Rogue Warrior / Разбойник-воин - Richard "Dick" Marcinko - часть 1

Rogue Warrior / Разбойник-воин
Richard "Dick" Marcinko
1992
[18 мая 1967 года Марсинко со своими людьми штурмовал остров Ило-Ило. В результате операции, впоследствии названной «самой успешной операцией SEAL в дельте Меконга», было убито множество солдат Вьет Конга и уничтожено 6 сампанов. За командование операцией Ричард Марсинко был награждён первой из четырех Бронзовых Звезд и Вьетнамским крестом храбрости с серебряной звездой.
Марсинко также стал сценаристом и главным героем шутера Rogue Warrior 2009 года.]

Предисловие

В истории ВМФ США никогда не было такого необычного воина, как Дик Марcинко.
Возможно, лучшим свидетельством его способностей было то, что в августе 1980 года, в возрасте 39 лет командующий ВМФ Thomas Hayward выбрал Марсинко, чтобы тот спланировал, создал, тренировал и возглавил то, что многие считают лучшей в мире антитеррористической группой - SEAL Team Six.
Его путь к командованию Шестым отрядом не был прямым. Сбежав из школы и покинув разоренный дом в шахтерском районе Пенсильвании, Марсинко сделал карьеру в ВМФ и силах специального назначения своей навязчивой идеей. Будучи энергичным и агрессивным молодым офицером SEAL во Вьетнаме, он действовал в тылу врага. В то время, как другие окапывались за колючей проволокой и мешками с песком, Марсинко и его взвод – в черных пижамах, босиком, используя трофейное советское оружие и боеприпасы – охотились на вьетконговцев глубоко на их территории.
В течении полугода, "морские котики" Марсинко провели невероятные 107 боевых выходов, уничтожив более 150 подтвержденных вьетконговцев и 84 захватив в плен. Во время двух туров во Вьетнаме Марсинко получил Серебряную звезду, четыре Бронзовые звезды с отличием за боевые заслуги, две медали Военно-морского флота и вьетнамский Крест доблести с Серебряной звездой. Будучи военно-морским атташе в Камбодже в 1973 и 1974 годах, Марсинко занимался серфингом за патрульным катером на реке Меконг и попал в засаду красных кхмеров. Он провел 291 день, участвуя в боевых действиях в Камбодже и был награжден орденом Почетного легиона за свои действия.
Военно-морской флот был жизнью Дика Марсинко. Он дал ему образование – диплом средней школы, степень бакалавра, даже степень магистра в области международных отношений. Он также дал ему смертоносную профессию: воина партизанской войны. Засады, мины-ловушки, экзотическое оружие, высадка с парашютом, подводные проникновения – Марсинко виртуозен во всем этом.
В тот день, когда он принял командование Шестым отрядом SEAL, приказы командующего ВМФ Хейворда, отданные Марсинко были краткими – почти до резкости. Ему сказали, что у него меньше полугода, чтобы ввести в строй новое подразделение. Он получил приказ выполнить эту работу, чего бы это ни стоило – в личном или профессиональном плане. "Дик, ты не подведешь" - вот что сказал Хейворд.
Чтобы достичь этой цели, Марсинко переписал устав специальных методов ведения войны и обучению им. Он срезал углы. Он льстил и уговаривал. Он угрожал – а иногда и терроризировал. Его грех был в том, что он верил, что цель оправдывает средства; его высокомерие – в том, что он думал, что это сойдет ему с рук.
Действительно, если мы говорим о Дике Марсинко как о герое (а я считаю, что так и должно быть), то он героичен в каноническом смысле этого слова: воинская гордыня Дика была слишком велика для некоторых олимпийцев Пентагона и поэтому несколько "богов"-технократов ВМФ сделали из него пример другим.
Специфическим трагическим недостатком, вызвавшим падение Марсинко, было одно из его самых благородных качеств – преданность. Его верность всегда принадлежала подчиненным ему людям, а не флоту, частью которого он был.
Марсинко никогда не отказывался признать это. Вскоре после того, как мы встретились, я спросил его, были ли правдивы все те прегрешения против системы, в совершении которых его обвинил ВМФ.
- Абсолютно – сказал он. - Виновен по всем пунктам обвинения. Виновен в проповеди целостности подразделения превыше других ценностей. Виновен в том, что ставил своих людей выше бюрократической чепухи. Виновен в том, что потратил столько денег, сколько смог достать, чтобы должным образом обучить своих людей. Виновен в том, что готовил своих людей к войне вместо мира. Во всем этом я действительно виноват. Mea culpa, mea culpa, mea maxima, нахрен, culpa. [традиционная формула покаяния в грехах на исповеди в римско-католической и англиканской церкви]
История Дика Марсинко так же увлекательна, как и любая другая художественная литература, но это нечто большее. Это задорная хроника американского героя – воина, чье наследие все еще живет благодаря людям, которых он обучал, вел и вдохновлял.
John Weisman Chevy Chase, доктор медицинских наук.

Словарь
ALUSNA: Air Liaison, U.S. Naval Air (naval attache for air). – Офицер связи с авиацией военно-морского флота США.
Baader-Meinhof: also known as Red Army Faction (RAF); operations are primarily un the Federal Republic of Germany. - Баадер-Майнхоф, немецкая леворадикальная террористическая группировка, действовавшая, в основном, в Федеративной Республике Германия, также известная как RAF (Rote Armee Fraction).
Balaclava: a knitted hood commonly used by CT operators to conceal facial features. - Балаклава, вязанный подшлемник (или капюшон), используется антитеррористическими подразделениями в качестве маски.
Bearcat: radio-frequency scanner, available at Radio Shack, etc. - «Биркэт», радиосканнер.
Black: synonym for any covert or clandestine activity. - Синоним любых тайных или скрытых действий, «черные операции», например.
BlackHawk: H-60 Army chopper (troop transport). - Многоцелевой американский вертолет «Сикорский» UH-60 «Блэкхок».
Boomer class: U.S. Navy strategic nuclear submarine. - Американские атомные подводные лодки-ракетоносцы класса «Огайо».
BUPERS: BUreau of PERSonnel. - Управление по делам личного состава
C-130: Hercules turboprop transport aircraft, originally made by Lockheed in 1951 and still flying all over the world. - «Локхид» С-130 «Геркулес», турбовинтовой транспортный самолет.
C-141: Lockheed’s StarLifter, a jet transport with a range of up to five thousand miles. - «Локхид» С-141 «Старлифтер», турбореактивный транспортный самолет.
