужно купить сигары». Итальянский комплекс был к северу от Кабула, и я обещал сигары нескольким людям, включая Кейт. Наши ночные перерывы на сигары продолжались, и я определенно не хотел их прерывать. Я всё ещё обдумывал ее предложение о массаже, но не было возможности воспользоваться этим. Она вернулась в США, получив отпуск на родину, и мне было интересно, что будет, когда она вернется.
Брэд оказался курильщиком сигар. «Это здорово», - сказал он, - «покупать кубинские сигары на законных основаниях».
От итальянского подворья до кладбища русских танков было всего 5 минут езды, поэтому я отвез их туда. Это был своего рода обряд посвящения для новых членов LTC – напоминание о том, что в нашей наполненной тестостероном боевой атмосфере важно оставаться скромным.

Это было потрясающее зрелище, особенно в первый раз. Кладбище располагалось на высокой равнине с видом на Кабул на фоне коричнево-серых скальных гор. Выцветшие зеленые советские машины - танки Т-64 и Т-72, бронетранспортеры БМП, броневики БРДМ и многое другое – раскинулись на желто-коричневой плоской равнине, заполнив её до упора. Ряд за рядом. Их число исчислялось тысячами… это поражало воображение. Некоторые из них были явно раздроблены в результате уничтожения в бою, к другим нужно было подходить вплотную, чтобы найти боевые повреждения, но все они были мёртвыми громадами в выцветающей зеленой краске, ржавчине и чаще всего покрытыми граффити.
Когда я впервые посетил кладбище, это было похоже на видение из ада. Было 120 градусов тепла [50 по Цельсию], и зеленые громады казались почти прозрачными от волн тепла, исходящих от машин. На заднем плане над Кабулом медленно повернулись три пылевых дьявола, почти поровну рассредоточенные в стальном голубом небе. Сегодня было не менее жутко.

Многие из танков имели отверстия размером с мяч для гольфа с характерными следами плавления вокруг них от прямого попадания кумулятивного заряда – вероятно, гранатомета – который прожёг 10-дюймовую сталь и превратил внутреннюю часть танка в горячий газ и шрапнель. Это был бы ужасный способ умереть.
Советы были лишь одной из многих империй за последние несколько сотен лет, которые пытались оккупировать Афганистан и ушли, потерпев поражение. Всё, что осталось, это гниющее в пустыне оружие. Огромное количество мусора, раскинувшегося перед нами, было головокружительным и послужило серьезным предупреждением для потенциальных захватчиков о том, что может быть впереди.
«Трудно представить себе всё богатство, которое Советы растратили здесь», - думал я, пока мы бродили вокруг обломков, а ребята из ФБР фотографировали. (У нас также было наготове оружие; в меня стреляли во время недавней поездки туда.)
Этот пейзаж из трофеев был явным памятником советской неверной оценке – девятилетнему конфликту, в результате которого погибло 14 000 советских солдат [официально – 14427] и бог знает сколько афганцев [от полумиллиона до 2 миллионов по разным оценкам]. В конце концов, Советы были изгнаны моджахедами при поддержке США, Пакистана, Саудовской Аравии и других мусульманских стран.
Это был яркий пример ловушки, в которую Афганистан мог стать – и стал – для великих наций, которые стремились его завоевать. Потратить столько энергии, ресурсов и крови всего лишь на большой участок недвижимости, не имеющий выхода к морю, и, в конце концов, не имеющий никакого не значения.
Вокруг нас были уроки для американцев. К октябрю я пробыл там почти 4 месяца и пришел к выводу, что американцам необходимо сохранять небольшое, гибкое присутствие; оставаться над племенными путями и работать, чтобы показать афганцам путь к мирному и процветающему обществу. Мы могли бы помочь им на этом пути, если бы они того пожелали. Или мы могли бы сдержать их, если бы они решили не идти этим путем. Это было их дело.
Мы уже сделали здесь и так много ошибок. Работая с моджахедами для изгнания Советов, но затем глядя в другую сторону, соседний Пакистан развивал свой ядерный потенциал и вырастил такие банды, как Талибан и другие террористические группировки прямо у нас под носом. Недофинансирование прозападных групп, таких как Северный альянс, а также Ахмад-шаха Масуда, «панджшерского льва», и гипер-финансирование радикальных исламистов, таких как Хекматияр, которые взяли на себя обстрел Кабула после ухода русских, просто чтобы доказать свою точку зрения, что их вера в Мухаммеда лучше, чем в любую другую исламскую секту. Вроде как если бы баптисты однажды решили, что им не нравится подход мормонов к Иисусу Христу, и решили обстрелять Солт-Лейк-Сити – что неприемлемо в нашей западной культуре, но вполне приемлемо во взглядах Афганистана на мир в десятом веке.
Это необходимо изменить, чтобы добиться реального прогресса. Мы могли бы способствовать формированию этого изменения, создавая экономические стимулы и культурные преимущества, но было чрезвычайно важно, чтобы мы не стали центральным компонентом изменений. Или через 10 лет мы можем увидеть такую же большую равнину, заполненную танками «Абрамс», боевыми машинами «Брэдли» и «Хаммерами». Бросив последний взгляд, мы снова сели в машины, свернули пыльной проселочной дорогой к Новой русской дороге и направились обратно в Баграм.
Я только ослабил бдительность после обычной напряженной гонки в городе, как сработало СВУ, и я увидел грибовидное облако. Это было серовато-коричневое вздымающееся облако, поднимающееся над горизонтом на фоне гор и кристально чистого голубого неба, над глинобитными хижинами, из которых состояла деревня Баграм. Я мог видеть его справа, из окна.
«Грибные облака никогда не бывают хорошими», - подумал я. Я почувствовал сотрясение как силовое воздействие – своего рода волну. Между нами и угрозой впереди не было ничего, кроме множества истеричных афганцев. Мы были полностью открытые, застрявшие за кучей «Талибан»-такси и грузовика и зажатые с обеих сторон грязными хижинами и магазинами Баграма. Поблизости не было переулков, но даже если бы они были, я не собирался уводить конвой с главной дороги, чтобы нас поймали в переулке – идеальной зоне поражения.
Я думал быстро. Было важно, чтобы мы держали машины в рабочем состоянии и не отходили слишком далеко от них, так как на автомобиле убежать быстрее, чем пешком. Из наших грузовиков мы создали периметр с перекрывающимися полями огня, чтобы охватить 360 градусов. Сначала ребята из TAREX развернулись на 90 градусов по обе стороны от машин, как мы репетировали. Ребята из ФБР повернули на 120 градусов – от другой машины обратно к моей. Я вышел из левой части Тойоты и занял оставшийся сектор.
Мы изо всех сил пытались остаться сосредоточенными, посреди всеобщей истерии и замешательства. Чтобы сохранить концентрацию, мне буквально пришлось сделать шаг за пределы себя. Это Тони играет меня в кино – сказал я себе. Это был способ отстраниться от шока того, что только что произошло. Не волнуйся. Это просто фильм.
Перекрывая шум, я крикнул парню из DIA, который сидел у меня на заднем сиденье, чтобы он позвонил на базу и сказал им, что за воротами взорвалось СВУ и мы застряли. Я слышал отрывки того, что он говорил по спутниковому телефону, давая им номер нашего конвоя и запрашивая помощь. Я оглянулся. Мне не понравилось выражение его лица. Что бы они ни говорили ему, это были плохие новости. Я стал смотреть на крыши и разглядывать каждое окно впереди.
Потом я их увидел.
Темные силуэты на крышах и в окнах слева с автоматами Калашникова. Может, дюжина. Я не мог сказать наверняка. Я сказал парням из ФБР, чтобы они подняли глаза. Я мог видеть, как они подняли головы, а затем оглянулись на меня, с зарождающимся страхом.
Бандиты могли приближаться к нам, а мы не могли уйти от них, и они были слишком далеко, чтобы мы могли по ним стрелять. Кроме того, была опасность попасть в мирное лицо.
Это были самые длинные 5 минут в моей жизни.
Казалось, они лежали в засаде, выжидая своего часа, ожидая, когда мы подойдем ближе, чтобы они могли лучше выстрелить. Мы оказались в ловушке далеко по дороге в море людей, и я знал, что они скоро поймут это и начнут двигаться в нашем направлении.
Где, черт возьми, была помощь?
Передо мной я увидел, как один из парней из TAREX внезапно застыл. Едва заметные, два «Хаммера» - с пулеметами наготове и установленным наверху гранатометом «Марк 19» - вырисовывались вдалеке, выезжая из подконтрольных афганцам ворот Баграма. Из окна я мог видеть, как представитель военной полиции кричит на афганцев, убирая их с дороги, пока машины медленно приближались к нам. Водители подняли глаза, увидели, что приближалось, и запрыгнули в легковые и грузовые автомобили, чтобы уползти с их пути. Пешеходы отошли в сторону. Велосипедисты взяли свои велосипеды. Дюйм за дюймом, движение разряжалось ровно настолько, чтобы Хаммеры могли проехать. Это было мучительно медленное путешествие к нам, так как MP [Military police] кричали и махали толпе.
Я сделал круговое движение пальцем в сторону колонны. Подняться! Пошли! Они получили сообщение и снова запрыгнули в грузовики, высунув М-4 в окна. Мы двинулись вперед, свернув вправо, где движение было меньше. Наконец они дошли до нас. Один подъехал параллельно мне.
«Сэр, ваши парни в порядке?» - крикнул сержант.
«Всё хорошо», - сказал я. «Мы ценим, что вы пришли нам на помощь».
«Нет проблем», - последовал ответ. «Кто-нибудь из ваших есть позади тебя?»
«Нет», - сказал я.
«Хорошо», - сказал он. «Мы собираемся последовать за тобой обратно».
Я посмотрел вверх. Фигуры исчезли. Позже я понял, что нас спасло то, что взрыв произошел слишком рано, а трафик сжался так быстро, что у нас не было возможности войти в их зону поражения. Они облажались. В противном случае мы были бы мертвы.
Пришло время Аляска-краба, и меня не волновало, насколько он будет эластичным. Тут никогда не бывает скучных моментов. А поганые моменты никогда не бывают скучными.

12
ОТЕЛЬ «АЛЬ-КАЕДА» (AL QAEDA HOTEL)

«У меня есть кое-что для тебя, коллега».
С легкой ухмылкой Дэйв стоял, как часовой, прямо у нашей палатки HUMINT, получая распечатки с сетевого принтера, когда я проходил мимо.
«Надеюсь, это немного того кофе из Starbucks, который ты только что выпил», - пошутил я. Starbucks был королевской монетой в Баграме. Во всем Афганистане, если на то пошло. Эликсир богов по сравнению с корой дерева, которую лили военные. Я всегда жертвовал Starbucks, который получал в пакетах, неряхе Дэйву – и мы всегда делили добычу.
«Даже лучше», - сказал Дэйв с блеском в глазах. «Мой зарубежный аналитик нашла важную информацию, которая может вас заинтересовать. Она нашла место, где есть реальный потенциал. Я бы хотел, чтобы она проинформировала вас об этом».
«Звучит многообещающе», - сказал я. «Когда?»
«Как насчет прямо сейчас?» Он сделал паузу. «Есть место, которое она называет отелем «Аль-Каеда».
«Офигеть», - подумал я. Это должно быть круто.
«Позволь мне взять мою кружку, и я встречу тебя в твоей палатке».
Я встретил капитана Ноулз и Дэйва в его офисной палатке. Она собрала материалы для инструктажа, и мы втроем вошли в большую комнату брифингов в главной палатке.
Мы с Дэйвом сели, пока капитан Ноулз положила несколько карт на стол, а затем расположилась у нашей большой карты Афганистана на стене, на которой также была обозначена его восточная граница с Пакистаном – часто называемая «территориями беззакония» Пакистана – и на это была веская причина. В 2001 году Бен Ладен сбежал в FATA [Federally Administered Tribal Area] - федерально управляемую территорию племен [полу-автономная племенная область на северо-западе Пакистана, которая существовала с 1947 г., пока не слилась с соседней провинцией Хайбер-Пахтунхва в 2018 году. Состояла из 7 племенных округов и 6 приграничных регионов и напрямую управлялась федеральным правительством Пакистана посредством специального свода законов, называемых Пограничными положениями о преступлениях. Граничила с провинциями Пакистана Хайбер-Пахтунхва, Белуджистан и Пенджаб на востоке, юге и юго-востоке соответственно, и афганскими провинциями Кунар, Нангархар, Пактия, Хост и Пактика на западе и севере. На этой территории проживают почти исключительно пуштуны]. Это была территория, которую пакистанский журналист Ахмед Рашид, эксперт по Талибану и Аль-Каеде, позже назвал «многослойным террористическим пирогом».
«Основываясь на анализе трафика, мы определили три основных центра притяжения известных и подозреваемых боевиков Аль-Каеды и Талибана в Пакистане», - сказала нам капитан Ноулз с ровным иностранным акцентом. Привлекательная, с яркими умными глазами, она была худенькой брюнеткой, которая каталась на велосипеде по Баграму. С нашей точки зрения, что более важно, она была необычайно одарена в своей разведывательной работе. Вероятно, она знала, кем я был на самом деле; я был прикреплен к Силам обороны Новой Зеландии в июле 2001 года от настоящего имени, и у меня сложилось отчетливое впечатление, что большинство Киви в Баграме уже поняли, кто я такой. Киви-военные были маленьким миром.
Капитан Ноулз указала на карту на стене и опустила руку. «Три известных центра тяжести – это Кветта на юге…» Она слегка подняла руку. «Вана, здесь, в центре пакистанских территорий…» - она показала вверх. «И Пешавар здесь».
У меня было ощущение, что это приведёт к чему-то очень интересному.
«У нас самый лучшие разведданные», - сказала она, повернувшись и показывая на карту на столе, - «из Ваны».
Я прищурился, чтобы сфокусироваться на очень маленьком месте на карте. «Вана?». Я слышал об этом, но он никогда не выделялся среди множества фактов, мест и событий, с которыми я пытался ознакомиться с момента приезда в Афганистан. Вана, как я выяснил позже, был пакистанским городом примерно в 20 милях от афганской границы и главного города Южного Вазиристана, самого большого из 7 племенных территорий в FATA. Южный Вазиристан был идеальным логовом для террористов – высокие горы, густые леса, крутые ущелья – а Вана была его административной столицей: рыночным городом с постоянным населением около 50 000 человек, и тысячи людей приезжали сюда по делам каждый день.
«Капитан, Дэйв упомянул кое-что об «отеле Аль-Каеда», - сказал я капитану Ноулз.
«Совершенно верно», - сказала она. «Позвольте мне показать вам карту Ваны».
Мы вернулись к столу, где она показала нам карту центрального города Ваны с более высоким разрешением, в том числе U-образное здание, которое, по её словам, использовалось транзитными людьми и посетителями.
«Мы отслеживали цепочки сообщений в это место и обратно. Они связаны с действиями, которые происходили во время Mountain Viper», - сказала она нам.
Дэйв расширил комментарии капитана Ноулз. «Есть серьезные признаки того, что они используют Вану, чтобы перегруппироваться и вернуться».
«Вы имеете в виду мятеж», - сказал я, когда загорелся свет.
«Это очень непопулярное слово», - сказал Дэйв, глядя на капитана Ноулз, которая всё ещё стояла над картой Ваны. Ах да, верно, вспомнил. Мы должны были быть в режиме восстановления. В Афганистане не должно было быть повстанцев. Я такой глупый. «Да, мы имеем в виду мятеж», - сказала капитан Ноулз. «В случае с Ваной есть признаки того, что это крупный командно-административный узел, который является не просто тренировочным центром террористов, а полноценным военным штабом. Совершенно очевидно, что это место участвует в усилиях Талибана по возвращению южного Афганистана».
«Это хорошо», - сказал я с легким нетерпением, - «но что конкретно, по вашему мнению, мы можем получить в этом отеле?».
«Мы считаем, что Талибан использует десяток специальных комнат», - безмятежно сказала она.
«И мы говорим о высшем руководстве Аль-Каеды», - добавил Дэйв. Это был шок.
«В самом деле?» - сказал я. «Что вы имеете в виду?».
«Что ж, мы ничего не можем определить, но схема общения похожа на те, которые, как мы знаем, происходят вокруг известного руководства Аль-Каеды», - сказал Дэйв.
«Вы имеете в виду, что там могут быть HVT 1-го уровня?».
Дэйв и капитан Ноулз посмотрели друг на друга. «Совершенно верно», - сказала капитан Ноулз.
Я посмотрел на Дэйва. «Почему бы нам просто не разбомбить его, когда мы узнаем, что кто-то из парней Аль-Каеды приехал с визитом туда?»
Он покачал головой. «Это место с большим количеством мирных жителей. Атака приведет к большому количеству жертв среди гражданского населения, а также к снижению потенциала разведки. Мы действительно хорошо понимаем эту цель».
Я положил руки себе на колени, посмотрел на них и начал думать. «Что вам нужно от нас?» - спросил я. Я посмотрел на стол и понял, что он имеет ту же U-образную форму, что и отель «Аль-Каеда».
«Я подумал, что мы должны сотрудничать в этом вопросе», - сказал Дэйв. «Можете ли вы пригласить кого-нибудь посмотреть на объект? Я подумал, что у вас может быть несколько хороших идей, основанных на вашей предыдущей жизни, о том, как улучшить нашу информацию с мест». Я сразу подумал о своём друге, подполковнике Джиме Брэди и оперативной группе 5, где он был представителем DIA. Начальная часть любой операции не будет сложной, потому что мы могли проводить трансграничные операции по сбору разведданных, но делать что-либо «активное» - например, рейды, высылки или любые другие наступательные операции – было бы совершенно другой игрой.
«Первое, что нам нужно сделать, это проверить, что происходит в Wana», - сказал Дэйв.
«Я с тобой», - сказал я. «Как скоро тебе это понадобится?».
«Я хотел бы начать это дело до того, как уеду из страны через 3 недели», - сказал Дэйв.
«Я думаю, мы сможем это сделать», - сказал я. «Но если мы собираемся сделать что-нибудь для поддержки технических операций, нам нужно будет немедленно заставить Вашингтон [Форт] приступить к этому».
«Согласен», - сказал Дэйв. «Я могу попросить тебя напрямую поговорить с Вашингтоном, чтобы рассказать, что, по твоему мнению, нам понадобится». Он встал. «У полковника Негро тоже есть мысли по этому поводу».
«Вы говорили с ним конкретно об этом?» - спросил я.
«Нет, не о Ване, но он говорил о ночных письмах». Именно там мы планировали оказать влияние на операции по запугиванию талибов в Пакистане. Ночные письма – многовековая традиция – были превращены талибами в нечто более зловещее. Полковник Негро решил, что мы можем отплатить за услугу, отправив ночные письма в их безопасные убежища в Пакистане. Я вызвался участвовать в первой миссии. Ночные письма – это возврат к прошлым векам. Талибан разместил письма с угрозами на деревенских досках объявлений и на дверях, чтобы запугать местное население. Мы хотели сделать с ними то же самое: развесить на дверях лидеров талибов, проживающих в Пакистане, письма с угрозами причинения вреда, смерти и всевозможных неприятностей, если они пересекут границу и сделают что-нибудь в Афганистане.
«Мне известна идея ночного письма, и я думаю, что она хорошая», - сказал я.
«Это было бы хорошее место, чтобы рассмотреть это».
Мы допили кофе. Мне было интересно, какие удобства предлагает отель «Аль-Каеда». Может быть, накопление баллов джихадиста за частые визиты.
Капитан Ноулз собрала свои бумаги. «Я собираюсь вернуться и закончить свои дела, а ты продолжай думать», - сказала она. Она знала, что мы будем говорить о вещах, в которых она не могла участвовать. Хотя у нее был сверхсекретный допуск SCI [Sensitive Compartmented Information – секретная конфиденциальная информация], мы всё же не делились с ней разведывательными деталями.
«Ты знаешь, что Патрис Салливан – наш дежурный», - сказал Дэйв после того, как она ушла. «Патрис раньше работала на тебя, не так ли?».
«Да, она это делала, и я потратил много времени, пытаясь удержать её энтузиазм», - сказал я. «Когда она была в Stratus Ivy, она была постоянной, хотя и восторженной, занозой в моей заднице. Однажды она ударила специального агента ФБР по лицу во время учений, на которых играла «террористку»».
Дэйв ухмыльнулся. «Я не думаю, что мы будем просить её делать что-либо как оперативника. Нам действительно нужно, чтобы она разработала для нас хороший набор технологий».
Я понял, что Дэйв думает на два шага вперед в шахматной игре, уже планируя операцию.
«Я подозреваю, что Патрис всё ещё связана с Дугом В.», - сказал он. Дуг был одним из самых блестящих умов разведывательного сообщества.
«Думаю, в этом ты прав», - сказал я. «Если мы ограничим ее только разработкой технологии, у нас, вероятно, всё будет хорошо. Это будет означать покупку местных вещей для использования».
«Тебе для этого нужны деньги?»
«Нет, у нас достаточно денег», - сказал я. «Мне просто нужно посмотреть, смогу ли я уговорить Джима отправить туда свою команду».
«Как скоро?» - спросил Дэйв. Он действительно хотел начать это до отъезда.
«Я могу увидеть Джима послезавтра в Ариане, и мы сможем поговорить об этом», - сказал я.
«Могу ли я пойти с тобой?» - спросил Дэйв.
«Конечно», - сказал я. Я начал перебирать в своей голове то, что услышал.
«Тогда это свидание», - сказал Дэйв. «Ты хочешь, чтобы я получил разрешение для конвоя, или ты хочешь сам это сделать?».
«Почему бы тебе не сделать это и не поставить меня командиром?» - сказал я. Я хотел сосредоточиться. «Я хочу подумать об этом. Думаю, у меня есть концепция».
С этими словами я вернулся в палатку HUMINT. У меня было много работы. Когда я устроился перед компьютером в своем офисе, мой мозг начал бороться с концепцией использования отеля «Аль-Каеда» в качестве объекта разведки, но, что более важно, как снизить его эффективность в качестве штаб-квартиры командования и управления – и, возможно, даже захватить там крупного высоко-приоритетного босса. Я задавался вопросом, как мы могли бы наилучшим образом использовать эту информацию. Мы сломили хребет наступлению Талибана; их попытка перейти границу и вступить в бой с нами провалилась. Тем не менее Талибан и Аль-Каеда были проницательными и безжалостными противниками. Они вернутся к нам, хотя, вероятно, уже другим образом.
Итак, мы знали это, но вместо того, чтобы ждать, чтобы увидеть, что они придумали в отеле «Аль-Каеда», нам нужно было начать интеллектуальную, эффективную наступательную операцию. Как сказал мой герой Джордж Паттон: «На войне единственная надежная защита – это нападение, а эффективность нападения зависит от воинственных душ тех, кто его проводит». Для меня это было евангелием.
Информация, которую принесла нам капитан Ноулз, дала нам явное преимущество. Теперь мы знали о безопасном убежище в Пакистане, где кипела жизнь. Ключевым моментом было то, как с точностью спланировать идентификацию конкретных HVT, которые часто бывают в отеле, и лишить их возможности пополнить запасы, перевооружить и нанять армию. Нам нужно было пойти туда, чтобы они не пришли сюда.
Тогда я вспомнил фильм «Апокалипсис сегодня» и поднялся по реке.

13
«СЕРДЦЕ ТЬМЫ» (THE “HEART OF DARKNESS”)

Я большой поклонник фильмов. Один из 10 моих любимых фильмов - «Апокалипсис сегодня» по роману Джозефа Конрада «Сердце тьмы». Действие фильма происходит во Вьетнаме. В нем рассказывается история капитана армии Бенджамина Уилларда, которого играет Мартин Шин, которого отправляют в джунгли, чтобы убить полковника спецназа Уолтера Курца, которого играет Марлон Брандо. Курц ушел в самоволку и считается сумасшедшим. Я впервые увидел его в Лиссабоне, и, хотя в детстве я не понял сути фильма, за исключением того факта, что это был реалистичный и визуально потрясающий фильм о войне, он мне запомнился.
Теперь я понял.
В фильме атмосфера мрачнеет, когда лодка Уилларда плывет вверх по вымышленной реке Нунг, а одержимость Уилларда Курцем усиливается. В фильме рассказывается о путешествии Уилларда через сюрреалистический мир войны и откровений, как будто я оказался в центре Афганистана. Число параллелей между войной во Вьетнаме и нашими усилиями в Афганистане росло. Страшные параллели.
Я подумал о потрясающих вещах, которые показал нам иностранный аналитик. Отель Аль-Каеда. Я думал о путешествии Уилларда вверх по реке в «самое сердце тьмы». Может, нам нужно что-то сделать, чтобы добраться до этих парней там, где они жили; удаленный район, который Курц называл своим домом, был так же далек, как и Вана.
Операция «Темное сердце». Вот что это будет.
В течение следующих 24 часов я наметил вот это: долгосрочная операция по дестабилизации талибов и «Аль-Каеды» и снижению их способности к восстановлению и обучению.
Я не могу вдаваться в подробности, кроме как сказать, что мы планировали знать всё, что там происходило.
Я многое узнал о Талибане с тех пор, как приехал в страну. Они были уязвимы – и не только в военном отношении. Они были сосредоточены на восстановлении своей экстремальной формы шариата или исламского права по всему Афганистану, но их партнеры по преступности, Аль-Каеда, имели более широкую и глобальную повестку дня – борьбу с США и их союзниками и свержение дружественных Западу режимов в странах Средней Азии.
Мы можем использовать это против них.
В этот момент я яростно печатал. Нам нужно было достичь трех целей.
Во-первых, повысить уровень разведки из отеля «Аль-Каеда» в Ване, проводя тактические операции.
Во-вторых, понять всё, что там происходит, настолько подробно, чтобы мы могли планировать смелые психологические операции. Использовать разные амбиции Талибана и Аль-Каеды и связанных с ними террористических организаций. Сеять смуту и враждебность среди их руководителей, отправляя анонимные ночные письма в пакистанских деревнях, известных как опорные пункты Талибана и Аль-Каеды. Чтобы запугать их и повлиять на них, нам нужно было двигаться как тени, чтобы разрушить их замыслы и заставить бояться за свое собственное смертное существование. Мы должны были перестать смотреть на их действия через призму нашей культуры и вместо этого смотреть на них их глазами, и мы должны были довести это до их уровня. Настроить их друг против друга. Использовать их мистицизм, их страх перед плохими предзнаменованиями, их одержимость всем, что связано с аллахом, их глубокий страх, что аллах будет недоволен ими – и попытаться найти способ укрепиться в этом. Убейте одного и растворитесь в воздухе. Убейте другого и исчезните. Идея заключалась в том, чтобы заставить их так беспокоиться о собственном выживании в Пакистане, чтобы у них не было времени или возможности сосредоточиться на Афганистане.
В-третьих, как только мы вселим страх в их сердца и получим достаточно информации из отеля «Аль-Каеда», уничтожим её и переместимся в следующее известное убежище Талибана. В ещё два – севернее и южнее. Продолжать эту стратегию до тех пор, пока «Аль-Каеда» или «Талибан» не потеряют жизнеспособность для восстановления или перевооружения. Мы бы добились «функционального поражения».
Однако для этого мы должны были быть готовы провести трансграничные операции в Пакистане, используя возможности подпольного спецназа. Правительство Пакистана не имело права об этом знать. Потому что, как только Паки узнают, узнает и Талибан. Кроме того, паки очень болезненно относились к вторжениям США в их страну, и технически нам разрешалось пересекать границу с Пакистаном только в том случае, если мы «по горячим следам» преследовали цель.
Таким образом, нам нужно было проявить творческий подход к тому авторитету, который у нас есть, и сделать то, что было тактически и стратегически необходимо, чтобы сохранить импульс, достигнутый нами в Mountain Viper.
Мы победили талибов на юге, прежде чем они смогли вернуть Кандагар, и мы сильно их побили, но мы также знали, что пока у них есть безопасное убежище в Пакистане, в которое они могут отступить, они восстановятся, станут сильнее и вернутся. Нам пришлось нанести удар в их сердце тьмы. Получите их там, где они живут. Уберите их безопасность, их способность планировать и проводить операции.
24 часа спустя у меня был план. Я откинулся на спинку стула и перечитал. Это может сработать. Нет, это сработает.
Если политика не помешает.
Мы с Дейвом отправились с конвоем в Кабул. Оказавшись там, ребята из TAREX отправились заниматься своим делом, а мы с Дейвом нашли Джима Брэди в Ariana, чтобы обсудить операцию и получить его поддержку, прежде чем мы отправимся к генералу Вайнсу и передадим ему план.
Я знал Джима много лет. Он был самым эффективным оператором Службу обороны HUMINT. Джим был близким другом, которого я знал еще со времен работы в INSCOM [INSCOM – The United States Army Intelligence and Security Command – Командование разведки и безопасности армии США] в конце 1980-х. Он был соучастником многих моих прошлых тайных операций – официальных и неофициальных. Он очень хорошо умел получать информацию от людей и каким-то образом умел делать всё так, что руководство не раздражалось. Ему сходило с рук то, что никогда бы не простили мне.
Кроме того, он был хорошим другом. В последний раз я видел Джима в день предполагаемой свадьбы 3 месяца назад, когда мы с Риной расстались. Он собирался быть моим шафером и попал в эмоциональную сцену в нашем доме. Тогда его магия подействовала на меня.
Для встречи в «Ариане» была оборудована небольшая комната. В период расцвета отеля это, вероятно, была стойка регистрации на 2 этаже отеля. Вокруг были разбросаны стулья с высокими спинками, подобные тем, что в английской усадьбе 18-го века – следы британских колоний, которые всё ещё оставались в этой разрушенной столице. Я разговаривал с Джимом по телефону, нажимая кнопку, чтобы перейти на секретный уровень, давая ему представление о том, о чём мы хотели с ним поговорить. Он казался взволнованным тем, что центр тяжести смещается, поскольку они не достигли большого прогресса в своей собственной оперативной группе 5, но он ещё не слышал подробностей.
Он ждал нас. «Привет, брат, рад тебя видеть», - сказал он, когда мы вошли, и мы обняли друг друга.
«Мне нравится эспаньолка».
«Твое лицо похоже на задницу ребенка», - сказал я ему. «Где твоя чертова борода?». С зачесанными назад волосами и гладкими чертами лица он выглядел как Алек Болдуин из «The Departed», где Болдуин играл капитана полиции Бостона.
«У меня вместо бороды всегда получается детский пух», - сказал он с ухмылкой.
«Может, когда твои яички упадут, проблема разрешится сама собой», - пошутил я.
«Эй, когда я видел тебя в последний раз, твои яички были довольно высоко» - засмеялся он.
«Ты привел меня туда», - сказал я. «Кстати о яичках, вот Дэйв Кристенсон [Дэйв Вейдинг в другой версии книги]. Он офицер разведки. Он глава NSA здесь, в стране». Дэйв выстрелил в меня раздраженным взглядом и пожал Джиму руку.
«Тони высоко отзывается о тебе, - сказал Дэйв Джиму.
«Да, хорошо, я знаю, где находится его стол в Кларендоне [адрес DIA – 3100 Clarendon Boulevard].. Он знает, что я намажу его суперклеем, если он не скажет хороших слов», - сказал Джим.
Каждый из нас схватил стул и мы сели полукругом.
«У нас есть концепция, о которой я хочу поговорить с вами», - сказал я Джиму.
«И я хочу поговорить с вами о некоторых вещах, которые мы хотим сделать в Баграме, которые потребуют вашего одобрения», - сказал он.
«Хорошо, сначала ты», - сказал я.
«Мы хотим попасть в BCP [Пункт сбора Баграм]», - сказал он. «Мы думаем, что у одного из задержанных был доступ к одному из HVT, за которым мы следим в оперативной группе 5».
Поскольку я возглавлял оперативный отдел HUMINT в Афганистане, ему пришлось обратиться ко мне, чтобы попасть в BCP.
«Я не часто там бываю, но могу предоставить вам доступ», - сказал я. «Все, что вам нужно, мы вам предоставим. Что у тебя на уме?».
Джим проинформировал меня о творческой концепции получения информации о плохих парнях. Она включала превращение заключенных в двойных агентов, убеждая их вернуться и шпионить за плохими парнями. Почти как операции контрразведки.
Я был впечатлен. Это было разумно и законно.
«Это здорово», - сказал я. «Я позову Лизу, нашего оператора, чтобы она тебя отвела».
Благосклонный жест сделан. Теперь была моя очередь.
«Что у тебя есть для меня?» - хотел он знать.
Я откинулся на спинку стула, положив руки на затылок, и посмотрел ему прямо в глаза.
«Операция «Темное сердце»».
Он пронзительно рассмеялся. «В самом деле? Неужели Джефф Мерфи стал изгоем и создаёт собственную армию из соплеменников? Когда я видел его в последний раз, он возвращался к истокам».
«Что-то вроде этого», - сказал я, оставив пока при себе шутку про Мерфи [Йорк - в другой версии книги] - одного из моих любимых полковников. «Ты знаешь про Вана?»
«Мои ребята прошли через это. Не самое приятное место».
«Нам нужно вернуться туда». Я проинформировал его о разведданных, а затем о концепции операций.
Джим наклонился вперед, положив руки на колени, и внимательно прислушался. Когда я закончил, он на мгновение задумался.
«Вот так», - подумал я.
Наше первое препятствие.
«Отлично», - сказал он наконец. «Мы в деле. Это даст нам доступ к HVT, которых мы хотим получить. Даже если наши конкретные ребята не в Ване, это многообещающее начало для понимания их приходов и уходов».
Это было беспроигрышным для нас обоих. Это была бы победа для оперативной группы 5, потому что они получали возможность обмениваться информацией о HVT, а также возможность убить или захватить их, и это дало бы оперативной группе 180 реальную возможность снизить эффективность убежищ по восстановлению сил и планированию операциё. Он было попадание в самое сердце обеих проблем.
Джим пообещал отправить одну из своих команд в течение суток для проведения первоначальной разведки Ваны и порекомендовал нам собраться в Убежище в Кабуле, для брифинга о том, что они обнаружили, и обсуждения дальнейших действий.
«Джим, я оставлю эту информацию тебе для изучения», - сказал Дэйв, передавая пачку бумаги – копии ключевой информации.
«Удачи с этим». Я посмотрел на Дэйва. «Сначала ему нужно научиться читать».
«Эй, тут есть фотографии», - сказал Джим, листая пачку. «Я разберусь». Он предложил, чтобы мы оба проинформировали Рэнди «Big Red» Гувера о концепции, и я согласился. Гувер был начальником тайного отряда DIA в Кабуле и руководил там убежищем. Это также дало нам возможность смотреть кабельное телевидение и спать – хотя бы одну ночь – в настоящих кроватях.

Operation Dark Heart - часть 3

Джим отправил своего парня снять комнату в Ване с возможностью прямого визуального наблюдения за территорией отеля «Аль-Каеда». В течение 10 дней у нас был подробный отчет о первой разведке.
Это будет сложная многогранная операция. Мы будем использовать изображения Национального агентства изображений и картографии.
Разведка, чтобы определить операционную осуществимость, будет продолжаться в течение 30 дней. Пока всё выглядело хорошо, но в конечном итоге нам всё ещё нужно было получить оперативное разрешение от генерала Вайнса, командира Объединенной оперативной группы 180.
Я опирался на свой опыт руководства теневыми подразделением специального назначения Министерства обороны США, которое включало наступательные операции, направленные на стратегические цели, такие как определенные страны, а также транснациональные цели, такие как Аль-Каеда. Некоторые из этих операций были настолько конфиденциальными и успешными, а данные разведки настолько уникальными, что мы не могли поместить их в какую-либо базу данных или передать их в электронном виде. Я проинформировал о них директора ЦРУ Джорджа Тенета. В первый раз он был в шоке. Он посмотрел на моих начальников – генерал-лейтенанта Пэта Хьюза, директора DIA и директора операций DIA, генерал-майора Боба Хардинга – и сказал: «Черт возьми. Вы, ребята, делаете это?»
Они усмехнулись. Не каждый день вы ловите директора ЦРУ [DCI – Director of the Central Intelligence Agency] врасплох – в хорошем смысле.
Опять же, это всё было в другой половине мира и много лет назад.
После нашей встречи Рэнди и колонна из двух машин отвезёт нас в Убежище. Мы с Дэйвом надели наши «хаджи-шляпы» - афганские шляпы с плоским верхом, которые носят местные жители, чтобы мы могли выглядеть в профиль, как любой другой фургон с местными жителями.
Операторы АСВ проводили операции по старинке. Они рассредоточились по Афганистану, создавая афганские шпионские сети, которые предоставили нам важную информацию о передвижениях Талибана и Аль-Каеды. Возглавлял их подполковник Рэнди «Большой Рэд» Гувер.
Билл Уилсон сказал, что получил известие, что DIA хочет, чтобы я держался подальше от Дома. Руководство DIA всегда опасалось, что я каким-то образом «возьму на себя ответственность» и уйду в своем собственном направлении, если мне будет предоставлена хотя бы половина шанса. Или что-то вроде того. Рич и Рэнди полностью не согласились с этим, и у меня было открытое приглашение на посещения в любое время.
Были споры о том, сможет ли Убежище для оперативной группы 5 провести операцию и как долго мы сможем скрывать это от ЦРУ, потому что им нельзя было доверять, так как они передали бы информацию своим источникам в Пакистане, поскольку ЦРУ считало эту страну своей личной территорией.. Мы собирались сделать это как операцию по Титуле 10, которая по закону не требовала координации ЦРУ, но из вежливости мы должны были уведомить их в какой-то момент. Рэнди каждый день встречался с начальником станции Джейкобом Уокером.
«Мне будет сложно скрыть это», - сказал Рэнди.
«Как ты думаешь, сколько всего нам сойдет с рук, если мы не сказажем об этом?» - спросил я его.
«В тот момент, когда мы начнем координировать свои действия, CIA узнает и задаст несколько сложных вопросов».
«Хорошо, я могу держать это в секрете, пока мы не приблизимся к активному исполнению», - заверил я его. «Дэйв может держать это подальше от радара».
Рэнди сказал мне, что благодаря нашему успеху в Mountain Viper, Джейкоб Уокер обратился к Лэнгли с просьбой передать ему под контроль всю Службу обороны HUMINT.
«Ты, должно быть, шутишь», - сказал я. Я мог интерпретировать этот шаг только как профессиональную ревность.
«Нет», - сказал он. «Джейкоб направил запрос в Лэнгли, утверждая, что это будет способствовать лучшей интеграции усилий по сбору данных внутри страны».
«Они не были очень успешными, и я думаю, что знаю почему», - сказал Рэнди.
«Я думаю, это потому, что они высокомерные и глухие», - сказал я, - «что у вас есть ещё?»
***********************************************************
«Я не шучу», - сказал Рэнди. «Когда Джейкоб отправляет своих ребят, они едут на 3 грузовиках – двух грузовиках с охраной и одном грузовике с оперативными сотрудниками. Они больше беспокоятся о защите оперативных сотрудников, чем о получении информации.
«Это многое объясняет», - сказал я. «По сути, они хотят нас, потому что мы делаем всю работу, и им достаётся награда».
«Я именно так на это смотрю», - сказал Рэнди.
«Вы говорили с Падро Варио (директором DIA по операциям в США) о том, что ЦРУ хочет взять на себя управление DIA HUMINT?»
«Да, Падро знает, что это произойдет, но, по крайней мере, он готов».
«Что ж», - сказал я, потянувшись за бутылкой воды, - «они хотят играть в это, основываясь на дружелюбии ЦРУ к ISI [Pakistani Directorate for Inter-Services Intelligence – пакистанское управление межведомственной разведки], но мы не хотим, чтобы они были вились вокруг нас».
Тут я объяснил Рэнди основную концепцию операций. Рэнди знал, что я выполнял аналогичную миссию, когда руководил оперативной группой Stratus Ivy. И тут он получил это сразу. Он широко улыбнулся и показал мне большой палец вверх.
«Это здорово», - сказал он. «Я в деле. Сообщите мне, что мы можем сделать». Затем он внимательно посмотрел на меня. «Проблема будет в Питере».
«Что ж, мы можем отложить его знание о миссии по внедрению», - сказал я. «Он действительно знает, что Вана представляет интерес из-за наличия там HVT, но поскольку это цель оперативной группы 5, мы просто поставим его в известность, не спрашивая разрешения».
Рэнди и Джим кивнули.
«Итак, мы договорились, что Джим возглавляет эту миссию», - сказал я.
«Договорились», - сказали они.
«Что мы можем сделать с общей приграничной территорией? Мы не знаем, насколько лояльна афганская пограничная полиция», - сказал я.
«Мы работаем над этим», - сказал Рэнди. «Асад (его оперативник-афганец) нанял одного из губернаторов округов, и это должно дать нам важную информацию».
Теперь, когда мы получили поддержку Рэнди, мы вернулись в Баграм, чтобы начать подготовку к концептуальному персональному брифингу для генерала Вайнса. Ему не нужно было одобрять операцию – пока не нужно. Ему просто нужно было знать об этом, чтобы мы могли начать. Утверждение, если мы его получим, придет позже, но сначала я должен был проинформировать полковника Негрл.
Мы с Дэйвом решили проинструктировать его после выступления LTC. После этого представители ФБР Джон Хейс и Тим Лудермилк, а также полковник Негро, остались, а представитель ЦРУ уехал. Дэйв смотрел, как он уходит из SCIF, чтобы убедиться, что он ушёл. Полковник Негро подозрительно посмотрел на нас.
«Что случилось, летуны?» он спросил.
«Сэр, у нас есть концепция трансграничных операций в Пакистане, которую мы передали вашим сотрудникам в печатном виде. Нам нужны ваше руководство и одобрение».
«Что у тебя есть?» - сказал он.
Дэйв и я представили ему 45-минутную концепцию операции, периодически оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что представитель ЦРУ больше не появился. Мы подробно описали организацию задачи, сроки, технологию и конечный результат операции «Темное сердце».
После этого полковник Негро широко улыбнулся нам, и мы с Дейвом с облегчением посмотрели друг на друга. Он получил это.
«Вы говорили об этом с полковником Бордманом?»
«Мы не сказали ни слова», - сказал я.
Полковник Негро на секунду задумался. «Что ж, генерал Вайнс должен это увидеть, и чем раньше, тем лучше».
«Мы согласны с этим», - сказал я, - «но если мы передадим это полковнику Бордману, он скажет «нет». И нам не нужно, чтобы старший офицер разведки стал проблемой в этой операции». Бордман любил копить информацию. Он считал, что все средства разведки в стране принадлежат ему, и мы считали, что наша задача – проводить операции – и достигать результатов, а не просто собирать разведданные.
Полковник Негро взглянул на Тима. «Каков календарь генерала Вайнса на следующие 2 дня?»
«Я уже проверил, и завтра у него окно на полтора часа. Около 10-00. Сразу после брифинга J2 [совещание старших офицеров штаба разведки]».
«Вы проверяли, где будет полковник Бордман?» - спросил полковник Негро. «Он должен быть в Кабуле».
Полковник Негро повернулся к нам. «Вы можете провести брифинг завтра?».
«Да. Легко», - сказал я. «Люди Дэйва сначала проинформируют нас о данных разведки. Я хотел бы провести брифинг по концепции и содержанию. Сэр, не могли бы вы вмешаться и попросить его дать указания, что делать? Я был бы признателен за это».
«Ты получишь это» - сказал полковник Негро. Он повернулся к Тиму. «Убедитесь, что вы включили брифинг LTC в расписание генерала Вайнса, и не указывайте имена инструкторов».
Мы нервничали из-за брифинга на следующий день, хотя мы только собирались посвятить генерала Вайнса в концепцию операции, демонстрируя ему, как она вписывается в его более крупную цель миссии в Афганистане, и получить от него указания по планированию для реализации. Это не было предназначено – пока что – для получения его одобрения. В конце концов, однако, он должен был поставить нам большой палец вверх или вниз.

На брифинге присутствовали Дэйв Кристенсон, Тим Лоудермилк, Джон Хейс, а также капитан Ноулз, ФБР и представители LTC из оперативной группы 5, и CJSOTF. Мы использовали комнату для видеоконференцсвязи. Она был меньше по размеру, но использовался для наиболее конфиденциальных инструктажей, потому что была наиболее безопасна – настолько надежна, насколько вы можете сделать палатку.
Генерал-майор Вайнс не был увядшей лилией. Седовласый, слегка лысеющий, но грубоватый, с проницательными глазами, которые, казалось, видели вас гасквозь, он служил в Панаме, в операции «Буря в пустыне» и 3 года в Сомали – а это вам не кекс испечь. Стоя рядом с ним, возникает чувство утонченной агрессивности. Многим военным не нравятся «призраки». Они знают – и мало заботятся о том, что мы делаем. Похоже, они считают нашу деятельность не джентльменской или что-то в этом роде, и им определенно не нравится, что мы часто не в форме. И всё же у меня было ощущение, что это ни черта не беспокоило Вайнса. Ему нужно было вести войну, несмотря на то, что говорил Пентагон.
Он всегда давал тебе знать, на чём он стоял и он верил, что ты делаешь хорошую работу. Он заработал прочную репутацию военного генерала, который всё больше и больше расходился с руководством Пентагона, которое хотело перейти от афганской войны к операциям по восстановлению. Хотя мы представляли ему концепцию, основанную на идее о том, что война еще не закончена и люди всё ещё умирают – неудобный факт для Вашингтона, одержимого войной в Ираке.
Мы встали, когда вошел генерал Вайнс, и он попросил нас сесть. Он оглядел комнату и поприветствовал полковника Негро с легким южным акцентом; он вырос в Алабаме.
«Хуан, что у тебя есть для меня?» - оживленно спросил он.
В своей типичной тихой манере полковник Негро доложил. «У нас есть концепция операций, которую мы хотим дать вам сегодня, которая позволит нам лучше проводить операции по наведению на лидеров-целей, одновременно поддерживая цели оперативной группы 180».
«Звучит хорошо. Поехали», - сказал генерал Вайнс.
С этими словами полковник Негро посмотрел на Дэйва. «Сэр, разведывательные данные, лежащие в основе этой операции, были обнаружены капитаном Мэри Ноулз, и она сначала кратко расскажет о разведданных, в которых она определила три ключевых центра операций Аль-Каеды и руководства Талибана в Пакистане. За ней последует концепция операций майора Шаффера».
Примерно 10 минут капитан Ноулз излагала генералу Вайнсу то, что она рассказала нам о Ване, указав это место на карте на плоском экране на стене. Он посмотрел на неё. «Так это согласуется с тем, что вы мне говорили о создании нескольких безопасных убежищ в Пакистане?».
Капитан Ноулз взглянула на Дэйва, затем снова на генерала, ожидая одобрения, чтобы сказать больше. «Да, генерал», - сказала она. «Хотя вы не видите их здесь, на этой карте», - сказала она, указывая на места к северу и югу от Ваны, «есть и другие важные убежища, которые мы теперь знаем».
Генерал Вайнс кивнул. «Благодарю, капитан. Отличный брифинг. Это улучшает мое понимание цели».
Мы все просидели секунд 30, пока она собрала свои записи и тихо ушла. Мне было жаль ее. Она никогда не узнает результатов своей работы. Полковник Негро коротко мне улыбнулся, когда я начал свое выступление.
Когда я встал, я понял, что был единственным человеком в комнате, не одетым в форму, и это меня на мгновение обеспокоило – я надеялся, что моя бородка, футболка для гольфа Nike и коричневые тактические штаны не повлияют на взгляд генерала на мой брифинг.
«Генерал», - начал я, - «как вы знаете, нам удалось объединить несколько разведывательных возможностей (возможности Службы обороны HUMINT с возможностями NSA) для Mountain Viper. Кроме того, эта концепция была согласована с Оперативной группой 5 и её персоналом для выполнения нескольких миссий в Пакистане. Генерал Вайнс кивнул. «Вы проделали отличную работу».
«Благодарю вас, сэр», - сказал я. Хорошо. Он был с нами в деле до сих пор. «Мы хотели бы продолжить эту концепцию в так называемой операции «Темное сердце».
Затем последовал подробный брифинг, который General Vines выслушал без комментариев. На это ушло около часа, каждый представитель кратко рассказал о роли своей организации в поддержке операции. Я дал задание организовать – кто чем будет заниматься – и указал, что ЦРУ не причастно.
На протяжении всего брифинга я поглядывал на него, пытаясь оценить его реакцию, но его лицо ничего не выражало. Черт. Что, если он не одобрил эту концепцию? Без этого мы были бы утопленниками, шедшими ко дну в проклятой воде.
После этого он некоторое время смотрел на нас, прежде чем заговорить. Затем он посадил нас обратно на стулья.
«Джентльмены», - сказал он, - «если вы хотели мое одобрение, вы его получили».
Мы уставились на него в шоке.
«Это потрясающе», - сказал он. «Это самая интегрированная вещь, что я видел с тех пор, как нахожусь в стране.»
Это было намного больше, чем мы ожидали. Он не только согласился с концепцией операции, но и дал нам добро на её выполнение.
Однако посреди моего облегчения был один аспект, который я хотел полностью прояснить – ЦРУ.
«Вы понимаете, что мы предлагаем сделать это без участия ЦРУ?», - сказал я генералу.
Заговорил полковник Негро. «Сэр, при всем уважении, мы считаем, что у нас есть законные полномочия, основанные на текущих руководящих принципах, для проведения операций в городах вдоль афгано-пакистанской границы без координации со стороны ЦРУ».
Здесь мы имели дело с разделением полномочий между ЦРУ и Министерством обороны. Поскольку Афганистан был зоной боевых действий, он подпадал под действие Раздела 10 Кодекса США, регулирующего вооруженные силы. Неопределенность заключалась в том, что мы будем проводить операции на пакистанской стороне границы, где ЦРУ считало, что оно имеет полномочия в соответствии с разделом 50 Кодекса США, который охватывает операции внешней разведки. Проведя большую часть своих операций в DIA в течение последних 10 лет, сочетая в себе полномочия по Разделу 10 и Разделу 50, я участвовал в политических дебатах о том, что на самом деле означает это различие. При необходимости успешно использовали Раздел 10. В некоторых случаях мы сообщали об этом директору Центральной разведки, но не запрашивали согласия, поэтому я чувствовал себя комфортно, работая в этой области на генерала Вайнса.
«Я понимаю», - сказал генерал Вайнс. Он быстро ушел от этого вопроса. «Дайте мне знать, когда будете готовы к реализации. Я хочу получать обновления каждые 30 дней. Понятно?»
Мы все кивнули, всё ещё находясь в лёгком шоке.
Он выдал нам хитрую улыбку.
Казалось, он говорил «Я доволен», но реализовывать нашу задумку будет нелегко.
«Что-нибудь еще для меня?» - спросил он.
Мы все посмотрели на полковника Негро, который отрицательно покачал головой. Генерал Вайнс встал. «Благодарю за брифинг. Хорошая работа. Двигайтесь дальше».
Мы всё стояли, пока он не ушёл, а затем рухнули на свои места. Я посмотрел на полковника Негро. «Я точно слышал то, что слышал?» - сказал я.
Полковник Негро просто улыбнулся. «Бордман будет очень недоволен этим».
«Да, и то же самое произойдет с одним начальником станции, когда он выяснит, что происходит», - сказал я.
Я посмотрел на представителя оперативной группы 5, лейтенанта флота, и попросил его передать Джиму комментарий генерала и приступить к выполнению первой части миссии.
Операции «Темное сердце» был дан старт. Вскоре после этого Кейт наконец собралась на массаж, в соответствии со своим желанием.

Я не совсем знал, чего ожидать. Я никогда раньше не делал массаж в зоне боевых действий, но я добыл немного крема для рук, ароматизированный цветами лотоса, который я собрал в отеле Roppongi Prince Hotel в Токио во время миссии в Японии, и решил, что он подойдет на роль массажного масла.
Каким-то чудом и при тщательном планировании вся команда DIA, с которой я жил в палатке, вообще освободила её на целый день, в связи с отсутствием в Баграме: Кен, проводящий расследование, был занят, делая отчет для ISAF, Грег ушел на передовую фронта, и работал с Рэем Моретти в Кандагаре, а Специальный Эд, Джек и Крис В. отправились в Убежище, чтобы забрать новую кровать Криса В.
Убежище было модернизировано новыми кроватями, и Рэнди сказал, что у них оказалась пара лишних, и хотел знать, нужны ли они нам. Я отказал ему. Я не собирался брать что-то, если это не будет у всей команды.
Крис В. так не считал и решил вернуть получить кровать. В конце концов, как шутили мы – он был офицером ВВС, а они типа не относятся к военным [в боевых пехотных подразделениях армии США ходит шутка, что если представитель Air Force случайно окажется в бою на земле, то ему надо посмотреть налево, посмотреть направо, найти любого пехотинца и отдать ему автомат и патроны]. Крис В. наслаждался Убежищем и проводил там столько времени, сколько мог. Согласитесь, кабельное телевидение, настоящая проточная вода, настоящая еда, приготовленная шеф-поваром, и отсутствие случайных ракет, запускаемых над вашей головой, были довольно привлекательными. Так что в тот день он взял Специального Эда и Джека в дом, чтобы принести двуспальную кровать и как-то втиснуть её в нашу палатку.
Накануне вечером, около 02-00, когда Кейт сидела со мной бок о бок, курила сигару и болтала, а её нога нежно касалась моей – это было одно из маленьких проявлений флирта. Это было долгожданное прикосновение.
Я, наконец, не мог больше сдерживаться и наклонился в её направлении, пока мой рот не оказался примерно в двух дюймах от ее уха. Шепотом я сказал ей, что она сможет получить массаж после ночной смены.
«Как ты это устроишь?» - тихо спросила она, когда я рассказал ей о моих отсутствующих товарищах по палатке. Она положила руку мне на правую ногу и наклонилась, чтобы прошептать это мне на ухо. Её голова все ещё прижималась к моему телу, и я прошептал в ответ: «Я оперативный сотрудник. Я перемещаю вещи. Я смог переместить всех сразу, чтобы освободить место».
Я чувствовал жар её тела, когда она находилась всего в нескольких дюймах от меня, моё бедро всё ещё ощущало вес её руки.
Я добавил: «Ты готова к массажу всего тела, или ты хочешь, чтобы я просто сделал массаж ступней?».
Я чувствовал, как она почти дрожит, когда вздыхает.
«Всё целиком», - ответила она. Я старался не быть очевидным, тяжело сглатывая. Она прикончила сигару и оттолкнулась от моей ноги, встав и положив руку мне на плечо.
«Тебе лучше вести себя хорошо», - пробормотала она.
«Я буду стараться».
Итак, на следующее утро я ждал в пустой палатке, когда она выйдет из смены. Несмотря на то, что был октябрь и ночи были прохладными, утреннее солнце уже согрело палатку до комфортной середины семидесяти [24 по Цельсию].
Дверь открылась, и вошла Кейт. Я встал, и в мгновение ока эта школьная неукдюжесть снизила мой возраст с 41 года до 17.
«Эй, ты как?» - спросил я.
Она улыбнулась, когда коснулась волос обеими руками. «Отлично, а скоро станет ещё лучше. Просто только вылезла из душа».
Она подошла и встала примерно в 6 дюймах от меня. Я не двигался.
От неё пахло божественно – как жареный миндаль с ванилью – а её черные волосы были ещё влажными после душа. Она посмотрела мне прямо в глаза.
«Как ты?» - сказала она, расплывшись в широкой улыбке.
«А, хорошо…» - пробормотал я. На какое-то время я потерял способность придумывать бойкие камбэки.
Я вставил аудиодиск с музыкой 80-х. Заиграла «Love My Way» группы Psychedelic Furs. ОК, поехали ...
Массаж вскоре перешел в объятия – и во все остальное. После всего этого я обнял её, мы оба вспотели от напряжения и страсти, и начали засыпать.
«Ты когда-нибудь думал о смерти?». Её вопрос задан тихо и неожиданно.
Я думал о смерти – я помышлял о самоубийстве, когда достиг дна, ещё до того, как присоединился к Анонимным Алкоголикам, но пытался выбросить смерть из головы с момента зарождения этой мысли.
«Да, иногда».
«Как ты думаешь, какими будут небеса?».
«Я не знаю». «И я не знаю».
Я подумал на мгновение. «Возможно, это то, что мы думаем. Может быть, бог позволяет нам выбирать себе небеса».
«Я никогда не думала об этом», - сказала Кейт. «Это было бы чудесно».
«Как ты думаещь, что такое рай?» - спросил я. Я начал гладить её черные волосы.
«Чувствовать себя в безопасности…» - сказала она, засыпая в моих руках.
Я не мог заснуть, но зато наслаждался энергией, циркулирующей между нами, я лежал и чувствовал её дыхание, когда держал ее.
Безопасность. Что за концепция.

14
ВОЗМОЖНАЯ ОПАСНОСТЬ (ABLE DANGER)

Событие, которое изменило мою военную карьеру, началось достаточно безобидно с заявления генерала Бэгби на утреннем заседании. По его словам, члены комиссии по расследованию терактов 11 сентября находились в Баграме, и если у кого-то есть какая-либо информация, мы могли бы встретиться с ними.
Мне сразу пришли в голову два слова: «Возможная опасность».
Я не особо об этом думал с тех пор, как приехал в Афганистан. Сказать по правде, я вообще об этом не думал. Я заставил себя перестать думать об этом. Разочарование было слишком сильным. Я подошел к полковнику Негро после встречи. «Сэр, у меня есть информация, которая может заинтересовать Комиссию 11 сентября. Речь идет об операции, над которой я работал, под названием «Able Danger». Я упомянул вам об этом, потому что мы использовали некоторые технические моменты оттуда, которые я предлагаю для «Dark Heart». Что вы думаете?"
«Напишите докладную по обсуждаемым вопросам, отправьте мне, и я отправлю её генералу Бэгби», - сказал Негро. «Я посмотрю, что он скажет делать».
Я вернулся в свой офис, и перед компьютером нахлынули воспоминания об этой операции. Боже. У нас были эти парни, и мы все облажались. Мы все чертовски облажались.
Я начал печатать, отмечая пункты для разговора, если меня попросят кратко проинформировать, чтобы показать Комиссии 9/11 то, что мы знали более чем за год до атак: основные детали NFN 662 (у нас было тайное проникновение Аль-Каеды) [NFN – National File Number], концепция операции и примечательные детали; о «Able Danger», а также о заметных и многочисленных проблемах.
В 2000 году, нацеливаясь на «Аль-Каеда», наша оперативная группа «Возможная опасность» обнаружила 2 из 3 ячеек, которые позже проводили атаки 11 сентября. Включая Мохамеда Атту, главного угонщика.
Я полагал, что кто-то из Комиссии 9/11 уже имел ключ к разгадке, поскольку я был не единственным, кто знал. По моим подсчетам, эта информация была у 10 человек в Министерстве обороны. Мы – на самом деле армия – обнаружили доказательства деятельности ячеек Аль-Каеды в США в 1999 году с помощью программы сбора данных. В Министерстве обороны были осведомлены о том, что «Аль-Каеда» действовала почти в течение двух лет до 11 сентября 2001 года. Мы знали, например, об угрозе, которую Аль-Каеда представляла для интересов США на основании взрывов в посольствах США в Дар-эс-Саламе и Найроби в 1998 году [практически одновременные взрывы посольств США в столицах Кении и Танзании 7 августа 1998 г.]. В Министерстве обороны были осведомлены об узлах управления и контроля Аль-Каеды в Кабуле, и были попытки получить информацию о лицах, проходящих обучение в лагерях террористов. Фактически, мы были первой сетевой операцией Министерства обороны США в конце 1990-х, мы взяли передовые, нестандартные технологические концепции и превратили их в настоящие разведывательные операции. Многое из этого было настолько покрыто мраком секретности, что мы не могли говорить о существовании операций в любой компьютерной сети, даже на сверхсекретном уровне, поэтому мне приходилось хранить много записей только на бумажных носителях и работать на компьютере в автономном режиме. Я часто информировал начальство лично, а не отправлял записку онлайн.
Я предположил, что комиссары были осведомлены об этом, но на всякий случай хотел провести их через всю операцию. Комиссия должна была знать всю историю – или столько, сколько я мог рассказать им за одно заседание.
Able Danger. С чего бы мне начать?
Внезапно я оказался вне зоны боевых действий в забытой богом стране на другом конце света, и снова попал в 1999 год в Тамп, штат Флорида.
Я был вовлечен в Able Danger в сентябре 1999 года, когда был в штаб-квартире SOCOM [SOCOM – U.S. Special Operations Command – Командование специальных операций США] в Тампе на ежегодной тренировке резерва. Из-за моей работы над Stratus Ivy меня пригласили проинструктировать генерала Питера Шумакера, который был на тот момент командующим SOCOM.
Шумейкер, толстый офицер с седеющими короткими волосами, решительными глазами и низким, неторопливым голосом, остановил меня в середине моего брифинга в PowerPoint. Он задал мне ключевой вопрос об одной из «черных» операций, связанных с проникновением в крупное транснациональное государство. Я дал ему ключевую фразу, которая была кодом для точного определения характера способности. Шумейкер понял. «Ты нужен мне для особого проекта», - сказал он.
Он повернулся к одному из полковников в комнате. «Я хочу, чтобы вы как можно скорее зачислили майора Шаффера в Able Danger». Он не оставлял места для переговоров. Дело было сделано.
На следующий день капитан военно-морского флота Скотт Филлпотт, который руководил проектом, отвёл меня в офис специальных технических операций, выдал мне книгу инструктажей толщиной в три дюйма и с большой улыбкой сказал: «Это тебе. Тебе это понравится».
Я помню, как открыл книгу, начал читать, а затем остановился. О боже. Это билет класса А.
Завершающая миссия.
Мы снимали перчатки и преследовали «Аль-Каеду». [take the gloves off – идиома, означает начать в бой, не соблюдая правил]
В тот момент, в 1999 году, стало ясно, что «Аль-Каеда» - грозный и смертельный противник. В 1993 году заминированный автомобиль был взорван под Северной башней Всемирного торгового центра. Устройство весом 1500 фунтов должно было разрушить башни, но этого не произошло. Тем не менее, 6 человек погибли и более 1000 получили ранения. Согласно описанию события, к которому я отношусь с уважением, это был первый решительный, хотя и не совсем успешный, удар Аль-Каеды по территории США.
Затем были нападения 1998 года на посольства США в Nairobi и Dar es Salaam, организованные Аль-Каедой. Взрывы грузовиков убили сотни людей и тысячи получили ранения. Концепция Шумакера заключалась в том, чтобы собрать вместе лучших и самых талантливых военных операторов, техников, плановиков и офицеров разведки из армии, DIA и SOCOM. Они объединят передовые технологии с традиционными операциями человеческого интеллекта и напрямую увяжут их с военным планированием.
Это было похоже на объединение лучших умов Apple, Hewlett-Packard и Microsoft для решения одной задачи. Задача заключалась в том, чтобы обнаружить глобальное «тело» Аль-Каеды и, используя эту информацию, подготовить варианты наступательных операций. Эти варианты могут включать в себя всё, от рейдов до очень сложных психологических операций по манипулированию, деградации и уничтожению Аль-Каеды.
Другими словами, соберите разведданные, чтобы уничтожить самую крупную и опасную террористическую операцию в мире.
Генерал Хью Шелтон, тогдашний председатель Объединенного комитета начальников штабов, распорядился, чтобы SOCOM возглавил командование Able Danger. Это был первый раз, когда SOCOM была ведущей командой. Обычно региональные командования – CENTCOM [Центральное командование США на Ближнем Востоке и Средней Азии], EUCOM [Европейское командование Вооружённых сил США], SOUTHCOM [Южное командование США] или PACOM [United States Pacific Command - Тихоокеанское командование США] – были ведущим командованием, а SOCOM поддерживал их операции, но в этом случае логическим обоснованием было то, что «Аль-Каtда» была глобальной транснациональной угрозой, не имеющей какой-либо конкретной региональной направленности. Однако это был огромный отход от традиций. SOCOM будет говорить региональным командованиям, что ему нужно, а не наоборот.
С одобрения директора по операциям DIA генерал-майора Боба Хардинга я поручил нескольким людям трудиться над титанической работой, чтобы попытаться помочь SOCOM в нескольких ключевых областях миссии.
Первый момент заключался в нанесении на карту чего-то, чего раньше не было, с использованием подхода с чистого листа, в котором не существовало никакой существующей методологии.
Мои сотрудники координировали – почти в качестве консьержа SOCOM – оперативные требования и документы. В нашу задачу входило получение копий больших секретных «корпоративных» баз данных DIA и других секретных служб – терабайты данных. Паттерны, обнаруженные в данных из открытых источников, можно было бы подтвердить или опровергнуть, сравнив их с информацией и паттернами, содержащимися в секретных базах данных.
Мы будем следить за данными, куда бы нас они ни направляли, и строить глобальную карту Аль-Каеды. Поскольку мы не были экспертами по терроризму, у нас не было предвзятых мнений или вредных привычек. Мы были «чисты» в своем стремлении. И все же дело не только в данных.
Мы найдем способы оперативной поддержки военных, когда они начнут действовать против Аль-Каеды.
В течение первых 4 месяцев проекта наша команда SOCOM Able Danger терпела неудачи из-за недостатка оперативной методологии и полезной информации. Подход «чистого листа» больше походил на подход «стерильного листа».
Я использовал подразделение Land Information Warfare Activity (LIWA) [Наземная информационная война. LIWA предоставляет армейским командирам немедленные оперативные возможности, которые могут потребоваться для интеграции элементов IO (оперативной информации) и информационной войны (IW) в учения, оперативные планы и приказы] армии США для поддержки двух других тайных операций, которые проводил Stratus Ivy: LIWA предоставила ключевые данные, которые помогли нам спланировать операции, и я был впечатлен его результатами. Поэтому я порекомендовал SOCOM обратить внимание на LIWA, ее огромную базу данных и способность обрабатывать данные. Одной из ведущих организаций Able Danger была LIWA, которая начала адаптироваться к веку информации и считалась ведущим центром сбора данных в армии. Идея заключалась в том, чтобы использовать мощное программное обеспечение, чтобы изучать практически всё: любые данные, которые были доступны - и я имею в виду что угодно. Интернет-данные с открытым исходным кодом, электронные письма, предположительно связанные с терроризмом, несекретные правительственные данные, коммерческие записи, информация об иностранных компаниях, журналы посещений мечетей, полученные от стороннего исследователя, и многое, многое другое.
Ещё до того, как приступить к оказанию помощи Able Danger, LIWA начал изучать глобальные террористические инфраструктуры. За 6 месяцев 1999 года была приобретена обширная база данных размером 4 терабайта и собраны все эти разрозненные фрагменты информации об Аль-Каеде во всеобъемлющую глобальную картину.
Эти исследователи практически скачали весь Интернет, и использовали передовые алгоритмы для сравнения и объединения данных. Это был мощный способ связать людей и организации и разобраться в разрозненных потоках данных. Это было похоже на Google на стероидах.
В течение 2 месяцев LIWA добилась впечатляющих результатов в создании глобальной карты Аль-Каеды, используя только данные из открытых источников. Его модель была основана на методологии нацеливания, разработанной Дж. Д. Смитом, аналитиком компании Orion Scientific Systems (подрядчик LIWA), который разбил каждого человека, участвовавшего во взрыве Всемирного торгового центра в 1993 году, на базовые точки данных – год рождения, его партнеры, племенная принадлежность, членство в мечетях и т.д. - и построил алгоритм. Затем он был использован для изучения огромного количества общедоступных данных и выявления других потенциальных террористов путем сравнения их с первоначальными террористами Всемирного торгового центра 1993 года. Выявив людей, соответствующих этим характеристикам, мы изучили их связи с другими подобными личностями и начали создавать карту всемирной организации и её прямых связей с руководством Аль-Каеды.
В начале января я принес карты, подготовленные LIWA, из Форт-Бельвуар в офис Able Danger в Тампе. Я помню, как открыл их и положил на стол в конференц-зале, расположенном рядом с командным помещением Шумейкера.
«Это то, что они приготовили для нас», - сказал я Скотту Филпотту, операционному офицеру Able Danger. «Они говорят, что могут сделать больше».
Мы оба смотрели на графики, будучи потрясены. Они были двумерными представлениями большой базы данных с открытым исходным кодом, содержащей от трех до четырех терабайт информации об известных и подозреваемых боевиках «Аль-Каеды», пособниках и членских организациях. В таблицах были сотни фотографий (из паспортов, виз и других источников) и имен (иногда несколько для одного человека). Некоторые фотографии были сгруппированы на карте по террористической принадлежности, другие – по предполагаемому географическому местоположению.
Одной из групп была «бруклинская ячейка», как мы стали ее называть: соратники Омара Абдул Рахмана, «слепого шейха», который отбывал пожизненное заключение за взрыв в 1993 году Всемирного торгового центра.
Ячейка Аль-Каеды в США.
Скотт ошеломленно уставился на карту. «Вот и всё», - сказал он. «Это именно то, что нам нужно».
Мы оба наклонились над ним, рассматривая фотографии некоторых из самых опасных людей в мире, а они смотрели на нас.
Скотт указал на одного из бруклинской ячейки. Тонкие губы, коротко остриженные волосы, скульптурное лицо. Веки частично опущены над мертвыми глазами. Фотография была зернистой, но все же сохраняла зловещее ощущение.
«Это ужасно выглядящий чувак», - сказал Скотт.
Помню несколько имен под фото. Одно из них было «Атта». Значение имени стало для меня ясным намного позже. На тот момент это было просто угрожающее лицо из бруклинской ячейки.
Я был просто удовлетворен тем, что Скотт был впечатлен работой LIWA.
*****************************************
Мы стремились получить электронные записи, которые использовались для отслеживания людей, обучающихся террористической тактике.
В своём офисе в Баграме я откинулся на спинку стула, глядя на отмеченные пункты на экране компьютера, воспоминания о том времени возвращались волнами. Бюрократическое сопротивление, с которым мы столкнулись, было поистине эпическим – даже для военных.