C-3: a yellowish, solid plastic explosive of pre-Vietnam War vintage, used in Mk-135 satchel charges. - С-3, оранжевая пластиковая взрывчатка до-Вьетнамской эры, использовалась в ранцевых зарядах Mk-135.
C-4: white plastic explosive. It is so stable you can ignite it and nothing bad will happen. Just don’t stamp on it to put the fire out. - С4, белая пластиковая взрывчатка. Стабильна настолько, что можете использовать ее без последствий в качестве топлива, только не топчите ее, чтобы затушить.
C-5A: no explosives here – this is the Air Force’s biggest transport plane. - А вот это уже не взрывчатка, а самый большой транспортный самолет американских ВВС, «Локхид» С-5А «Гэлэкси».
Christians In Action: SEAL slang for Central Intelligence Agency or its personnel. - «Христиане в действии», личный состав ЦРУ (CIA) на сленге бойцов SEAL.
Chu-hoi: (Vietnamese) defector. Chu-hois were often used in Provincial Reconnaissance Units (see PRU), - перебежчик. Чухой использовались в составе провинциальных подразделений разведки, см. ППР.
CINC: Commander-IN-Chief. - Главнокомандующий (командующий).
CINCLANT: Commander-IN-Chief, AtLANTic. - Главнокомандующий ВС США в районе Атлантического океана, ГЛАВКОМАТЛАНТ.
CINCLANTFLT: Commander-IN-Chief, AtLANTic FleeT. - Командующий Атлантическим флотом США, КОМАТЛАНТФЛОТ.
CINCPAC: Commander-IN-Chief, PACific. - Главнокомандующий силами ВС США в зоне Тихого океана, ГЛАВКОМТИХ.
CINCPACFLT: Commander-IN-Chief, PACific FleeT. - Командующий Тихоокеанским флотом США, КОМТИХФЛОТ.
CNO: Chief of Naval Operations. - начальник военно-морских операций военно-морского флота США, высшая административная должность в ВМС США. Традиционно переводится как главнокомандующий ВМФ США, или главный начальник штаба ВМС США.
Cobra Feast: Cambodian ceremony that makes snake-eaters eat beaucoup snake. - Поедание кобр, камбоджийская церемония, во время которой кобра съедается целиком.
Cockbreath: what SEALs call people who only pay lip service. - Трепло, человек, который много говорит, но мало делает, на сленге бойцов SEAL.
COD: Carrier On-board Delivery aircraft. - Самолет, выполняющий челночные рейсы по доставке пассажиров и грузов на борт авианосца.
COMNAVSPECWARGRU: COMmander, NAVal SPECiat WARfare GRoUp. There are two of these: ONE, based at Coronado, California; TWO, based at Little Creek, Virginia. - командование группы специальных методов ведения войны военно-морского флота. Их два: Одно базируется в Коронадо, штат Калифорния; второе – в Литтл-Крик, штат Вирджиния.
COMPHIBTRALANT: COMmander, AmPHIBious TRAining Command, AtLANTic. - командующий учебным командованием морских десантных сил Атлантического флота.
CSO: Chief of Staff Officer. - Начальник штаба.
CTJTF: CounterTerrorist Joint Task Force. - Объединенная антитеррористическая оперативная группа.
DCM: (State Department) Deputy Chief of Mission. - заместитель руководителя миссии Госдепартамента США, заместитель посла.
Di-di-mau: (Vietnamese) get outta here. - Ди-ди-мау (вьетнам.), пошел отсюда.
Dip-dunk: nerdy asshole (see NILO). - скотомудило занудный, см. также NILO или связной офицер (представитель) разведки военно-морского флота.
Diplo-dink: cookie-pushing diplomat apparatchik type. - крючкотвор-бюрократ дипломатического корпуса, типа «аппаратчик».
Dirtbag: grungy blue-collar look favored by SEAL Team Six. - Подонок, излюбленный образ брутального «синего воротничка» у бойцов SEAL из Шестого отряда.
DOD: Department Of Defense. - МО, министерство обороны.
Doom on you: corruption of Vietnamese phonetic for “go fuck yourself. - Погибель тебе, искаженное фонетическое вьетнамское «пошел ты на хер», du-ma-nhieu.
Draeger: German-manufactured oxygen rebreather unit (it produces neither bubbles nor sound and is therefore perfect for clandestine SEAL insertions). - Беспузырьковый подводный дыхательный аппарат замкнутого цикла «Драегер», идеально подходящий для скрытого проникновения бойцов SEAL, так как не дает пузырьков и не шумит.
Dumbshit: expression of affection used by chiefs to describe their favorite people. - Тупица, выражение привязанности, используемое старшинами ВМФ для описания своих любимых подчиненных.
E-5: an E-2 is an airplane. So is an E-4 (the military designation for a 747). But an E-5… is a Navy rank, equivalent to an Army or Marine sergeant. - Как и Е-2, это самолет. Также как и Е-4 (военное обозначение для «Боинг» 747). Но также это и флотское звание, эквивалентное сержанту армии или морской пехоты.
EC-130: A C-130 configured by the Navy (or Air Force) as a command/control/communications (C3) aircraft. - Модификация транспортного самолета С-130 в варианте самолета-командного пункта и узла связи.
Ekernferde: home of the German Frogmen. - Эккенфёрде, дом родной для немецких боевых пловцов.
EOD: Explosives Ordnance Disposal. - разминирование, обезвреживание взрывных устройств.
ERA: (Equal Rights Amendment) Marcinko’s philosophy about people: Treat them ail the same – JUST LIKE SHIT. - Поправка о равных правах, философия Марсинко о людях: относитесь к ним одинаково – просто как к дерьму.
F-111: Air Force aircraft that can kick ass wherever there is air. - F-111, американский двухместный тактический бомбардировщик дальнего радиуса действия и самолет тактической поддержки, по утверждениям автора, способный наподдать всему, что находится в воздухе.
F-14: Navy aircraft that can kick ass wherever there is air, ‘t and land on a carrier. - «Грумман» Ф-14 «Томкэт», палубный многоцелевой истребитель американских ВМС, по утверждению автора не только способный наподдать всему, что находится в воздухе, но и приземлиться на авианосец.
Fakahani: the district in West Beirut where the PLO made its headquarters – Факахани, район в Западном Бейруте, где размещалась штаб-квартира ООП.
Flat: configuration of parachute (it glides and sails). - парашют, имеющий прямоугольную форму, в отличии от традиционного купола и конструкцию, позволяющую выполнять скольжение и маневры в воздухе.
Four-striper: U.S. Navy captain (equal in rank to a colonel). frags: fragmentation grenades. - «Четырехполосный» - капитан первого ранга ВМС США, эквивалентно полковнику армии или морской пехоты.
FUBAR: Fucked Up Beyond AU Repair (see GOATFUCK). - испорчено без возможности восстановления.
FUC: Female Ugly Commander. - жутко уродливая командирша.
GED: General Equivalency Diploma (high-school equivalency). - эквивалент диплома об окончании средней школы.
Geek: durobshit (see MARCINKO). - чудак, человек обладающий эксцентричными привычками или на чем-то зацикленный.
GIGN: Gendarmerie Nationaie (Groupemeni d’Intervention de la Gendarmerie Nationale). French counterterror unit. - антитеррористическое подразделение французской Национальной жандармерии.
GIGO: computerese for Garbage In/Garbage Out. - компьютерный термин, означающий мусор на входе – мусор на выходе.
GIS: Italian carabinieri CT unit (Groupe Inierventional Speciale). Known as grappa drinkers. - антитеррористическое подразделение итальянских карабинеров. Известны как любители граппы.
Goatfuck: FUBAR – Бойня.
GSG-9: Gremchutzgruppe-9, West German CT unit. - антитеррористическое подразделение федеральной полиции ФРГ.
HAHO: High Altitude, High Opening. - прыжок с парашютом с большой высоты с ранним раскрытием.
HALO: High Altitude, Low Opening. - прыжок с парашютом с большой высоты с низким раскрытием.
HH-53H: a Sikorsky H-53 Sea Stallion helicopter outfitted for SpecWar operations. - вертолет ВМС США «Сикорский» «Си Сталлион», модифицированный для нужд специальных операций.
HK: Heckler & Koch weapon, usually a 9mm submachine gun. - оружие, обычно 9-мм пистолет-пулемет МП-5.
Hop and pop: this is what you’re about to do if you’re a SEAL carrying an HK and going out of an aircraft. - «Хлоп и топ», то что начинается, когда бойцы SEAL с ХК в руках выходят из самолета.
HUMINT: HUMan INTelligence, gathered by an agent or agents – агентурная разведка.
Hush-puppy: silencer (suppressor) for a weapon – глушитель или шумоподавитель на оружии.
Hydra-Shok: extremely lethal hollow-point ammunition manufactured by Federal Cartridge Company – экспансивные пули «Гидрошок», разработанные и применяемые в боеприпасах фирмы «Федерал картридж компани».
IBL: Inflatable Boat, Large – надувная лодка, большая.
IBS: Inflatable Boat, Small – надувная лодка, малая.
IED: Improvised Explosive Device – самодельное взрывное устройство, СВУ.
Intelbabble: bureaucratic gobbledygook often used by NILOs. - бюрократическая абракадабра, часто используемая связными офицерами разведки военно-морского флота.
JSOC: Joint Special Operations Command – Объединенное командование специальных операций.
JTF: Joint Task Force. - Объединенная тактическая группа
Jumpmaster: the operator responsible for the safe conduct of parachute operations – выпускающий, оператор, отвечающий за безопасное проведение прыжков с парашютом.
Kampfschwimmerkompanie: (German) combat swimmers equivalent of SEALs). - Рота боевых пловцов ФРГ, эквивалент SEAL.
KATN: Kick Ass and Take Names – надрать жопы, захватить людей.
KC-130: USAF special operations aircraft. - Модифицированный для нужд специальных операций самолет С-130 американских ВВС.
KC-135: USAF flying gas station – самолет-заправщик американских ВВС.
KH-11: NSA spy-in-the-sky satellite. - американский спутник-шпион KH-11 АНБ.
KIA: Killed In Action – убит в бою.
Langley: CIA headquarters – Лэнгли, штаб-квартира ЦРУ.
LANTFLT: AtLANTic FleeT. - АТЛАНТФЛОТ, Атлантический флот ВМФ США.
LDO: Limited Duty Officer (or, in SEAL slang, Loud, Dumb, and Obnoxious). - офицер с ограниченными обязанности. Или, на жаргоне SEAL, Орущий Обалдуй Обломный.
LSD: Landing Ship/Dock (amphibious ship). - Десантный корабль-док.
LSP: Louisiana State Police. - Полиция штата Луизиана.
LURPs: Rations used on LRRP (Long Range Reconnaissance Patrol) missions. - Рационы, которыми снабжались группы глубинной разведки.
LZ: Landing Zone. - Зона высадки.
M16: basic .223-caliber weapon used in Vietnam – М16, основное оружие калибра .223 во Вьетнаме.
M60: a machine gun that fires 7.62mm ammunition – единый пулемет М60 калибра 7,62х51 НАТО с ленточным питанием.
MAC-10s: submachine guns favored by drug dealers – пистолет-пулемет MAC-10, излюбленное оружие наркоторговцев.
MAC: Military Air Command (also known as trash haulers – you call, they haul). - военно-транспортное авиационное командование, также известные как мусоровозы – вы вызываете, они везут.
Marvin: SEAL rhyming slang for Army of the Republic of Vietnam (ARVN) personnel – юмористическое прозвище для личного состава армии Республики Вьетнам (АРВН) у бойцов SEAL.
Memcon: MEMorandum of CONversation written by intelligence or diplomatic officers after meeting with any contacts. - Записка о переговорах, составляется разведчиками или дипломатами после разговора с любым контактом.
MEP: Movement for the Ejaculation of Palestine. - ДЭП, Движение за Эякуляцию Палестины.
Mini-14s: Ruger’s ubiquitous .223-caliber semiautomatic rifle. - Мини-14, вездесущая полуавтоматическая винтовка калибра .223
MNF: MultiNational Force – Многонациональные силы по поддержанию мира в Ливане.
MOB-6: MOBility-6. SEAL Two’s countertenor unit, a precursor of SEAL Team Six. - Мобильные -6, антитеррористические подразделения Второго отряда SEAL, предшественники Шестого отряда SEAL.
Mossad: Mossad Leiafkidim Meouychadim, or the Central Institute for Intelligence and Special Duties. Israel’s foreign-intelligence organization – МОССАД, «Центральный институт разведки и специальных операций». Служба внешней разведки Израиля.
MP5: an HK submachine gun favored by CT units including i SEAL Team Six and GSG-9 – Пистолет-пулемет MP5 производства западногерманской компании «Хеклер унд Кох», калибром 9х19 мм, излюбленное оружие антитеррористических подразделений, например Шестого отряда SEAL и GSG-9.
Navyspeak: redundant, bureaucratic naval nomenclature, either in written nonoral, or nonwritten oral, mode, indecipherable by non-military (conventional) individuals during interfacing configuration conformations – флотский жаргон, избыточные бюрократические названия, нечитаемые и непроизносимые, непонятные невоенным (обычным) людям, основанные на сокращениях. Например, ЗАМКОМПОМОРДЕ.