Старшие офицеры DIA – мужчины и женщины, которые никогда не покидали кондиционированных окрестностей Аналитического центра DIA в Кларендоне – хотели, чтобы Able Danger превратился в исключительно аналитическую операцию, и было несколько попыток отобрать у нас Able Danger и передать директору разведки в его Управление по борьбе с транснациональным терроризмом. Они сосредоточились бы только на анализе данных и редко давали бы действенную информацию.
Остальные проблемы остались. Некоторые агентства относятся к своей разведывательной информации как к частной собственности. Это было типично для Министерства обороны. Спецслужбы не любят делиться своими данными с оперативной стороной организации, несмотря на то, что это всё – правительство США. Высокопоставленные бюрократы любят верить, что данные принадлежат исключительно их команде и находятся в их полной собственности. Совместное использование этого может позволить какой-нибудь дочерней организации добиться успеха. Представьте себе, что разведывательная служба успешно выполняет свою миссию, потому что у нее есть данные другого агентства. Сотрудничество и обмен – даже если это привело к успешному выявлению угроз до того, как они нанесут вред Соединенным Штатам? Ерунда. Это не был бы крикет. [It's not cricket! – идиома, означает «Это не приемлемо, не спортивно»]
В начале 2000 года, после брифинга «Able Danger» для заместителя директора DIA Джерри Кларка, он сказал сотрудникам DIA, присутствовавшим на брифинге, затормозить и замедлить процесс предоставления людей и данных для наших усилий. Он не видел необходимости «делиться» лучшими ресурсами DIA. NSA также отказался предоставить SOCOM доступ к своей базе данных. Мой заместитель сотворил магию и, наконец, смог убедить NSA дать нам копию, которую мы затем отправили в SOCOM.
Стало ещё хуже. После отказа предоставить нам всю информацию DIA, DIA наконец предоставило нам данные – необработанные данные, всё, что оно собрало – 20 терабайт данных на жестком диске размером с шар для боулинга, известном как База данных военной разведки (MIDB) [Military Intelligence Database].
Однако он пришёл в непригодном для использования формате. Оказалось, что специалисты DIA намеренно пытались «взломать» его, чтобы вывести его из строя. К счастью, опытный программист из команды Able Danger смог создать алгоритм, который исправил проблему.
На мой взгляд, за некоторым сопротивлением стояло полное отрицание в Министерстве обороны того, что Аль-Каеда представляет угрозу для даже Соединенных Штатов. Старший менеджер программы тайных операций Министерства обороны однажды сказал мне, что я зря трачу время, что Аль-Каеда на самом деле не представляет опасности, потому что Соединенные Штаты были очень прибыльным центром сбора средств для неё через мусульманские благотворительные организации. Её лидеры никогда не были бы настолько глупы, чтобы напасть на нас и рискнуть перекрыть это финансирование.
Правильно.
Позже, в 2000 году, наше собственное правительство поставило огромный контрольно-пропускной пункт.
Скотт позвонил мне.
«Вы не поверите, что здесь происходит».
«Что?». Я предполагал, что дела идут хорошо.
«Юристы SOCOM говорят нам, что есть целая группа людей, на которых мы не можем смотреть, потому что они находятся здесь в Соединенных Штатах на законных основаниях или связаны с людьми, которые находятся здесь на законных основаниях. Они США-персоны – говорят юристы.
«Это глупо», - сказал я. «Ясно, что они на нашем радаре, потому что связаны с террористическими организациями. Это делает их реальной целью».
«Я согласен с вами», - сказал Скотт, - «но законники не сдвинутся с места».
Я нарушил Ордер президента Рейгана 12333. Он ограничивал использование и хранение информации о США-персонах в целях сбора разведданных, но явно имел исключение для информации о лицах, подозреваемых в преступной деятельности, связанных или подозреваемых в причастности к террористической организации.
Я пытался поговорить с юристами DIA, но они не хотели вмешиваться. Это был проект SOCOM, и они не хотели влезать в этот спор.
Во время моей следующей поездки в Тампу я увидел карту, которую принес им; поверх большинства фотографий в ячейке в Бруклине были желтые стикеры. Юристы SOCOM определили их как не участвующих в программе Able Danger. Они не должны рассматриваться или оцениваться как потенциальные цели.
Вскоре после этого армия пошла на попятную из-за «США»-персон, определив, что это не соответствует политике надзора за разведкой Министерства обороны США, и поддержка армии была закрыта, а LIWA удалена из проекта.
Чтобы не останавливаться, Шумейкер руководил созданием копии технологии LIWA, и проект был возрожден и расширен.
Тем временем SOCOM по-прежнему не разрешал предпринимать какие-либо действия в отношении подозреваемых в терроризме с желтыми наклейками на фотографиях. Я решил, что если мы не сможем использовать данные об этих лицах, то, возможно, ФБР сможет, поскольку эти парни работали в Соединенных Штатах. Я назначил встречу между SOCOM и вашингтонским полевым офисом ФБР, где у меня были некоторые контакты, но в последнюю минуту SOCOM отменил её. Я попробовал снова – и снова облом. Каждый раз мне звонили сбитые с толку друзья из ФБР, которые хотели знать, где, черт возьми, находится SOCOM.
Я позвонил Скотту. «В чём дело?» - спросил я. «Почему вы, парни, не приходите на эти встречи?».
Оказалось, сказал он мне, что их адвокаты посоветовали SOCOM не ехать. Он сказал мне, что юристы SOCOM вынудили их не появляться на собраниях ФБР, потому что они опасались разногласий, если Able Danger будет изображен как военная операция, нарушившая неприкосновенность частной жизни гражданских лиц, законно находящихся в Соединенных Штатах по грин-картам или действительным визам.
Неважно, что они чертовы террористы.
В первую неделю октября 2000 года во время сортировки данных и поиска центров тяжести «Аль-Каеды» на радаре обнаружилось удивительное место: Йемен. Во время доклада генералу Шумакеру незадолго до его выхода на пенсию один из аналитиков, задействованных в проекте, сказал генералу, что деятельность «Аль-Каеды» занимает второе место в Йемене. Это было знаменательно. Шумейкер заметил это и предложил передать информацию Центральному командованию, чтобы они знали об угрозе.
Информация об угрозе по Йемену была передана представителю CENTCOM, назначенному на Able Danger, но эта информация так и не была передана, и лейтенант-командир Кирк Липпольд отплыл на своем корабле в порт Аден, не зная о том, что было обнаружено в отношении «Аль-Каеды» через полмира от него в Гарленде, штат Техас. 12 октября 2000 года он и его экипаж доблестно сражались за спасение своего корабля после того, как боевики «Аль-Каеды» в Йемене взорвали его эсминец «USS» Коул, в результате нападения террориста-смертника погибли 17 американских военнослужащих. [USS Cole (DDG-67) - Эскадренный миноносец «Коул» 12 октября 2000 г. пришвартовался в порту Адена для пополнения запасов воды и продовольствия. В 11 часов 18 минут по местному времени был атакован моторным катером из стеклопластика, управляемым двумя смертниками и начинённым 200 – 230 килограммами взрывчатки в тротиловом эквиваленте. В результате подрыва в средней части корпуса на уровне ватерлинии образовалась пробоина 6×12 м, были затоплены кубрики и каюты экипажа, выведены из строя газотурбинные двигатели, гребной вал, а также пострадало помещение столовой на верхней палубе. От взрыва «Коул» накренился на четыре градуса на левый борт. Последствием взрыва был пожар, и команда корабля до вечера боролась за его живучесть. Жертвами взрыва стали 17 человек]
После того, как генерал Шумейкер ушёл в отставку в октябре 2000 года, его преемник, генерал ВВС Чарльз Холланд, по всей видимости не понимал концепцию Able Danger. После выхода Шумейкера на пенсию Able Danger боролась за выживание. Холланд приказал Able Danger прекратить свою деятельность где-то в конце января 2001 года и дал указание превратить его в проект SOCOM J2 / анализа разведданных. Его засунули в Объединенный разведывательный центр специальных операций и утопили в темных водах бюрократической реки.
Иронично, но вышестоящее начальство нуждалось в таких проектах. В начале 2001 года, когда я был с вице-адмиралом Томом Уилсоном, директором DIA на тот момент, на брифинге с генералом Хью Шелтоном, председателем Объединенного комитета начальников штабов по параллельной тайной операции, я объяснил ему, что интернет-инструменты, методы и процедуры, которые мы использовали, были получены из Able Danger. Шелтон кивнул и сказал, что вспомнил «Able Danger» и немедленно одобрил наш новый проект.
«Люди этой страны думают, что мы делаем такие вещи», - сказал он нам. «Мы должны делать такие вещи».
Вскоре после встречи с генералом Шелтоном моя работа с Able Danger закончилась. Генерал-майор Род Ислер пришёл зимой 2000 года, чтобы сменить генерал-майора Боба Хардинга, который в качестве заместителя директора по операциям, курировавшего оборону HUMINT, был одним из немногих сторонников Able Danger в DIA.
Однако Ислер, который не хотел, чтобы в его правление что-то пошло не так, не был поклонником Able Danger или других проектов, над которыми я работал. Каждая операция, которую проводил Стратус Айви, была операцией высокого риска / высокой прибыли – но для него это было исключительно высоким риском. Ислер приказал мне «прекратить всякую поддержку» Able Danger.
Снова всплыли старые аргументы в про то, что DIA – нужны больше для анализа, чем для операций.
«Это не ваша работа – оказывать прямую поддержку SOCOM или преследовать террористов», - сказал мне Ислер. К этому моменту мы практически кричали друг на друга. «Вы не должны участвовать в операциях». Я же как никогда был так близок к тому, чтобы дать офицеру по роже.
«Сэр, если мы этого не сделаем, то кто сделает?» - спорил я. «Цель Able Danger – проникнуть в руководство Аль-Каеды до такой степени, чтобы мы знали, что они делают, настолько хорошо, что могли бы предотвратить атаки. Это была конечная цель».
«Ну, это не твоя работа», - сказал он.
Я был ошеломлен. «Сэр, если это не наша работа, то чья это работа?»
«Я не знаю», - повторил он, - «но это не твоя работа».
Я с отвращением выбежал из его кабинета на 14-м этаже. Это было началом конца Stratus Ivy, и я знал это. Вскоре после этого один из его заместителей начал готовиться к переводу меня в Латинскую Америку, где у меня не было никакого опыта и интересов – во всяком случае, сальса вызывает у меня крапивницу.
Затем произошли теракты 11 сентября. Это было ужасно: знать, что мы были правы, а критики ошибались ...
Вскоре после этого Эйлин Прайссер, которая руководила значительной частью Центра информационного превосходства в LIWA, позвонила мне, чтобы выпить кофе, и сказала, что ей есть что мне показать. Эйлин была блестящей учёной, которая объединила основные технологии в LIWA и руководила усилиями, которые позволили идентифицировать Атту. За чашкой кофе в магазине рогаликов в Спрингфилде она показала мне одну из диаграмм, составленных LIWA еще в январе 2000 года, которую мы со Скоттом видели. Она указала на бруклинскую ячейку.
«Смотри», - сказала она.
Сначала я растерялся. Что я должен был искать?
«Смотри», - повторила она, указывая на фотографии в камере.
Меня это начало раздражать. «Что ты хочешь сказать?» - сказал я.
Она стала ещё более решительной.
«Посмотри на диаграмму», - сказала она.
Ок. Хорошо, подумал я.
Я ещё раз посмотрю на диаграмму.
Это заняло некоторое время, но я его нашёл. Мохамед Атта. Такое же скульптурное лицо и странные глаза, которые были на каждом телевизоре в Америке. Это был человек, которого я видел больше года назад, когда мы со Скоттом смотрели на него сверху вниз в конференц-зале SOCOM.
Мохамед Атта. Организатор терактов 11 сентября. Угонщик управлял рейсом 11 American Airlines, первым самолетом, нанесшим удар по Всемирному торговому центру.
У меня всё опустилось внизу живота. Мы были на правильном пути. Черт, мы даже ехали в правильном поезде.
Несмотря на это, из-за бюрократии нас остановили. В противном случае мы могли бы сыграть свою роль в предотвращении атак 11 сентября.
Я спросил Эйлин, что она собирается делать с этой информацией.
«Не знаю», - мрачно сказала она, - «но я планирую кое-что сделать».
Я знал, что она это сделает. Она была женщиной действия.
Теплым сентябрьским днем, примерно через две недели после 11 сентября, я был на обычной дневной пробежке из Пентагона до Мемориала Линкольна, когда мне на мобильный позвонила Эйлин.
«Ты никогда не угадаешь, где я», - сказала она мне. Она сидела в приемном отделении Скутера Либби, на тот момент помощника вице-президента Чейни, с конгрессменом Куртом Уэлдоном, конгрессменом Крисом Шейсом и конгрессменом Дэном Бертоном. Они собирались проинформировать Стивена Хэдли, помощника советника по национальной безопасности Белого дома.
Я был удивлен, но на душе стало легко. Информация по Атта и наша работа над Able Danger передавались правильному правительственному руководству. Я действительно ожидал, что команда Able Danger может быть даже восстановлена. Тогда бы я двинулся дальше. Я был уверен, что информация попала в надежные руки.
По сей день я не знаю, кто в конце концов закрыл Able Danger и почему, но я знаю, что многие люди были больше озабочены своей карьерой и получением следующего повышения, чем защитой своей страны. Армия и SOCOM опередили свое время в борьбе с глобальным террором. Теракты 11 сентября были вызваны не «недостатком воображения». Это была чистая бюрократическая неуклюжесть и интеллектуальная коррупция.
В конце концов, правота и умение опережать время никуда не делось. Люди, которые подвели свою страну, получили повышение и продвинулись вверх по военной иерархии, а не были уволены и изгнаны.
Я уставился на свой компьютер. Пришло время рассказать Комиссии по 9/11 то, что я знал. Это было правильное решение. Я получил электронное письмо, что я был в повестке дня на следующее утро.
Члены комиссии и их сотрудники собрались в большой командной столовой за двухэтажным лепным командным зданием в здании CJTF 180 и расположились вокруг складных столов. Когда я вошел, там было 6 человек, включая генерала Бэгби, и все они сгруппировались в одном конце стола. Некоторые из них не выглядели слишком заинтересованными. Очевидно, им было интересно, почему они оказались в зоне боевых действий.
До этого момента я не обращал особого внимания на комиссию, официально известную как Национальная комиссия по террористическим атакам на Соединенные Штаты. Она была создана в прошлом году, в ноябре 2002 года. Его полномочия: «подготовить полный и исчерпывающий отчет об обстоятельствах, связанных с нападениями 11 сентября 2001 года», и предоставить рекомендации по защите от будущих нападений. Я полагал, что после того, как Эйлин передала информацию о возможной опасности в Совет национальной безопасности, обо всём позаботились. Я ошибался. Тогда я этого не знал.
Я был в первой группе свидетелей, которые рассказывали о провалах разведданных до 11 сентября. Исполнительный директор комиссии Филип Зеликов – довольно худощавая фигура с длинным лицом, в очках и сдержанной манерой поведения – приветствовал нас и уселся на свое место. Мне было неловко в рубашке для гольфа и мешковатых штанах. Я не ожидал такого приёма, просто хотел убедиться, что они знают об Able Danger. Это было важно.
Моя очередь заняла около часа. Я следил за пунктами, отмеченными в моей памятке для себя. Я обрисовал в общих чертах все, от NFN 662 до приказа генерала Шумейкера о том, чтобы я оказался в распоряжении «Able Danger», до сбора данных и возможных действий против «Аль-Каеды», которые мы разрабатывали в январе 2001 года. Это привлекло внимание людей.
Все внимательно слушали, как я шёл через свой рассказ, попадая пуля за пулей, но главный удар был нанесён, когда я упомянул, что Able Danger удалось «обнаружить 2 из 3 ячеек, которые успешно провели атаки 11 сентября, включая Атту». Люди стали пересаживаться на стулья, и персонал комиссии внезапно почувствовал себя некомфортно.
Я перечислил бюрократические преграды, которые возникли перед Able Danger, как LIWA была выведена из проекта, и как я пытался предупредить ФБР об этом открытии до терактов 11 сентября и как юристы SOCOM смогли выключить меня из дела. В конце концов, я объяснил, как, несмотря на многочисленные и упорные попытки возродить его, Able Danger был наконец закрыт, а его работа была поглощена военной бюрократией.
Когда я закончил, наступила ошеломляющая тишина. Генерал Бэгби наконец заговорил. «Очень убедительный отчет, майор Шаффер», - сказал он.
«Благодарю, сэр», - ответил я.
Затем комиссия перешла к следующему свидетелю, а я остался слушать. После того, как комиссия остановилась на перерыв, я собрался уходить, когда ко мне подошел Зеликов.
«То, что вы сказали сегодня, очень важно», - сказал он мне, передавая свою визитку. «Нам нужно продолжить этот диалог, когда вы вернетесь в США. Свяжитесь со мной, когда вернетесь, чтобы мы могли продолжить обсуждение».
Моя следующая мысль была мгновенной. Это будет проблемой. DIA не любило, чтобы мы разговаривали с кем-то за пределами организации, но это было чертовски важно.
«Я бы с удовольствием сделал это, но я вернусь в Штаты только в конце декабря или в январе», - сказал я ему.
«Ничего страшного, - сказал он.
Я сказал ему, что работаю под прикрытием и свяжусь с ним под именем Тони Шаффер. Он сказал, что запомнит.
Я вышел из комнаты, чтобы вернуться к работе, запихивая весь этот эпизод в глубину души. Я возвращался на войну.

15
ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ (TIPPING POINT)

Зима пришла в Баграм, я отложил брифинг для Комиссии по терактам 11 сентября, и теперь началась операция «Темное сердце».
*********************************************************
Однажды утром в конце октября, когда мы только начали подготовку, нас поразили потрясающие новости. Генерала Вайнса не было на генеральском брифинге, что было для него необычно. Генерал Бэгби объявил после брифинга, что генерал покинул страну.
- Это проблема со здоровьем, - сказал генерал Бэгби. Генерала эвакуировали. Он ушёл.
Надо же, и какое заболевание заставит человека мгновенно исчезнуть? Вайнс не произвел на нас впечатление генерала, который просто встал бы и ушёл, не поблагодарив войска и штаб, особенно после того, как недавние бои прошли хорошо.
Но вот так он взял и исчез.
Позже мы узнали, что это был медицинский недуг, который вылечили, и в конце концов он вернулся в строй. Забавно, как часто незначительные повороты судьбы, которые вроде бы не имеют большого значения в данный момент, впоследствии имеют огромные последствия. Только позже я понял, что это для меня значило.
Обычно генералы, покидающие пост, на несколько дней перекладывают дела на своего преемника и устраивают церемонию смены командования – ощутимую передачу власти и командования от одного лидера к другому. Если им придется уйти быстро, они хотя бы проведут обход войск, но, насколько нам известно, даже обхода не произошло.
Мы уважали и ценили генерала Вайнса. Он знал, как вести войну, и позволял нам делать свою работу. Он понимал, как устанавливать и назначать чёткие и достижимые цели.
К тому же он не поверил этой болтовне Пентагона о том, что война окончена и мы перешли в режим миротворчества. Он понял, что битва не окончена – далеко не окончена.
Может, в этом и была проблема. Было ясно, что линия партии Белого дома заключалась в том, что война закончена – идите, ребята, здесь не на что смотреть – и мы должны были просто восстановить страну. Ладно, значит, мы ещё не получили бен Ладена. В этом не было ничего страшного. Он был за углом, на последнем издыхании.
Ну конечно.
Генерал Вайнс знал счёт, разбирался в разведданных и, в стиле Паттона, хотел принести войну врагу – и не давать ему пощады. Талибан всё ещё существовал и представлял угрозу для долгосрочной стабильности и экономических программ, которые только укоренялись в Афганистане. Генерал Вайнс знал, что ему необходимо сломить хребет контрнаступления, прежде чем Талибан сможет вернуться и снова захватить страну.
В частном порядке, как мы предполагали, ему пришлось дать отпор агрессивным усилиям Рамсфелда превратить действия в Афганистане в ориентированную на восстановление, постбоевую, «разрешительную» обстановку и объявить, что крупномасштабная битва окончена. В конце концов, центром основных усилий был Ирак. Мы не хотели бы, чтобы какие-либо плохие новости омрачили блестящую победу, достигнутую в 2001 и 2002 годах в Афганистане.
Генерал Вайнс был первым высокопоставленным военным командующим США, который публично подтвердил возрождение Талибана из Пакистана в Афганистан в начале Mountain Viper. Кроме того, Mountain Viper доказал, что война ещё не закончена и что стойкий противник готов к проведению крупных операций. Лидеру, подобному ему, потребовалась бы мудрость и сосредоточенность генерала Вайнса, чтобы поддерживать усилия, агрессивно стремиться вступить в бой с противником и выводить его из равновесия, пока будут проводиться гражданско-военные программы.
Мы предположили, что его рельеф будет сделан из той же ткани. Уход Вайнса способствовал прибытию генерал-лейтенанта Дэвида Барно, который, в отличие от Вайнса, должен был стать командующим объединенных сил в Афганистане – первым командующим силами НАТО и США. (НАТО приняла на себя командование ISAF в середине августа 2003 г.).
Командование объединенных сил (Combined Forces Command - CFC) стало штабом для двух военных элементов в стране – НАТО / ISAF и CTJF-180, которыми будет командовать генерал Барно. Бригадный генерал Ллойд Джеймс Остин III прибыл в течение нескольких недель, чтобы взять на себя управление CJTF 180.
В конце концов, генералу Барно нужно будет поддержать операцию «Темное сердце», но мы не слишком волновались. Вайнс её одобрил, и за этим стоял генерал Бэгби, поэтому мы ожидали, что генерал Барно проявит такой же энтузиазм.
Всего через несколько дней после прибытия генерала Барно нас вызвал один из штабных офицеров генерала Бэгби.
«Бери свои броню и оружие и на выход», - сказал он нам. Генерал Бэгби хотел, чтобы мы сразу же отправились вместе с ним в Кабул для встречи с генералом Барно. Меня попросили рассказать об успешном использовании HUMINT в недавних боевых действиях. Побежав к палатке, чтобы схватить мой бронежилет, мы помчались из базы 180 к ожидающему Черному Ястребу с вращающимися роторами с генералом Бэгби на борту.
Я положил слайды и заметки для своей презентации о «Темном сердце» в конверт и засунул их в карман своих брюк. Мы также собирались представить операционную концепцию «Темное сердце» от имени LTC. На брифинге нас представит полковник Джон Ричи, новый 180-й старший офицер разведки. Билл Уилсон ушел, а майор Крис Медфорд принял обязанности начальника группы поддержки HUMINT в 180.
Генерал Бэгби, полковник Ричи и полковник Ховард были большими сторонниками «Темного сердца» – и все знали, что поставлено на карту.
Для меня поездка в Кабул была напряженной. Я предпочел бы поехать в конвое, рискуя напороться на СВУ или залп реактивных гранат. Я предпочитал находиться на земле, чем в воздухе, где ракеты класса «земля-воздух» могут поразить вас в мгновение ока. Я полагал, что на земле, если вы пережили начальную фазу засады, вы все равно могли бы сражаться. В воздухе ничего не оставалось, как беспомощно упасть на землю, будучи пристегнутым ремнями к взорванному многомиллионному вертолету. Тем не менее, в этом случае не было возможности сказать «нет».
Это был всего 15-минутный полет на высоте 2000 футов. Мы облетели горный хребет, через который обычно проезжали, и приземлились в секции НАТО международного аэропорта Кабула. VIP-колонна бронированных внедорожников ждала нас, чтобы отвезти нас к американскому посольству, где была временная штаб-квартира генерала Барно в офисе военного атташе.
Я привык путешествовать под прикрытием в небронированных гражданских автомобилях, но мы все равно носились по городу на максимальной скорости, с включенными мигалками и сиренами. Я вам скажу, я не чувствовал себя безопаснее в машине с 2000 фунтов стальной обшивки, даже если это означало, что она непрошибаемая для огня из стрелкового оружия и более живучая в случае, если её поразило СВУ. Я чувствовал себя чертовски заметным, как если бы на нас была большая вывеска с надписью «МЫ - АМЕРИКАНЦЫ. НАПАДАЙТЕ НА НАС».
Мы быстро прибыли в посольство США, которое вряд ли можно было бы назвать офисным комплексом среднего класса в Соединенных Штатах. Он был закрыт в 1989 году во время пребывания талибов, но вновь открылся в декабре 2001 года после того, как талибы предположительно были выведены из Кабула.
Мое мнение было прямолинейным: предыдущий генерал одобрил это, и факты были убедительными и неоспоримыми. Сегодняшний брифинг даст генералу Барно основную идею миссии и, возможно, он предложит нам более подробное руководство.
Я мало что знал о генерале Барно; у меня не было времени изучать его. Он служил командиром роты рейнджеров на Гренаде во время операции «Срочная ярость» в 1989 году [Operation Urgent Fury – вторжение в Гренаду, в ходе операции погибли 19 военнослужащих США. Огнём зенитных пулемётов были сбиты вертолёты CH-46Е, MH-6, два AH-1T «Cobra» и три UH-60A. Были убиты 45 жителей Гренады. Вооружённые силы Гренады были разоружены и расформированы]. Он командовал парашютным пехотным батальоном 82-й воздушно-десантной дивизии. Совсем недавно он был в Венгрии в качестве командующего генералом оперативной группы Warrior, которая должна была обучать иракские силы для поддержки операции «Иракская свобода», но у него, очевидно, не было опыта проведения тёмных операций.
У него также не было опыта работы в Афганистане. Не то чтобы я был экспертом – но за несколько месяцев после прибытия в страну я понял достаточно, чтобы осознать, что проблема не только в Афганистане. Это было также в Пакистане, и любое долгосрочное решение должно было быть основано на прекращении повстанческого движения в районах проживания пакистанских племен и стабилизации Афганистана. Это то, что нам говорил наш разум. Это то, что подсказывало мне мое чутье.
Генерал Барно сидел в кресле за своим столом, когда я вошел в его кабинет вслед за генералом Бэгби, полковником Ричи и полковником Ховардом. Его офис был спартанским, и в окно падали солнечные лучи, отчего было видно, как пыль блестит в воздухе.
Генерал Барно был высоким мужчиной, вероятно, 6 футов 2 дюйма, худощавым, с резкими чертами лица и плоским телом. Генерал Бэгби представил нас, и генерал Барно, одетый в свежую, отглаженную пустынную камуфляжную форму, вышел из-за стола, чтобы пожать нам руки. Это было рукопожатие мокрой рыбы. Его движения были почти автоматическими. Мне показалось, что я почувствовал легкую гримасу неодобрения, когда он пожал руку майору Ховарду и мне, но возможно я это себе вообразил. Мы были единственными офицерами в комнате, не одетыми в военную форму, и я всегда чувствовал себя немного неловко с моей бородкой.
Мы все заняли места, генерал Барно тоже сел за стол. «Джентльмены, приятно познакомиться со всеми вами. Что будет в центре внимания этого брифинга?» - спросил он.
Когда мы начали, генерал Бэгби в восторженных тонах рассказал о работе, проделанной командой обороны HUMINT в стране. Я был удивлен и впечатлен ясностью и детализацией представленной им информации, причем без примечаний. Он на всё обратил внимание. Он прошел через успех Mountain Viper и другие успехи Убежища в Кабуле и Рэя Моретти в Кандагаре.
Полковник Ричи последовал в речи за ним, указав, что, хотя он пробыл в стране всего около месяца, он был впечатлен усилиями HUMINT и что, помимо боевых операций, Служба обороны HUMINT играла ключевую роль в усилиях LTC, основанных на Баграме. Полковник Ричи объяснил генералу Барно конкретную задачу LTC.
Генерал Барно откинулся в кресле, не комментируя и не задавая никаких вопросов, но вскоре после того, как я начал свой брифинг, я почувствовал проблему. Генерал Барно скрестил руки и безэмоционально щурился в нашу сторону. Я провел получасовый обзор разведданных и провел его через «Тёмное Сердце», перечислив важные активы, их доступ и размещение. По выражению лица генерала Барно – или его отсутствию – у меня возникло ощущение, что информация не находит отклика. [David W. Barno - С 2003 по 2005 год возглавлял Командование объединенных сил Афганистана. Участвовал в Operation Urgent Fury в Гренаде в 1983 г., возглавляя стрелковую роту рейнджеров, участвовал в операции Just Cause в Панаме. После командования в Афганистане генерал Барно был переведен в Пентагон в Вашингтоне, округ Колумбия, где служил в штабе армии в качестве помощника начальника штаба до 2006 г. После выхода на пенсию Барно в течение 4 лет работал директором Центра стратегических исследований Ближнего Востока и Южной Азии в Национальном университете обороны в Вашингтоне, округ Колумбия, и присоединился к Центру новой американской безопасности в качестве старшего советника и старшего научного сотрудника в мае 2010 г., является членом Совета по международным отношениям и Международного института стратегических исследований. Хорошая жизнь у дебила, вобщем]
Я объяснил, как определить 3 основных центра тяжести в Пакистане, которые служили точками вербовки, обучения, планирования и командования / управления для восстановления талибов и Аль-Каеды. Я рассказал ему о SIGINT, который сформировал первый уровень разведки, управляющий операцией. Я проинформировал его о том, что желаемое конечное рабочее состояние будет означать ослабление Ваны и разрушение гостиницы «Аль-Каеда», и мы выполним задачи миссии на трех этапах – затем перейдем к следующему и сделаем то же самое. Смыть, прополоскать, повторить. С помощью комбинации точных ударов и убийств уничтожьте всю гостиницу «Аль-Каеда» и создайте видимость межплеменного соперничества как источника насилия.
Затем я сел, надеясь, что каким-то чудом генерал Барно стал великим игроком в покер, и так талантливо сдерживал свой энтузиазм.
Наступила тишина.
«Итак, общая идея состоит в том, чтобы вывести« Талибан из равновесия – и сделать это с хирургической точностью, используя средства CJTF 180 и Task Force 5.…» - добавил я в неловкой тишине.
Генерал Барно наконец заговорил.
«Я ценю то, что вы говорите, но я не согласен», - резко сказал он. «Я не думаю, что мы должны ехать в Пакистан. Что, если нас поймают?».
Я пытался его успокоить. «Сэр, шансы на то, что это произойдет, очень малы». Мое терпение накалилось. «Мы занимаемся этим больше одного-двух дней, и у нас это хорошо получается».
Генерал Барно тонко улыбнулся. «Я не могу с этим согласиться. Моя работа – использовать все доступные мне ресурсы. Поэтому я считаю важным, чтобы пакистанцы взяли на себя ответственность».
Мы с Джоном Ричи переглянулись.
Этот парень просто не понимал.
Я пытался уговорить его. «Сэр, при всем уважении, пакистанцы не тянут свою часть работы и не собираются тянуть. Они часть проблемы».
«Откуда ты это знаешь?» - выстрелил он в ответ.
«Потому что мы поймали женщину-оперативницу разведки, которая вместе с Талибаном участвовала в рейде талибов».
«Откуда ты это знаешь?» - настаивал он.
«Сэр?» Его вопрос был шоком. Его непонимание выбило меня из колеи.
«Откуда вы знаете, что она была ISI? О каком рейде ты говоришь?».
Я рассказал ему о сотруднице разведки, которую мы захватили во время наступления талибов и притащили на один из наших постов в Ховсте, и что её связь с ISI была подтверждена NSA посредством анализом трафика её сообщений. Теперь её готовили к переезду в Гуантанамо.
Он пожал плечами. «Что ж, я считаю, что это исключение. Вероятно, она была мошенницей».
Мы с Ричи снова взглянули друг на друга.
Откуда, черт возьми, он взял это дерьмо?
Я попробовал ещё раз. «Сэр, из всей информации ясно, что пакистанская разведка активно поддерживает Талибан».
Ричи повернулся на стуле.
«Сэр», - сказал он, - «то, что говорит вам майор Шаффер, абсолютно верно. Есть четкие и убедительные доказательства – надежные разведывательные данные – что пакистанская разведывательная служба в лучшем случае скомпрометирована, а в худшем - сообщница с талибами. Операция «Темное сердце», вероятно, дала бы нам более полное представление о том, что на самом деле происходит между ISI и Талибаном ».
Невероятно, но генерал Барно проигнорировал это. «Мне все равно. Мы должны дать пакистанцам шанс справиться самостоятельно». Его грудь, казалось, вздулась, когда он подался вперед, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. «Я считаю себя командиром типа генерала Макартура. Моя работа – использовать все возможности, которые у меня есть как командующего объединенными силами».
Какого черта? Макартур? «Что за нелепое эго», - подумал я.
Затем он сбросил свою бомбу. «Сообщите пакистанцам информацию, которую вы уже собрали. Они должны сами принять меры против талибов».
Я чуть не упал со стула. «Простите, сэр?».
Он произнёс слова медленнее, как если бы я был воспитанником детского сада, впервые использовавший ножницы. «Мне нужно, чтобы вы передали им свою информацию».
Я наклонился вперед. Этот парень не мог быть серьезным. «Сэр, эта информация была получена из ряда тайных методов и источников. Предоставить пакистанцам это значит раскрыть им источники и возможности. Мы не можем этого сделать».
«Майор Шаффер, вам нужно найти способ сделать это», - нетерпеливо сказал он. «Я не поддерживаю риск, который вы предлагаете здесь для проведения операций в Пакистане».
Я еще не был готов сдаться. «Сэр, если мы не проведем запланированную операцию, в течение года начнется полномасштабное восстание. Мы знаем из разведданных, что эти парни хотят вернуться и захватить целые части Афганистана. Они попытались сделать это во время своего осеннего наступления, и мы смогли предотвратить это. Но они будут продолжать приходить».
Теперь генерал Барно злился. «Майор Шаффер, мне плевать. Я не буду поддерживать никаких трансграничных операций в Пакистане. Вы должны это понимать. Найдите способ передать информацию пакистанцам».
Наступила неловкая тишина. Мы все сидели и смотрели друг на друга. Я тихо кипел от злости и пытался найти выход из этого дерьма. Ладно, парень новенький. Мы найдем способ его убедить. Я не откажусь от своего.
Ричи наконец оглядел тихую комнату. «Нам нужно вернуться в Баграм», - сказал он. Я с благодарностью встал.
«Абсолютно». Я повернулся к генералу Барно, изо всех сил стараясь не заговорить сквозь зубы. «Сэр, есть что-нибудь ещё?».
«Нет, джентльмены», - сказал он. «У тебя есть мои руководящие указания».
Этот парень был королевской жопой.
Когда мы выходили из комнаты, полковник Ричи положил руку мне на плечо. «Тони, оставайся сосредоточенным», - тихо сказал он, когда мы вышли из комнаты. «Мы можем вернуться к этому позже, и я поддержу вас. А сейчас следуй своим задачам. Даю слово, это ещё не конец. Позволь мне поработать, чтобы попытаться изменить его мнение. Мы не хотим оставлять это так».
Генерал Барно не прислушивался к фактам. У него были представления, которые в лучшем случае были ошибочными, а в худшем – опасными.
Когда мы забрались в бронированные Субурбаны, чтобы направиться в Кабул Интернэшнл, полковник Ричи сказал генералу Бэгби, что, по его мнению, собранные разведданные следует задерживать как можно дольше, и что нет возможности легко или быстро передать информацию пакистанцам. Генерал Бэгби согласно кивнул и предложил всем нам встретиться в Баграме через пару дней, чтобы обсудить всё это. [Byron S. Bagby, Major General U.S. Army - 4 апреля 2014 года назначен старшим вице-президентом по правительственным программам GP Industrial Contractors. Генерал Бэгби прослужил более 33 лет в армии США, выйдя на пенсию в 2011 году в звании генерал-майора. Он был назначен в пять из десяти армейских дивизий и служил в Пентагоне, в Генеральном штабе Управления стратегических планов и политики и в Департаменте штаба армии. Он служил в Афганистане, Египте, Германии, Корее и Нидерландах. Генерал Бэгби – пожизненный член ветеранов иностранных войн и ветеран боевых действий в Гренаде и Афганистане. У него есть сын – капрал морской пехоты Бенджамин Бэгби. В 2003 году оба Бэгби были отправлены в командировку – генерал в Афганистан и капрал в Ирак. Оба благополучно вернулись домой. В 2004 году капрал Бэгби поехал в Ирак с 11-м экспедиционным отрядом морской пехоты. Он был пулеметчиком и 25 августа 2004 г. находился в Наджафе, пытаясь ликвидировать опорный пункт повстанцев. В то утро взвод зачищал ряд зданий, когда они попали в засаду. Капрал прикрывал огнем, пока других раненых морских пехотинцев можно было вывести из переулка. Реактивная граната, выпущенная повстанцами, взорвалась в 5 футах от него, и раздробила его левую руку, повредила правую руку, ещё шрапнель попала ему в бедро. Но он продолжал стрелять из пулемета. Только после того, как битва закончилась, его сержант увидел, что он нёс свой пулемет прижимая к груди. Его рука не могла ухватиться за него. Боевой адреналин все еще был в нем, и капрал. Бэгби не осознавал, насколько сильно он пострадал. Бэгби перевели в военный госпиталь в Германию. 12 морских пехотинцев были ранены вместе с капралом Бэгби в Наджафе. Трое погибли. Бэгби выздоровел]
Однако я всё ещё думал о брифинге – просматривал записи – пытаясь выяснить, как я мог бы скорректировать свой брифинг, чтобы он был более убедительным или ясным, чтобы убедить генерала Барно в безотлагательности «Темного Сердца».
Генерал Бэгби посмотрел на меня. «Мне очень жаль, что генерал Барно не принял того, что вы сказали».
«Сэр, это действительно важно», - сказал я, пока он слушал с тихим сочувствием. «Мы должны найти способ сделать это».
Это был один из худших периодов в моей жизни. Дежавю снова. Было ли всё, что я сделал, потрачено зря? Неужели мы напрасно потратили время? В некотором смысле я чувствовал себя так же, как после терактов 11 сентября. Благодаря Able Danger я и моя команда сделали все, что в наших силах, чтобы предотвратить катастрофу, но другие приняли неверные решения, в результате которых мы не смогли помочь предотвратить эти атаки. Итак, на этот раз моя команда сделала все возможное, чтобы успешно определить источник и местонахождение злостных злодеев. Теперь нам сказали раздать информацию о них большему количеству плохих парней.

Полковник Ричи меня воодушевил. Не сдавайся – сказал он. Мы вернем это в нужное русло. Прямо сейчас нам нужно было сосредоточиться на новой операции, о которой он только что проинформировал – отправиться в зимние горные убежища врага. Новая оперативная группа, Task Force 1099, прибыла, чтобы управлять этим. Но полковник Ричи заверил меня, что мы вернемся к «Тёмному Сердцу». Мы не собирались бросать это.
Я смотрел в окно, глядя на толпы людей, телеги и велосипеды, а также на лачуги, пока мы проезжали мимо, гадая, что всё это будет значить для них. Кабул впервые за много лет пережил настоящий период стабильности и относительного отсутствия насилия, но как долго он продлится? Сколько времени пройдёт до того, как решительный противник с многими тысячами последователей – радикалов, которые умрут за свое дело – сокрушит 10 000 солдат, которые у нас были в Афганистане, стране с 25-миллионным населением? Трудная ставка.
Мы никак не могли передать наши разведданные пакистанцам. Ни за что. С другой стороны, я также знал, что не могу полностью контролировать ситуацию.

16
«ЗВЕЗДА СМЕРТИ» (THE “DEATH STAR”)

«Эй, летун», - сказал полковник Негро через палатку, пока шел по моему пути. «Есть кое-кто, с кем я хочу тебя познакомить». Я писал депешу домой на одном из несекретных интернет-компьютеров LTC.
В Баграме вечерело. В своем отчете домой я пытался дать лучшее представление о том, что произошло после катастрофы с генералом Барно, и слова приходили не сразу. Поэтому прерывание процесса в виде Негро приветствовалось.
Он пришел с высоким полковником, которого я никогда раньше не видел. Глядя на него снизу вверх, я подумал, что он похож на военную версию Эда МакМахона – серебристые волосы, выпуклый нос – но с проницательными глазами и без шуток. [Ed McMahon – (6 марта 1923 – 23 июня 2009) – американский диктор, ведущий игрового шоу, комик, актер и боеврй летчик]
Это был полковник Брайан Келлер, старший офицер разведки по наращиванию сверхсекретной операции, оперативная группа 1099 [Task Force 121 в другой версии книги], под командованием генерал-майора Стэнли МакКристала. Как объяснили полковник Негро и полковник Келлер, он стал преемником оперативной группы 5. В качестве замены TF 1099 продолжит те же тайные операции, но из-за нового акцента Вашингтона на получение больших HVT (Усама бен Ладен и Саддам Хусейн) оперативная группа будет действовать одновременно в Афганистане и Ираке. Цель была: поймать или убить бен Ладена и Хусейна к концу весны 2004 года.
В Афганистане TF 1099 начинал готовиться к операции «Зимний удар» [Operation Winter Strike] - преследовать Аль-Каеду и руководство HIG [террористическая группировка Гулбуддина Хекматияра], которые, как известно, размещают свою зимнюю штаб-квартиру высоко в горах Hindu Kush в Афганистане, и в процессе выследить бен Ладена. Мышление должно было быть смелым и динамичным, и идти туда, где не было другой армии.
Они говорили на моем языке.