NCA: National Command Authority. The top-level chain of, command consisting of the president and the secretary of defense – Национальное военно-политическое руководство. Командная цепочка высшего уровня, состоящая из президента США и министра обороны.
NCO: Noncommissioned Officer – командный состав, не имеющий офицерского звания, унтер-офицеры, сержанты, старшины, петти-офицеры, уоррент-офицеры.
NILO: Naval Intelligence Liaison Officer (see DIP-DUNK) – офицер связи (представитель) военно-морской разведки.
NIS: Naval Security and Investigative Command (see SHIT-FOR-BRAINS) – Следственное управление военно-морского флота США. Среди прочего, также отвечает за безопасность высшего командного состава ВМС и охрану ключевых объектов ВМФ. См. также Дерьмо-вместо-мозгов.
NMN: Navyspeak for No Middle Name – Без среднего имени на жаргоне ВМФ.
Nung: Chinese mercenary – нунги, в данном случае имеются в виду наемники китайского происхождения, использовавшиеся ЦРУ и разведкой США в Южном Вьетнаме.
NVA: North Vietnamese Army – АСВ, армия Северного Вьетнама.
OP-06: Deputy Chief of Naval Operations for Plans, Policy, and Operations – ОП-6, заместитель начальника военно-морских операций (главкома ВМФ) по планам, политике и операциям.
OP-06B: Assistant Deputy Chief of Naval Operations for Plans, Policy, and Operations. - ОП-6 «Браво», помощник заместителя начальника военно-морских операций по планам, политике и операциям.
OP-06D: formal Navy designation for the Red Cell. - ОП-6 «Дельта» - официальное название для «Красной ячейки».
OPSEC: Operational SECurity. Very important in black ops.- Оперативная безопасность. Очень важна при проведении «черных» операций.
PBR: Patrol Boat/River. The Jacuzzi-powered plastic battleship used on the Vietnamese rivers - патрульный речной катер с водометными двигателями и стеклопластиковым корпусом, использовавшийся на вьетнамских реках.
Peary, Camp: CIA training facility near Williamsburg, Virginia, also known as The Farm. - Кэмп-Пири, тренировочный центр ЦРУ, недалеко от Вильямсбурга, Вирджиния, также известный как «Ферма».
Pencil-dicked: a no-load, bean-counting pain-in-the-ass – Карандашеносец, дармоедская крохобор-бухгателтерская заноза в заднице.
Phoque: (French) seal - «Фок», тюлень (франц).
Phoquee: he or she who gets screwed by SEALs - «Оттюлененные», та или тот, кого будут иметь бойцы SEAL.
Plastique: plastic explosive (see 04 and SEMTEX) – пластиковая взрывчатка, «пластик».
PLF: 1. Parachute Landing Fall (how not to bust your ass). 2. Palestine Liberation Front. The terrorist group led by Muhammed at Abbas that hijacked the cruise ship Achille Lauro. - 1. Прыжок с парашютом (как не сломать себе задницу) 2. Палестинский фронт освобождения. Террористическая группа под предводительством Мухаммеда Абу Аббаса, захватившая круизный лайнер «Ахилл Лауро».
Plink: discriminating single shot, usually a kill shot to the head – одиночный выстрел, обычно, смертельный выстрел в голову.
PLO: Palestine Liberation Organization – организация освобождения Палестины.
PO: Petty Officer. According to Ev Barren, petty officers are petty until they become chief petty officers. Then they rule the world – Петти-офицер (старшина флота). По словам Эва Барретта, петти-офицеры остаются младшими (petty), пока они не становятся главными старшинами (chief petty officer). Тогда они правят миром.
PO2: Petty Officer Second Class (same as a staff sergeant) – Петти-офицер (старшина) 2 класса, то же самое, что штаб-сержант армии.
PO3: ditto, but Third Class (equivalent to a corporal) – петти-офицер (старшина) 3-го класса, то же самое что капрал.
PRC-101: man-portable satellite communications. - Портативный спутниковый коммуникатор.
PROCOM: PROvincial COMmander. An ARVN officer who was nominally in charge of a specific province. - ПРОКОМ, командующий провинции. Офицер АРВН, номинально командующий в отдельной провинции.
Prowl and growl: see KATN - Рыскать и рычать, то же самое что НЖЗЛ.
PRU: Provincial Reconnaissance Unit (Vietnam). U.S.-led, Vietnamese-staffed hunter/killer unit that liked to prowl and growl – провинциальные подразделения разведки, возглавляемые американцами южновьетнамские подразделения поиска и уничтожения, которые любили рыскать и рычать.
PSC-1: Portable Satellite Communications terminal – портативный терминал спутниковой связи, спутниковый телефон.
PT: physical training. Hoo-yah! - физподготовка.
Quantico: home of FBI Academy and base of their Hostage Rescue Team (HRT) - Куантико, штат Вирджиния, дом родной для Академии ФБР и база для их группы освобождения заложников. А вообще там еще много чего, включая крупнейшую базу морской пехоты США, штаб-квартиру УБН и прочие интересные вещи.
Recon: reconnaissance – рекогносцировка, полевая разведка.
RFPF (Ruff-puff): Regional Force/Provincial Force (Vietnam) - «руфф-пуфф», региональные/провинциальные силы самообороны Южного Вьетнама.
RH-53D: PAVE LOW special operations chopper – Приспособленный для ночных полетов на малых высотах вертолет CH-53.
Rock and roll: fan and games, usually with a shitload of hot lead flying – рок-н-ролл, веселье и забавы, особенно связанные с большим количеством летающего раскаленного свинца.
RPG: Rocket-Propelled Grenade (Soviet-made) – РПГ, ручной противотанковый гранатомет и выпускаемая из него реактивная противотанковая граната.
RVN: Republic of VietNam – Республика Вьетнам, Южный Вьетнам.
SAS: British Special Air Service. Motto: Who dares, wins – САС, Специальная авиадесантная служба Великобритании. Девиз: «Кто рискует, тот побеждает».
SATCOM: SATellite COMmunications – спутниковая связь.
SBS: British Special Boat Squadron (a unit of the Royal Marines) – Специальный лодочный эскадрон (теперь служба), военно-морской аналог САС. Комплектуется из состава Королевской морской пехоты.
SCIF: Special Classified Intelligence Facility (spook talk). A secure bubble room – защищенное помещение разведки.
SDV: Swimmer Delivery Vehicle – средство доставки боевых пловцов.