[Winter Strike: A Ranger Thanksgiving in Afghanistan by Joshua Gamboa. The Havok Journal
Зимний удар: День благодарения рейнджеров в Афганистане. Джошуа Гамбоа
В конце 2003 года большая часть 75-го полка рейнджеров была развернута для операции под названием «Зимний удар» в горах Афганистана. Эта миссия была уникальной в войне с террором, поскольку в ней рейнджеры уходили в горы на срок нескольких недель, живя за счет подножного корма и людей, чтобы выполнить свою миссию.
Несколько лет назад я провел День Благодарения на далеком холме в центре забытой богом страны, в которой я бывал слишком много раз. Я замерз, промок, устал, был голоден и тосковал по дому. Это был второй раунд Winter Strike, и для тех из нас, кто там был, это воспоминание, которое мы не скоро забудем. За все время, что я служил во 2-м батальоне рейнджеров, я никогда особо не задумывался о том, для чего нужны сапоги; это было до тех пор, пока не наступило время полностью полагаться на них, пока мы шли в снегу по колено, обыскивая дома. В первой части «Зимнего удара» я ходил, спал, искал, дрожал, ходил, наполнял воду из ручьев, ходил, использовал различные элементы из рациона LRRP [Long Range Patrol Ration – Сублимированные пайки для длительного патрулирования], варил кофе с помощью небольшой походной печи MSR и делал снежные конусы с порошковыми напитками из наших блюд. Было холодно, было ужасно, и это одно из самых приятных воспоминаний, которые у меня остались за время, проведенное в военной форме.
В первом раунде «Winter Strike» мы высадились в глуши, нам дали направление вверх по долине и сказали «идти». Этих историй слишком много, чтобы запомнить их все, но я вспоминаю, как использовал местные топоры и взрывчатку, чтобы расчищать деревья в зоне приземления вертолетов (HLZ), покупать коз в деревнях, мимо которых мы прошли, чтобы поесть, и видел баннер для афганского борца, который шёл на Олимпиаду, и буквально 3 часа идти сгорбившись, только чтобы увидеть, что мы прошли около 300 метров по карте, но поднялись на несколько тысяч футов в высоту…. Мы ходили взад и вперед по этой долине, оставались в любом убежище, которое могли найти, чтобы выбраться из стихии, обыскивали города и деревни и, в конце концов, были подобраны в той же самой HLZ, которую мы прорубили, чтобы её подготовить.
Вернувшись в Баграм, у нас было примерно 8 часов, прежде чем мы вернулись на вертолет, направлявшуюся в другую долину. На этот раз нам нужно было очистить до «83 Gridline». Эта мифическая линия в земле обещала кофе и пончики, когда мы приедем туда, и полет первым классом домой. Это не совсем так, но в моей голове крутилась саркастическая шутка. В этой долине было не так холодно, снега было не так много, но тем не менее это не вызывало радости. Мы сделали все возможное, делясь историями и заботясь друг о друге так, как мы умели. Спустя годы я все еще поражаюсь способности рейнджера видеть дискомфорт на лицах своих собратьев и точно знать, что сказать или не сказать, чтобы они почувствовали себя лучше или хотя бы отвлеклись. Это то же самое сострадание, свидетелем которого я был, было самым распространенным и важным из уроков, который я получил, находясь в униформе.
Одним из этих безымянных и неотличимых от других дней оказался День Благодарения. По правде говоря, я даже не знал, что это был День благодарения, пока командир взвода не упомянул об этом в разговоре. Эта мысль, казалось, добавила ещё больше страданий, к моему и без того унылому характеру, единственное утешение заключалось в том, что мои друзья были со мной, так что я был не одинок в своей тоске.
Мои Братья были снайперами, прикрепленным к миссии, и командир отделения вооружения взвода, к которому я был прикреплен. Я был командиром минометного отделения и часто работал с этой ротой и взводом.
Они оба выросли в одном отряде с солдатами, и мне посчастливилось называть их друзьями много лет. Наше маленькое трио сделало все возможное, когда мы разожгли костер, который был немногим больше, чем пара веток, дающих больше дыма, чем тепла. Мы устроились на ещё одну холодную ночь, совершая обходы, проверяя охрану и интересуясь, что ждёт нас завтра. «Очистить весь путь до линии сетки 83» всё ещё звучало в наших головах, когда мы пытались выяснить, что же такого особенного в этой невидимой линии на Земле.
Позже той же ночью прибыл долгожданный сюрприз, когда прилетели два UH-60 с двумя боевыми вертолетами в качестве сопровождения. Сержант взвода выбежал, выставил пометки, и «Блэкхокс» один за другим приземлились, а командиры экипажа начали выбрасывать груз за грузом. Не более чем в 40 метрах от того места, где мы с братьями сидели, была груда контейнеров, полная индейки, начинки, картофеля, ветчины, сладкого картофеля, хлеба, пирогов и даже eggnog [сладкий напиток на основе сырых куриных яиц и молока].
Цепочка командования установила линию кормления, и мы отправили наших людей, когда заняли позиции в целях безопасности. Они выстроились в очередь, чтобы положить в свои тарелки домашнюю еду, и когда они насытились, я сел с небольшой группой мужчин, мне было приятно сказать, что я служил, и для меня особая честь – позвонить своим друзьям. Среди нас теперь были мой взводный сержант и фельдшер батальона. PA [PA – Army Physician Assistant – помощник врача в армии] не хотел есть, пока все люди на наблюдательных пунктах не добрались до еды, но я отчетливо помню, как командир отделения оружия сказал: «Давайте, сэр, преломите с нами хлеб».
Он уступил, и мы пятеро преломили хлеб. Среди нас сидели еврей, агностик, два баптиста и человек, который не совсем понимал, во что он верит – но всё это не имело значения. Более того, в этой небольшой группе было двое, которые не могли смотреть друг на друга. Двое, которые ненавидели друг друга до мозга костей, но это тоже не имело значения. Прежде чем мы преломили хлеб и приступили к самой большой еде, которую мы видели за последний месяц, мой хороший друг, который также был командиром отделения оружия, сказал, что, по его мнению, мы должны сказать вслух, за что мы все благодарны. Мы посмотрели друг на друга и по очереди рассказали четверым другим, как мы чувствуем себя счастливыми.
На тот краткий миг, сжавшийся вокруг минутного костра, я не был в той далекой стране на безымянном холме. Я сидел за таким большим столом, который я только мог себе представить, в окружении никого другого, кроме семьи. Я был в мире в стране, которая не видела и не знала значения этого слова на протяжении поколений. В течение этих коротких мгновений я знал о братстве больше, чем когда-либо прежде. Индейка, картофель, хлеб и всё остальное ещё никогда не были такими вкусными, и компания не была такой грандиозной, как на этом лучшем Дне Благодарения, которое у меня когда-либо был и который вряд-ли ещё будет.
Я благодарю четырех братьев, которые разделили со мной эту трапезу, за то, что подарили мне одно из самых ярких воспоминаний, которые у меня когда-либо были]

Полковник Келлер и полковник Негро сели напротив меня. Они объяснили, что они привeзли всех тайных больших мальчиков. В его состав входили 4 основных сверхсекретных элемента: Gray Fox, скрытая организация, базирующаяся в Форт-Бельвуар и специализирующаяся на перехвате коммуникаций; элитная команда SEAL; Отдел специальной деятельности ЦРУ; и «Ночные преследователи», 160-й авиационный полк специальных операций, который обеспечивает авиационную поддержку другим группам спецназа. Острием усилий будет 75-й Рейнджерс. Полковник Келлер, рейнджер, ясно дал это понять.
Полковник Келлер и полковник Негро заняли места напротив меня. Они привезли всех подпольных больших мальчиков, объяснили они. В него вошли четыре крупных, сверхсекретных элемента: Grey Fox, организация глубокого прикрытия, базирующаяся в форте Бельвуар, которая специализируется на перехвате коммуникаций; элитная команда SEAL; Отдел специальной деятельности ЦРУ; и «Ночные сталкеры», 160-й авиационный полк специальных операций, который оказывает авиационную поддержку другим командам спецназа.
[75th Ranger Regiment – 75-й парашютно-десантный разведывательный полк специального назначения, расквартирован на территории Форт-Беннинг (штат Джорджия). Полк предназначен для выполнения боевых задач специального назначения, включая разведку и диверсии в тылах противника, захват аэродромов, разведку в интересах продвигающихся войск. Подразделения 75-го парашютно-десантного полка подготовлены к парашютному, вертолётному или морскому десантированию. Один из парашютно-десантных батальонов находится в состоянии повышенной боевой готовности к отправке в любую точку земного шара в течение 18 часов. В октябре 2001 г. передовые подразделения 75-го полка первыми среди других частей армии США передислоцировались на территорию Республики Афганистан и приняли участие в военной операции против движения Талибан. В марте 2003 г. 75th Ranger совершили первое воздушное десантирование на территорию Республики Ирак]

Полковник Келлер сказал мне, что у него есть идеи о том, как он хотел бы использовать HUMINT для поддержки их операций на передовых позициях. Он хотел создать «разведывательное» подразделение, получив несколько местных индиг [Indigs – местное население на военном жаргоне – от «indigenous»], которые будут служить наземными проводниками и разведчиками. Это то, что армия США использовала на протяжении всей своей истории, начиная с кавалерии США в 19-м веке. В Афганистане это действительно пока не использовали. Мы полагались на платных информаторов, которые оставались под прикрытием, но теперь, когда мы направились в более отдаленные места, им потребовались местные разведчики, чтобы провести их туда и работать с коренным населением.
После того, как он завершил свой обзор, я ухватился за эту возможность и провел двухчасовой брифинг для полковника Келлера обо всем, что мы делаем, включая «Темное сердце» и наше внимание к Ване. Может быть, с новым смелым подходом они возьмутся за Dark Heart. Я включил информацию об агенте ISI, работающем с Талибаном, которого мы поймали, как доказательство того, что Пакистан глубоко вовлечен в конфликт.
Однако его внимание было сосредоточено на другом.
«Тони, вы все проделали здесь большую работу», - сказал он. «Хуан рассказал мне большую часть этого. Однако на данный момент мы сосредоточимся на горах Гиндукуш. Вана может быть их центром управления и контроля, и это важно для общих военных действий, но мы сосредоточены на их зимних убежищах в горах».
Я попробовал ещё раз. «Сэр, в Афганистане есть несколько убежищ, и, судя по истории, они, вероятно, чувствуют себя в них в безопасности. Однако сейчас, особенно после того, как им сломили хребет их осеннего наступления, данные показывают, что большая часть руководства, вероятно, сейчас находится в Пакистане».
Полковник Келлер посмотрел на меня, улыбнулся и глубоко вздохнул.
«Да, мы наблюдаем то же самое, но пока это не вариант. Откровенно говоря, и это не может выйти за пределы этого зала, МакКристал пытается получить разрешение на проведение операций по обе стороны границы. Однако пока CENTCOM и Пентагон сказали нам, что мы должны оставаться на этой стороне».
Традиционно с ноября до конца февраля противники всех мастей в Афганистане объявляли неформальное прекращение огня. Все отступали в зимний штаб, зализывали свои раны и не делали ничего агрессивного в зимние месяцы. Этот обычай существовал сотни, а может и тысячи лет назад.
Если подумать, это был довольно глупый обычай, так как у вашего врага было время перегруппироваться и собраться с силами, а затем он мог вразвалочку выйти весной.
В 2002 году, когда наши основные усилия были направлены на использование афганских вооруженных сил (AMF) для борьбы с «Аль-Каедой», не было необходимости уходить в горы. В конце года была очевидная победа: мы и наши афганские союзники сделали борьбу талибов и Аль-Каеды неэффективной в Афганистане. Затем мы снова нанесли им удар в Mountain Viper, и их попытка пересечь границу и вступить в бой с нами потерпела неудачу. Теперь они реформировались, и было ясно, что мы должны что-то делать.
Первоначальная стратегия TF 1099 заключалась в том, чтобы попытаться застать врага врасплох, преследуя его в их зимних убежищах в горах. Возможно, им удастся заполучить бен Ладена, аз-Завахири и других. По крайней мере, у них был шанс убить некоторых из главных лейтенантов и союзников. Например, были признаки того, что Хекматияр и его люди теперь были внешним кольцом защиты бен Ладена и, следовательно, очень стоящей целью. Если бы вы смогли найти Хекматияра, то бен Ладен, вероятно, где-то рядом.
И все же это будет нелегко. В Ираке, где TF 1099 охотился на Саддама Хусейна, это была скорее традиционная военная операция, поскольку страна была оккупирована более чем 130 тысячами американских солдат, и этот парень не очень нравился его людям. Охота на бен Ладена и ему подобных была бы скорее разведывательной миссией, потому что считалось, что они прячутся в горах – по одну или другую сторону границы – с помощью мусульманских радикалов и сплоченных племенных общин, которые жили в сових традициях и восставали против любого иностранного вмешательства. Даже с учетом того, что боевая мощь TF 1099 войдет в город, в Афганистане будет не более 12 000 американских военнослужащих – ничтожное количество по сравнению с Ираком.
Итак, Келлеру нужны были наши возможности для операций HUMINT в горах. Радиоэлектронная разведка собиралась помочь, но ему требовались ноги на земле, чтобы выследить плохих парней.
У нас были люди, которые могли помочь, в том числе местный губернатор, получающий зарплату, люди которого могли следить за границей, чтобы узнать, сбежал ли кто в Пакистан. Келлер был в восторге от этого и попросил меня организовать встречу между ним, его командой и сотрудниками службы безопасности Убежища о том, как мы можем поддержать Winter Strike.
Так что я проглотил разочарование по поводу Dark Heart. Операционные концепции имеют тенденцию меняться и терять популярность в зависимости от времени и лидерства, и я полагал, что в какой-то момент наступит подходящий момент, чтобы вернуться к Dark Heart снова после того, как Task Force 1099 завершит Mountain Strike.
По крайней мере, так я сказал себе.
Я мысленно отсалютовал и решил ехать дальше. «Что бы вы ни хотели от нас, я сделаю все, что в моих силах, чтобы поддержать операцию», - сказал я полковнику Келлеру. Оперативная группа 121 начала прибывать в Афганистан с удвоенной силой. У них были лучшие технологии, лучшее оружие, лучшие люди и много денег, которые можно было сжечь [money to burn – тратить деньги не считая, тратить деньги на ерунду]. Я много лет работал с родительским элементом TF 121, Объединенным командованием специальных операций aSOC). Будучи передовым лицом SOCOM и, в действительности, всего Министерства обороны, JSOC [JSOC - Joint Special Operations Command] всегда был готов вмешаться и выполнить самые важные и рискованные задачи страны – и в целом справлялся с ними хорошо. JSOC вырос из провалов иранского кризиса с заложниками в 1980 году и неудач в «Пустыне-1» - плацдарме, который предполагалось использовать для штурма Тегерана с целью освобождения удерживаемых там американских заложников. Фиаско в Desert One было связано с отсутствием у нас постоянного, хорошо финансируемого, хорошо обученного, готового к выполнению миссии передового подразделения спецназа, готового вступить в любой кризис в любой точке планеты. JSOC и его «оперативные группы» были ответом на эту потребность.
Когда TF 121 начал укатываться в Баграм, изменилась сама структура базы. Это принесло почти сюрреалистическую энергию. В какой-то момент полностью загруженный транспортный самолет C-17 приземлялся в Баграме каждые 30 – 45 минут, за час разгружаясь и снова быстро взлетая обратно в небо. Я мог видеть поддон за поддоном, выходящие из C-17, аккуратно выстроенные в ряды и наполненный достаточно высокотехнологичным оборудованием, чтобы управлять страной.
Количество персонала увеличивалось. В то время как её предшественник, Task Force 5, имел в наличии около 200 человек, Task Force 121 имел более 2000 человек. Первоначальный штаб они разместили в старом командном центре оперативной группы 5, но только временно. Когда их люди прибыли, они утроили размер старого комплекса TF 5 и построили ряд за рядом дома из фанеры «B-Huts», которые могли служить чем угодно, от офисов до спальных помещений. Поднимались массивные палатки. По мере того, как они распаковывались и устанавливались, палатка за палаткой наполнялась оборудованием и техникой.
Оперативная группа 121 принесла свою игру.
Самой крупной новой структурой на территории комплекса стал Центр тактических операций (TOC), который все горячо называют «Звездой Смерти». Это была большая зеленая палатка с куполом, которая в определенном свете казалась черной. Она был соединена с другой палаткой (известной как Зона совместного планирования) размером с футбольное поле.
Вы могли бы устроить там несколько цирковых представлений Barnum & Bailey [Цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейла] – если бы вы привезли достаточно слонов на этих C-17.
На одном конце Зоны совместного планирования находилась большая комната связи, в которой размещалось большинство оборудования для управления его передовыми системами ADP (automatic data processing – автоматической обработки данных). С другой стороны – трибуны для брифингов и совещаний по планированию. Как пальцы на руке, по всей палатке Зоны совместного планирования тянулись ответвляющиеся палатки. Как правило, размером с баскетбольные площадки, они предназначались для отдельных видов деятельности – одна для оперативного центра, другая для оперативного центра 75-го полка рейнджеров, третья для его текущих операций и так далее.
Эти области также не обошлись без технологий. В каждой из них были длинные столы с ноутбуками, диаграммами и телевизорами с плоским экраном вдоль стен. Тогда эти плоские экраны стоили 10 тысяч долларов за штуку. Это было впечатляюще, хотя, честно говоря, я не мог понять, как наличие самых больших и самых плоских дисплеев во всей Юго-Западной Азии поможет выиграть войну.
Большинство рейнджеров были в униформе, но, как сигнал о скрытом характере их деятельности, были внесены небольшие изменения в именные бирки, и у них не было нашивок для их идентификации. Некоторые не носили униформу, кроме тех случаев, когда они находились на заключительной стадии планирования или проведения рейда. Большую часть времени они одевались так, как будто готовились к рекламе Mountain Hardware – парни в отличной форме, одетые в новейшее гражданское снаряжение для активного отдыха.
В общем, у большинства участников TF 121 было самодовольство парней, которые вызвались работать на совершенно другом уровне и преуспели в самых сложных условиях. Я тренировался с ними в мирное время на их секретных тренировочных полигонах недалеко от Форт-Брэгга, Северная Каролина. Они тренируются, как будто сражаются.
Как только вы войдете в JSOC на любом уровне, ожидается, что вы будете на вершине своей игры. Здесь совсем другой уровень профессионализма и личной ответственности. В то время как все солдаты, морские пехотинцы, моряки и летчики должны выполнять свои обязанности в соответствии с указаниями, то как только вы станете частью JSOC, вы будете делать это без особого надзора и должны проявлять инициативу. Части инициативы и личной ответственности – это стандарты, которые сложно достичь и поддерживать, поэтому количество людей, которых принимает и удерживает JSOC, ограничено. Обычные войска обычно сосредоточены на «процессе и правилах» - и это их работа. Сотрудников JSOC на всех уровнях учат и поощряют сосредотачиваться на выполнении миссии, а не на следовании установленному процессу.
Если сомневаетесь, выполните чертову миссию и слепо следите за процессом.
Грандиозный приезд TF 1099 не понравился некоторым организациям, которые некоторое время работали в стране. Парни из CJSOTF - «зеленые береты» из «белого мира» (армейский спецназ) – обсуждали это, потому что они месяцами работали в отдаленных районах с коренным населением, пытаясь выполнить ту же самую основную миссию. Они считали, что их работу отодвигают в сторону, и их восприятие ситуации в целом было правильным.
Тем не менее, это военные. В этк минуту вы в игре, а в следующую – нет.
Я и другие ребята из Defense HUMINT в конечном итоге пытались служить миротворцами между TF 121 и людьми из CJSOTF. Это было не весело.
Меня назначили возглавить отряд поддержки HUMINT (HSD – HUMINT Support Detachment) 1099, что также означало, что я работаю в качестве связного с CJTF 180.
Это не означало, что я избавился от других обязанностей. Я всё ещё проводил конвои для NSA и TAREX и делал все для CJTF 180. Это просто означало, что нужно меньше спать и истощать кофейный тайник NSA Starbucks даже больше, чем обычно.
Я сообщил Брюсу Гейнсу [Бобу Уорду в другую версию книги], оперативному офицеру DIA в Афганистане, осуществляющему надзор и управление секретными миссиями, и другим сотрудникам «Кларендон» о нашем намерении поддержать миссию 1099. Там неподвижно застыли. Я и не ожидал от них ничего другого.
Две основные команды будут поддерживать Winter Strike. Я написал две отдельные концепции операции (CONOP) для нашей поддержки 1099. CONOP, которая представляет собой архитектуру и основу для любой конкретной военной операции на поле боя – эквивалент бизнес-плана в корпоративном мире или сценария, если вы актер.
Второй CONOP был для Рэнди и дома. Они собирались сосредоточить свои текущие операции на Winter Strike. Их команда кураторов будет работать непосредственно на Рейнджеров. Я бы направил их от имени полковника Келлера.
****************************************************
В то время как все сверхсекретные спецоперации выглядят круто в фильмах, Голливуд никогда не показывает тонны бумажной работы и действия по координированию, которые должны быть выполнены. В реальном военном мире вы не говорите всем быть у вертолетов на рассвете и ожидать, что это просто «случится». Реальность более отрезвляющая и медленная.
Упорно продираясь через CONOP [Concept of Operations – Концепция операций], я принял идею отправиться в зимнюю гавань. Наша приверженность тому, что мы сделаем всё необходимое для победы, была продемонстрирована. Я по-прежнему твердо убежден, что для достижения полного успеха мы должны отправиться в Пакистан, но если мы не сможем этого сделать, то чем больше мы сможем сделать, чтобы улучшить ситуацию, тем лучше.

[Winter Strike in Nangalam near the Korengal Valley
Зимний удар в Нангаламе, недалеко от долины Коренгал

Matthew “Griff” Griffin ветеран, лейтенантом был прикомандирован к роте «Альфа», второму батальону рейнджеров. К концу 2003 года они отправлялись в Афганистан для участия в операции «Зимний удар».
Мэтт Гриффин: Мы жили в деревнях и долинах три с половиной месяца посреди самой ужасной зимы, которую видели за десятилетие. … Базовая высота была где-то между 6000 и 8000 футов. Некоторые из наших патрулей выкапывали более 10 000 футов снега, вытаскивали оружие и встречались с сельскими жителями, которые не видели белых парней со времен британцев. Это был уникальный опыт
Афганцы говорили: «Мы так благодарны, что вы здесь. Мы хотели бы выгнать этих говнюков из нашего района. Мы не хотим выращивать наркотики. Мы не хотим этого. Мы хотим, чтобы наши дети ходили в школы. Мы хотим иметь возможность. Спасибо, что пришли и избавились от этих парней ». … Мы жили в деревнях и стали свидетелями тягот афганской жизни. Среди этого отчаяния они приняли нас, кормили и согревали. Когда мы уехали, они все еще были там, холодные, голодные и с меньшим количеством еды, потому что они принимали нас. Это произвело на меня огромное впечатление о доброте афганского народа.]

17
БРОНЗОВАЯ ЗВЕЗДА (BRONZE STAR)

Я всё ещё был слишком занят ремонтом и поддержанием дома, чтобы слишком долго париться по поводу брифинга генерала Барно, а с прибытием в город CJTF 1099 моя рабочая нагрузка росла в геометрической прогрессии. Однако всякий раз, когда у меня появлялось свободное время, начинались записи мероприятия, и я снова начинал вскипать, гадая, мог ли я что-то сделать или сказать что-то по-другому.
Когда оперативная группа 1099 прилетела в город, наша группа решила после долгой недели и послеобеденного совещания по окончании боевых действий отправиться в северную столовую (DFAC) [Dining FACility], чтобы посмотреть, не будут ли их приготовленные на пару крабовые ноги лучше, чем в центральной DFAC. Северный DFAC находился примерно в миле ходьбы от комплекса CJTF 180, и, хотя ветер обдувал во время ходьбы, это не доставляло удовольствия, но хорошо помогало размять ноги. Там можно было увидеть солдат всех национальностей – поляков, корейцев, японцев, канадцев и т.д., всех рангов, от рядовых до полковников – идущих по обочинам дороги. Все в равной степени страдали от ветра и обгорали под солнцем пустыни.
Полковник Негро внезапно решил присоединиться к нам. Это было необычно. Большинство полковников не дружат с «простыми воинами». Они стремятся держаться вместе, как стадо слонов. Полагаю, безопасность в цифрах, но на этот раз группа из нас – полковник Негро, майор Тим Лоудермилк, майор Крис Медфорд, агент ФБР Бен Макфарлейн и я – отправились на северный DFAC в сумерках.
Оказавшись там, мы с полковником Негро последними прошли через столовую и заняли места у стены лицом друг к другу. Меню было неплохим. Помимо ножек королевского краба, было много овощей и свежих фруктов. Я схватил яблоко и сунул его в карман брюк на полуночную смену.
После хаотичной серии военных рассказов и шуток мы с полковником остались одни за столом, когда остальные пошли за десертом.
Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и с минуту смотрел на меня. «Космически», - наконец сказал он. «Я впечатлен твоими действиями за последние 4 месяца. Вы превзошёл моё мнение о тебе».
«Сэр, спасибо ... я думаю».
«Ты проделал выдающуюся работу», - сказал он мне. «Я никогда не видел, чтобы «призрак» делал так много, как ты».
Я был удивлен. «Я просто пытаюсь делать свою работу, сэр», - честно ответил я. «Я здесь, чтобы делать дело».
В полковнике Негро было что-то такое, что вдохновляло говорить откровенно. У него был встроенный хороший определитель дерьма в человеке. «И», - добавил я, - «я хорошо провожу время».
Полковник Негро улыбнулся. «Ты действительно заставил меня пересмотреть мое мнение об оперативных сотрудниках. На самом деле, я настолько впечатлен, что представлю тебя к награде. Тим сейчас над этим работает».
Я был застигнут врасплох. «Спасибо, сэр». Я вспомнил свое неоднозначное прошлое с DIA. «DIA никогда не сделало бы ничего подобного».
Полковник Негро кивнул и снова улыбнулся. «Я понимаю», - сказал он, - «но это то самое качество – постоянное стремление к выполнению миссии – за которое я хочу видеть вас признанным».
«Сэр», - сказал я, - «вам не нужно этого делать. Я ценю это, не поймите меня неправильно, ваше признание много значит для меня. Мне просто нравится работать на вас и поддерживать LTC ... »
Мы оба подняли глаза. Остальные члены нашей компании возвращались с плитками мороженого для меня и полковника. Когда разговор перешёл к жалобам на дерьмовые биотулеты Porta-Johns, я подумал о том, что это был один из тех периодов жизни, которые самые лучшие и самые худшие одновременно.
Плохое: Операция «Темное сердце», главная инициатива оперативной группы 180, которая, как мы считали, могла поразить ядро «Талибана» и «Аль-Каеды», была угроблена – по крайней мере, на время. Я всё ещё надеялся, что Джон Ричи мне поможет, что операция была всего лишь приостановлена и позже это решение подвергнется пересмотру, но сейчас она была трупом в воде, идущим ко дну.
Хорошее: работа на полковника Негра и LTC. И здесь полковник Негро, командир, которого я уважал больше, чем любого другого офицера, которому я служил, хотел вознаградить меня за работу, которую я искренне считал частью своей работы.
Я также подумал о Кейт, ещё одной первоклассной части моего пребывания в Афганистане, но с проблемами и, вероятно, с ограниченным сроком действия.
Несмотря на наш сумасшедший график работы, нам удавалось проводить время вместе. Мы могли улучить моменты для близости. Весьма мощные эмоциональные поступки, да – но даже простые поступки учеников средней школы мы повторяли снова и снова. Просмотр фильмов или сидение в грузовике у взлетно-посадочной полосы, держась за руки и слушая местную радиостанцию, наблюдая за взлетом и посадкой реактивных самолетов. Полагаю, ничто так не добавляет романтики, как запах сгоревшего реактивного топлива JP-4, исходящий от взлетно-посадочной полосы.
Удивительно, как в этой суровой среде простое прикосновение другого человека приобретает большое значение. А также акты доброты. Однажды я вылез из палатки в 2 часа ночи, с убийственной болью в носовых пазухах, и она пришла проверить меня, когда сменилась в 7:00 утра. В ответ я всегда следил за тем, чтобы у неё было достаточно сигар, даже если она не могла сама участвовать в конвое, чтобы достать их.
Безусловно, она была лучшим ружьем, которое ехало со мной в моих конвоях. Насколько я мог судить, она была бесстрашной. Вероятно, из-за ее сурового Аляска-воспитания. Где бы она ни находилась – в конвое, пешком в Кабуле и его окрестностях – она всегда была в курсе ситуации. Я получил шок от того, как яростно она направляла военнослужащих, чтобы охранять периметр конвоя, когда у нас произошло повреждение шины (что было довольно часто). Она ни от кого не зависела.
Меня привлекала её энергия и энтузиазм. Она стала популярной в команде TAREX, и хотя я не подталкивал её в их направлении, это было естественным совпадением. Её способность сохранять хладнокровие и быстро мыслить в условиях стресса сослужила ей хорошую службу, если бы она решила попробовать присоединиться к программе TAREX. Я подумал, что из нее получится отличный оперативник HUMINT, и предложил написать ей рекомендательное письмо и подключить её к рекрутеру, если она захочет.
Она не была уверена. Она сказала мне, что у нее есть «свои планы» на жизнь. Она никогда не рассказывала мне о них в конкретных деталях – только в общих чертах. Она была на пути к повышению до старшего сержанта в очень молодом возрасте 23 лет, и она думала о том, чтобы поехать в форт Хуачука, чтобы стать инструктором после того, как она завершит свой боевой тур. Дети, приходящие в школу, получили бы огромную пользу от её знаний, без сомнения, но я полагал, что ей быстро наскучит и она будет тосковать, желая снова вернуться в дерьмо в течение 30 дней.
Единственным её недостатком была молодость. Она была чертовски уверена, что ее жизнь сложится так, как она планировала. Я был такой же: по молодости рвался в жизнь, думая, что знаю больше, чем на самом деле. Так что вы должны усвоить некоторые трудные уроки. На самом деле, если в наших отношениях и было что-то болезненное, так это знание того, чего она ещё не осознавала: контроль – это иллюзия.
Это осознание приходит с возрастом, и мы никогда прямо не говорили о почти двадцатилетней разнице в возрасте между нами. Были проблески, например, когда мы говорили друг другу о том, как судьба развела нас на два десятилетия. Между нами была настоящая любовь. Она призналась в этом мне, а я ей. Это напомнило мне строчку из «Венецианского купца» Шекспира, которую я выучил наизусть в старшей школе. «Любовь слепа, и влюбленные не замечают милых глупостей, которые сами совершают». Однажды я процитировал ей это. Она подумала, что это мило. Я знал, что это правда.
Таким образом, несмотря на всё его милое безумие, время нашего романа шло к концу, хотя когда осень превратилась в зиму, время, проведённое вместе, согревало нас. У нас обоих были другие люди и другие проблемы в нашей жизни, с которыми нам в конечном итоге пришлось столкнуться.
А мне предстояло узнать, насколько иллюзорным был мой контроль над своей жизнью.
В фокусе внимания было возвращение к нашей реальной жизни. Тем более, когда пришло время вручения Бронзовой звезды.
Я пришёл на прощальную вечеринку полковника Негрл. Срок его службы подошел к концу, но он превратил свою прощальную вечеринку в церемонию награждения. Как и большинство вещей, которых он касался, он заботился не о себе, а о команде, которую он собрал. Он хотел наградить нас.
Церемония проходила на небольшой крытой площадке для барбекю на открытом воздухе, зажатой между фанерной хижиной B (мы называли их хижинами хаджи, так как их построили местные афганцы), которую сотрудники LTC использовали для постройки здания для отдыха, и белом трейлером Госдепартамента, который должен был служить секретной резиденцией президента Карзая на случай восстания или переворота.
Мероприятие получилось вполне неформальным. Мы все стояли и ели Sun Chips, Pringles и хорошо приготовленные гамбургеры, запивая их качественным немецким безалкогольным пивом.
- Джентльмены, - крикнул Тим. «Пришло время наград».
Полковник Негро сказал мне, что номинировал меня на Бронзовую звезду, но я не знал, что она была одобрена. Я полагал, что в конечном итоге буду награжден, когда я вернусь в «Кларендон» [Главный офис DIA].
Подойдя, я повернулся лицом к группе справа от полковника. Он улыбнулся и кивнул Тиму, который начал цитировать написанную речь. В моей голове запомнились фразы: «стремление к выполнению миссии в самых экстремальных обстоятельствах… работа в зоне боевых действий». Пока я стоял там, все то, что я видел и в котором участвовал за последние 4 месяца, вернулось обратно: прибытие в 40-градусную жару, боевые конвои, допрос в Гардезе, выездные миссии, налет на телекоммуникационный центр, СВУ и засада на дороге, операции «Горная гадюка» и «Темное Сердце» … все крутилось в моей голове, когда читаются слова. Эмоции были одновременно волнительными и успокаивающими. Я был благодарен за то, что живу и делаю то, что всегда хотел делать. Все происходило не просто так. Это была странная дихотомия – быть в сумасшедшей ситуации, но делать то, что я был обучен делать в самых сложных оперативных условиях.
Когда Тим закончил чтение, я стоял по стойке смирно, пока полковник Негро прикалывал медаль к левой стороне моей груди. Слева над сердцем всегда прикреплены медали. Бронзовая звезда, присуждаемая военнослужащим за боевые действия, представляла собой полуторадюймовую звезду, подвешенную на красно-бело-синей ленте. На оборотной стороне было написано HEROIC OR MERITORIOUS ACHIEVEMENT [ГЕРОИЧЕСКОЕ ИЛИ ЗАСЛУЖЕННОЕ ДОСТИЖЕНИЕ] вместе с местом, где было выгравировано мое имя, хотя никто из моих знакомых не гравировал свои медали.
Я знал, что мне придется сдать её вместе с другими псевдоним-документами после того, как я вернусь в Штаты, чтобы там перевели записи на истинное имя. Текст, описывающий мои действия, которые привели к Бронзовой звезде, также должен быть обработан, чтобы удалить сверхсекретную информацию.
Полковник Негро сказал несколько слов, рассказав собравшимся то, что он сказал мне за обедом – что я восстановил его веру в «призраков» и как эффективно интегрировал тайные возможности HUMINT в операции командования. Затем я сказал несколько слов, отметив, что я считаю, что именно эта война, а не война в Ираке, была настоящей войной, потому что именно здесь началось 11 сентября, и мы должны были убедиться, что это не повлечет за собой ещё одно 11 сентября в других регионах мира.
«Спасибо всем вам за то, что помогли мне выполнить задания. Моя главная работа – способствовать всеобщему успеху», - сказал я им. Я повернулся к Негро. «И, сэр, я ценю все возможности, которые вы предоставили мне, чтобы вести войну и служить вам в группе – это действительно было честью».
Разразились аплодисменты, и я кивнул всем в знак благодарности.
«Тони, спасибо», - сказал Негро, а затем повернулся к группе. «Хорошо, теперь доедайте гамбургеры». На этом церемония награждения завершилась.
Я посмотрел на группу, с которой работал. Эта церемония награждения была для меня – для нас, всего лишь краткой паузой.
У меня было ощущение, что я только что прошёл мимо урагана.

18
МЕДРЕСЕ (MADRASSAH) [арабское обозначение любого типа учебнох заведений, светских или религиозных]

ИТ-специалистам быстро стало ясно, что 1099 находится под огромным давлением, из-за требования быстрых результатов. В течение первых 48 часов с момента официального прибытия, ещё до того, как ему представился шанс войти в «Звезду смерти», он был вынужден форсировать прогресс, хотя его силы были на исходе. Они даже свои вертолеты не собрали. Все они по-прежнему были выстроены на бетоне взлетно-посадочной полосы большими кусками, а оперативная группа по-прежнему действовала из старого строения, построенного Россией. Хотя они должны были мгновенно подойти к бен Ладену.
Смотреть на это было неприятно.
Я закончил работу в нашем офисе 180 и только что отправил последние CONOP [концепции операций] в «Кларендон» примерно в 23:00, вскоре после того, как 1099 попал в город. Я решил зайти и поговорить с полковником Келлером, чтобы посмотреть, как продвигаются их усилия. Это была последняя неделя октября; осенью в воздухе царила свежесть, и луна была почти наполовину полной, пока я шел четверть мили от комплекса 180 до растущего комплекса 1099. Я показал свой значок одному из рейнджеров, дежурившему по внешнему периметру. Он посветил на него фонариком и махнул мне рукой.
Я никогда не видел здания оперативной группы 5 таким заполненным. Здание было был битком набито людьми, которые постоянно находились в движении, все перемещались, как муравьи, с целеустремленностью и усердием. Я двигался сквозь толпу, как будто я был невидим для них всех, направляясь к Операционному центру и огромному экрану размером 10 на 8 футов, на котором отображалась текущая информация. Той ночью был сигнал с дрона «Хищник», кружащего вокруг неподвижной точки нашего интереса.
Я остановился на минуту, чтобы понять, на что, черт возьми, смотрит Хищник. Подошел полковник Келлер. «У нас есть информация от ЦРУ, что Хекматияр и его заместители встречаются в этом медресе прямо сейчас», - сказал он, глядя на экран, а затем снова повернувшись ко мне. «Можете ли вы вызвать кого-нибудь прямо сейчас, чтобы проверить это?» Он дал мне место.
Боже. Там? Не спешить.
«Чтобы доставить туда одну из наших подпольных групп, потребуется 2 – 3 дня», - сказал я.
Полковник Келлер выглядел недовольным. Понятно, что к нему ещё не пришло осознание географии Афганистана. «Мы хотим, чтобы ваши ребята подтвердили встречу. Нам неудобно работать с одним источником. Нет возможности попасть туда сегодня вечером?».
«Я тоже не доверяю отдельным источникам». Я остановился на мгновение, чтобы тщательно сформулировать свои слова. «Полковник, я предполагаю, что это 3 дня», - сказал я, - «и я не рекомендую вам делать что-либо против этой цели в данный момент, потому что мы просто не знаем. Я думаю, нам следует уйти».
Он уступил. «Я согласен. Мы не можем атаковать с воздуха. Наши штурмовые вертолеты всё ещё разгружаются с самолетов С-17. Единственный вариант – разбомбить, но я не буду рекомендовать это делать».
«Отлично», - сказал я. «Позвольте мне пойти и позвонить в 180-ю. Я передам это Рэнди и попрошу его подтвердить, сколько времени потребуется, чтобы отправить туда ребят».
Полковник Келлер почувствовал облегчение. «Дайте мне знать сегодня вечером, какова будет итоговая оценка возможности ваших людей наблюдать цель в этом месте. И мне всё ещё нужен список ваших активов в стране».
«Сэр, это подойдет. Я вернусь к 2-00 с новостями». Это было решено. Я ушёл, чтобы вернуться в палатку 180, узнать смету для Келлера и выкурить сигару с Кейт.
Я позвонил Рэнди, и мы поговорили на секретном уровне о месте. Он сказал, что сможет доставить туда одну из афганских команд, вероятно, через 2 дня. Я просил, чтобы он начал планировать их отправку, и тогда я встречусь с полковником Келлером, чтобы получить окончательное подтверждение их отправки.
За исключением постоянного рёва А-10 и С-130, взлетающих каждые 20 минут, ночь в Баграме была довольно мирной. Я использовал небольшой светодиодный фонарик, чтобы избежать препятствий в кромешной тьме после захода луны и вернулся в штаб-квартиру 1099 примерно в 02:00.
Чертов беспилотник всё ещё был направлен на медресе.
Я нашел Келлера. «В чем дело?» - спросил я.
«Нам приказали его разбомбить», - мрачно сказал он. «Вмешался Джордж Тенет. Он считает, что их информация достоверна. Он позвонил генералу Абизаиду и сказал ему, что это надежная информация и что ему необходимо принять меры». (Генерал Абизаид был командующим CENTCOM [Центральное командование США, отвечавшее за Ближний Восток и Среднюю Азию])
Полковник Келлер выглядел очень рассерженным. «Итак, нам было приказано что-то сделать. Я сказал, что в течение 2 или 3 дней мы можем привести туда людей для проверки наличия HVT. Мне сказали «нет», обойдемся без этого».
Я посмотрел на медресе. Время, оставшееся до его существования, теперь измерялось секундами, и я был в ужасе. Дерьмо. Они поспешили – и так опрометчиво. Зачем? Что, если мы ошибались?
Я стоял рядом с полковником Келлером, когда экран внезапно побелел от удара высокоточных бомб, сброшенных с бомбардировщика B-1 на высоте около 38000 футов и на расстоянии многих миль от меня. Без звука. Затем за белой вспышкой в течение примерно 5 минут следовал белый и серый дым – оптический трюк от инфракрасного датчика, который наблюдает вспышку. Её последствия ограничились монохромной палитрой.
Я был ошеломлен. Это был чертовски грандиозный въезд в страну.
«Сэр, нам нужно знать, что там было – попали мы в цель или нет», - сказал я.
Полковник Келлер согласился.
«10-я горная может в течение дня сесть на вертолет в составе бригады по эксплуатации конфиденциального объекта [sensitive-site exploitation – эксплуатация конфиденциального сайта (SSE) – военный термин, используемый в Соединенных Штатах для описания «сбора информации, материалов и лиц из указанного места и их анализа для удовлетворения требований к информации, облегчения последующих операций или поддержки уголовного преследования»]. Я хотел бы отправить ФБР посмотреть, что они могут получить – если это был настоящий террористический узел управления и контроля». И снова Келлер согласился. В течение следующего дня я работал, чтобы координировать работу команды и удостовериться, что агент ФБР был включен в группу для криминалистического анализа на месте. Туда отправился агент ФБР Брэд Дэниэлс.
Команда добралась туда примерно через день на вертолетах, поскольку скрытность больше не требовалась. Я попросил Брэда позвонить мне немедленно, когда они приехали, и одолжил ему один из наших спутниковых телефонов Iridium.
Брэд подошел ко мне после обеда в CJTF 180.
«Брэд, что у тебя есть?»
Последовало короткое молчание. Это было нехорошо.
«Тони, здесь нет плохих парней. Никаких мужчин. Похоже, все жертвы были женщинами и детьми. Мне здесь нечего делать ... совсем нечего».
Вот вам и единственный источник в ЦРУ.
Я сразу подумал, что это это племенной вопрос – что кто-то поумнел и натравил нас против против своих врагов, чтобы мы сделали грязную работу. Племенная вражда могла длиться сотни лет.
Нас поимели.
Часть моей работы заключалась в том, чтобы у нас были нужные люди в нужном месте в нужное время для проведения операций. Мне приходилось пытаться предотвратить случаи, когда у нас не было нужных людей, чтобы узнать правду, то есть рассказать нам, что на самом деле происходило. Нам нужно было более точно использовать смертоносную силу.
Вскоре после этого меня с полковником Келлером вызвали на совещание к бригадному генералу Стэнли Маккристалу.
Генерал Маккристал имел большой опыт в специальных операциях, в основном секретных. Я знал, что он служил рейнджером в 1980-х и командовал 75-м полком рейнджеров в конце 1990-х. Он был впечатляющим офицером. Он был худым из-за навязчивой привычки бегать; будучи упорным трудоголиком, он жрал только один раз в день и спал 4 часа за ночь. Его репутация была репутацией агрессивного, но творческого командира. [Stanley A. McChrystal (родился 14 августа 1954 г.) - генерал в отставке армии США, наиболее известный своим командованием Объединенным командованием специальных операций (JSOC) в середине 2000-х годов. Его последнее назначение - командующий Международными силами содействия безопасности (ISAF) и командующий Силами Соединенных Штатов в Афганистане (USFOR-A). После якобы нелестных замечаний о вице-президенте Джо Байдене и других должностных лицах администрации, приписываемых Маккристалу и его помощникам в статье в журнале Rolling Stone, Маккристал был отозван в Вашингтон, где президент Барак Обама принял его отставку]
Генерал Маккристал встал. «Тони, рад познакомиться», - сказал он, прежде чем сразу же изложить причину нашего визита. Этот парень не любил светскую беседу. «Мы делаем кое-что новое с Рейнджерс, чего никогда раньше не делали. Я хочу, чтобы вы понимали, что для меня очень важно, чтобы Рейнджерс получали приоритетную поддержку».
Обычно Рейнджеры, гибкая, хорошо обученная и быстрая легкая пехота, специализирующаяся на внезапности и скрытности, действовали как коммандос, пробирались в деревни, уничтожали плохих парней и двигались дальше. Но, как сказал генерал Маккристал, такой подход просто запугал простых афганцев и привел к уменьшению количества действенных разведданных. На этот раз они собирались открыто переходить из деревни в деревню в афганских горах, руководимые местными разведчиками, обхаживая старейшин, устанавливая отношения и наблюдая, какие сведения они смогут таким образом извлечь.
Стратегия заключалась в том, чтобы посмотреть, смогут ли они спугнуть плохих парней миссией Ranger Recon и местных разведчиков, а затем отправить штурмовые группы, чтобы пригвоздить их к тому месту, куда они попытаются двигаться дальше. Генерал Маккристал хотел, чтобы противник перебегал из безопасного убежища в безопасное убежище, с штурмовыми группами рейнджеров или SEAL на хвосте, готовыми либо схватить их в пути, либо прибить их на следующей остановке.
Это немного похоже на прыжок в воду и шум, достаточный для того, чтобы вспугнуть рыбу в её укромной норе. Вы получаете их, когда они убегают со сцены.
Кроме того, он хотел, чтобы мои оперативные сотрудники и их набранные на месте афганские разведчики были встроены в войска, чтобы открыть двери для рейнджеров и наладить поток информации. Наши оперативные сотрудники также будут управлять подпольными активами и искать новых сотрудников в районах за пределами продвижения рейнджеров. Тогда информация от местных разведчиков и может помочь рейнджерам направить наши боевые силы к правильным целям.
Я был настроен скептически. Американские коммандос используются для пропаганды? Тем не менее, я понимал концепцию разворошить муравейник в одном месте, а затем сделать прыжок вперед, чтобы поймать плохого парня в другом месте, поэтому я определенно был готов попробовать. Я слышал много хорошего о генерале Маккристале.
«Вы можете поработать с нами над этим?» - спросил генерал Маккристал.
Я посмотрел на генерала МакКристала и полковника Келлера. «Абсолютно». Мне было ясно, что Рейнджеры были чрезвычайно важны для генерала Маккристала, и наша работа с ними будет иметь приоритет.
Мы начали крутиться. Убежище завербовало источник из провинции недалеко от пакистано-афганской границы в горах Гиндукуш. Отличный парень. Высокий (для афганца), с чувством юмора, разговорчивый и подлый. Одна проблема, с которой мы столкнулись в последние дни, заключалась в том, что мы пытались разобраться с парнями, которые были бывшими талибами. Этот парень, насколько мы могли судить, не был в их рядах и, похоже, переживал десятилетний боевой конфликт между Талибаном и Северным Альянсом, который разразился после того, как русские покинули страну.
********************************
Он собирался предоставить превосходную информацию о том, что происходит в своей провинции и на северо-востоке Афганистана, но он также мог бы стать хорошим мобильным проводником для Winter Strike.
Его поместили в бокс для проверки на полиграфе, чтобы убедиться, что он работает на нашей стороне улицы, и что прошлое осталось позади. Хотя предыдущий опыт подсказывал нам, что в этих парнях нельзя быть на 100 процентов уверенным. Пока он был в порядке, но впереди предстояла ещё более серьезная проверка.
Его новая миссия заключалась в том, чтобы провести рейнджеров через горы и получить действенную информацию об известных и предполагаемых HVT. Мы верили – надеялись? - что он может помочь сгладить ситуацию, когда Рейнджеры перемещаются по деревням, чтобы избавиться от плохих парней, убивая их или захватывая … надеюсь, что всё-таки захватывая. Наш источник знакомил всех с рейнджерами и поручался за них.
Наш источник принял миссию, что свидетельствует о том, что он был либо храбрым, либо глупым – в достаточной степени, чтобы выдержать некоторые трудности и пойти на определенный риск, работая с нами.
Я помог ему экипироваться и снарядиться, чтобы он влился в команду из трех оперативников и следователя из группы операторов DIA, которые были приданы в подразделение полковой разведки армейских рейнджеров.
Старший офицер разведки Рейнджеров, Рейнджер 2, помог мне подобрать рейнджерский набор камуфляжа для пустыни. Парень был очень потрясен тем, что ему дали форму. У него по-прежнему была густая черная борода, такая же, как у двух наших оперативных сотрудников, которые тоже направлялись на задание. Мы дали ему столько пакетов, что ему понадобился рюкзак, поэтому я одолжил ему свой армейский оливково-серый рюкзак ALICE [All-purpose Lightweight Individual Carrying Equipment - универсальное легкое индивидуальное оборудование для переноски] (который я никогда не возвращал).
Когда он сел в колонну, отправлявшуюся из Баграма с рейнджерами, наступил момент паники. Мы упустили один ключевой момент, необходимый ему, чтобы он мог сливаться с Рейнджерами – в противном случае вся миссия оказалась бы под угрозой: супер-классные солнцезащитные очки, которые нужно носить, чтобы он мог выглядеть, как другие «операторы».
Так уж вышло, что я купил дополнительную пару солнцезащитных очков Bolle. Я пробежал четверть мили до своей палатки и обратно, чтобы забрать новенькие очки, которые всё ещё лежали в коробке. Наш источник сиял, как десятилетний ребенок, получающий свой первый BB gun [пневматический пистолет, стреляющий металлическими шариками], когда я протянул ему очки через окно грузовика, который был всего в нескольких шагах от выезда из Баграма.
Конечно, даже при беглом осмотре он никогда не сойдет за американца, но в этой роли и в этой форме он будет действовать для американцев как своего рода разведчик. Он поможет установить соответствующий контакт со старейшинами деревни, чтобы получить дружеский прием и расчистить путь для сбора разведданных.
Он широко улыбнулся мне и поднял палец вверх из грузовика, когда его отправили с разведчиком рейнджеров на их задание. Нам сообщили, что старшие плохие парни тусовались в деревнях к северу от Асадабада, города с населением около 50 000 человек, всего в 5 милях от пакистанской границы. Далеко, горы… и легко сбежать в гостеприимную соседнюю страну. Аз-Завахири, Хекматияр и тому подобные. Может быть, наш военачальник со своими связями сможет выяснить, в какой деревне прячутся плохие парни. Тогда, когда эти лейтенанты будут под стражей, возможно, они смогут привести нас к нашим главным целям.
Белые полноприводные автомобили Toyota Tacoma, загруженные бойцами, проезжающие по горам, показались мне чем-то бросающимся в глаза, но на вооружении США не было других транспортных средств, которые могли бы проехать по этим тонким, узким, однополосным горным дорогам на высоте более 12000 футов. По мере продвижения конвоя они получали поклонников в долинах и деревнях, слухи о них покрывали большую территорию.
Как только мы начали движение, в игру вступило ЦРУ, и все пошло наперекосяк.

19
ОТМЕНА МИССИИ (ABORT MISSION)

Наш источник заметил их на передовой оперативной базе в Асадабаде, когда он прибыл туда с подразделением разведки рейнджеров: 2 афганских незнакомца из другого племени в местной одежде из Кабула, слоняющиеся с рейнджерами на базе.
Он взбесился.
ЦРУ завербовало в Кабуле 2 активистов, которые даже не знали гор, но не обращайте внимания на этот чертовски неудобный факт. Когда группа рейнджеров-разведчиков, с которой ехали наши оперативные офицеры и полевой командир-разведчик, остановилась на передовой оперативной базе рейнджеров в Асадабаде, мы обнаружили, что разведчики ЦРУ каким-то образом заставили боевую роту рейнджеров отправиться с их источником информации вместо нашего военачальника.
В этой стране племенная вражда важнее всего, и для этого парня было бы очень плохо, если бы его признали сотрудники афганского ЦРУ. Они бы его застрелили. Афганцы превратили клише «стреляй первым – все вопросы потом» в национальное кредо.
Это означало, что операция с участием квалифицированного разведчика, знавшего горы, с хорошими местными связями внутри них, была брошена под автобус, чтобы 2 афганских агента ЦРУ, которые даже не были из этого района, могли «вывести» рейнджеров в зимние убежища высшего руководства Аль-Каеды и HIG, которые так хорошо знал наш полевой командир.
Многочасовые телефонные разговоры между мной и различными клингонами [Klingons – раса персонажей из сериала «Star Trek»] не дали ничего, кроме лицемерия: «Ну и дела, Тони, я не знаю, что случилось». Даже представитель ЦРУ в TF 1099 сказал мне, что ситуация «застала его врасплох».
Ну да, конечно.

Operation Dark Heart - финал

Нам пришлось вытащить нашего полевого командира, прежде чем активы ЦРУ натолкнуnись на него. Хотя он видел их, они не заметили его – всё же – потому что он держался на расстоянии и был в форме рейнджера. Из-за этого на расстоянии он был неотличим от рейнджеров. «Мы должны вывести нашего разведчика», - сказал я полковнику Келлеру, - «и это нужно сделать немедленно».
Он посмотрел на меня так, будто у меня изо лба вырос третий глаз. «Мы не можем. Мы планировали, что ваш парень будет руководить рейнджерами».
«ЦРУ привлекло роту рейнджеров, которую вы передаете нам в Асадабаде. Они решили пойти с двумя разведчиками, посланными ЦРУ. У нашего парня неприятности».
Полковник Келлер был раздражен.
«Вы разговаривали с Ranger 2?» - спросил он. Майор Мо Моррисон был офицером разведки рейнджеров.
«Сэр, я только что приехал оттуда», - сказал я. «На данный момент он ничего не может сделать».
«Прежде чем что-то делать, Тони, позволь мне позвонить и разобраться в этом», - сказал он.
«Нет проблем», - солгал я. Мое кровяное давление достигло олимпийских высот.
Полковник Келлер сделал несколько звонков и в конце концов поговорил с командиром рейнджеров.
Я качался на 2 ножках стула, положив ноги на стол, когда полковник Келлер наконец взглянул на меня.
«Они хотят остаться с активами ЦРУ». Он не был в восторге. «Так твой парень ничего не может сделать?». Полковник Келлер был разведчиком, но в большей степени универсалом. Он не очень хорошо понимал операции HUMINT – медленную и деликатную работу по проникновению в человеческую психику, пока вы не обнаружите уязвимости, которые можно использовать в своих интересах. Тем не менее он, по крайней мере, понимал, что с полевым командиром нужно обращаться осторожно. Получить со стороны соперничающего племени очередь из пулемета по нашему активисту в первую неделю его работы было не лучшим делом. Племенная вражда насчитывает тысячи лет, и с этим нельзя шутить.
«Нет» - сказал я. «Как бы нам ни не хотелось терять неделю планирования и координации, мы ничего не можем сделать. Нам нужно защитить от них личность нашего разведчика-военачальника. Его можно использовать, чтобы закрыть черный ход, используя свою личную армию, пока Рейнджеры продвигаются через горы».
«Старику это не понравится», - предупредил полковник Келлер, имея в виду генерала МакКристала.
«Сэр, я понимаю», - сказал я, - «но мы ничего не можем сделать. Ваши ребята решили сотрудничать с ЦРУ, и, если вы их не отзовёте, наш парень уйдет».
Потребовалось 24 часа, вертолет и очень отзывчивый капитан военной разведки 3-й армии, которого я одолжил, чтобы извлечь военачальника, пока мы готовим новую миссию.
Я хотел просто вывести всю команду защиты HUMINT – трех оперативников и дознавателя – но полковник Келлер это отклонил. Они были главной боевой мощью. Команде пришлось остаться с подразделением Ranger Recon. Ему по-прежнему нужна информация.
Не имея под рукой местного разведчика, моей оперативной группе из DIA пришлось бы ехать в деревни и делать это самостоятельно.
Используя высококвалифицированные национальные средства в тактической миссии, я знал, что Кларендон скоро будет кричать об этом. И хоть бы раз они кричали о правильных вещах. Это было неправильное использование ресурсов – поглощение времени 4 американских офицеров и удержание их от выполнения того, что они должны были делать, а именно - управление текущими активами и поиск новых сотрудников в областях, находящихся за пределами продвижения рейнджеров. И, самое главное, нашим оперативникам, кроме Асада, пришлось бы полагаться на переводчиков; болтать с туземцами было бы довольно сложно. Однако я проиграл спор. Сформирована новая миссия оперативников.
Тем не менее, кто-то должен был их доставить. Спутниковые телефоны команды не могли быть защищены, поэтому я не мог им позвонить. Я зашел к рейнджеру G2 [G2 – начальник разведки армии] майору Мо Моррисону. Он ухмыльнулся, когда я спросил его, какой транспорт был доступен, чтобы доставить меня на передовую и связать с моими парнями – ухмылка сменилась улыбкой, которая переросла в широкий оскал. «У нас будет воздушный штурм через час», - сказал он с некоторой иронией в голосе. «Ты собираешься участвовать в этом».
Это был единственный способ попасть в команду. Штурмовая группа рейнджеров устроила плацдарм в горах, чтобы соединиться с 10-й горной, прежде чем прочесать деревню к северу от Асадабада, где, по заверениям сотрудников ЦРУ, находились высшие лейтенанты Хекматияра. Моя команда могла бы встретить меня на плацдарме, я дал бы им новую миссию и припасы и возглавил воздушную атаку.
Какой приятный способ провести вечер: встретиться с несколькими друзьями, поболтать о текущих событиях и надеться, что вражеские снайперы очень плохо стреляют посреди ночи.
Прекрасно.
Поскольку пути назад оттуда не было, мне пришлось бы сопровождать штурмовую группу Рейнджеров и 10-ю горную в их нападении на деревню, где они пытались поймать плохих парней, которые по заверениям ЦРУ, там находились.
Впервые вступить в бой не было моим любимым вариантом. Я был привидение, а не вышибатель дверей пинком. Обычно мы въезжаем и уходим до того, как пули и бомбы успеют выстрелить, но это был единственный способ добраться до команды.
Я позвонил мистеру Розовому, это кодовое имя лидера передовой группы, и сказал ему, что я уже в пути с новыми приказами, сообщив им время прибытия штурмовых сил на плацдарм. Они были рядом с более крупной командой разведчиков-рейнджеров, с которой они отправились на гору, и могли встретить меня там. Мистер Розовый, однако, не поверил. Он попросил меня повторить последнюю передачу.
«Да, ты меня правильно понял», - сказал я. «Я буду там примерно через 4 часа. Ищите меня на зоне высадки. Я буду мигать синим светом. Забери меня. У нас не будет много времени на болтовню. У меня будут деньги и новые приказы».
Потом меня ударило перенапряжение.
У меня было всего 45 минут до того, как конвой уедет к самолету. Я уже разговаривал с Рэнди по телефону большую часть дня, и он знал, что я проиграю битву с полковником Келлером, поэтому, как только я получил известие о своем воздушном вылете, я позвонил Рэнди и попросил принести наличные. Рэнди уже прогрел машины, и они были готовы двинуться в путь.
Чтобы успеть, а он успел, ему пришлось всю дорогу ехать со скоростью 100 миль в час. Он вытащил из сейфа 10 000 долларов наличными, сотнями и двадцатками, и засунул их в черный пластиковый пакет, чуть больше шара для боулинга. Команда использовала эти деньги в качестве «платы», чтобы разговорить и купить благосклонность афганских сельских жителей. Учитывая, что средний афганец зарабатывает за год, средств должно быть достаточно. Рэнди предусмотрительно положил в сумку конфеты и другие сладости, чтобы команда могла использовать их с детьми. Красивый ход.
Обычно я одевал настоящую форму; у меня была штурмовой пустынный камуфляж, я одевал его, когда мы сопровождали боевые части в такое дерьмо, но на этот раз не было шансов получить боевое снаряжение. Для меня это событие было слишком неожиданным.
Оружие. У меня уже на бедре был мой 13-зарядный M-11 SIG. Мчась к своей палатке, я вытащил свой М-4 с оптикой из-под койки. Рэнди передал его мне из особого тайника с оружием, который он получил для очередной секретной миссии. Я взял черную армейскую флисовую куртку, зелено-серые перчатки Nomex, а также бронежилет и разгрузку с боеприпасами.
Шлем. Где был мой шлем? Я покопался в своих вещах. Черт. Никаких следов. Мягкая кепка...
Потом я вышел из палатки и пробежал в палатку рейнджеров.
«Куда мне идти?» - сказал я, вытирая пот со лба, когда подошел к Рейнджеру 2.
Он обратился к молодому солдату.
«Сержант Гарольд проведет вас к машине. Иди!»
Сержант быстро направился к противоположному концу комплекса Звезды Смерти. Я видел, как Рэнди и майор Крис Медфорд смотрели на меня, когда я пробежал мимо. Я не мог разобрать выражение их лиц. Зависть? Страх? Лучше ты, чем я, брат? Куратор редко уходит в настоящую перестрелку.
- Удачи, Тони, - крикнул Рэнди.
«Благодарю», - сказал я между вздохами, надеясь, что на следующее утро вернусь, чтобы выпить с ними кофе.
Оказавшись на улице в темноте, молодой сержант указал мне на «Тойоту» с уже заведенным мотором.
«Сэр, вы поедете с командиром полка. Пожалуйста, прыгайте назад».
Вау… Полковник Джеймс Никсон руководил этим нападением. Довольно круто. Жаль, что его информация, вероятно, была дерьмом.
Я впихнулся в машину командира 75-го полка рейнджеров. Мое дыхание едва успело нормализоваться, когда полковник Никсон подошел к машине и сел на переднее пассажирское сиденье.
«Кто сегодня со мной в машине?» - позвонил он назад, не в силах разобрать, кто сидит позади него.
«Сэр. Майор Шаффер – DIA – уходит, чтобы связаться с нападающей командой».
Другой NCO [non-commissioned officer (NCO) - Унтер-офицер, человек, имеющий ограниченные командные полномочия над другими в подразделении] назвал свое имя и обязанности, старший E-7 [Gunnery Sergeant, морская пехота США] отправился в воздушную атаку в качестве связиста.
«Отлично», - ответил полковник Никсон. «Поехали», - и водитель выехал, ведя конвой рейнджеров от комплекса 1099 к аэродрому.
Вскоре я стоял на северной взлётке, в очереди, чтобы выйти к обозначенному 47, гигантскому вертолету Chinook, используемому Ночными Сталкерами, 160-м авиационным полком специальных операций, подразделением, которое обеспечивало авиаподдержку Сил специальных операций. Чинуки, используемые Night Stalkers, были созданы для ночных миссий, с двойными роторами, дополнительным снаряжением и дозаправкой в воздухе. Один из парней 160-го проинформировал меня, что я должен отправиться к вертолету оказания медицинской помощи / службы быстрого реагирования CSAR – поисково-спасательные операции.
Пока я ждал, ко мне подошел унтер-офицер, ответственный за манифестацию [порядок посадки личного состава на воздушное судно].
«Майор. Шаффер, сэр?»
«Ага, здесь», - ответил я, стоя в разреженном вечернем воздухе Баграма. Небо над головой было черным, как смоль, лишь несколько огней освещали ангар и вертолеты.
«Не могли бы вы сделать нам одолжение?»
«Конечно, с радостью сделаю это», - сказал я, гадая, какую услугу я могу оказать группе вооруженных коммандос, готовящихся к воздушной атаке.
Он написал имя рейнджера из разведывательного подразделения, которое выезжало на «Тойотах», на крышке пятифунтового красного пластикового контейнера с кофе «Фолджерс» толстым черным маркером Magic и вручил мне контейнер. «Можете доставить это ему?»
«Нет проблем», - сказал я. Это было не совсем то, чего я ожидал. «Но как мне его найти?».
Унтер-офицер только усмехнулся. «О, он тебя найдет».
Итак, с болтающимся спереди М-4, 10 000 долларов наличными в одной руке и кофе в другой, я маршировал к вертолету вместе со всеми. Меня встречал боевой контролер ВВС, самый высококвалифицированный спецназовец ВВС США. «Сэр, вы будете на нашем вертолете. У вас была медицинская подготовка?».
«Только то, что я получил в армии».
Он остановился, заговорил по рации и посмотрел на меня.
«Нет проблем. Мы можем попросить вас помочь нам, если у нас упадет вертолет. Вы готовы помочь?».
«Совершенно верно», - ответил я. Боже. Я бы, наверное, убил больше парней, чем спас, с помощью армейской подготовки.
«Постой здесь на секунду. Нам нужно провести вас через тренировку».
Когда другие вертолеты завершили погрузку, я вместе с боевыми диспетчерами прошел небольшой тренинг, запоминая несколько движений и место, где я должен быть, если бы нам пришлось спуститься, обезопасить место крушения и помочь выжившим. В этой ситуации звание ничего не значило. Если бы вы были там, вы бы помогли, и вы бы помогли всем, чем могли бы.
Мы поехали, и у меня было самое лучшее место: серый складной стул, установленный прямо в центре вертолета, сразу за артиллеристами.
После взлёта и приземления загадочный рейнджер подошел ко мне из темноты за кофе, и я встретился со своей взбешенной командой – тремя офицерами и инструктором - и пообещал каким-то образом вытащить их, чтобы они могли работать с SEAL. Наряду с работой с рейнджерами, мы прорабатывали разведывательные данные, чтобы помочь SEAL в предстоящем рейде на предполагаемого старшего лейтенанта HIG в деревне к северу. Хотя им пришлось выйти из этой миссии рейнджеров и вернуться в Убежище, чтобы они могли связаться со своими активами на земле, которые направят их к предполагаемому комплексу, в котором находится старший лейтенант. Затем я снова поднялся на борт CSAR для следующей остановки: атаки.
Мы сели в непосредственной близости от деревни и покинули CSAR, оставив на вертолете мистера Белого, который сопровождал меня с поля, когда мы там встретились, так как он не был обучен и не был тренирован. Я встал со своего места и шагнул между людьми – их было около дюжины – которые теперь сидели на полу в «Чинуке», когда я последовал за одним из парней из CSAR, выходящим сзади, то снова попал в нисходящий поток горячего воздуха от ротора, что сделало переход в холодный воздух острее.
Я предположил, что буду помогать ребятам из CSAR, но чем именно – не было сказано ни слова – поэтому я последовал за ними. Когда мы вышли, я мог различить в окружающем свете горный хребет примерно в 200 метрах к северо-западу от нас, с поселением сероватых зданий в четыре или пять хаотических рядов, встроенных в него. Рейнджеры прибыли туда раньше, когда CSAR ждал меня, чтобы я поговорил с моей командой на поле. Я не мог сказать, стреляли ли Рейнджеры; они были в деревне. Если бы были жертвы, я предполагал, что они переместят их в нашу зону приземления для эвакуации.
Я прошёл полпути вверх по коричневой тропинке, которая вилась рядом с дорогой. Когда я это сделал, я мог видеть пар от моего дыхания, который я выдыхал с новым усилием под броней.
Группа CSAR собиралась что-то сказать мне. Потом всё в спешке перешло в режим сумеречной зоны.

20
ПОД ОГНЕМ (UNDER FIRE)

Опять, тот своеобразный стук автоматов Калашникова. Пули свистели и звенели мимо нас. Внезапное насилие поразило всех нас. Что происходило? Я предполагал, что это «безопасная» сторона деревни. Мы приземлились здесь, чтобы забрать раненых рейнджеров или задержанных с линии огня.
Я застыл, пытаясь сориентироваться, но меня остановил один из боевых диспетчеров. «Опустись!» - крикнул он. Я упал на задницу. Вот вам и благодать под огнем. Я увидел, как команда CSAR присела.
Почему-то мне показалось, что время замедлилось.
«Может, моя удача закончилась», - подумал я. Я уже чуть не попал в засаду в Баграме. Меня пару раз чуть не накрыли огнём минометов. Я пережил десятки конвоев между Кабулом и Баграмом, с перестрелками и самодельными взрывными устройствами.
Нет времени думать. Я доползл до вершины уступа. «Чинук» был позади нас примерно в 80 метрах, очевидно, ниже линии огня, идущего от ближайшего гребня через дорогу от нас. Пули врезались в грязь, которая нас защищала – пока. Я решил, что кем бы они ни были, они примерно в 100 метрах от нас. Слишком близко к нам, чтобы атакующие вертолеты, которые находились в воздухе рядом, могли разнести их, не рискуя попасть в нас, а миниганы на 47-м позади нас не имели нужного угла прицеливания. Рейнджеры и 10-я горная находились по другую сторону горы в самой деревне, в рядах зданий, выстроившихся вдоль дальнего хребта. Я понятия не имел, что мне нужно делать. Да, в глубине души я был солдатом и более чем мог сражаться, но я не был частью штурмовой группы.
«Вы хотите, чтобы я открыл ответный огонь?» - крикнул я ближайшему парню из CSAR.
«Черт побери, да!» - крикнул он в ответ, стреляя в цель.
У меня не было ночных очков, поэтому я попытался мельком увидеть вспышку вражеских выстрелов, а затем выстрелить в том направлении, стараясь не попасть в наших парней. Разница между звуками АК-47 и М-16 есть, но в пылу боя сложно было понять, откуда идут пули. Поэтому я встал на одно колено, пригнувшись, и нацелился на свет на гребне, делая по два-три выстрела каждые 5 секунд и ныряя обратно. Я чувствовал, как пули попадают в землю передо мной. «Ох, это оргазмически весело», - подумал я.
Стрельба продолжалась до тех пор, пока рейнджеры не захватили деревню и не двинулись в нашу сторону – по крайней мере, такое впечатление у меня сложилось из разговоров по радио, которые я мог уловить из наушниках парней CSAR, когда они были достаточно близко, чтобы их слышать.
Один из боевых диспетчеров похлопал меня по плечу и жестом пригласил меня пойти с ним. Теперь я мог слышать подавляющий огонь на дальней стороне периметра, исходящий от Рейнджеров или парней из 10-й горной, которые двигались в нашу сторону, пока всё вдруг не прекратилось. Наступила просто жуткая тишина. Я слышал только свист лопастей вертолета позади меня.
Загрузились обратно в CSAR. Прежде чем я смог сесть, я почувствовал, как MH-47 взлетает с удвоенной силой. Я мог понять почему. Стрельба из стрелкового оружия в непосредственной близости от вертолетов никогда не была хорошей идеей, и было ясно, что деревня не так безопасна – или надёжна – как хотелось бы для приземления вертолетов.
Позже я узнал, что в деревне не было никаких высокоприоритетных целей, и так и не было выяснено, кто стрелял в нас: талибы, HIG или мужчины военного возраста, которые боялись быть схваченными просто потому, что они оказались не в том месте и не в то время.
Суть в том, что «разведчики» ЦРУ ничего не сделали, кроме как чуть не подставили нас под пули. Враг, если таковой вообще был, ушёл. «Разведчики» дали рейнджерам неточную информацию о том, где установить блокирующие позиции. Так что плохие парни сбежали к нам.
Я был совершенно разозленным и чертовски усталым, когда CSAR начал свой извилистый полет к точке дозаправки.
Так как меня не проинформировали о плане полета, я не знал, где мы собирались заправляться, пока не прибыли на базу. Ещё большим сюрпризом было то, что мы летели по реке, через которую проходил длинный мост. На мосту стояли ряды современных электрических фонарей. Это был не Афганистан. Этого не могло быть. В Афганистане не было электросети. Мы были в Пакистане.
Мы сели, и они провели «горячую» дозаправку, при которой двигатели продолжают работать, а топливо аккуратно закачивается в вертолет.
К этому моменту я уже не мёрз. Это было 3 часа назад, до извилистой поездки, во время которой я кипел от злости. Я должен был вытащить наших парней из этой ужасной миссии, пока они не были убиты. От них было бы больше пользы с SEAL.
Я мог едва различить первые тусклые лучи рассвета, когда шины «Чинука» приземлились на взлётке в Баграме. Вокруг никого не было, поэтому нам с мистером Белым пришлось пройти около мили от взлетной полосы до комплекса 1099.
Мы вернулись в Баграм на рассвете, и я сразу вернулся к работе. Мистер Белый сказал мне, что они уже проделали большую работу с командой SEAL, предоставив мне много полезной информации, чтобы укрепить мои аргументы с полковником Келлером, чтобы я мог вывести мою команду и направить их на задание SEAL.
Мне также пришлось поговорить с генералом Маккристалом и заставить его согласиться вывести наших ребят из миссии рейнджеров.
Я начал с полковника Келлера. Он совсем не светился счастьем.
«Старику это не понравится», - сказал полковник Келлер. «Он непреклонен в том, что Рейнджерс получит всю поддержку».
«Сэр, я понимаю, но это не работает», - возразил я. «Если мы будем держать на передовой, вы упустите возможность работать с SEAL и преследовать Хекматияра и его лейтенантов».
Полковник Келлер настаивал. «Генерал Маккристал захочет узнать, что мы собираемся делать и какие шансы на успех».
«Я уже разговаривал с SEAL», - сказал я. «Мы не можем им помочь прямо сейчас, потому что парни, которые будут руководить командой афганских сил, не могут разговаривать с ними с места событий».
«Тони, ты слышал старика», - сказал полковник Келлер. «Рейнджеры – главная сила».
«Мы сделали всй возможное, чтобы поддержать вас и Рейнджерс», - парировал я. «Мы понимаем, что это главное усилие, но в тот момент, когда передовая группа рейнджеров в Асадабаде подписала контракт с ЦРУ, это испоганило всё. И вы видели провал того рейда на деревню, основываясь на их информации».
Полковник Келлер уступил моему последнему пункту. «Хорошо, Тони, я позволю тебе поговорить с ним. Вы должны четко понимать, какие завышенные ожидания вы получите, если переведете ваших оперативных сотрудников в SEAL, и он будет ожидать результатов».
Я вернулся и схватил мистера Белого, сказав ему, что надо подробно описать, что именно он может сделать, чтобы помочь SEAL в их предстоящем набеге. От этого зависел вывод остальной команды. Он получил задание.
Полковник Келлер, мистер Уайт и я встретились с генералом Маккристалом в его маленьком спартанском офисе, который находился в небольшом подвальном помещении недалеко от главного этажа Звезды Смерти. Когда я вошел, он и полковник Келлер говорили о растущей проблеме СВУ, которая уже уничтожила двух рейнджеров.
«Нам удалось получить EA-6, чтобы начать выполнение миссий по борьбе с СВУ до того, как наши парни пройдут через долины», - рассказывал ему полковник Келлер. «У них должна быть возможность заранее расчистить весь путь».
EA-6 Prowler – это военно-морской самолет радиоэлектронной борьбы. Поскольку «Талибан» использовал самодельные взрывные устройства, с радиодетонаторами, 1099 отправлял EA-6, летевший низко и быстро по маршруту марша, излучая на всех известных частотах, используемых талибами. Это взрывало бы СВУ перед проходом войск. Это стало очень эффективным методом противодействия СВУ, в результате которого во время зимней операции больше никто не погиб от СВУ.
Генерал Маккристал, похоже, был доволен тем, что сказал ему полковник Келлер.
«Отлично, - сказал он. «По крайней мере, это хорошие новости».
Затем он обратил свое внимание на нас, и заметно сжался и напрягся. Я мог сказать, что он уже был зол. Боевые действия пока ничего не принесли, 2 рейнджеров были убиты. Со мной был мистер Белый, но он изо всех сил старался выглядеть незаметно. В конце концов, всё говорил я.
«Сэр, майор Шаффер должен поговорить с вами о проблеме, с которой мы столкнулись с его парнями, и которая связана с Рейнджерами», - сказал полковник Келлер.