SEALs: the Navy’s SEa-Air-Land units. The most elite special operations force in the U.S. arsenal. When they were created in 1962, there were only fifty SEALs. In SEAL slang the acronym stands for Sleep, EAt, and Live it up – Подразделения ВМФ «Море-Воздух-Земля». Наиболее элитное подразделение сил специальных операций в арсенале США. Когда они были созданы в 1962 году, и насчитывалось всего пятьдесят бойцов SEAL, на их жаргоне это означало «Спим, Жрем, Живем».
Seawolves: USN chopper gunships in Vietnam - «Си Вульф», военно-морская версия «Хьюи» UH-1B, американский военно-морской ударный вертолет во Вьетнаме.
SECDEF: SECretary of DEFense – министр обороны.
SECNAV: SECretary of the NAVy – министр военно-морского флота.
Semtex: the Czech version of C-4 plastic explosive. If it goes y, off prematurely, you end up with a canceled Czech - «Семтекс», чешская пластиковая взрывчатка.
SFOD-D: Special Forces Operational Detachment-Delta (Delta Force) – Специальное оперативное подразделение «Дельта» или отряд «Дельта». Антитеррористическое подразделение Армии США.
Shit: what happens – дерьмо, которое случается.
Shit-For-Brains: a real numb-nuts pencil-dicked asshole; or: anyone from NIS – Дерьмо-вместо-мозгов, по настоящиему тупой карандашночленный мудила, или представитель Следственного Управления ВМФ США.
Shoot and loot: the SEAL version of rape, pillage, and bum – Стрелять и хватать, версия изнасилования, грабежа и поджога в исполнении бойцов SEAL.
SIGINT: SIGnals INTelligence – служба радиоперехвата или данные, полученные с его помощью.
Smith: a Smith & Wesson pistol, generally a .357-catiber Model 66 stainless-steel revolver with four-inch barrel. - револьвер Смит-энд-Вессон, калибра .357, модель 66 из нержавеющей стали с четырехдюймовым стволом.
SNAFU: Situation Normal: All Fucked Up – СНАФУ, ситуация нормальная, все хреново.
SNARE: horse-collar loop used for snatching SEALs from the water into an IBL – петля, используемая с большой надувной лодки для подхвата бойцов SEAL из воды.
SOF: Special Operations Force – ССО, силы специальных операций.
SOSUS: underwater listening-device network deployed to detect hostile submarines - американская акустическая система обнаружения подводных лодок противника.
SpecWar: Special Warfare – специальные методы ведения боевых действий, неконвенциональные боевые действия, диверсии и тайные действия, направленные во вред противнику на территории третьих стран.
SR-71: high-flying intelligence collector (spy plane) – Высотный стратегический сверхзвуковой разведывательный самолет «Локхид» SR-71 «Блэкбирд».
SURFLANT: SURface Force AtLANTic – Надводные силы Атлантического флота США.
SWAT: Special Weapons And Tactics – подразделения специального вооружения и тактики американской полиции, группы служащих полицейских подразделений, выполняющих штурмы при захвате заложников и захваты особо опасных преступников. Аналог СОБР.
TAD: Temporary Additional Duty. (In SEAL slang: Traveling Around Drunk.) - ВДО, временные дополнительные обязанности (на жаргоне бойцов SEAL – выпил, день освободил).
TARFU: Things Are Really Fucked Up – все действительно стало очень плохо.
TAT: Terrorist Action Team – Группа по борьбе с терроризмом.
TECHINT: TECHnical INTeIligence – техническая разведка.
UDT-21: Marcinko’s first home away from home – Команда подрывников подводников №21, первый дом родной для Марсинко после дома.
UDT-22: Marcinko’s second home away from home – Команда подрывников-подводников №22, второй родной дом Марсинко после дома.
UDT: Underwater Demolition Team. (In SEAL slang: UnderDeveloped Twerp, or Urinal Drain Technician.) - Команда подрывников-подводников. Группы боевых пловцов, проводящих разведку и инженерную подготовку береговой полосы перед проведением десантных операций в ВМФ США. С вашего позволения, очередные потуги на остроумие бойцов SEAL в отношении UDT я переводить не буду.
UNODIR: UNless Otherwise DIRected - «Если не последует других распоряжений». Стандартное сокращение в оперативных планах, принятое в ВМФ США. Ну и хитрый трюк из арсенала отдельных хитрожопых лейтенантов Второго отряда SEAL.
USNR: United States Naval Reserve – Военно-морской резерв США.
USS: United Slates Ship – Корабль военно-морского флота США.
VC: (Victor Charlie) VietCong. - «Виктор Чарли», или просто Чарли, обозначение фонетическим кодом у американцев для бойцов и подразделений Вьетконга.
VCNO: Vice Chief of Naval Operations – Заместитель начальника военно-морских операций (вице-главком ВМФ).
W.G.M.A.T.A.T.S.: Unofficial SEAL Team Six motto: We Get More Ass Than A Toilet Seat – неофициальный девиз Шестого отряда SEAL – Мы видели больше задниц, чем туалетное сиденье.
WIA: Wounded In Action – Ранен в бою.
WPs: (Willy-Peters) White Phosphorus grenades - граната с белым фосфором.
XO: Executive Officer – Старший помощник, старпом.
Zulu: Greenwich Mean Time (GMT) designator, used in all formal military communications – «Зулу», универсальное время по Гринвичу, используется во всех официальных военных средствах связи.

Часть первая. Чудак
Глава 1

Январь 1981 года.
Это был большой первый шаг – 19000 футов между подошвами моих ботинок и кустарниковыми зарослями – но у меня не было времени думать об этом. Горел зеленый свет и выпускающий неопределенно показывал в мою сторону, поэтому я послал ему вежливый воздушный поцелуй и вышел прогуляться – прогуляться по дальнему концу грязного трапа С-130 и нырнул в ночное небо. Точно так же, как я делал более тысячи раз до этого.
Ледяной поток ударил по мне, когда затемненный самолет исчез над головой. Я посмотрел вниз. Ничего. Почти 4 мили до земли – слишком далеко, чтобы что-то разглядеть или услышать самолет.
Я огляделся вокруг. Ноль. А чего я ожидал? Увидеть своих людей? Это, конечно, тоже было невозможно. Мы не зажигали никаких огней, не несли ничего отражающего свет, все были одеты в темный камуфляж из «тигровых полос», невидимые в темноте над нашей целью, островом Вьекес в Карибском море, далеко внизу.
Я сжал кулак и с молчаливым торжеством приподнял локоть.
Да! Прямо сейчас! Первые 8 секунд операции прошли абсолютно гладко. До сих пор мы шли с опережением графика.
Я проверил высотометр на запястье и потянул за шнур. Я почувствовал, как купол скользнул из ранца и ушел вверх.
Меня рвануло к небу за лямки, будто на резиновом шнуре, как всегда происходит с парашютом. Потом внезапно и резко развернуло вправо и начал бешено, неудержимо кружить по спирали, приближая к земле.
Вот тебе и идеально. Я поднял голову. Одна из секций небесно-голубого шелкового купола сложилась под боковым ветром. Я потянул за рулевые шнуры, чтобы высвободить ее и наполнить купол воздухом, но не смог этого сделать.
Не помогало и то, что я нес почти сотню фунтов снаряжения, пристегнутого к специально спроектированному боевому жилету или закрепленного на моей униформе. Вес был проблемой в разреженном воздухе во время прыжков HAHO – с большой высоты и ранним открытием парашюта.
Большая часть того, что я нес, было смертоносным. В набедренной кобуре лежала сделанная на заказ «Беретта-92 SF» и 11 магазинов – 165 патронов с экспансивными «Гидра Слик», с усиленным зарядом, ручной сборки - они буквально могли снести человеку голову.
На ремне, прикрепленном к моему плечу, был пистолет-пулемет «Хеклер-Кох» MP5 специальной модификации и 600 патронов с экспансивной оболочкой, снаряженных в 30-зарядные магазины.
Кроме этого были и другие вкусности: светошумовые гранаты и шумовые шашки, чтобы дезориентировать плохих парней; стробоскопы и световые палочки для направления вертолетов в зоне высадки, ножницы для резки проволоки и заборов. Кроме того, я прихватил с собой набор миниатюрных средств связи, которые мы разработали – к поясу была прикреплена надежная портативная рация «Моторола» (она использовалась с микрофонной гарнитурой, чтобы мы могли разговаривать во время движения. Никаких шептунов в манжеты рубашки из Секретной Службы).
В правом верхнем кармане моего боевого жилета был спутниковый приемо-передатчик, устройство спутниковой связи размером с сотовый телефон. По нему я мог разговаривать со своим боссом, бригадным генералом Диком Шолтесом, руководителем Объединенного командования специальных операций, который вернулся в свой оперативный центр в Форт-Брегг, Северная Каролина, так же ясно, как если бы был в соседней комнате, а не на удалении почти в две тысячи миль.
Я громко рассмеялся. Может быть, мне стоит позвонить Шолтесу прямо сейчас.
- Эй, генерал, я звоню по поводу небольшой сиюминутной проблемы, которая тут возникла. Дика вот-вот расплющит.
Еще 2 секции в куполе смялись и парашют сложился пополам. Ладно, значит все испортилось. Нет проблем. Я репетировал этот прием раз 80 – 100 во время тренировочных прыжков. Я отцепил стропы, сбросил неисправный купол, а затем перешел в свободное падение. 15000 футов и свободный полет.
Через 5 секунд я дернул за шнур второго парашюта. Он начал красиво раскрываться. Затем смялся, сложился пополам и скомкался так же, как и номер первый - безумный штопор начался снова.
У меня больше не было запасных парашютов.
Я рвал стропы на всю ширину, выкрикивая ругательства в пространство.
Как это бывает с умирающими, мне стало совершенно ясно, , что я был тринадцатым прыгуном, вышедшим из С-130. Это была плохая шутка над Дикки. Все пошло не так, как должно было случиться. Внизу – там, где я вот-вот разобьюсь в жижу клубничного цвета, находились, как нам сказали, от 30 до 40 вооруженных террористов, заложник и захваченное ядерное оружие.
Этот тайный воздушно-десантный штурм стал кульминацией 5 месяцев мучительных тренировок по 18 часов в день, семь дней в неделю. Я дико вращался в темноте, потому что ВМФ США, в своей бесконечной мудрости, выбрал меня для планирования, создания, оснащения, обучения и руководства тем, что я теперь считал самым эффективным и секретным отрядом по борьбе с терроризмом в мире – Шестым отрядом SEAL.
Адмирал Thomas Hayward, командующий ВМФ, лично отдал мне приказ о создании этого подразделения, не прошло и 90 дней после нашей катастрофической попытки спасения американских заложников, удерживаемых в Тегеране.
То, что сказал командующий, было недвусмысленно: «Дик, ты не подведешь».
Я принял его слова близко к сердцу. Шестой отряд SEAL тренировался усерднее, чем любое подразделение, когда-либо обучаемое прежде, ожидая возможность доказать скептически настроенным бюрократам в морской форме и крохоборам-бухгалтерам, распространенным в Вашингтоне, что ВМФ США может эффективно бороться с террористами. Я срезал больше, чем несколько углов и оттоптался по целому обувному магазину мозолей, выполняя приказ адмирала Хейворда.
И я не терпел неудач – до сих пор, кажется. Неужели теперь это случится? Дикки получит гол всухую и пропустит все веселье, в то время как остальные парни будут надирать задницы и сделают себе имя?
Ни за что. Мне было всего 40 – слишком рано, чтобы умереть. Я снова дернул за стропы. Ни за что на свете я не куплюсь на это.
Только не так. Не потому, что мой возмутительно дорогой, лично отобранный, гениально модифицированный, упакованный моими любящими руками, проклятый парашют не работал.
Я рвал стропы изо всех сил, на какие был способен.
Наконец, 2 правые секции наполнились воздухом и я начал контролируемый спуск, лениво вращаясь по спирали, пока висел в обвязке, потея и пытаясь понять, где, черт возьми, нахожусь.
Я был примерно в 3 милях над океаном, скорость С-130 и свободное падение сильно сместили меня с первоначальной траектории полета. Внизу виднелся берег, поэтому я сверился с компасом и альтиметром и изменил курс, планируя к условленной зоне высадки площадью 300 квадратных ярдов (1 ярд - 0,91м), небольшой взлетной полосе, врезанной в неровную местность примерно в полумиле от укрытия террористов.
Мы выбрали ее в качестве сборного пункта по фотографии сверхвысокого разрешения со спутника АНБ , которую нам прислали по факсу во время полета из Норфолка.
Я уже был на высоте 11000 футов и по моим оптимистичным предположениям до приземления оставалось около 10 миль. Я наблюдал, как волны разбиваются о берег более чем в 2 милях под моими ногами, фосфоресцирующие белые полумесяцы двигались волнистыми параллельными линиями. У воды начинались джунгли. Это были, как я знал из разведданных, кустарниковые джунгли, типичные для большей части Карибского бассейна и Латинской Америки. Не тропический лес, слава богам, с его предательскими высокими кронами деревьев, которые превращали высадку с парашютом в сучье мучение. Если бы это был тропический лес, нам пришлось бы прыгать далеко от берега и приземляться на узкой полоске пляжа, или подойти морем с корабля-матки, невинного на вид гражданского судна, которое прошло далеко от берега, или приземлиться в специально модифицированных полужестких лодках – прорезиненных надувных плоскодонках, которые вместе с нами были бы сброшены с кораблей или низколетящих самолетов.