Генерал Маккристал посмотрел мне прямо в глаза. «Майор Шаффер, я уже говорил вам, что рейнджеры – наша главная сила в текущих боевых действиях. Я не хочу удалять ваших парней из команды Рейнджеров. Ты это знаешь».
«Я прекрасно понимаю это, сэр», - сказал я. Хотя за свою карьеру я более десятка раз сообщал генералам плохие новости, легче никогда не было. Я знал, что у меня было всего несколько минут. «Но это не работает». Я объяснил, как ЦРУ перешло нам дорогу и заставило нас удалить нашего военачальника из этого района.
Генерал Маккристал выглядел ещё более несчастным. «Я не знаю, почему вам пришлось его убрать».
Он был крепким орешком. «Генерал», - сказал я, - «было две причины. Во-первых, он является ценным активом – источником со своим ополчением, который может закрыть черный ход для Талибана, пытающегося покинуть поле боя в ходе текущих операций. Мы не хотим его терять. Во-вторых, отправка моих ребят из деревни в деревню с рейнджерами не принесет нам никаких долгосрочных зацепок и не создаст доброй воли у местного населения. На самом деле, Рейнджеры пугают людей. Независимо от того, насколько дружелюбны наши ребята или насколько хорошо они разговаривают со старейшинами деревни, всё же существует реальность, что они находятся с войсками, которые находятся там, чтобы вести боевые действия – убивать людей. Это просто не лучшая комбинация».
Генерал Маккристал внимательно слушал. «Майор Шаффер, что вы предлагаете?».
«Сэр, я разговаривал с командой SEAL, и они планируют рейд на предполагаемый комплекс Хекматияра в горах, примерно в 50 километрах от операции вчерашней ночи, и они находятся примерно в 3 днях от места. Если мы вытащим моих ребят из «Рейнджерс» сегодня, мы сможем вернуть их в Кабул, поручить им задание и направить одну из наших афганских команд по разведке активов впереди «тюленей», чтобы получать информацию о ситуации на целевом участке в режиме реального времени».
Генерал Маккристал откинулся назад, скрестив руки на груди. «Мне это не нравится», - сказал он прямо. Его взгляд был подобен стали. «Мне это совсем не нравится, но вы можете их вытащить. Но я хочу увидеть результаты».
«Благодарю, сэр», - сказал я, быстро выходя из комнаты, прежде чем генерал Маккристал успел передумать. Полковник Келлер и мистер Белый ушли со мной. Я был рад, что смог сдержать слово перед своей командой и избавить их от миссии рейнджеров, но я знал, что лучше бы нам, черт возьми, хорошо справиться с миссией SEAL.
Я вышел из здания, чтобы получить четкий снимок со спутника, и позвонил мистеру Розовому, чтобы сообщить ему хорошие новости. Он немедленно сообщил эту новость остальной команде. Они испытали ужасное облегчение. Очевидно, дневные действия на фронте с Рейнджерс не прошли даром. Я сказал им добраться до известной зоны приземления, сказать мне, где это было, и мы немедленно доставим им вертолет.
После 2 часов координации и привлечения людей, которых я знал из военно-воздушных сил 160-го авиационного полка, группа приземлилась в Баграме, когда дневной свет уже уходил на запад.
Они были благодарны мне за то, что я справился и вытащил их с поля боя. Я налил им холодной воды, пообещал горячую еду и привел на встречу с SEAL. Идея заключалась в том, чтобы провести совещание по планированию и доставить их обратно в Кабул, хотя уже темнело, чтобы они могли связаться со своими активами и отправить их в деревню с предполагаемым местонахождением Хекматияра. Им нужно было иметь возможность наюлюдения за цеобю не менее 12 часов.
Нужная деревня находилась примерно в 10 км к северу от деревни, которая была целью воздушного нападения. SEAL имели идентификационную информацию о том, что они считали, что старший лейтенант Хекматияр в деревне, и им нужна была помощь, чтобы подтвердить, где именно они остановились. Мысль была ясна: свергните лейтенанта Хекматияра, который, как считалось, помогал защитить бен Ладена и его ближайшее окружение, и тем быстрее мы сможем добраться до бен Ладена, чтобы убить или схватить его.
В отличие от поисков рейнджеров по деревням, у SEAL была более секретная миссия – проводить точные налеты на целевых руководителей. Войти и выйти. Не торчать и не слоняться без дела.
Мы считали, что работа с SEAL – это лучшее использование наших ограниченных ресурсов. Мы могли бы направить разведывательную группу из афганских сил в зону, где они могли бы смешаться, впереди SEAL. У нас было несколько команд соплеменников, которые могли приходить и уходить по своему желанию. Для SEAL мы должны были точно знать, что происходит, в том числе в каком здании находились плохие парни, чтобы мы не зашибли не тот дом и не поразили мирных жителей.
Я быстро отправился в палатку рейнджеров, чтобы убедиться, что у них нет обид. Нет смысла злить кучу спецназовцев. Старший офицер Рейнджеров был любезен и сказал, что его передовая группа облажалась, взяв на себя обязательство работать с ЦРУ, не понимая, что наш актив работал над тем, чтобы дать нам задание.
В палатке SEAL мы быстро закончили план операции. Мы отправим в деревню одну разведывательную группу. Они прибудут в течение 36 часов, а затем, в течение 24 часов, «тюлени» нанесут свой визит. Мы получили контроль над военачальником, чтобы убедиться, что он в безопасности и может создать блокирующие позиции к северу и западу от деревни, чтобы предотвратить побег врага. SEAL хотели, чтобы я участвовал в рейде, и даже снабдили меня одной из своих коричневых форм, но я чувствовал, что лучше всего остаться на земле в Баграме.
В конце встречи мы вышли на улицу, где спускалась ночь и дули короткие порывы ветра. На западе фиолетово светился закат.
«Будет сложно доставить наших парней в это место», - сказал Рэнди. «Это действительно плохая территория».
«Мы можем сделать это».
«Думаю, что да, но оперативники ещё новички», - сказал Рэнди, имея в виду мистера Розового и мистера Белого. «У Джима Брэди было отличное взаимопонимание с активами, и оперативные работники только учатся с ними работать».
«Я понимаю, - сказал я. «Тебе действительно придется им помочь».
Я вернулся к полковнику Келлеру и сказал ему, что мы готовы приступить к миссии SEAL. Он ещё раз подчеркнул, насколько старик очень беспокоился о том, чтобы вывести нас из миссии рейнджеров. Он сказал, что нам нужно больше говорить о том, как лучше поддерживать Рейнджеровв следующий раз. Я обещал сделать это после этой миссии с SEAL. Я сказал ему, что единственный способ исправить ситуацию с рейнджерами – это поработать с начальником отделения ЦРУ, чтобы убедиться в четком разграничении обязанностей.
Эта проклятая миссия SEAL лучше бы прошла хорошо, иначе моей заднице инквизицию устроят.
Мистер Белый, настоящее имя которого было Шон, догнал меня. «Спасибо, что вытащил нас оттуда. Ты всё-таки пришёл за нами».
«Это было правильное решение», - сказал я. Он улыбнулся мне.
«Как будто ты – рыцарь-джедай. Каким-то образом у тебя всё получается».
«Парни, вы тоже проделали огромную работу», - сказал я.
Шон хлопнул меня по спине и направился к грузовику, направляясь к опасному ночному конвою обратно в Убежище.
Я улыбнулся, когда они уехали в ночь. Пора выкурить сигару. Я не спал 2 дня и был на грани полного истощения, но решил, что мне нужно вернуться в палатку 180 и проверить электронную почту и то, что пришло из Кларендона. Я не видел Кейт и не успевал выкурить сигару почти 3 дня. Мне внезапно захотелось увидеть её, хотя у меня почти не было времени на отдых. Она была остроумным человеком, и было роскошью просто сидеть, молчать и слушать, забыв о своих проблемах. Я попросил её пойти с нами в Убежище на следующий день на совещание по планированию.
«Было бы хорошо провести с тобой время».

21
«КОМАНДА АЛЬФА, ВПЕРЁД» (“ALPHA TEAM, GO”)

В Центре тактических операций SEAL на территории комплекса Task Force 1099 штурмовая группа в режиме реального времени находилась на последнем этапе штурма комплекса Хекматияра – как только наши средства подтвердили, где он находился и присутствовали ли нужные люди.
По дороге в дом я согласовывал детали с мистером Розовым и мистером Белым, которые направили свои активы в Афганистане в целевой район для поддержки нападения SEAL. И, о да, я наконец-то получил качественный массаж от Кейт и немного поспал в настоящей постели. Я снова почувствовал себя почти человеком.
Находясь в Кабуле, я изменил маршрут конвоя и остановился в Блю, концессионном магазине в западном стиле, расположенном на окраине кабульского аэропорта, где продавались всевозможные западные предметы роскоши – от Jack Daniel’s [виски] до последней PlayStation. В нем была вся западная роскошь, запрещенная набожным мусульманинам, и вывески в магазине говорили об этом.
У меня был заказ забрать две дюжины бифштексов для унтер-офицеров разведки 10-й Горной. Blue продавала самые выдающиеся, толстые и сочные Australian T-bones [австралийские стейки из говядины, включающие в себя "Т" -образный поясничный позвонок с участками внутренней косой мышцы живота с каждой стороны], и все покупали их на регулярной основе. Мы всегда покупали для унтер-офицеров разведки 10th Mountain немного больше, чем они приказывали, чтобы выразить нашу признательность за помощь, которую они нам оказали, и мне всегда нравилось подбирать посочнее для парней, которые никогда не получали должной оценки.
Я потратил 36 часов на интеграцию нашей разведывательной информации HUMINT в планы SEAL. Я знал, что если из-за нас возникнут какие-либо проблемы с миссией, мне придется ответить за это перед генералом Маккристалом.
Мистер Розовый и мистер Белый и я получили по два комплекта штурмовой формы SEAL. В отличие от рейнджеров, у SEAL был неограниченный запас экипировки, и они хотели, чтобы вся команда, включая меня и моих ребят, носила одинаковую форму.
В то время SEAL были в коричневой форме. У них были маркеры группы крови – черный текст на коричневом фоне с липучкой на верхней левой руке. Не было никаких знаков различия, только нашивки на липучках с двухбуквенными знаками отличия, обозначающими, кто чем занимается в команде, аналогично тем, которые отмечали группу крови на верхней части рукава.
Они вытащили свое оружие, разобрали его и снова смазали маслом. Некоторые несли М-4 с прицелом и глушителями или меньшие по размеру МР-5 с глушителями. У снайпера, который должен был оставаться на вертолете, был М-14 на тот случай, если противник решит заблокировать территорию, и он сможет попасть по ним сверху.
SEAL были подготовлены к тому, чтобы спокойно войти – сначала. Прилетев на 5 MH-6 Little Birds [легкий вертолет для спецопераций по прозвищу Killer Egg (яйцо-убийца)], они приземлились бы за городом и продолжили путь пешком, чтобы застать врага врасплох. Бесполезно приходить в сопровождении духового оркестра и много стрелять – плохие парни просто сбегут и растворятся в деревне.
************************************************************
Наши активы ушли в село в тот день под видом торговцев. Поскольку в Афганистане люди переезжали из деревни в деревню, продавая все, от одежды до оружия, наши активы не выделялись. Они могли легко просидеть там от 24 до 48 часов, не вызывая подозрений.
Они обнаружили комплекс Хекматияра. Маленький – довольно типичный – посреди примерно 18 других поселений в деревне. Это был отдаленный городок, в горах на высоте около 10 000 футов, где никто в нынешней войне не вёл боевых действий. Задача заключалась в том, чтобы безопасно войти и выйти.
Вопрос был в том, был ли там сам Хекматияр? По крайней мере, мы знали, что там был один из его старших лейтенантов.
С 21:00 с 16-00 следующего дня почти не было движения в дом и из дома. Наши сотрудники внимательно следили за ним. Они не знали, когда начнется штурм – мы им особо не доверяли, но им сказали, чтобы они планировали остаться еще на 24 часа.
«Мы хотели бы получить последний отчет от ваших парней, прежде чем мы нанесем удар», - сказал мне командир SEAL. «Это возможно?».
«В какое время вы хотите обновить информацию?» - спросил я.
«Отлёт в 23-00. Мы хотели бы получить последнюю информацию, пока мы находимся в воздухе», - сказал он.
«Около полуночи?» - спросил я.
«Было бы хорошо, но, если возможно, позже», - сказал он.
«А как насчет 1-00 или 2-00?» - спросил я. Ожидалось, что они поразят цель около 03:00.
Наверху уже был самолет Predator, посылающий изображения, и они появлялись на большом экране в главном Центре тактических операций Звезды Смерти.
У нас были карты, показывающие подходы к деревне, где вертолеты будут сбрасывать «тюленей». Вертолет со снайпером первые 20 минут висел в стороне, пока ребята шли пешком в деревню.
Старт немного задержали, пока они ждали, чтобы луна появилась над горами. В 01-00 у нас была обычная глобальная телеконференция на уровне Top Secret / SCI. Адмирал Эрик Олсон был там на связи вместе с Контртеррористическим центром в Лэнгли, Штаб-квартирой CENTCOM из Штаба военно-воздушных сил MacDill Air Force Base и командованием специальных операций [HQ – Headquarters – Штаб-квартира], также в MacDill.
Полковник Келлер доложил о нашей операции SEAL. Он отметил, что DoD HUMINT предоставил ключевую информацию для планирования рейда. Маккристал бросил на меня предупреждающий взгляд. Я улыбнулась. Подмигивать было бы чересчур.
Вернувшись в тактико-оперативный центр (TOC) SEAL, я набрал номер дома на Иридиуме.
«Были люди, входящие и выходящие из дома дважды за вечер, но ни одна из интересующих целей», - сказал мне Рэнди. Хорошие новости. Массовый отток автомобилей означал бы, что они что-то узнали.
«Что-нибудь ещё?» - спросил я.
«Это лучшее, что мы можем сделать», - сказал Рэнди.
«Это всё, что они могут спросить у нас», - ответил я. Я сказал ему, чтобы он велел своим подчиненным оставаться на месте после рейда, чтобы они могли проверить деревенскую болтовню. Я подписал контракт с Рэнди, вернулся в TOC и сообщил новости старшему разведчику. Проглатывая кофе чашку за чашкой, я пытался убить время, разговаривая с полковником Келлером о модернизации скаутского проекта. Я также пытался отвлечься от предстоящего рейда. И снова, судя по нашим данным, на кону были жизни. Я был уверен, что это качественный информационный материал, но судьба иногда может повернуться жопой. Я просто надеялся, что этот момент был не из числа неудачных моментов.
Мы получали обновления информации с вертолета через руководителя группы на борту.
В 02:00 я вернулся к палатке SEAL. Они погнали свои вертолеты в долину и ожидали, что «тюлени» окажутся на земле около 02:20. Задача заключалась в том, чтобы высадить их достаточно близко, чтобы они могли добраться туда быстро, но достаточно далеко, чтобы звук вертолетов не потревожил жителей.
SEAL начнут свой поход в деревню в 02-45, а рейд начнётся в 03:00. Я вернулся и позвонил Рэнди еще раз, чтобы убедиться, что ничего не изменилось. Рэнди сказал, что они не звонили. Я воспринял это как положительную новость. Я на это надеялся.
Разведывательный отряд SEAL находился в горах и смотрел вниз на комплекс, создавая позиции для блокирования.
Вернувшись в Баграм, в палатку штаба SEAL, я воткнулся в тишину. Комната была заполнена группой мужчин с сильным стрессом на лицах. Я решил тихонько исчезнуть и оставить их в покое. С этого момента я больше ничего не мог сделать. Разведка была, операторы заняли свои места, поэтому я решил войти в главный TOC и присоединиться к полковнику Келлеру, чтобы наблюдать за рейдом.
Когда я двинулся к двери, я услышал команду.
«Команда Альфа, вперед». Голос лидера группы SEAL в вертолете отчетливо прозвучал по рации, уступив место негромкому, но отчетливому гудению. Динамик пару раз чирикнул с шипением.
Я решил задержаться, чтобы узнать результат – и надеялся, что всё будет хорошо, как ради усилий по сбору HUMINT, так и для моей собственной задницы с Маккристалом.
Было несколько передач – все разговоры происходили одновременно – я ничего не мог различить. Затем наступила жуткая тишина. Что ж, вероятно, это означало, что кого-то убили. Снова неразборчивые, наложенные друг на друга голоса, а затем еще одна пауза. «Ясно», - прозвучал последний звонок.
Руководитель группы сообщил по рации, что они захватили территорию, никого не убив, и захватили 6 человек. Трое подозреваемых были лейтенантами Хекматияра. Казалось, по всей комнате раздался коллективный вздох и улыбки. Я начал двигаться к двери и чувствовал себя хорошо от того, что мы сыграли небольшую роль в этом усилии…
«В стене», - услышали мы. Когда я двинулся к двери, из одного из вертолетов раздался взволнованный голос.
«У них есть бегун. Теперь его можно наблюдать». Бегун отступил назад и направился в горы.
Кто-то сбежал. Но кто? В TOC разведчики начали формулировать вопросы руководителю группы вертолета, чтобы узнать, кого именно они поймали. Как они думают, кто сбежал? Руководитель группы передал вопрос ребятам на земле. Прошло несколько минут, и мы услышали голос руководителя группы.
«У нас нет цели. Главная цель не здесь».
«Бегун», - сказал командир SEAL в TOC. «У тебя бегун в поле зрения?».
«Да, мы его засекли», - последовал ответ. «Мы видим его».
«Вы можете достать его?».
Короткая пауза.
«Да, можем. Он четко виден».
«Есть ли шанс, что наземная команда сможет его схватить?»
Короткая пауза.
«Нет, мы так не думаем. У него слишком много путей».
Все огляделись.
«Убери его», - сказал командир SEAL в TOC.
«Роджер» [на радиослэнге означает «Понял»]
Пауза на 30 секунд.
«Хорошо, он упал».
«Он еще жив?».
«Не могу сказать. Мы поговорим с ним меньше чем через 10 минут».
Командир TOC SEAL выглядел рассерженным.
«Что за …? Почему это займет 10 минут?»
«Мы всё ещё пытаемся обезопасить территорию, сэр. Дайте нам минутку».
Им потребовалось всего 5 минут, чтобы добраться до парня.
«Хорошо. Мы там».
«Что у тебя?»
«Это он. Это тот парень, которого мы искали. Он мертв».
«Вам нужно, чтобы мы сегодня вместе с командой ФБР занялись сбором и анализов материалов в том месте?» - спросил я.
«Будьте готовы», - сказал руководитель группы SEAL на вертолете.
Прошла минута.
«Утвердительно. Если они хотят привезти парней из Джелалабада для расследования, это нормально. До тех пор мы будем обеспечивать безопасность. Как скоро они могут быть здесь?».
Командир посмотрел на меня.
«Зависит от вашей авиации», - сказал я. «Когда вы, ребята, сможете их достать. Пойдем поговорим с Келлером».
«Достаточно честно», - сказал он.
Я вздохнул с облегчением. Хотя они не получили Хекматияра, они убили одного из старших злодеев и захватили пару младших лейтенантов, так что, по крайней мере, успешная миссия ослабит беспокойство генерала Маккристала по поводу переориентации ресурсов.
К концу следующего дня ФБР добралось до места происшествия и обнаружило материалы, содержащие важную информацию о дополнительных убежищах, касающихся Хекматияра и бен Ладена. Проблема была в том, что всё это было на пакистанской стороне границы.
Мы снова вернулись к этому. Пакистан.

22
"ОНИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЗЛЯТСЯ НА ТЕБЯ" (“THEY’RE REALLY PISSED AT YOU”)

Декабрь наступил, словно холодная баньши [фея, дух] из самых ледяных частей окружающих гор, но оставление Баграма и отъезд обратно в Штаты были горько-сладкими. Даже после двойного продления мой шестимесячный тур подошел к концу.
По мере того как текли дни, я проводил долгие часы, бегая по бульвару Дисней (названному в честь павшего солдата Джейсона Диснея, а не компании, занимающейся парками развлечений). Мое колено все ещё было опухлым и болело из-за того, что я неуклюже приземлился с вертолета в Гардезе, но мне были нужны эти пробежки, чтобы очистить голову.
Проходя мимо комплекса 1099 и штаб-квартиры 180, я думал о том, как буду скучать по этому месту, с которым я так хорошо знаком. Часть меня не хотела покидать спартанские условия Баграма, потому что в некотором смысле они были настолько «чистыми» - насколько чистыми могут быть хаос и жестокость. Выполнение моей миссии в Афганистане стало кульминацией 20 лет обучения и работы. Это было связующее звено всего, чему меня учили, и всего, для чего я был рожден. В каком-то смысле все это собралось вместе: нужные люди в нужном месте в нужное время в отчаянной битве, основанной иногда на ошибочных политических решениях.
Черт возьми, было даже несколько раз, когда я был настолько счастлив, как никогда в своей жизни, и в те времена на планете не было места, где я бы предпочел оказаться. Я служил людям, с которыми работал. Я верил, что когда меня просили выполнить миссию, я её выполнил. Я не искал славы или известности; я просто хотел закончить свою долбаную работу.
Я верил, что путь к победе ясен. Это было не из высокомерия, а из-за ясности. Кто угодно мог это увидеть. Я хотел схватить бен Ладена и верил, что мы сможем, если нам позволят проводить трансграничные операции. Я был не единственным, кто так думал. Вернувшись в штаб 180, я проинформировал полковника Ричи о своем отъезде.
«Тебе надо уходить?» - спросил он.
«Не хочу, но должен», - сказал я. «Изначально это был девяностодневный тур, и я уже дважды продлевал его. Если бы я мог остаться, я бы остался, но это запрограммировано. Моя замена уже была в плане и должна была прибыть.
«Я хочу, чтобы ты вернулся как можно скорее», - сказал он.
«Я спрошу», - сказал я ему.
В тот день в послании Брюсу Гейнсу, дежурному офицеру разведки обороны Афганистана, я написал, что хочу вернуться, и спросил, что он думает. Мне понравился Брюс. Он мог сохранять спокойствие и принимать решения, когда дела шли наперекосяк, и у него была энциклопедическая память. Брюс сказал мне, что он также хотел, чтобы я вернулся, и что его босс, полковник Грег, Брюс также считает, что я должен вернуться.
Я гонял конвои до самого выхода. Я подумал, что если плохие парни меня ещё не поймали, то у них будет шанс это сделать, и я рискнул. Я работал с 1099 над предстоящей весенней миссией Operation Shadow Matrix. Я думаю, что командование осознало, что его инструменты и методы нуждаются в доработке. Winter Strike изгнал врага из их зимних убежищ, но оказалось, что многие из тех, кто ещё не бежал в Пакистан, сделали это этой зимой.
Всем нужно было сделать шаг назад и переосмыслить тактику. Я согласился подумать о скаутской программе и о том, как лучше использовать местных афганских скаутов в предстоящей операции.
Мой босс, Билл Уилсон, также попросил меня попытаться охватить методологию, на которую мы либо наткнулись, либо вычислили, для интеграции возможностей разведки в боевые операции. Генерал Ллойд Остин, новый командир 180-го, направил в Defense HUMINT благодарственную записку, поздравляя нас с успехом интеграции. Я знал, что это разозлит DIA, потому что высшая бюрократия не хотела, чтобы я добился успеха.
Проходная вечеринка для меня была сдержанной – просто небольшой обед с остатками группы, с которой я работал. Брэд позаимствовал палатку ЦРУ, и в тот вечер играла группа психоделических песен или что-то в этом роде. Мы все стояли и чавкали. Я пил безалкогольное пиво, в то время как остальные в группе, невоенные, разделили бутылку вина.
LTC был демонтирован из-за драки между старшим офицером разведки и старшим офицером оперативной группы 180. Он был сокращен до небольшой группы аналитиков, которые будут составлять очень подробные, очень длинные отчеты, которые с энтузиазмом будет получать старшее руководство, чтобы открывать их один раз, смотреть на обложку и откладывать, чтобы никогда больше не открывать. Информация будет бесполезна для кого-либо, поскольку будет запоздалой или не требующей действий.
Первоначальная команда, с которой я работал с лета до начала зимы – полковник Негро, Дэйв Кристенсон, Джон Киркленд, Тим Лудермилк, Билл Уилсон, Лиза Верман и Джон Хейс – уехала. Хотя в некоторых случаях их замены были выдающимися, всё же преобладало более традиционное, консервативное мышление. Произошел возврат к более традиционному подходу – ничего не должно пересекать границу – который был сосредоточен на обеспечении безопасности, а не на преследовании противника. По сути, это была оборонительная, а не наступательная поза.
Помимо проблем, которые я оставлял позади в Афганистане, у меня были некоторые предстоящие проблемы в моей личной жизни. Мы с Риной договорились провести некоторое время вместе во время каникул и посмотреть, есть ли между нами ещё что-нибудь. Рина. Она была такой свободной душой. У нее были сомнения по поводу того, чтобы остепениться. Что касается детей, я хотел большего; она не была уверена. Несмотря на это, мы решили снова попробовать наши отношения. Она устроила динамитную поездку в Нью-Йорк: провести несколько дней в Чайнатауне, а потом отправиться в отдаленный пансионат в северной части штата Нью-Йорк. Один на один пойдет нам хорошо… или плохо… так или иначе, время послужит катализатором, чтобы ответить на вопрос о нашем будущем.
Потом была Кейт. Мы провели мою последнюю ночь в Афганистане вместе в Убежище. Без сна. Никакого секса. Мы просто лежали без сна и обнимали друг друга. Как только первые серые лучи света поползли в верхнюю часть окна, из мечети через дорогу от Дома раздался незабываемый, навязчивый призыв к молитве. Мы оба знали, что это подходит к концу, и что настоящая жизнь вот-вот вернется.
Я почувствовал себя изменившимся изнутри. Я наконец смог принять себя таким, какой я был. Может быть, потому, что я никогда не знал своего настоящего отца, я всё время пытался доказать, что я человек с рискованным поведением, всегда думая, что если я выживу, я должен быть достойным и хорошим парнем. Призраки, которые преследовали меня и толкали меня, чтобы «доказать» мою ценность, ушли. Может быть, я впервые почувствовал свои комплексы. Я стал более гибким и менее пугающим в жизни.
Я прошел через трубопровод ЦРУ, чтобы вернуться в Штаты, летя чартерным рейсом Blackwater из Кабула в Ташкент, Узбекистан. Офицерам Министерства обороны разрешали поехать туда, чтобы расслабиться во время нашего тура, но я никогда не брал эту возможность. Войска в Афганистане находились целый год. Если бы я был там всего 6 месяцев, почему я должен получать R&R [«rest and recuperation» - «отдых и восстановление»], а не они? Не имело особого смысла.
Когда я смотрел в окно турбовинтового самолета Bombardier, мой разум все еще работал со скоростью 100 миль в час, я всё думал о «Темном Сердце». Если я вернусь в Афганистан, я, возможно, смогу повлиять на события, чтобы они вели в этом направлении в 2004 году. Вернувшись в Кларендон, я обменялся документами и снова стал Тони Шаффером. Поначалу всегда было странной дезориентацией снова отвечать на мое настоящее имя, сколько бы раз я ни переключался между личностями.
Брюс Гейнс проводил меня до офиса капитана ВМФ Майка Андерсона. Он собирался стать начальником DH03, тихоокеанского подразделения обороны HUMINT, в которое входил Ближний Восток. Общительный и дружелюбный, капитан Андерсон становился опытным внутренним оператором в DIA. Он знал, как работать с системой, хотя пришёл из АНБ и не имел опыта работы с бюрократией в разведке Министерства обороны. Он видел просьбу полковника Ричи и рекомендовал отправить меня обратно в Афганистан вне цикла. Полковник Беккер, которого сменил Андерсон, поддержал эту идею. Это был шок; Полковник Беккер обычно был одним из моих противников в DIA и даже изначально выступал против моего развертывания.
Однако перед возвращением капитан Андерсон попросил меня поработать за столом пару месяцев, потому что Уорда переводили в другое подразделение в Форт Белвуар. Я согласился, при условии, что это временное задание, и я смогу вернуться в Афганистан к весеннему приливу.
Перед тем, как приступить к временному назначению, я взял трехнедельный отпуск, чтобы расслабиться. Мы с Риной поехали в Нью-Йорк. Я думал о войне и Кейт. Она была так молода и так уверена в том, куда она хочет пойти со своей жизнью. Я превратился в её наставника, а не в любовника – вероятно, лучшую роль для долгосрочных отношений и, безусловно, менее драматичную.
Мы с Риной начали чувствовать себя комфортно, будучи настоящими друг с другом, и откровенно рассказали о наших отношениях. Я рассказал ей о Кейт, и она рассказала мне о романе, который у нее возник, но закончился. Мы решили, что на этот раз давления не будет. Мы будем наслаждаться моментом и посмотреть, что из этого получится. И всё же у меня было чувство надежды, что меня принимают таким, какой я есть, без оглядки на прошлое и будущее. Я сделал то же самое с Риной.
По дороге в Нью-Йорк мы сели напротив Тони Сноу и его семьи. Бывший спичрайтер президента Буша, он только начинал своё новое радиошоу на Fox News Radio. Мы говорили о войне. Я сказал ему, что отказался пожать руку Джеральдо Ривере, когда наткнулся на него в Баграме, когда он выходил из уличного биотуалета. «Умный ход», - заметил Тони, - «на нескольких уровнях».
Когда я вернулся в Кларендон, все стало странно. Капитан Андерсон позвал меня в свой кабинет. Всё казалось другим.
«Я знаю, что вы хотите вернуться, и я знаю, что они хотят, чтобы вы вернулись, но руководство DIA очень обеспокоено проблемами Генерального инспектора».
Я находился под следствием DIA IG, причем по вопросам, которые были настолько незначительными, что я не мог понять, почему IG вообще вмешался.
«Я знаю, в чем заключаются проблемы IG», - сказал я ему. «Они дерьмовщики».
«Согласен, это хуйня полная», - сказал капитан Андерсон, - «но есть ещё кое-что».
Я не мог представить себе, что, черт возьми, ещё там могло быть.
«Что ты имеешь в виду, есть что-то еще?» - спросил я.
Он мне не сказал. «Есть еще кое-что», - повторил он.
Теперь я был раздражен. «Я не имею права знать, в чем проблема?».
«Да, но они со мной тоже не разговаривают. Но они реально ссут кипятком при упоминании тебя».
Я подумал, что он знал, но не сказал мне.
«Между прочим», - добавил он, - «они недовольны тем, что ты получил Бронзовую звезду».
Это поразило меня. Я заслужил эту чертову штуку.
«Ты, должно быть, шутишь», - сказал я.
«Не-а», - сказал он. «Они пытаются найти способ вернуть её назад».
«Они не могут этого сделать», - парировал я.
Капитан Андерсон сказал, что их позиция заключается в том, что любое вознаграждение, присужденное кому-либо, работающему в заграничном отделе DIA, должно обрабатываться через DIA.
«Капитан, я знаю, что вы военно-морской флот, но система армейских наград работает не так», - отрезал я. Я указал, что по регламенту каждый может номинировать кого угодно на награду, и армия может выбрать её в зависимости от достоинства номинации.
«Кроме того, DIA не может выдавать бронзовые звезды», - сказал я. «Они не боевое командование».
Капитан Андерсон, служащий военно-морского флота, сказал, что он не знаком с этими правилами армии. «При всем уважении, сэр, то, что они говорят вам, неверно», - добавил я.
Капитан Андерсон попытался снова.
«Я думаю, они смотрят на это как на политическую проблему», - сказал он. «DIA хочет контролировать любые награды».
«Этого не случится», - сказал я. «У DIA нет таких полномочий. К тому же, как вы помните, сэр, 6 месяцев назад Билл Уилсон был награжден Бронзовой звездой Целевой группой 180. Не собираются ли они попытаться вытащить его Бронзовую звезду?».
Капитан Андерсон глубоко вздохнул. Казалось, он смотрел через моё плечо.
«Речь идет не о Бронзовой звезде», - сказал он после короткого молчания. «Речь о тебе».
«Отлично», - подумал я. Праздник любви между мной и DIA продолжается.
Капитан Андерсон пытался меня успокоить. «Я хочу, чтобы ты вернулся», - сказал он. «Нет никаких сомнений в том, что ты в полной мере способен и компетентен для возврата к своим обязанностям и продолжения работы, которую ты делал. Мне нужно, чтобы ты помог Крису Бостону ускориться. Ты можешь это сделать?».
Полковника ВВС США Криса Бостона сняли с пенсии сразу после начала войны в Афганистане. Он был одним из тысяч военнослужащих, возвращенных после терактов 11 сентября. Он был очень опытным оперативным сотрудником, десятилетиями занимавшимся разведкой, и большую часть времени занимался рабочими вопросами, касающимися Афганистана и Пакистана. В январе 2002 года его назначили первым атташе по обороне в недавно созданном американском посольстве. Он успешно провёл там поездку в течение примерно 18 месяцев.
«Совершенно верно», - сказал я ему, - «но я хочу вернуться в Афганистан до весеннего наступления».
«Я понимаю», - сказал капитан Андерсон.
Я начал работать за столом, курируя тайные миссии в Афганистане и Пакистане. Мы с полковником Бостоном [Longenecker в другой версию книги] мгновенно нашли общий язык. Он сказал мне на раннем этапе, что Рейнджеры прислали на меня совершенно секретный именной запрос. Они хотели, чтобы я присоединился к их оперативной группе во время весенней волны. Поскольку я не был рейнджером, это был последний вотум доверия.
Затем я попытался заняться другими делами, которые остались невыполненными из моего первого тура. Я позвонил в Комиссию по терактам 11 сентября, так как Филипп Зеликов попросил меня сделать это, когда я выступал перед ним в Афганистане.
У меня не было хорошего настроения набирать его номер. Помню, я думал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Ничего хорошего. Я знал, что DIA разозлится на то, что я поговорил с комиссией в первую очередь о проблемах, которые оно поставило передо мной на Able Danger, хотя я получил разрешение армии обсудить это с комиссией. Это могло привести к тому, что спор вокруг моей Бронзовой звезды в DIA выглядел как размолвка в детском саду. Тем не менее, я чувствовал, что поступил правильно – удостоверился, что все вопросы о возможной опасности полностью доведены до сведения комиссии.
Я проинформировал полковника Бостона до того, как позвонил и сказал ему, что буду использовать официальные каналы, чтобы уведомить DIA о том, что комиссия хочет поговорить со мной. Я не пытался это скрыть.
К телефону подошел один из заместителей Зеликова. Я представился как Тони Шаффер и сказал ему, что в октябре прошлого года я встречался с Зеликовым в Баграме под другим именем – я не назвал свой псевдоним – что Зеликов попросил меня позвонить ему после того, как я вернусь в Штаты.
«Я помню тебя», - сказал он. «Я встречу тебя. Я поговорю с Зеликовым и узнаю, когда он захочет, чтобы ты пришёл».
Я сказал ему, что им нужно официально запросить это через DIA. Он сказал, что понял и свяжется со мной после разговора с Зеликовым.
Я также сказал ему, что у меня есть копии документов о Able Danger. Я разыскал их в Кларендоне и положил к себе на стол: две коробки с материалами, кожаный портфель, в котором я хранил самые важные документы, три больших таблицы, включая одну с фотографией Мохамеда Атты, и несколько свернутых диаграмм поменьше, в тубе. Наряду с планом прикрытия (документы, скрывающие истинное предназначение бумаг) и копиями юридических документов, у меня была полная копия основных документов по Able Danger.
Одним из наиболее важных документов был оперативный план, подписанный генералом Хью Шелтоном, бывшим на тот момент председателем Объединенного комитета начальников штабов. В нем были подробно изложены оперативные цели Able Danger, а также оперативные методы, технологии и методики. У меня также были записи о наших отношениях с АНБ в его базе данных и в MIDB (military intelligence database – базе данных военной разведки).
Я проработал достаточно долго, чтобы знать, как важно иметь полную документацию по созданию и реализации программы. Я также знал, что мой пакет документов расскажет членам комиссии всё, что им нужно знать об Able Danger, за исключением получения необработанных данных. Я сказал помощнику Зеликова, что готов принести всё это, если он этого хочет.
«Было бы очень хорошо», - сказал помощник Зеликова. «Позвольте мне поговорить с Зеликовым, и мы сообщим вам, когда он захочет, чтобы вы пришли». Вот и все.
У меня не было возможности узнать, что я только что натворил.
Я вернулся к своим обязанностям, помогая Крису Бостону наблюдать за убежищем в Кабуле и поддерживать оперативную группу 1099, включая анализ миссии для Операции «Shadow Matrix», оперативное прозвище весенней волны, которая была в 3 раза больше, чем Mountain Viper. Я получил копию Концепции операций для миссии и начал проводить тот же анализ, что и для Mountain Viper – глядя на оперативные цели и пытаясь сопоставить возможности и ресурсы Defense HUMINT с требованиями миссии, чтобы мы могли полностью интегрироваться в миссию.
Капитан Андерсон попросил меня создать афганский оперативный центр, который служил бы боевым помещением здесь, в Штатах, для поддержки наступления.
*********************************
Идея заключалась в том, чтобы создать след защиты HUMINT: где бы ни находились наши силы, мы будем там для поддержки боевых действий. Наши местные шпионы предоставят нам информацию. Мы также будем участвовать в нацеливании на руководство – не так, как это делал LTC, а в каком-то новом формате, который еще предстоит определить.
Моя работа в Штатах заключалась в том, чтобы начать эту операцию, прежде чем я вернусь в Афганистан. Я также увидел в этом свою возможность воскресить «Темное Сердце» в какой-то момент. Я полагал, что высшее руководство не глупое; они увидят свет и рано или поздно поймут, что им нужно преследовать плохих парней в Пакистане. Работая на руководящем уровне в Афганистане, я смогу привлечь их к операции типа «Темное сердце», может быть, после весенней волны.
Возникли проблемы на местах: на замену мне в Афганистане пришел ковбой, ищущий славы. Он был компетентным парнем, но он решил, что собирается лично выследить бен Ладена и других HVT, присоединив себя к любой боевой команде или элементу, находящемуся за пределами сети, вместо того, чтобы выполнять свою работу лидера и управлять процессами планирования с 180 и 1099.
Конечно, я выходил за пределы проволоки, чтобы вести конвои, но я всегда был сосредоточен на своих основных обязанностях. Я не скакал по сельской местности в поисках плохих парней под каждым камнем и кучей верблюжьего навоза.
А вот Хэнк точно это делал.. Его всегда не было в Баграме, поэтому магазином никто не управлял. Начали поступать жалобы. Кроме того, полковника Ричи перевели в Кабул, чтобы он работал на генерала Барно, оставив во главе его подполковника, которого больше интересовало беготня с Хэнком за бен Ладеном, чем управление магазином. Эти двое подстрекали друг друга. Это было похоже на просмотр великого фильма Стивена Сигала – без действия, сюжета или успехов.
Качество и частота отчетов резко упали, и мы получали только молчание по каждому запросу, сделанному по любому вопросу, касающемуся планирования весенней волны. Я имею в виду полный голяк. Вскоре стало ясно, что, какие бы проблемы ни было у руководства DIA со мной, никого не было за кулисами, кто мог бы вернуться и поставить поезд на рельсы.
Я поручил Хэнку провести анализ наземной миссии, определив плацдармы для наших людей и материалов, прибывающих в страну – оружие, боеприпасы, радио, тактическое снаряжение для разбивки лагеря, системы GPS, но в итоге я делал это из-за стола в Кларендон, и я был чертовски недоволен этим.
Я пытался оставаться на вершине Комиссии по 11 сентября. Примерно через неделю, когда я не получил ответа от Зеликова, я снова позвонил в его офис, но на этот раз тон его помощника был другим. Боле отдалённым.
«Нам не нужно, чтобы ты приходил», - сказал он мне. «У нас есть вся необходимая информация об Able Danger».
Это был шок. Откуда у них документы? Думал, у меня только такая полная комплектация. Ну что ж. Я пожал плечами. Может быть, они получили то, что им нужно, от Эйлин Прайссер или Скотта Филпотта.
Позже я узнал, что это совсем не так, но в то время я поверил помощнику Зеликова. Честно говоря, я испытал некоторое облегчение. Мне бы не пришлось иметь дело с руководством DIA по этому поводу и в конечном итоге меня снова обвинили бы в том, что я снова выхожу за рамки своих компетенций. Может быть, кто-то другой снял с меня бремя и бросил дайм [drop a dime – идиома, означает «стуканул», «сообщил куда следует»] на агентства и людей, которые облажались с Able Danger.
Поэтому я сосредоточился на Афганистане. Следующие три недели я потратил на то, чтобы сориентироваться и выбрать команду, которая заложит основу для моего следующего развертывания. В общем, я разобрался с бобами и пулями [военный жаргон – означает продовольствие и боеприпасы, снабжение, одним словом], с компьютерами и тактикой. Впервые мне выдали сверхсекретный криптографический телефон, который позволял мне разговаривать со всеми, у кого был STU II (защищенный телефон) [Standard Telephone Unit II - стандартный телефонный блок II - безопасный телефон, разработанный Агентством национальной безопасности США. Это позволяло числу пользователей до шести человек иметь безопасную связь на основе разделения времени] на высшем уровне классификации. Эта технология не была доступна во время моего первого тура. Мне нужно было выяснить, как включить весь спектр возможностей и ресурсов, которыми располагает разведка Министерства обороны, в более крупный план сражения для поддержки специальных операций и обычных сил.
Мое пребывание будет бессрочным; мне также придётся исправить то, что сломал Хэнк Ковбой, заставив операционную ячейку HUMINT снова работать нормально, а отчеты - течь непрерывно.
К этому времени Рэнди ушёл от своего задания управлять Безопасным домом, и его замена предприняла неуклюжую попытку очистить атмосферу в Убежище – больше никакого французского кабельного! - что разозлило команду и в результате ничего не изменилось. Но какого черта. Люди приходят и уходят. Мне ещё пришлось с ними поработать.
Капитан Андерсон позвонил мне через день. Новости не были хорошими.
«Я получаю огромное сопротивление с 14-го этажа по поводу отправки вас на передовую», - сказал он.
14-й этаж занимало высшее руководство DIA. Я попытался не обращать на это внимания.
«Позвольте мне поговорить с ними».
Он покачал головой. «Не выйдет».
«Итак, сэр, что вы хотите, чтобы я сделал?»
«Мне нужно, чтобы ты возглавил передовую группу», - сказал Андерсон. «Ты мой разведчик. Ты единственный, кто может это сделать, но я хочу сказать, что на этот раз они действительно злятся на тебя».
Однажды я догнал Билла Хантингтона, заместителя директора по операциям DIA, в лифте и попросил у него несколько DIA «challenge» coins [монет военного назначения] – знаков признательности за хорошо выполненную работу – и забрать их с собой. Последние пятнадцать я раздал людям в деревне, и это были эффективные награды. Хантингтон сказал мне, что принесет мне немного.
«Между прочим, - сказал я небрежно, - «насколько я понимаю, Рейнджеры сделали на меня запрос на передовую. Вы собираетесь это одобрить?».
Хантингтон был застенчивым. Он попытался улыбнуться, его пухлые красные щеки напомнили мне невеселого Санта-Клауса. «Ваше имя – одно из нескольких в списке».
«Я понимаю это», - сказал я, - «но считаю, что нахожусь в верхней части списка».
Он молча вышел из лифта.