Я поднял голову. Ни звезд, ни луны. Парашют теперь работал идеально, а по тому, как дул ветер, я знал, что легко доберусь до зоны высадки – у меня впереди было 20 минут снижения и я решил расслабиться и наслаждаться полетом.
Я решил что могу. Внезапность, конечно, все еще будет на нашей стороне. А разведданные, полученные нами во время полета из Штатов, свидетельствовали, что плохие парни нас не ждут.
Не так скоро. Именно это и делало Шестой отряд SEAL таким особенным.
Мы были уникальны: небольшая высокомобильная группа быстрого реагирования, обученная делать одну работу: убивать террористов и спасать заложников. И делать это лучше, чем кто-либо еще в мире. Никто не мог двигаться так быстро, как мы. Ни одно другое подразделение не смогло бы с такой легкостью явиться из воды или с неба.
Отряд «Дельта», армейское подразделение по освобождению заложников, которым первоначально командовал мой старый коллега, а, иногда, и соперник, полковник Чарли Беквит, был хорош. Но он еще был большим – более 200 оперативников, и громоздким, как чертов слон, когда выдвигался. Все мое подразделение насчитывало только 90 человек и мы путешествовали налегке. Мы должны были идти этим путем: нам часто приходилось плыть к нашей цели со всем необходимым на буксире.
Сегодня вечером 56 парашютистов из Шестого отряда выбросились с трапов двух С-130, вылетевших 6 с половиной часов назад из Норфолка, штат Вирджиния.
Если мой парашют был единственным, который сложился, они все к настоящему моменту должны скользить в последнем заходе на зону высадки круговыми группами из 7 человек. "Падая" к земле, быстро подтягивая стропы, или «гася» как раз перед тем, как их ноги коснутся земли.
Это страховало от волочения парашютом по земле и от борозд на физиономии.
Обычно я был частью группы, но теперь неотвратимо опаздывал и хотел быстро спуститься на землю, поэтому полетел прямо в посадочную зону. Когда я вошел, то услышал, как тревожно зашелестели купола вокруг меня, и знал, что группа делает S-образный разворот, чтобы снизить посадочную скорость, затем кружит в штопоре и приземляется, как мы учились это делать. Что касается меня, то я вошел быстро и высоко – я не тормозил, как полагалось, не «гасил» и снес небольшое деревце в конце заросшей взлетной полосы. Я даже не заметил, как это произошло. Я был примерно в 15 футах (4,5 м) или около того а затем – бам-м – получил стволом по лицу.
Это была хорошая рана. Из тех, что заставляют чувствовать себя живым.
Я оставил купол в листве, спустился на палубу и начал собирать группы.
Мы быстро рассчитались. Я был в восторге. Все совершили посадку с неповрежденным снаряжением. Я позвонил в JSOC – объединенное командование специальных операций по спутниковой связи и доложил, что нас на земле 56 из 56, и мы собираемся выдвигаться.
Я и Пол Хенли, мой старший помощник – заместитель командира Шестого отряда (которого я прозвал ПиВи, из-за его прически принца Вэлианта), сформировали команды из четырех заранее подготовленные штурмовых групп.
Я ударил Пола кулаком в плечо.
- Пойдем, поохотимся.

Используя наши спутниковые карты от АНБ, мы с оружием наготове молча двинулись гуськом на юго-запад в джунгли. Пользовались исключительно жестами, как я делал во Вьетнаме более 10 лет назад. Наше передвижение превратились в смертоносный балет – па-де-морте, над которым мы работали месяцами. Никто не произнес ни слова. Никто не должен был этого делать. Теперь мы с ПиВи думали одинаково. Он был первым человеком, которого я отобрал в Шестой - яркий, энергичный, способный офицер SEAL, который мог прыгать, стрелять и веселиться на вечеринках лучше всех.
Более того, в отличии от меня, он был выпускником Академии, что давало Шестому отряду некоторый вес в глазах крохоборов. Кастовая система флота, как и любая подобная в мире, имеет репутацию жесткой. Первое, что делает большинство офицеров флота, когда они встречают вас – это смотрят на ваши руки, чтобы увидеть, носите ли вы кольцо выпускного класса Военно-морской Академии. Если вы это делаете, то являетесь частью клуба. Если нет - вы неприкасаемый.
Я изначально был неприкасаемым. На костяшках пальцев у меня были только шрамы. Но я любил свою работу и был в ней чрезвычайно хорош, и в некоторых редких случаях – включая мой, военно-морской истеблишмент вознаграждает способности почти так же хорошо, как и украшения.
Я посмотрел на часы. 21-17. 2 минуты отставания от графика, который я держал в голове.
Мы получили приказ на выдвижение за 27 часов до этого момента. Приказ пришел из JSOC. Первая информация была довольно обрывочной: пуэрториканская террористическая группировка с названием «Мачетерос», или «рубщики с мачете», ворвалась на аэродром Национальной гвардии недалеко от Сан-Хуана и уничтожила самолеты и оборудование стоимостью 40 миллионов долларов. Так что большая часть этой истории попадет в газеты.
Чего в газетах не будет, согласно JSOC, так это того, что во время нападения «Мачетерос» - мы обычно называли террористов по радиофонетическому коду «Т» или «Танго» - захватили заложника и поддон со снаряжением. В том числе, как считалось, и с ядерным оружием. Никто не был точно уверен. Не спрашивайте, как никто не может быть уверен, пропала или нет атомная бомба.
Это же ВВС США, в конце концов, страна сидений для унитазов за 600 долларов и плоскогубцев за 200.
Как бы то ни было, «Мачетерос», как мне сообщили, ускользнули от сетей полицейской облавы, блокпостов и групп SWAT и сумели исчезнуть.
За исключением того, что разведка США выследила их на Вьекесе, небольшом острове к востоку от Пуэрто-Рико, где у них был тайный тренировочный лагерь. Там они сейчас и находились.
Я знал остров Вьекес. Я тренировался там в качестве члена 21-й команды подрывников-подводников два десятилетия назад. Казалось чем-то нелепым, что банда «Танго» выбрала для своей тайной базы остров, который обычно кишел американскими военными.