23
ВТОРАЯ ПОЕЗДКА (SECOND VOYAGE)

В конце января мне наконец дали зеленый свет на возвращение в Баграм, и я вернулся в начале февраля в качестве ответственного офицера (OIC) группы передовых операций (ADVON – Advanced Operations) из 8 человек. Наша задача будет состоять в том, чтобы подготовиться к удвоению размера снимков DoD HUMINT в Афганистане – с подробными деталями – для 25 человек, которые последуют через 30 – 60 дней к весеннему всплеску активности: кодовое название Shadow Matrix. Мне также пришлось исправить ошибки, которые произошли после моего отъезда.
Мне пришлось немного поругаться со своей командой, потому что я возвращался с двумя полными наборами шмотья из флиса и GORE-TEX, и я позаботился о том, чтобы все, кто шёл со мной, были одинаково экипированы, потому что я знал, насколько суровым может быть Афганистан зимой. Днем максимум температуры едва выходил за рамки замерзания, и было много ледяного дождя и снега.
Мы привезли два полных поддона с оружием и снаряжением, в том числе десятки М-4 и М-11 для команд HUMINT, боеприпасы, сверхсекретные криптографические ключи и компьютерную систему. Мы прилетели в Баграм на самолете С-17 с авиабазы Дувр в Делавэре без пересадок с двумя дозаправками в воздухе. Я сидел напротив поддона с королевским Аляска-крабом, предназначенного для солдатского питания из морепродуктов в пятницу вечером, и поддона с боеприпасами М-16 калибра 5,56 мм. Это было даже неудобнее, чем моя первая поездка в Баграм. 18 часов, и если бы тебе приспичило поссать, ты просто сделал бы это в дыру в борту самолета.
Нам всем удалось это удержаться от этого.
Мой план состоял в том, чтобы всё наладить, собрать команду HUMINT на месте в конце марта, а затем продолжить работу с Рейнджерами, как они просили.
У меня было сильное подозрение, что я был отобран армией для повышения до подполковника. DIA не контролировало это, потому что я служил в армии, а у армии свой собственный бизнес. Таким образом, хотя у меня не было возможности узнать на 100 процентов наверняка, у меня была «хорошая бумага» - безупречный рекорд с высокими оценками – на отборочную комиссию, которая проводилась в октябре прошлого года. Список повышения скоро будет опубликован, и я был очень уверен, что попал в список повышения. Поэтому, когда список был опубликован в январе, я не был так уж удивлен ... но я знал, что для того, чтобы фактическое продвижение по службе стало эффективным, потребуется время, поскольку мне и всем остальным в списке потребуется одобрение Конгресса, прежде чем оно вступит в силу (все офицерские звания в вооруженных силах утверждаются Сенатом США).
Этот вояж был другим. Это было больше, чем просто долгий полет. В первый раз я отправился один в неизведанное и думал об этом как о приключении. На этот раз я знал – или думал, что знаю – во что ввязываюсь. Я провел долгие часы в полете, спал, медитировал и думал о своей личной жизни. Мы с Риной помирились, и между мной и Кейт все закончилось – то, что мы оба знали до моего отъезда. Она дала мне полезную информацию о Хэнке, пока я был в США. Мы оба были профи, поэтому меня это не беспокоило, но у нас бывали неловкие моменты. Я тоже думал об Александре. Сейчас он повзрослел, но он всё ещё – естественно – беспокоился о том, что его отец вернётся в зону боевых действий. Я видел его каждые выходные, пока он был дома, и он быстро рос.
Я также обдумывал предстоящую работу: прошлой осенью в Mountain Viper мы сломали хребет талибам в их попытке вернуть себе позиции в Афганистане, но они извлекли уроки из этого и адаптировались. Они отступили в горы и в Пакистан. Мы пытались преследовать их в горах с помощью Winter Strike. Мы всколыхнули осиное гнездо и выгнали некоторых из них из зимних убежищ. Он не уничтожило их, но обратило в бегство и заставило шевелиться. Теперь Shadow Matrix была разработана, чтобы выследить и убить их. Операции планировалось провести по всей границе: Ховст, Асадабад, Кандагар, Джелалабад. На смену 10-й горной приходила 25-я пехотная дивизия. Размер войск увеличился почти вдвое, с 10 000 до примерно 20 000 человек. Прилив изменился.
В я попытался устроиться поудобнее на жестком сиденье C-17. Внезапно на меня накатила усталость, усталость до костей. Вернулся в зону боевых действий, чтобы… что… делать это снова и снова? Не имея доступа в Пакистан, мы собирались бесконечно играть в эту игру. Отодвиньте их назад, только чтобы увидеть, как они снова рвутся вперед. Толкаешь их. Они рвутся вперёд. Толчок. Прыжок обратно.
Как играть в пинг-понг у стены. Чем сильнее вы ударите мяч о стену, тем быстрее он вернется.
Мы могли бы делать это годами. Может, десятилетиями. Иногда мы настолько увлекались мыслями о склонностях врага к самоубийству – их готовности умереть на поле битвы за свое дело – что забывали, какими проницательными и стойкими противниками они были. Дела шли под откос. Я видел это. Талибан тоже это видел – и это было им на пользу.
Дело не в том, что у нас не хватало ума. Мы это делали, но наши инициативы, похоже, не смогли сдвинуться с мертвой точки, чтобы нанести этим парням смертельный удар. Мы повторяли одни и те же ошибки снова и снова. Толкни их обратно. Доверяй пакам. С этой стратегией любые тактические достижения любого командира будут недолговечны и легко обратимы.
Руководители – Белый дом, Рамсфелд, высшее руководство Пентагона – просто не понимали это. Они были сосредоточены на Ираке. Они не слушали. Вы могли видеть это: Рамсфелд появлялся в Кабуле каждые несколько месяцев и объявлял, что бой окончен. Мне приходилось верить, что люди передают по цепочке правильную информацию. Получил ли он это, я не знаю. Его заместители точно не понимали суть происходящего. Талибан не признавал международных границ. Паки были в постели с талибами. Информация была неопровержимой. Верить в обратное было провалом руководства на самом высоком уровне. Для любого образованного человека игнорирование разведданных и фактов боевых действий было почти преступной небрежностью.
Люди вроде меня хотели это исправить. Хорошие командиры, такие как генерал Маккристал, хотели это исправить. Однако без руководства на высшем уровне мы были обречены повторять наши ошибки, как в фильме «День сурка», где Билл Мюррей обречен повторять один и тот же день, пока не научится. Только на этот раз не было смеха – и люди погибли.
Я давно забыл о проблемах Кларендона, но было ясно, что они последовали за мной в Баграм. В первый же вечер я ужинал в столовой с Джеком Фостером, моим бывшим заместителем по другим миссиям, который теперь занимал должность, которую я выполнял во время Winter Strike в качестве начальника оперативной группы HUMINT 1099. «Слушай, Тони», - сказал он прямо. «Что-то происходит, и я не знаю, что это, черт возьми».
«О, замечательно», - подумал я. Жуть продолжается.
Джек сказал мне, что Кларендон получил запрос на мое имя за подписью полковника Келлера. Джек знал это, потому что он был тем, кто составлял запрос. Несмотря на это, 14-й этаж тормозил, жмурился и орал, пока наконец не сказал, что оперативная группа 1099 не сможет использовать меня весной. Они могли рассчитывать на меня только тогда, когда я управлял ADVON, а я мог оставаться только до апреля. Причина не была указана. Это вызвало у Джека подозрение. Обычно рейнджеры получали всё, что хотели. как элемент, которому постоянно было поручено быть на острие войны. Это не было проблемой безопасности, потому что DIA немедленно сняло бы меня с работы. И этот факт сделал его ещё более подозрительным. Джек не мог в этом разобраться.
Итак, хотя мы с Джеком признали важность странностей, исходящих от Кларендона, мы были на полмира от них, и нам пришлось иметь дело с войной в Баграме.
Первым делом я разыскал Ковбоя Хэнка и устроил ему ад. Не уверен, что это сильно помогло. Я, как правило, не ору. Кроме того, я почти никогда не использую звание, чтобы «запихнуть человека под половой коврик», но в случае с Хэнком я делал и то, и другое.
Он настаивал на том, что поступает правильно, собираясь выследить HVT. Я указал, что он проделал такую паршивую работу, что мне пришлось фактически заново всё переделать, чтобы вернуть всё на круги своя. Он сказал, что это его устраивает. Он хотел продолжать бегать, охотясь на плохих парней.
Поэтому мне пришлось воссоздать программу сбора данных TAREX, которую Хэнк в одиночку закрыл, взбесив и армию, и NSA одним упрямым ходом.
Рэнди, заменяющий его, устроил в Убежище битву из-за отправки своих оперативников в поле. План заключался в том, чтобы командование специальных операций владело нашими оперативными сотрудниками для Shadow Matrix, но он хотел сохранить контроль над офицерами и их активами. Он не хотел, чтобы они подвергались опасности. Получилось плохо. Он проиграл, и оперативники двинулись в поле.
Тем временем Джек пытался разобраться в ситуации с Кларендоном. Он всё время говорил им, что я делаю отличную работу. Я не был уверен, что это чертовски сильно помогает.
Однажды Джек с ухмылкой подошел к моему компьютеру.
«На этот раз я действительно разозлил их», - сказал он.
«Что ты имеешь в виду?» - спросил я. Обычно это была моя работа. Я ревновал.
Он указал на свой компьютер. «Пойдем и посмотрим на это».
Он показал мне электронное письмо, которое отправил обратно в Кларендон. Это была фотография, на которой я получаю Бронзовую звезду.
«Боже мой, Джек», - сказал я. «Ты, должно быть, взорвал их пуканы так, что их прямо таки выбросило из комнаты».
Джек рассмеялся. «О да, я сделал это. Я не буду показывать тебе ответ. Он довольно острый».
Однако более серьезной проблемой в то время была подготовка к Shadow Matrix. Генерал Барно был непреклонен в вопросе перехода американских войск через границу в Пакистане для любых операций. Он сказал, что американские и пакистанские силы сотрудничают для создания стратегии «молот и наковальня», в которой силы на одной стороне границы будут вытеснять членов Аль-Каеды через границу к войскам, ожидающим на другой стороне – тактика, которая должна была сокрушить элементы «Аль-Каеды» между пакистанскими силами и силами коалиции. Теперь он запретил всем даже думать о том, чтобы идти в Пакистан по горячим следам. Для этого нужно было получить одобрение высшего руководства Афганистана и Пакистана. Ну, в этом было чертовски много хорошего, когда ты пытаешься накрыть плохих парней. Мы знали, что они исчезнут, как только попадут в Пакистан.
Я слышал, что генерал Маккристал был против этой политики, но он также не мог сдвинуть с места генерала Барно. Не то чтобы он не пытался, но у Барно был авторитет, так как он был командующим войсками в Афганистане. Наряду с пограничниками генерал Маккристал также размещал снайперов на очень больших дистанциях, чтобы нацеливаться на пограничные горячие точки. Это дало мне надежду, что хотя бы некоторые военные получили правильное представление о ситуации.
Видите ли, как я понимаю, в армии есть солдаты и есть воины. Солдаты всё делают по правилам. Они просто следуют приказам. Воины… ну, воины понимают, что их дело – побеждать. Их основная цель – адаптироваться и добиться победы над врагом, корректируя и изменяя свою тактику и процедуры по мере необходимости, чтобы оставаться на шаг впереди врагов. Я полагал, что генерал Маккристал, как и генерал Вайнс, был воином. Он пытался выиграть войну. Он жил как воин, у него был дух воина, и это отражалось во всём, что он делал.
С другой стороны, я видел генерала Барно солдатом – бюрократом в форме. Он всё делал по книге. Он придерживался партийной линии и не хотел, чтобы в его часы что-то пошло не так.
Талибы снова атаковали, но они были достаточно умны, чтобы не атаковать нас. Вместо этого они теперь переходили к асимметричным методам ведения войны – поражая легкие цели и пытаясь использовать нашу силу против нас. Произошла серия нападений на иностранных и афганских гуманитарных работников, в том числе в феврале в 40 милях к северо-востоку от Кабула, в результате которых 5 афганских рабочих погибли и 2 были ранены. Стрелки как бы насмехались над гуманитарными работниками за то, что они «жили в роскоши, пока наши друзья сидят в тюрьме на Кубе». Затем в Кабуле появился Рамсфелд, который, похоже, серьезно заблуждался. Он и Карзай заявили, что талибы не представляют опасности для страны.
«Я не видел никаких признаков того, что талибы представляют какую-либо военную угрозу безопасности Афганистана», - сказал Рамсфелд репортерам.
Охренеть, подумал я, как сейчас помню. Мы, должно быть, провели последние 8 месяцев в погоне за привидениями ... Карзай тоже выпил Kool-Aid. [Drinking the Kool-Aid – метафора, используемая в США и Канаде, которая относится к беспрекословной вере человека или группы в идеологию, аргумент или философию без критического изучения. Это выражение используется для обозначения человека, который верит в обреченную или опасную идею из-за предполагаемых потенциальных высоких вознаграждений]
«Талибана больше не существует», - заявил он. «Они побеждены. Они ушли.».
Да правильно. Было ясно, что Соединенные Штаты проводят внешнюю политику, выдавая желаемое за действительное. Пожелайте этого, и это произойдет. Наша разведка говорила нам, что они возвращаются.
Мы знали, что они собираются приехать снова, но официальные лица США и Афганистана пытались отговорить их.
Удачи, черт возьми.
Однако на другом уровне американские военные тоже были замешаны в плохих вещах. В течение нескольких недель Джек Фостер приставал ко мне, чтобы я приехал посмотреть «специальный изолятор 121». Он хотел показать мне, как они превратили бывшую штаб-квартиру Объединенной оперативной группы 5 в эту тюрьму, явно настроенную для программы «расширенного допроса», и предложил мне экскурсию. Я знал, что он пытался сделать, и поэтому продолжал откладывать эту поездку. Я знал, что существует «особая» система обращения с заключенными с HVT, которые руководство Пентагона не желало переводить в BCP. Их также нужно было скрыть от ФБР, поскольку агенты, которым не сказали, что программа «усиленного допроса» была санкционирована на самом высоком уровне правительства США, по закону должны были сообщать о любых злоупотреблениях в тюрьмах, свидетелями которых они были. Программа допросов под названием «Copper Green» была санкционирована, но многие из нас считали её неуместной и просто неправильной. Мы все также знали, что у ЦРУ была отдельная секретная тюрьма в Баграме. Мы просто держались от этого подальше.
Джек сказал мне, что в центре 1099 была «расширенная программа допросов». «Тебе следует прийти и посмотреть». Я просто откладывал это, потому что знал, что это больше, чем тур. Джек хотел, чтобы я участвовал. Наконец я сказал, что посмотрю.
Я был потрясен – и не в хорошем смысле этого слова – тем, что увидел. Здание было полностью разрушено. Комнаты были преобразованы в камеры содержания или открытые площадки, обрамленные деревом и сталью, которые, как сказал мне Джек, предназначались для допроса. Это не было ничего похожего на знакомые мне места для допросов: небольшие комнаты с небольшим столом и тремя стульями (для дознавателя, переводчика и задержанного) и окном для наблюдателей. Было ясно, что в этих допросных помещениях есть точки удержания для рук и ног заключенного. Они были разработаны для заключенных, которые должны быть скованы и удерживаться в стрессовых позах, чтобы максимально увеличить дискомфорт и боль.
Стоя в гигантском сооружении, я мог чувствовать напряжение в воздухе – ощутимое и грубое – как при ходьбе по пляжу перед тем, как вот-вот ударит ураган.
У меня была репутация человека, который спешил и брал на себя миссии, которые другие считали слишком политически рискованными, но я всегда взвешивал потенциальную пользу, которую может принести стране успешная миссия, с риском её выполнения. Здесь не было ничего хорошего. С моей точки зрения – а я провел одни из самых тайных операций за последнее десятилетие 20-го века – это было бы только плохо.
В конце тура Джек, явно гордый своей работой по планированию и настройке объекта, улыбнулся мне.
Что ты думаешь?» - спросил он.
Мой живот скрутило. «Это большая перемена в здании», - неубедительно сказал я. Боже. Это было плохо для моей ауры. Я не хотел иметь с этим ничего общего.
Джек нетерпеливо наклонился вперед. «Знаешь», - он указал на места для допросов, - «ты мог бы помочь мне с этим».
«Джек, никогда не возвращай меня сюда», - отрезал я. «У меня нет желания вмешиваться в это». Я повернулся и вышел. Я вспомнил допрос американского гражданина, который мы с Джоном Киркландом провели. Мы расспрашивали его, используя наш собственный формат и методы. Мы сломали его, не используя никаких других методов, кроме как одобренных армией. Никаких забавных вещей. Позвольте мне здесь пояснить. Я не говорю, что пытки никогда не следует применять. Я бы начал пытать кого-нибудь, если бы, скажем, считал, что у него есть информация, которая могла бы предотвратить взрыв ядерного оружия или, вероятно, предотвратить массовую гибель людей. Хотя такие ситуации чрезвычайно редки. Фактически, они обычно происходят только в фильмах, а не в реальной жизни. В подавляющем большинстве случаев я не верю, что пытки работают – и не использую их.
Намерение Министерства Обороны состояло в том, чтобы «упорядочить» усиленный допрос. Превратите это в работу на дому. Это была просто не очень хорошая идея, и «результаты» не оправдывают средства, поскольку нет чётких доказательств того, что пытки когда-либо напрямую способствовали спасению одной-единственной жизни.
Я вернулся к себе, чтобы сосредоточиться на планировании миссий, которые, как я полагал, дадут нам реальную разведывательную информацию.
Только позже, после всей огласки, я осознал весь масштаб происходящего. Я попал в сверхсекретную «систему» допроса, санкционированную моим тогдашним начальником, министром обороны Дональдом Рамсфельдом, а также Стивеном Камбоном, заместителем министра обороны по разведке, позволяющую применять очень принудительные методы допроса задержанных в Афганистане. Позже это был перевезено в Ирак, по словам журналиста-расследователя Сеймура Херша, где эти методы были использованы против иракских заключенных в тюрьме Абу-Грейб.

24
НЕБЕЗОПАСНО НА ЛЮБОЙ СКОРОСТИ (UNSAFE AT ANY SPEED)

Спустя несколько недель я всё ещё беспокоился о том, что увидел в новой тюрьме. Что, черт возьми, здесь происходит?
Этот второй тур по Афганистану напоминал плохой эпизод из «Сумеречной зоны». Я как будто слышал, как Род Серлинг [Rod Serling – американский сценарист, драматург, телевизионный продюсер, известный своим научно-фантастическим сериалом «Сумеречная зона»] говорит за кулисами: «Тони Шаффер не знал, что его больше нет в армии США. Он проскользнул в… Сумеречную Зону».
Однажды утром в начале марта я получил электронное письмо на свой секретный ящик от Джорджа Андерсона, который курировал операции по сбору данных HUMINT Министерства обороны в Ираке, с просьбой позвонить ему. «Интересно», - подумал я. Джордж и я работали вместе, поддерживая тайное подразделение специального назначения, миссия которого прошла хорошо, и я уважал его, но почему он должен связываться со мной сейчас?
Джордж недавно принимал участие в решении объединить афганских и иракских оперативников в единую оперативную группу. Джорджу это не понравилось, и лично я чувствовал, что было бы разумнее объединить столы в Афганистане и Пакистане. Начальство хотело не этого. Было ощущение, что существует большая избыточность, поскольку штабы в Афганистане и Ираке задействованы в зонах активных боевых действий, а эффективность может быть достигнута за счет объединения управления двумя подразделениями.
Я позвонил Джорджу по защищенному телефону. Он перешёл прямо к делу. «Я знаю, что ты не был за объединение двух оперативных групп, но теперь, когда это было сделано, я хочу, чтобы ты стал оперативным офицером для объединенной афгано-иракской оперативной группы».
Я был удивлен. У меня не было опыта работы в Ираке, но Джордж сказал мне, что у меня репутация человека, умеющего делать дела, и, поскольку я уже командовал оперативной базой, у меня был опыт руководства. Всего у меня будет около 40 человек и около дюжины непосредственных подчиненных. Большинство будет из Ирака. Работа будет включать в себя надзор за всем, от потраченных денег до выдачи им снаряжения и материалов, а также обеспечения проведения тренингов; затем, когда парни будут на месте, наблюдать за всеми действиями, давать указания и поддержку. Из Ирака ходили слухи, что дела идут неважно. Служба обороны HUMINT сыграла важную роль в попытке помочь спецназу найти то оружие массового уничтожения, которое обещал президент Буш.
Конечно, все прошло плохо.
Я думал об этом пару дней и обсуждал это с некоторыми людьми, мнение которых я уважал. Я планировал, после того как я вернулся в США, провести остаток своего отзыва на действительную службу в качестве инструктора на ферме, ко мне обращались по этому поводу, и я прошел собеседование, чтобы стать таковым. Это означало бы многочасовые ролевые игры для обучаемых, чтение и оценку отчетов, но это была бы отсрочка. Не будет никакой политики или интриг со стороны штаб-квартиры, которыми нужно заниматься – только чистая обязанность обучать новых детей.
После того, как я пришел к выводу, что предложение Билла было хорошим, я написал ему по электронной почте, что займусь иракско-афганской работой, если я смогу остаться до мая или июня в Афганистане и закончить свою миссию там. Моя действительная служба должна быть продлена на 2 года. Меня это устраивало, потому что я чувствовал, что это правильная война. Мне было ясно, что там мы вполне можем потерять победу, и я хотел остаться с миссией.
Джордж написал в ответ, что рад видеть меня на борту, и сказал, что поговорит с офицером из кадров о продлении моей службы. Я был рад. У меня был план, который заставит меня делать что-то полезное, но не слишком опасное.
Затем позвонил Майк Андерсон. У него были плохие новости: кто-то жаловался, что я вожу конвои небезопасно. Я был ошеломлен. Я уже несколько месяцев проводил конвои через несколько сложных пунктов. Я мысленно прокомментировал: ни человеческих, ни материальных потерь, ни одного раненого, ни одного повреждения транспортных средств. В наградном листе к моей Бронзовой Звезде даже указывалось то, что я управлял конвоями. Что, черт возьми, происходило?
«На чём основано это заявление?» - спросил я.
Я мог сказать, что капитану Андерсону было неудобно. «Ну, они не чувствовали себя в безопасности».
«Кто не чувствовал себя в безопасности?» - спросил я. Оказалось, что «это» два уёбка из Убежища. Я застонал. «На что они жаловались?».
«Они жаловались, что вы водите конвой небезопасно».
Я начал расстраиваться. «Что было небезопасным?».
«Ну, они не могли сказать».
Это было чушью. «Капитан, вы же понимаете, как мы здесь водим конвои?».
Капитан Андерсон тоже приходил в ярость. «Я знаю, как движутся конвои, но они посчитали, что вы управляете ими небезопасно».
«Капитан, все конвои принципиально небезопасны», - сказал я. «Вы знаете, как мы их запускаем – на скорости, которая считается небезопасной, даже в условиях дорожного движения. Но у нас здесь небронированные машины, и так сделано для безопасности и живучести. Сэр, вы это знаете. Вы также знаете, что я провел более 40 боевых конвоев».
Я почти чувствовал, как капитан Андерсон ослабляет хватку воротника. Ему совсем не нравился этот разговор.
«Крис, я понимаю это, но они всё равно жаловались».
«Что именно я должен с этим делать?» - сказал я. «Это херня. Полная херня. Что именно вы просите меня сделать? Если вы не определите для меня, что такое «небезопасно», я не знаю, что делать».
«Ну, я тоже не знаю». Капитан Андерсон переключил передачу. Его голос стал тише и настойчивее.
«Тони, мне кажется, что они охотятся за тобой. Они хотят иметь что-нибудь на тебя».
«Кто они, сэр? В чем дело?».
«Я не могу вдаваться в подробности», - сказал Андерсон, - «но они очень недовольны тобой. Это ещё одна вещь, которую они попытаются использовать против тебя».
«Что ты хочешь, чтобы я сделал?» - потребовал я.
«Тебе нужно бросить водить», - сказал Андерсон. Было ясно, что он пытался мне помочь.
«Это довольно сложно сделать», - сказал я. «Я один из немногих, кто умеет водить». К этому времени мой голос был повышен, и я мог чувствовать, что все в SCIF смотрят на меня, включая сержанта из TAREX.
«Я не говорю, чтобы ты не ездил в конвоях. Просто не садись за руль». Он пытался меня предупредить. «Тони, они что-то ищут от тебя. Они хотят прикончить тебя».
«Я понял», - сказал я, когда реальность начала оседать. Здесь было что-то невидимое.
«Я серьезно», - сказал капитан Андерсон. «Они действительно охотятся за тобой. Ты должен отнестись к этому серьезно».
«Я понял», - сказал я и повесил трубку. Я сел и положил руки на лоб.
«Чем ты планируешь заняться?» - спросил сержант. Он услышал достаточно, чтобы понять, что происходит.
«Не знаю», - сказал я. Что, черт возьми, я наделал?
«Это херня полная», - сказал сержант TAREX. «Вы водите конвои последние 6 месяцев. Вы собираетесь прекратить водить их?».
Я задумался на мгновение. «Конечно нет. Если они собираются уволить меня из-за проведения конвоев, надежды нет».
Я продолжал водить конвои. Проблем не было – и больше никаких жалоб. Я позаботился о том, чтобы в миссиях были люди, которые были мне верны.
Вскоре после этого, в конце марта, я получил сжатое электронное письмо от Джорджа Андерсона. Речь шла об ирако-афганской работе. «Тони, мне очень жаль. Я не могу предложить тебе эту работу. С наилучшими пожеланиями».
Вот и все.
Какого черта? Я чувствовал себя беспомощным. Я просто не мог понять, что я сделал, чтобы выхвать такой уровень беспокойства у руководства DIA. Это выходило за рамки их обычного раздражения на меня. Это преследовало меня до такой степени, что я отвлекался. Я попытался отбросить эти мысли и продолжать, но был чертовски сбит с толку. Что-то происходило в Кларендоне, что касалось меня, но никто меня не понимал.
Во-первых, были предупреждения от Андерсона, когда я был в Вашингтоне, и от Джека Фостера, когда я вернулся сюда. Потом мне позвонили по поводу моего вождения. Затем это предложение о работе было таинственным образом отозвано.
Вдобавок к этому я отказался предоставить пакистанцам разведданные, которые у нас были о Ване, служащей оперативной базой Талибана и Аль-Каеды, но кто-то со стороны США передал их им. Я подозревал либо генерала Барно, либо его штаб. Очевидно, тогда было требование, чтобы Паки приняли меры – и они это сделали. Лишь видимость мер.
Под громкий шум фанфар несколько тысяч военнослужащих пакистанской армии атаковали сильно укрепленные соединения недалеко от Ваны. Сначала это выглядело так, как будто они окружили боевиков «Аль-Каеды» и, возможно, аль-Завахири, но внезапно тот, кто был там, просто растаял. Большинство, если не все, союзные Аль-Каеде иностранные боевики, сражавшиеся вместе с местными соплеменниками, бежали. «Черт побери», - подумал я. Мы были правы. Мы подозревали HVT 1-го уровня – кого-то на уровне аз-Завахири – из-за особенностей активности и общения в Ване. Если мы были правы насчет Ваны, то держу пари, что мы были правы и в отношении идентификации Кветты и Пешавара в качестве двух других ключевых убежищ. Паки позволили им сбежать. Наверное, сознательно.
Я пытался сосредоточиться на своей работе. ADVON [передовые операции] заканчивались, но я хотел остаться и идти вперед с рейнджерами, как они просили. Джек Фостер предложил отправить записку Филу Тренту, начальнику отдела операций Министерства обороны США в Кларендоне, с просьбой продлить мое пребывание – предложение, которое я с благодарностью принял.
Как позже сказал мне Фостер, Трент сказал ему, что это нормально, что он может получить, кого захочет. Между прочим, Трент спросил, кто такой Тони Шаффер. Примерно в то же время я вошел в SCIF и нашел сообщение, которое мне оставил Андерсон. Он попросил меня немедленно позвонить ему на Иридиум.
Я вышел из палатки, чтобы уединиться, и позвонил ему.
«Сэр, в чем дело?».
Он сразу перешел к делу. «Тони, я думаю, тебе нужно вернуться сюда как можно скорее. Когда ты всё завершишь?».
Я обдумал это, пытаясь отвлечься от странностей последних нескольких недель. «У нас намечен обзор прогресса по статусу ADVON, передача нашей деятельности основному корпусу, а затем у нас будет брифинг для генерала Энниса в конце следующей недели, когда он приедет с визитом. Я могу вернуться после этого». (Генерал Эннис был главой DIA HUMINT и начальником Трента).
«Сразу после этого мне нужно, чтобы вы сели в самолет», - сказал Андерсон.
«А что насчет весенней волны?» - спросил я.
«Тони», - сказал Андерсон, - «тебе нужно сесть в самолет и вернуться».
Так много для рейнджеров - подумал я.
«Хорошо, - сказал я. «Я понял. Как только я закончу инструктаж Энниса».
Это было странно. Они позволяли мне проинформировать генерала Энниса. Так что всё, что происходило, не имело ничего общего с безопасностью или моими лидерскими способностями.
Я собрал своих сотрудников, и мы организовали нашу презентацию в PowerPoint. Как и в армии, мы обозначили свой прогресс цветом: красный – застопорился; янтарный - поломался; зеленый – в движении. Я выступил с презентацией, гордясь тем, что всё было зеленым, кроме вопросов связи. Мне пришлось уволить парня, который делал это, из-за отсутствия у него опыта, но, помимо этого, все заявленные мной цели операции были достигнуты, и генерал Эннис выглядел довольным. Он не намекал ни на какие проблемы, и у меня создалось впечатление, что он не знал, что мне перезвонили.
Чтобы успеть на рейс, потребовалось 2 дня. В итоге я вернулся с Митчем, членом моей команды ADVON. Наконец-то мы смогли сесть на самолет C-17 и отправиться на базу ВВС Дэвис-Монтан в Аризоне – ещё один безпосадочный рейс с дозаправкой в воздухе. Джек познакомил меня с медиками Дельты, и они дали мне Vioxx, болеутоляющее, для моего колена, и Ambien, чтобы я мог спать во время полета. Я принял оба.
В Аризоны мы сели на C-17 до базы ВВС Чарльстон, где взяли напрокат машину и отправились домой. Когда мы выезжали на Кольцевую дорогу в районе Вашингтона, я напомнил себе, что не сделал ничего плохого. Тем не менее, мне было интересно, с каким чертом я столкнулся.

25
Падение тьмы (DARKNESS FALLS)

К тому времени, когда я добрался до дома, это был вечер пятницы, намного позже окончания рабочего дня, поэтому я оставался в псевдониме на выходные, пока не смог попасть в офис и обменяться документами. Что бы ни придумал Генеральный инспектор, это не могло быть большой неприятностью. Я всегда играл честно. Да, я временами выходил за установленные рамки и был весьма наглым по отношению к бюрократическим бумагомаракам, но они не могут уволить тебя за то, что ты находишь способы выполнить свою работу.
Фактически, один из высокопоставленных сотрудников, который был осведомлен о результатах расследования, сказал мне, что они просто собирались сделать мне предупредительный выстрел в мой лук именно теперь, когда мои два защитника – директор DIA генерал-лейтенант Пэт Хьюз и директор DIA по операциям генерал-майор Боб Хардинг – ушли. Я подумал, что худшее, что они могли сделать со мной – это письмо с выговором.
Первым делом в понедельник утром я направился в штаб-квартиру DIA, оставив дома свое оборудование, в том числе четыре телефона Iridium с секретным криптографическим ключом. Я решил сдать их позже.
Как обычно, когда я добрался до Кларендон [здание DIA на бульваре Кларендон], я позвонил наверх сотрудникам прикрытия и сказал им, что приехал сюда для обмена документами. Кто-то должен был прийти и забрать меня, поскольку у Криса Страйкера не было значка DIA.
Один из сержантов сказал, что сейчас спустится. Я делал это десятки раз за эти годы, поэтому знал порядок. Сержант снимал мой бейдж DIA и вводил меня, а я поднимался в офис обмена документами на двенадцатом этаже и обменивался документами. Я сдал свои вещи Криса Страйкера и получил обратно удостоверения Тони Шаффера, такие как мои водительские права и кредитные карты, а также «карманный мусор», как мы это называли – библиотечный билет, карта скидок в продуктовом магазине, карточка «часто пьющего кофе» и т.д. Затем появился сержант с большим манильским конвертом. Я предположил, что там были моё удостоверение Тони Шаффера. Он избегал моих взглядов.
«Сэр, нам нужно подняться на 6 этаж», - сказал он. «Вы должны увидеть полковника Сэдлера».
Это был плохой знак. Полковник Джон Сэдлер был исполнительным директором заместителя директора по операциям HUMINT в DIA. Я вспомнил, что Хантингтон был тем, кто предсказал на той встрече, когда я был планировщиком военной разведки в Ираке, что вооруженные силы США будут встречать дети, бросающие цветы к их ногам. Что ж, этого не произошло. Я ему не очень нравился, но, что более важно, он обычно не имел никакого отношения к обмену документами.
«Где капитан Андерсон?» - сразу спросил я. Он должен знать об этом.
«Сэр, капитана Андерсона здесь нет». Ещё один плохой знак. Андерсон был моим начальником. Если бы было просто письмо с выговором, капитану Андерсону пришлось бы участвовать в нём. Я знал, что случилось кое-что ещё.
Сержант ввёл меня, но сохранил мое удостоверение личности. Мы вошли в лифт, где встретили Дэна Орландо, старшего операционного директора DH01, то есть Европы. Орландо весело поприветствовал меня.
«Привет, Тони, ты вернулся или собираешься?». Я всё ещё был одет в прочный афганский костюм.
«Я только что вернулся», - коротко сказал я, взглянув на сержанта. Он посмотрел вниз. «На самом деле, я пытаюсь заменить документы».
«Я слышал, вы много делали в Афганистане», - сказал Орландо [Херрик в другой версии книги].
«Я тоже так думал, но у меня такое впечатление, что я всё ещё пустое место для некоторых людей здесь», - сказал я.
Орландо недоуменно посмотрел на нас с сержантом. «Что ж, удачи», - сказал он, выходя из лифта на третьем этаже.
«У меня такое чувство, что она мне понадобится», - сказал я, снова глядя на сержанта, который продолжал смотреть в пол.
В тишине мы поднялись на лифте на 6 этаж и вышли, направившись к административным кабинетам, где находился кабинет полковника Сэдлера. Сержант стоял у моего локтя. Мы прошли в маленькую зону ожидания, но там никого не было, кроме админа, капитана, сидящего за своим столом.
«Сообщите полковнику Сэдлеру, что Тони Шаффер здесь», - сказал сержант.
Капитан кивнул. «Полковника Сэдлера сейчас нет», - сказал он.
«Хорошо, мы подождем в его офисе».
В кабинете полковника Сэдлера никого не было. Я подумывал снять пиджак, но решил не снимать его и сел за стол напротив стола полковника Сэдлера. «Так более комфортно», - подумал я. 10 десять минут ожидания. Я пытался поговорить с сержантом, но он только неудобно кивнул. Он не был разговорчивым малым.
Затем в комнату ворвались полковник Сэдлер и еще 3 человека. Он казался почти веселым. Я встал.
«Майор Шаффер», - сказал он.
«Полковник», - ответил я.
«Вы знаете, почему вы здесь сегодня?» - спросил он, встав за стол.
Я не удержался. «Чтобы дать вам совет по украшению вашего офиса?».
Мой комментарий явно застал его врасплох. Я видел, как гнев начал вспыхивать, но он остановился, подарил мне невеселую ухмылку и повернулся к сержанту. «Давай, верни ему документы».
Сержант вручил мне манильский конверт и начал выдавать бейдж DIA.
«За исключением значка», - добавил полковник Сэдлер.
Что, черт возьми, происходило?
Полковник Сэдлер взял лист бумаги и начал читать вслух.
«Не перебивай меня, пока я не закончу», - приказал он мне. Это были выводы IG. «DIA обнаружило три серьезных предмета…»
Пока он говорил, я посмотрел на других людей в комнате. Я знал всех, кроме одного парня – натянутого, худого и жесткого, который оставался у двери. Он напомнил мне Cancer-мэна из Секретных материалов. Он не сказал ни слова и не изменил выражения лица.
Я узнал парня из офиса Хантингтона, одного из его личных сотрудников и другого парня из DAC – отдела контрразведки и безопасности DIA. Он занимался проверкой безопасности. Тогда я понял, что они собираются что-то предпринять с моим допуском. Полковник Сэдлер продолжал бормотать. «Чрезмерное присуждение медали за заслуги перед обороной». DIA утверждало, что я получил крупную награду незаконно – несмотря на то, что награда была за мою задокументированную работу над Able Danger и другие руководящие роли.
«Неправильное использование государственного телефона» в сумме составило 67 долларов. Я периодически программировал свой правительственный телефон на свой личный сотовый номер с оплатой 25 центов за каждый переадресованный звонок. В сумме получилось 67 долларов.
«Подача фальшивого ваучера» на 180 долларов. Я проходил армейскую подготовку в Форт-Диксе, которая требовалась для моего ожидаемого повышения до подполковника, но DIA утверждало, что это ложное заявление, потому что мне было разрешено посещать школу командования и генерального штаба «бесплатно для правительства». Общий заявленный ущерб правительству: менее 300 долларов. Вау, и я волновался, что они действительно нашли что-то серьезное.
Полковник Сэдлер закончил. Меня переводили в Форт Макнейр в ожидании дисциплинарного взыскания. Затем он подошел к главной сути.
«В этот день», - прочитал он, - «действие вашего допуска приостановлено».
Я был так удивлен, что улыбнулся. Они приостановили мой допуск из-за этого? Полковник Сэдлер поднял глаза. «У вас есть вопросы?».
Я посмотрел на него. «Ты, должно быть, шутишь», - сказал я.
Полковник Сэдлер посмотрел в ответ. «Удачи, майор Шаффер. Она вам понадобится», - сказал он беззвучно и развернул папку ко мне с бумагами для подписи. После этого меня выпроводили из здания.
После всех предупреждений, полученных в Афганистане, я знал, что следует чего-то ожидать, но понятия не имел, что надвигается именно этот такой удар. Было ясно, что они решили целиться не выше моей головы, а в правильною точку. Лишить меня моей карьеры.
Всё было кончено. Моя карьера и дни тайного офицера закончились. Не было никаких сомнений, даже если обвинения не соответствовали суровости наказания.
Я вышел во двор рядом со станцией метро Clarendon, думая о последствиях. Вокруг меня усиливался шум движения в час пик в понедельник утром, люди выбегали из метро, направляясь к началу новой рабочей недели.
Это был смертный приговор. Очень сложно принять парня, который всегда хотел быть привидением. Я не мог представить себе ничего другого в этом мире. Я направился к своей машине и отдался моменту. Был ясный весенний день, и холодный ветер отражался от моей куртки GORE-TEX. Это нормально – сказал я себе. Это происходило неспроста. Все это что-то значило. Возможно, этот день заканчивался бы на низкой ноте, но история на этом не заканчивалась, и я почему-то верил, что как-то, когда-нибудь, что-то случится и приведет меня к ещё одному опасному и сложному приключению. Я был прав.

Эпилог

Следующие 3 месяца я провел в подвешенном состоянии, затем оставил действительную службу и возобновил свою работу в качестве гражданского сотрудника DIA в июне 2004 года. Меня отправили в оплачиваемый административный отпуск, пока приостановка допуска к системе безопасности проходила через систему – процесс, который мог занять годы. Так что я находился в долгом пути. Прошло почти два года, прежде чем меня наконец уволили.
Я остался служить в запасе армии. Армия не предприняла против меня никаких действий и повысила меня до подполковника в феврале 2005 года. Я остаюсь подполковником запаса по сей день. Сейчас я назначен в резервное подразделение армии США, где я служу в качестве основного штабного офицера с тремя различными ключевыми областями ответственности: помощник начальника штаба по управлению информацией, а также офицер по борьбе с терроризмом и офицер по связям с общественностью. Я никогда не мог заниматься одной работой за раз.
Никто не мог понять, почему DIA предприняло такие крайние меры в связи с незначительными обвинениями, которые армия даже не признала действительными, и потребовалось почти два года, прежде чем я понял, что DIA объявило мне вендетту. Наконец, с помощью моего адвоката и друга Марка Зейда и других картина начала обретать форму.
Первое осознание этого произошло в мае 2005 года, когда я в качестве армейского резервиста на действительной службе был прикреплен к Deep Blue, контртеррористическому аналитическому центру ВМС США в Пентагоне, где я работал над воссозданием потенциала Able Danger.
Военно-морской флот послал меня на Капитолийский холм с просьбой о деньгах для финансирования проекта. Я взял с собой диаграмму, которая показывала некоторые из предыдущих результатов Able Danger, и флот попросил меня предоставить конгрессмену Курту Уэлдону, вице-председателю комитета Палаты представителей по вооруженным силам, полную предысторию оригинальной Able Danger.
Я дал конгрессмену Уэлдону примерно такой же брифинг, что и Филиппу Зеликову в Баграме в октябре 2003 года, и Уэлдон был в равной степени потрясен моей информацией. Затем он спросил меня, знаю ли я, что в отчете комиссии нет информации о Able Danger. Я сказал, что предполагаю, что из-за его деликатного характера он был в секретном приложении к Отчету о 9/11.
Конгрессмен Велдон посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Полковник Шаффер, секретного приложения не существует».
Теперь я знал, что что-то не так. Как можно было вообще не упомянуть о крупных усилиях, предпринятых высшим руководством Министерства обороны для проведения наступательных операций против «Аль-Каеды» - операции, в ходе которой был обнаружен Мохамед Атта – за год до терактов 11 сентября?
Руководитель аппарата конгрессмена Уэлдона Расс Касо первым выяснил причину, по которой DIA шло за мной по пятам. Дело было не в том, что меня обвиняли в нецелевом использовании 300 долларов. Все это произошло из-за того, что я раскрыл Комиссии 11 сентября данные о возможной опасности.
В августе 2006 года я обнародовал свои откровения об Able Danger – несекретной части – и о том, что она не была включена в отчет о 11 сентября. Это вызвало фурор в СМИ. Процитируя одного из моих любимых персонажей научной фантастики, агента Малдера из Секретных материалов, я стал «ключевой фигурой в продолжающейся правительственной шараде». Разведывательное управление Министерства обороны США приняло решение о безвозвратной отмене моего допуска к секретной информации, а высшее руководство Министерства обороны США занялось так называемой «кампанией шепота», чтобы дискредитировать меня.
Чтобы сделать это, они пошли как можно дальше назад – назад через все заявления, которые я когда-либо делал в рамках моего процесса проверки. Они даже нашли мое признание в 1987 году взять ручки Skilcraft правительства США из американского посольства в Лиссабоне и поделиться ими с друзьями в старшей школе в возрасте 14 лет. Да, они копали глубоко в поисках чего угодно, но не смогли найти ничего существенного.
Я принял на себя всю тяжесть давления руководства Минобороны, за исключением армии. Да благословит бог армию США. Когда я пошел в Капитолийский Холм, чтобы попросить денег для военно-морского флота, я перезвонил своему боссу из армейского штаба, чтобы спросить совет, потому что мне задавали сложные вопросы о Able Danger.
Мне было сказано: «Тони, скажи им правду». И я сделал это.
Министерство обороны отклонило мою просьбу о даче показаний в сентябре 2005 года перед Судебным комитетом Сената, заявив, что Судебный комитет «не имеет права» расследовать передачу или непередачу информации в ФБР. Вместо этого я молча сидел в своей армейской форме в зале, пока проходили слушания.
В конце концов, я дал показания дважды, оба раза в феврале 2006 года, перед комитетом Палаты представителей по делам вооруженных сил и Комитетом по реформе правительства Палаты представителей на открытых и закрытых заседаниях. В своих показаниях я пришел к выводу, что проект Able Danger мог предотвратить 11 сентября – и на закрытом (совершенно секретном) заседании я подробно изложил свое суждение, основанное на более крупной работе, которая всё ещё неизвестна общественности.
После нескольких опровержений Министерство обороны в конечном итоге было вынуждено подтвердить, что Able Danger действительно существует, и подтвердить, что это была наступательная операция, направленная на выявление и упреждающее нападение на Аль-Каеду, за два года до атак 11 сентября. Генерал Хью Шелтон публично подтвердил существование операции и что он выступил с идеей и поручил ее генералу Питу Шумейкеру, в то время командующему Командованием специальных операций США (SOCOM). [SOCOM – Командование специальных операций США]
Несмотря на это признание, Министерство обороны отказалось признать, что фотография или информация Атты содержались в данных, несмотря на тот факт, что к концу августа 2006 года 6 человек в Министерстве обороны подтвердили личность Атты. Тем не менее, Министерство обороны отказалось принять их подтверждение и вместо этого удвоило усилия, чтобы дискредитировать и уволить меня.
Конгресс потребовал, чтобы генеральный следователь Генеральной инспекции Министерства обороны расследовал «Able Danger», но это было похоже на расследование лисы, почему цыплята пропали из курятника. В результате получился абсолютно фиктивный отчет. В отчете IG сделан вывод, что, хотя присутствовало несколько свидетелей, достоверных доказательств того, что Атта был найден, нет. Хотя в ходе расследования было обнаружено 10 000 документов, связанных с Able Danger, оно утверждало, что не было найдено ничего в поддержку моих утверждений и утверждений других свидетелей. Тем не менее, ни один из этих 10 000 документов – 95 процентов из которых не засекречены – никогда не был опубликован.
Один из ключевых выводов отчета DoD IG [Генеральной инспекции Министерства обороны] по Able Danger был направлен непосредственно на меня. Меня называли «офицером разведки с минимальной квалификацией», чтобы дискредитировать мою репутацию и тот факт, что я был самым точным и последовательным свидетелем. С учетом моего двадцатилетнего обучения и опыта я бы сказал, что это явно неверно и является признаком того, что их более крупному расследованию также не хватало точного содержания и правдивости. Отчет – и отчет сенатского комитета по разведке, который последовал за ним в ноябре 2005 года – были прикрытием фактов и не содержали сколько-нибудь заметной правды, которую я мог бы сказать.
В конце концов правда выходит наружу, и мало-помалу она выходит.
Генерал-майор Джеффри Ламберт, оперативный офицер SOCOM при Шумейкере с 1998 по 2000 год, который также был руководителем группы Able Danger, недавно подтвердил в книге «Horse Soldiers» - три ключевых момента моих показаний Комиссии 11 сентября и Конгрессу. По словам генерала Ламберта, мнение военных юристов было простым: если мы не передадим разведывательные данные в ФБР, их нельзя будет использовать, и, следовательно, если они не будут использованы, ничего не приведет к ошибкам, потенциально выставляющим SOCOM в плохом свете.
Вот и всё. Вы знаете остальную часть истории – и то, как в разгар боевых действий в Афганистане я неосознанно посеял семена кончины моей собственной карьеры. Я обнаружил досадные ошибки, допущенные военной разведкой и несколькими высокопоставленными руководителями Министерства обороны США в неправильном использовании разведывательной информации до 11 сентября, а затем их попытки скрыть свою некомпетентность от Комиссии 11 сентября.
Перенесёмся в сегодняшний день. Моя работа по-прежнему сосредоточена на глобальной безопасности – в отличие от моей работы в DIA. В качестве старшего научного сотрудника и директора по внешним связям Центра перспективных исследований в области обороны я выступаю в качестве официального представителя центра и эксперта по операциям по сбору разведданных и угрозам транснационального терроризма. Ключевым направлением моей работы является Афганистан и, ввиду его неумолимой исторической и культурной связи, Пакистан.
Я часто выступаю на телевидении и радио в качестве эксперта и аналитика по всему спектру военных и разведывательных вопросов, а также работаю консультантом в нескольких организациях, оказывающих поддержку Министерству обороны.
Что касается моей личной жизни, то мы с Риной поженились в 2006 году, и в том же году у нас родился сын Райан. Мой сын Александр сейчас учится в средней школе. Он продолжает преуспевать в бойскаутах и работает над достижением звания орлиного скаута [Eagle Scout - высшее достижение в программе бойскаутов Америки].
Говорят, что вы никогда не узнаете ценности света, пока не пройдете сквозь тьму. Что ж, я прошел через гораздо большую темноту, чем я ожидал, и теперь стою в свете нового дня, но дневной свет, в котором я нахожусь, не более безопасен или надежен, чем тот, который я оставил, и поэтому я продолжаю делать своё дело.

КАК ПОБЕДИТЬ В АФГАНИСТАНЕ

Прямо сейчас мы, кажется, идем по тому же пути, по которому дважды шли британцы, один раз Советы и ещё другие, как и Александр [Македонский]. Все закончилось плачевным исходом.
Мы должны отказаться от нынешней политики.
Постоянные незначительные корректировки темы и стиля сродни перетасовке шезлонгов на Титанике. Мы продолжаем делать одно и то же снова и снова и надеемся достичь разных результатов. В Анонимных Алкоголиках мы называем это безумием.
Обсуждение тактики – например, о том, являются ли группы временной реконструкции (PRT) – [PRT – Provisional Reconstruction Teams] правильным путем – бесполезно. Тактика не имеет значения, если ваша стратегия ошибочна, но мы идем по этому пути.
Мы можем победить в Афганистане, но акцент здесь делается на «мы».
Мы (Соединенные Штаты) никогда не выиграем эту войну в обычном военном смысле. Мы также должны отказаться от этого представления.
Победа должна быть такой же, как завершение Второй мировой войны, когда все участники разделяют успех. В этой победе должны участвовать военачальники, народ и племена Афганистана, народ Пакистана и наших союзников по НАТО / ISAF. Не будем забывать, что «мы», Соединенные Штаты, не победили в Афганистане в 2001 году. Именно Северный альянс при некоторой оперативной поддержке с нашей стороны привел к этой победе. Мы должны принять это – принять это – и вернуться, чтобы сосредоточиться на том, как вывести «нас», Соединенные Штаты, из середины.
В более широком контексте международного «мы» мы не можем думать о победе в Афганистане без победы в Пакистане. Для победы в каждой стране требуются тщательные стратегические соображения и действия, а также полный отход от нынешней, явно провальной стратегии.
Вот мои мысли о том, как добиться победы:

СОЗДАЙТЕ ИСТИННОЕ УПРАВЛЕНИЕ ОБЪЕДИНЕННЫМИ СИЛАМИ

Победить в Афганистане без победы в Пакистане невозможно. В конце концов, племя пушту оседлает границу, а афгано-пакистанская граница не существует ни для талибов, ни для «Аль-Каеды», ни для того, что от неё осталось, а также для пуштунов, населяющих этот район. Есть только земля, которую коренное пуштунское население, в том числе коренное население Талибана, знает на протяжении тысячелетий. Мы также знаем, что «разведывательная сеть» талибов простирается от Баграма до внутренних районов Пакистана. Нам необходимо понять эти факты и признать, что талибы создали «теневое правительство», которое так или иначе затрагивает жизнь практически каждого афганца. Затем нам нужно скорректировать нашу стратегию вокруг этого понимания.
Мы должны создать «Верховный штаб союзных экспедиционных сил – Афганистан-Пакистан» и назначить командующего союзными силами, который будет командовать и контролировать все вооруженные силы, включая афганские и пакистанские силы, по обе стороны афгано-пакистанской границы. Нам нужен один командир, который может вести операции с обеих сторон в режиме реального времени с единством командования и управления. У нас должен быть военный эквивалент молотка и наковальни.
Радикально? Да. Огромные проблемы суверенитета и национальной гордости всех вовлеченных наций должны будут решаться и решатся, как это было во время Второй мировой войны, когда каждому пришлось проглотить свою гордость и сосредоточиться на общем противнике. Суть в следующем: нам нужен командующий, который может осуществлять верховную власть, как мы это делали, когда верховный главнокомандующий был создан во время Второй мировой войны; все страны в составе Верховного штаба союзных экспедиционных сил в Европе (SHAEF) [Supreme Headquarters Allied Expeditionary Forces –Europe] выступали под руководством Дуайта Эйзенхауэра. Вот что нужно для победы здесь. Конечно, это только военная борьба. Это не включает гражданскую борьбу – борьбу умов и сердец – но это только начало.
Эйзенхауэр не добился бы успеха в Европе, если бы ему сказали: «Вы можете проводить все операции, какие хотите, во Франции, но оставьте Германию русским». Если уж на то пошло, генерал Дуглас Макартур не добился бы успеха в Тихом океане, если бы ему велели дойти только до Соломоновых островов, а остальное оставить британцам.
Как только будет установлено единство командования, нам потребуются гораздо меньшие оперативные силы. Благодаря тому, что по обе стороны границы могут происходить действительно синхронизированные операции, боевые подразделения смогут сосредоточиться на достижимых целях. Я считаю, что мы могли бы вдвое сократить численность войск США за счет повышения эффективности и предоставления нашим афганским и пакистанским союзникам возможности работать синхронно под руководством верховного главнокомандующего.
Мы можем сделать этот «SHAEF – Афганистан - Пакистан» на ограниченный срок (возможно, два года с возможностью продления) и ограничить объем операций (только территориями племен федерального управления). Как бы то ни было, это должна быть настоящая военная сила с настоящими зубами, способная выполнять комбинированные миссии.
Мы должны изменить саму структуру типов и численности боевых сил, участвующих в конфликте – подробнее об этом позже.

НАЗНАЧЬТЕ ЛИДЕРА, КОТОРЫЙ БУДЕТ СОЧЕТАНИЕМ УЛИССА ГРАНТА И ДУЙТА ЭЙЗЕНХАУЭРА

Кто-то, кого уважают обе стороны, афганцы и пакистанцы, человек, которому разрешено перемещаться по обе стороны границы как единому командиру, и который стремится к победе.
Давайте немного рассмотрим эти два разных типа лидерства в контексте их эпох.
Генерал Грант был упрям в своем стремлении и сдерживании своего противника, а также стремился к завершению гражданской войны с победой. Гражданская война вполне могла закончиться без победы Севера; велись разговоры (и это была военная цель Юга) о мире путем переговоров, при котором Юг оставался бы независимой страной. Гранта выбрали не из-за его происхождения или политики, а потому, что он мог победить – и он победил.
Что касается генерала Эйзенхауэра, то его талант заключался в том, что он был прекрасным организатором, дипломатом и политиком. Он понял концепцию сотрудничества и смог организовать силы союзников, чтобы сосредоточить внимание на единственной цели: разгромить немцев.
Получит ли эти полномочия генерал Дэвид Петреус? Подходит ли он для выполнения этой миссии и достижения положительных результатов? Может ли он быть гибридом Эйзенхауэра и Гранта, если граница может исчезнуть и ему будет дана власть побеждать? Хотелось бы верить в это. [General David Howell Petraeus – генерал, командующий Центральным командованием США (2008 – 2010). Был командующим Многонациональными силами в Ираке с февраля 2007 по сентябрь 2008 года. С июля 2010 года по июль 2011 года командующий силами США и НАТО в Афганистане]

СОЗДАЙТЕ РАМКИ ВНУТРЕННЕЙ ОПЕРАЦИОННОЙ ПОЛИТИКИ – ПРОГРАММУ ВНУТРЕННЕЙ ОБОРОНЫ И РАЗВИТИЯ (IDAD) [IDAD – THE INTERNAL DEFENSE AND DEVELOPMENT]

Возьмите уроки из программы IDAD генерала Крейтона Абрама времен Вьетнама, целью которой было уничтожение Вьетконга в Южном Вьетнаме. Проблема тогда – как и сейчас – заключалась в том, что черный ход не был закрыт, поэтому из Северного Вьетнама приходили бесконечные пополнения запасов повстанцев, чтобы пополнить Вьетконг, поскольку Лаос и Камбоджа оставались безопасными гаванями для повстанцев (Звучит знакомо?). IDAD создаст основу для работы местных подразделений в своем регионе, но будет координировать свою работу взаимосвязанно и синхронно, и это должно будет происходить без учета международной границы. Подразделения должны работать в полной синхронности на локальном уровне. Во Вьетнаме этот формат не был полностью успешным, потому что не был перекрыт кран повстанцам. На этот раз нам нужно закрыть кран.
Мы должны стремиться к укреплению наших отношений с руководством 34 провинций Афганистана. Мы не можем рассчитывать на центральное афганское правительство или становиться его частью (в восприятии или реальности) - мы не президент Карзай, и он не мы.
Мы можем (и должны) сократить наше оперативное присутствие до уровней 2003 – 2004 годов и сосредоточить наши усилия на местном уровне, используя элементы спецназа (из всех стран), и отказаться от использования обычных сил. Да, их деятельность должна координироваться централизованно, но одна из проблем, с которыми мы столкнулись – это ошибочные попытки навязать стране центральное правительство, которое не может функционировать как из-за культурных проблем, так и из-за коррупции.
Для этого типа боевых действий лучше всего подходят отряды спецназа. Они могут управлять клиниками и проводить тренировки в течение дня, а также консультировать и помогать афганцам (и пакистанцам под верховным союзным командованием) в проведении военных операций в ночное время. Нам необходимо возложить военные усилия на плечи афганцев (и пакистанцев на их стороне границы) и ограничить нашу роль хирургическими военными ударами, направленными на конкретные террористические цели. Мы должны заменить обычные силы настоящими силами специальных операций, которые понимают, как проводить весь спектр операций на местном уровне. Мы не должны выглядеть оккупационной армией.
Мы должны обучать, консультировать и оснащать афганскую армию, военно-воздушные силы и национальную полицию (и то же самое на пакистанской стороне границы, если необходимо), но мы не должны выполнять их работу за них. Лучший способ решить эту проблему – децентрализованное выполнение небольшими подразделениями. Нам не нужна дюжина генеральных офицеров в Афганистане со слоями бюрократии; нам нужен один командир корпуса с умными полковниками и соответствующим образом подготовленные солдаты специальных операций, чтобы помочь обеспечить стабильность в регионе.

КОНТРОЛИРУЙТЕ ГРАНИЦУ

Это также должно быть сделано на местном уровне, от афганских пограничников до пакистанских пограничников. Мы должны помочь обеим странам создать профессиональные, неподкупные силы. Опять же, думайте стратегически, но поощряйте и направляйте действия на местном уровне. Это может означать, что стратегические группы работают напрямую с пограничными подразделениями, но нам нужно давать советы и помогать – и заставлять их выполнять работу. Пограничники по обе стороны границы должны ежедневно разговаривать, видеться друг с другом и работать вместе, чтобы контролировать территорию против повстанцев.

ФОКУС НА ПРОГРАММЕ СНИЖЕНИЯ ВСЕГО НАСИЛИЯ В ЖИЗНИ ГРАЖДАН – ДАЖЕ НАСИЛИЯ ПРАВИТЕЛЬСТВА

Убедитесь, что каждый акт насилия с нашей стороны подкреплен хорошим интеллектом и пониманием ожидаемого результата – в лучшем и худшем случае. Как все мы знаем, некоторые командиры слишком охотно принимают «побочный ущерб» в своей направленной атаке. Примет ли какой-нибудь командир такие дерзкие решения, если бы он приказал нанести воздушный удар по повстанцам, действующим в его родном городе в Соединенных Штатах? Думаю, нет.
С правильным единым командованием и контролем в качестве всеобъемлющей стратегии и с упором на исправление положения на местном уровне без учета границы мы можем помочь сформировать будущее в направлении искоренения насилия. Это сокращение насилия в отношении гражданского населения должно произойти по обе стороны афгано-пакистанской границы.
Программа дронов «Хищник» в её нынешнем фокусе не приближает нас к победе, а помогает создать целое новое поколение радикалов, которые, вероятно, обратятся к терроризму как к методу мести. Использование смертоносной силы, особенно когда вы стреляете через соломинку по целям на расстоянии половины планеты, должно применяться с точностью, а не случайным образом. Когда мы уничтожаем одного террориста и убиваем в процессе трех мирных жителей, вы только усугубляете проблему. Таким образом, убивая невинных людей, вы создали потенциал для двенадцати террористов (членов семей убитого вами террориста и недавно созданных радикалов, которые сами вербуются на основе убийства члена своей семьи).

Радикально переосмыслите наш аналитический подход

Нам нужно понимать и оценивать нашего противника его глазами, а не нашими. Мы должны понять нашего врага, чтобы победить нашего врага. У него определенно есть наш номер.
Мы продолжаем использовать лексику 21 века с западными концептуальными наложениями, имея дело с этим регионом племен и семей. Постоянно совершаются ошибки, потому что мы ставим западные культурные фильтры поверх ситуации десятого века и реагируем на западные тенденции, которые часто враждебны тем самым людям, которым мы пытаемся помочь. Почему 25 миллионов долларов за поимку Усамы бен Ладена так и не были получены? Потому что люди, которые его защищают и поддерживают, понятия не имеют о 25 миллионах долларов. Для них это ничего не значит. Это то, что в разведывательном бизнесе называется «ключом к разгадке».
Мы добиваемся большего успеха, когда имеем дело с культурами, похожими на нашу. В Центре перспективных оборонных исследований я веду занятия по Второй мировой войне и использую операцию «Body Guard» [Operation Body Guard – операция по дезинформации командования вооруженных сил Германии с целью создания благоприятных условий для высадки в Нормандии во время Второй мировой войны. План операции разрабатывался группой офицеров британского Имперского генерального штаба, входивших в состав секретного подразделения «London Controlling Section». Предусматривалось проведение около 35 операций дезинформации различного уровня и назначения. Операция осуществлялась по трём основным направлениям: распространение ложных сведений о времени и месте наступления войск союзников; создание в районах Британских островов ложных признаков сосредоточения воинских частей и военной техники; взаимодействие с генштабом Красной Армии в вопросах дезинформации противника] как пример блестящего обмана, который оказался успешным благодаря четкому пониманию немецкого мировоззрения и культуры. Операция «Body Guard» была разработана для того, чтобы немцы не узнали, что именно пляжи Нормандии, а не Па-де-Кале, должны были стать точкой атаки. Гитлер решил, что именно Па-де-Кале будет местом высадки, и это неверное суждение было подкреплено двойными агентами, ложными радиопередачами и общим манипулированием мнениями немцев.
Это было ключом к успеху как «Body Guard», так и пути, который они проложили к вторжению в день «Д»: мы понимали немцев и могли манипулировать ими, потому что их культура и методы фильтрации информации не отличались от союзнической.
В сегодняшней войне такой удачи нет. Мы имеем дело с противником, который живет в племенной культуре, которая практически не изменилась с десятого века. Мы должны принять противника таким, какой он есть, пойманного в ловушку мышления, при котором международные границы не признаются, а большая часть того, что он видит, фильтруется через религиозный экстремизм.
Не будем забывать, что это не битва против организованной армии. Это делается для того, чтобы завоевать душу людей, некоторые из которых были соблазнены зовом сирен религиозной фракции, которая убьет любого, даже других набожных последователей, просто потому, что они не разделяют таких же радикальных взглядов. Нам нужно понять механизмы, которые используют радикалы, и разорвать круг, заменив его чем-то, что привлечет их к основному течению их системы убеждений. Недостаточно просто создать «условия для успеха» с усилением безопасности и экономического прогресса. Мы должны участвовать в формировании и улучшении послания из истинной мусульманской веры.

ИЗМЕНИТЬ НАШИ ЛОГИСТИЧЕСКИЕ СЛЕДЫ

Они слишком велики и отталкивает тех самых людей, которым мы пытаемся помочь. Западная культура оскорбляет местное население. Давайте будем реалистами и рассмотрим настоящие «шипы», которые не дают нам никакого оперативного преимущества и в конечном итоге служат культурным пятном. Нам не обязательно иметь Burger Kings на наших базах. Нам не нужно строить Америку в Афганистане; в конечном итоге мы создаем удобства для людей, находящихся там, где мы ничего не имеем.
Не поймите меня неправильно. Наши войска заслуживают самого лучшего. Мне не нравилось жить в палатке в Баграме в течение 6 месяцев, но это помогало мне сосредоточиться и заставляло меня хотеть закончить работу и вернуться домой, а не тусоваться на базе Starbucks и говорить о том, какая прекрасная еда в этом новом ресторане Romeo’s Pizza.

СЛЕДУЙ ЗА ДЕНЬГАМИ

Многие войны можно вести на базовом уровне без денег, и так было на протяжении тысячелетий. Однако противник не может проводить операции против современных вооруженных сил, таких как пакистанцы или США, без технологий. Основные материалы, такие как телефоны, оружие и логистическая поддержка, необходимы. Ориентируйтесь на эти предметы первой необходимости и проследите, откуда приходят деньги и куда они идут. Мы не сделали это хорошо, и, поскольку торговля наркотиками не сильно пострадала, нам нужно понимать, как деньги перемещаются и тратятся талибами.

НАСТРОЙТЕ НАСТОЯЩИЙ МИРНЫЙ ПРОЦЕСС

Самое важное, что мы должны сделать для победы в конфликте в Афганистане – это найти способ снизить жестокий конфликт до уровня социальной конкуренции – и для этого мы должны извлечь уроки из мирного процесса в Северной Ирландии. Мы наивны и настраиваем себя на то, что не верим, что сможем решить текущие афганские проблемы в течение 18 – 24 месяцев. Я также считаю, что если мы уйдем сейчас, наши проблемы не только последуют за нами домой, но и усугубятся нашим невниманием.
Президент Карзай недавно предложил выслать высокопоставленных членов Талибана. Это неправильный ответ. Черный Талибан (наиболее преданный) должен получить возможность вернуться в политический процесс в стране в той или иной форме, иначе процесс будет обречен до того, как начнется. Их изгнание позволит им только собирать средства и планировать террористические атаки и, в конечном итоге, насильственную революцию, которая приведет к их возвращению к власти.
Мы должны сосредоточиться на методах, позволяющих снизить нынешнюю региональную войну / мятеж до уровня спорадического конфликта, а затем в конечном итоге превратить насильственный конфликт в гражданскую и устойчивую конкуренцию, проводимую в рамках политического процесса. Вот почему Северная Ирландия – отличный пример для изучения. Мирный процесс там начал набирать обороты в 1992 – 1993 годах, и в ближайшее десятилетие будут вестись серьезные политические переговоры. В этот период были неудачи и теракты, но процесс продолжался.
Одна из самых прямых параллелей между Афганистаном / Пакистаном и Северной Ирландией заключается в том, что Ирландская Республика была убежищем и источником материальной и логистической поддержки террористов. Пакистан сейчас играет ту же роль для Афганистана. В Северной Ирландии бомбардировка Ома 15 августа 1998 года стала одним из самых решающих моментов конфликта. В результате 29 погибших и 220 раненых. В результате этого ужасного нападения были убиты 9 детей, женщина, беременная двойней, и люди разных христианских вероисповеданий. После этого Республика Ирландия не позволила террористическим организациям использовать её землю в качестве убежища и обеспечила невозможность получения террористами материальной поддержки. Утрата этого безопасного убежища стала решающим моментом в их продвижении по пути к нынешнему миру. Точно так же ликвидация безопасных гаваней в Пакистане является критическим шагом к принуждению Талибана к реальным переговорам и к устойчивому политическому процессу.
Северная Ирландия процветает, и обе стороны – лоялисты и республиканцы – живут в мире. Белфаст сейчас является центром экономического развития. Да, всё ещё происходят периодические террористические инциденты (Real IRA [Подлинная Ирландская республиканская армия] провела в марте 2010 года атаку на MI5 [MI5 (Military Intelligence) — английская контрразведка], в результате которой не было жертв, а был причинён только материальный ущерб), но процесс сработал и работает.
Помимо «пряника» экономического развития, есть еще «кнут» силы. Вокруг городов по-прежнему есть полицейские гарнизоны (в основном скрытые на фоне городского пейзажа) и способность властей вызвать подавляющую военную силу, которую можно развернуть в течение 4 часов.
Бывшие враги теперь мирно живут бок о бок. Я слышал рассказ о том, как двое из этих людей, с противоположных сторон, не разговаривают друг с другом, проходя в залах Ассамблеи Северной Ирландии – но они также больше не стараются убить друг друга.
Нам нужно посмотреть, как работал этот путь от «конфликта к конкуренции» и как мы можем его применить. «Победа» в Афганистане должна будет во многом походить на то, что мы видим в Северной Ирландии, а не на Ирак.

УСТРАНЕНИЕ ОСНОВНОЙ ПРИЧИНЫ РЕГИОНАЛЬНОЙ НЕУСТОЙЧИВОСТИ: ПАКИСТАНСКО-ИНДИЙСКАЯ ХОЛОДНАЯ ВОЙНА

Настоящая причина, по которой ISI [Pakistani Directorate for Inter-Services Intelligence – пакистанское управление межведомственной разведки] и пакистанская армия пойдут так далеко в поддержке усилий Соединенных Штатов и ISAF в Афганистане, не имеет ничего общего с Афганистаном, а все связано с их восприятием безопасности. и их потребностью гарантировать, что индийцы не получат преимущества через Афганистан. Талибан использовался как активное проявление национальной воли элементами ISI и пакистанской армии, так же как и Хезболла использовалась иранцами как расширение своей национальной власти. Мы должны принять пакистанское восприятие своих интересов и безопасности как сосредоточенное на его региональном ядерном конкуренте, Индии, и работать оттуда.
В первую очередь дипломатические усилия США должны быть направлены на снижение напряженности между Пакистаном и Индией. Есть способы, с помощью которых Соединенные Штаты могут участвовать и обеспечивать региональную стабильность путем прямого взаимодействия и реальных реформ, которые позволят снизить напряженность между двумя странами. Америка должна создать стимулы для пакистанского правительства (а также ISI и армии), чтобы они перестали поддерживать талибов. Пока ISI и пакистанская армия продолжают оказывать материальную поддержку талибам, Афганистан не будет в безопасности. Талибан – это хитросплетение организаций, и в его структуре нет единой «точки», которая могла бы повлиять на всю структуру, однако, если вы сможете прекратить финансирование, логистику и оперативную поддержку, они в конечном итоге теряют свою эффективность и вовлекаются в политический процесс.
В развитие этой логики, пока Талибан существует фрагментарно и не полностью контролируется пакистанским правительством, существует вероятность того, что они будут продолжать свои атаки на пакистанские цели и даже будут заниматься кражей ядерного оружия (поскольку они и «Аль-Каеда» объявили об этом как об одной из своих оперативных целей). Ясно, что если талибы получат ядерное оружие и смогут найти опыт, необходимый для его перемещения и взрыва, нет никаких сомнений в том, что они это сделают. Соединенные Штаты или страна-член ISAF станут целью такого устройства.

ЦЕНА ОТКАЗА

Последствия нашей неудачи в Афганистане и во всем регионе будут огромными. Это будет из-за некоторых катастрофически неверных вещей – возможно не сразу, а в течение трех-пяти лет после вывода наших войск. Степень последствий будет разной, но в конечном итоге ценой неудачи станет ещё одна атака 11 сентября или серия атак, которые превзойдут оригинал по разрушительному эффекту и потерям жизней на порядки.
Во-первых, центральное правительство Афганистана может потерять свой хрупкий контроль над страной. Армия и национальная полиция быстро потерпят неудачу и станут совершенно неэффективными в поддержании гражданского порядка в любой форме. Хотя талибы, возможно, не смогут взять под свой контроль страну, они будут достаточно сильны, чтобы держать всю страну в дестабилизации и гарантировать, что их союзники, такие как Аль-Каеда, смогут возродиться в стране.
Во-вторых, со способностью безнаказанно перемещаться внутри Афганистана и через долину Сват на северо-западе Пакистана, произойдет быстрое увеличение силы и смелости джихадистов, и они будут действовать против центрального правительства Пакистана. Если экономические условия в Пакистане останутся плохими, возникнут шансы на успешный переворот или другую радикальную и насильственную смену избранного правительства, и пакистанская армия попытается прийти на помощь, как это было несколько раз ранее, чтобы стабилизировать центральное правительство, и, следовательно, всю страну. В этом случае в этой пост-американской оккупации Афганистана у них не будет достаточно сил, чтобы взять ситуацию под контроль. Это связано с тем, что руководящие ряды армии, ранее заполненные пенджабскими офицерами, не смогли бы поддерживать контроль даже над пенджабцами, поскольку меньшинства теперь составляют большую часть пакистанской армии и не имеют такой же приверженности к стабильности. Армия тоже погрузится в хаос.
Меры безопасности вокруг пакистанского ядерного арсенала будут продолжать ухудшаться, и в конечном итоге одно или несколько ядерных боеприпасов страны будут получены одним из радикальных элементов. Это оружие будет переброшено через сеть заговорщиков из Пакистана к одной из дюжины потенциальных целей. Да, будут приложены огромные усилия по поиску и сдерживанию этого оружия, но если хотя бы одно из них доберется до цели на Западе, существует вероятность огромного материального ущерба и тысяч погибших.
Многие считают эту точку зрения паникерской и что этот сценарий никогда не может иметь места.
Тем не менее, многие считали, что шах Ирана никогда не падет и что Иран всегда останется союзником Соединенных Штатов. История доказывает, что при правильном руководстве и обстоятельствах радикальные группы могут успешно взять под контроль национальные государства. Нет никаких оснований полагать, что Пакистан каким-то образом невосприимчив к радикальным изменениям, потому что там действуют радикальные элементы, которые действуют даже сейчас с большой эффективностью.
Мы должны быть бдительными и реалистичными и проложить путь к победе. Если мы этого не сделаем, мы, как нация, пострадаем от последствий. Нам нужно сделать правильный выбор сейчас, чтобы сформировать будущее. Это затраты, которые не должны нести ни мы, ни наши дети.