Кроме того, у нас было столько ложных тревог, что я подозревал, что эта схватка была просто еще одним оперативным учением, с криками «Волк, волк!» или еще одним учебным упражнением выполняемым «в реальном времени», известным как задача полного профиля. В самом деле, Дик Шолтес и раньше задействовал нас, но пока мы были в воздухе по пути к «цели», выяснялось, что мы участвуем в какой-нибудь козлячей военной игре JSOC, основанной на реальном инциденте, чтобы заставить нас думать, что мы играем всерьез.
Игра это была, или нет, я был готов подыграть. Мы никогда не совершали массированной ночной выброски на цель. Кроме того, мы никогда не координировали так много элементов одновременно – скрытное проникновение, уничтожение цели, вызволение заложника и атомной бомбы, а также синхронизация эвакуации из горячей посадочной зоны, было сложнейшей задачей, которую приходилось выполнять Шестому отряду SEAL за всю его краткую историю.
Сбор прошел точно по расписанию. Каждый человек в Шестом постоянно носил пейджер. Когда тот срабатывал, у него было четыре часа, чтобы появиться в условленном месте со своим снаряжением.
В первые час, пока собирались расчеты, мы с ПиВи вызвали моего оперативного босса, Марко и главного старшину Шестого отряда, Биг Мака, и начали разрабатывать нашу основную стратегию. Офицеры, старшины (сержанты флота) и рядовые, все имели право голоса в том, что происходило, хотя я принимал окончательное решение «да» или «нет» по всем вопросам.
Мы с самого начала понимали, что о морской операции не может быть и речи, потому что высадка с корабля-матки заняла бы слишком много времени. Это означало, что мы нанесем удар с воздуха. А учитывая расположение лагеря террористов, было проще войти прямо в него, чем десантироваться на наших лодках в 8 - 10 милях от берега.
Первая информация, которую мы получили, поступила от парня, которого я буду называть Пепперман, бывшего подполковника морской пехоты, работавшего в Агентстве национальной безопасности в Форт-Мид, штат Мэриленд, из комнаты на пятом или шестом уровне под землей. Эта подвальная комната была центром тайных и нелегальных операций по всему миру, и мой старый друг Пепперман сидел там, как лысеющий Будда, наблюдая и слушая, что происходит.
Пепперман – я назвал его так, потому что он выращивал свой собственный невероятно жгучий тайский перец на заднем дворе своего дома, кулинарный отголосок его дней специальных операций в тылу врага в Юго-Восточной Азии – был одним из тех замечательных бывших военных стервятников, которые могли достать вам все что угодно, в любое время. Во Вьетнаме он был, возможно, из тех типов, кто способен добыть бутылку «Чиваса» или ящик пива, даже несмотря на то, что уже 6 дней находится в десятидневном патруле за Зеленой линией в Камбодже. Теперь он занимался зашифрованной секретной информацией и не было ничего такого, что бы он не мог придумать для нуждающихся друзей, если, конечно, у вас были соответствующие разрешения. Этим я и воспользовался.
Он немедленно снабдил нас информацией, которая позволила мне наметить нашу основную стратегию: краткое описание того, кем были плохие парни, их история, образ действий, основные политические и военные цели. Не потребовалось много времени, чтобы добраться до сути: милыми людьми они не были.
«Мачетерос» [Ejercito Popular Boricua - Народная армия Борикуа («Boricua Popular / People's Army»), так называемая «The Machete Wielders», подпольная военизированная и повстанческая организация, базировавшаяся в Пуэрто-Рико. Группа взяла на себя ответственность за взрыв в 1978 году небольшой электростанции в районе Сан-Хуана, ответные нападения 1979 года на персонал вооруженных сил США, нападение на базу ВВС Национальной гвардии Муньис в 1981 году и ограбление банка Wells Fargo в 1983 году. 3 декабря 1979 года автобус с 18 моряками ВМС США, направлявшийся в группу морской безопасности Сабана-Сека, был вынужден остановиться из-за грузовика с доставкой. Вскоре после этого из другой машины появились 4 мужчин и открыли огонь, убив CTO1 John R. Ball и RM3 Emil E. White, а также ранив еще 9 человек. Ответственность за теракты взяли на себя Народная армия Борикуа и две другие группировки – Добровольцы пуэрториканской революции и Вооруженные силы народного сопротивления.] действовали с 1978 года. Это были небольшие, хорошо финансируемые, хорошо организованные партизанские отряды ультранационалистов – их целью было вести террористическую войну против того, что в широко распространяемых «коммюнике», которые они выпускали десятками после нападений, называли «американским колониальным империализмом». Они прошли обучение в Восточной Европе, благодаря КГБ – и хорошо усвоили смертоносные уроки. «Мачетерос» провели несколько смертоносных и эффективных атак. Полдюжины пуэрториканских полицейских были застрелены, и за 14 месяцев до нынешнего рейда они убили двух американских моряков и ранили трех других американских военных в отдельных засадах.
Примерно через час после начала планирования, появился мой инструктор по прыжковой подготовке, боцманмат, которого я прозвал Золотопыльный Фрэнк. Я вкратце описал ему, что происходит. Затем он и ПиВи, который был членом сборной по прыжкам с парашютом ВМФ, начали разрабатывать хитросплетения скрытной выброски 56 человек и глиссады на расстояние в 10 морских миль, учитывая приблизительную нагрузку, которую каждый человек будет нести, топографию острова Вьекес и вид зоны высадки, куда мы будем приземляться. Появилась еще пара старшин SEAL, Скачки и Пальцы. Они были моими лучшими специалистами по взрывному делу и начали собирать и снаряжать связки взрывчатки, необходимые для подрыва. Но у них был один-два вопроса, на которые я не мог ответить.
Например: «Какой толщины двери, Шкипер? Они деревянные или металлические?»
- Я что, чертов ясновидящий?

Я позвонил в АНБ всезнайке Пепперману в его подвал.
- Пепперман, это Дикки. Можете ли вы дать нам информацию о толщине и материале дверей?

Он громко рассмеялся.
- Это всегда было первым вопросом «Дельты», Марсинко, придурок ты эдакий. В чем дело, разве ты не можешь быть оригинальным?

Я любил, когда он так разговаривал.
- Да пошел ты, тупица.

Я попросил его прислать нам по факсу краткое описание объекта – лагеря террористов – чтобы Скачки мог определить примерный вес заряда, который пробьет дверь, не взорвав заложника внутри. Тем временем Пальцы (его так прозвали, потому что он потерял парочку при взрывных работах) начал собирать другие заряды взрывчатки – те, что мы использовали бы для уничтожения ядерного устройства, если его нельзя будет забрать с собой.
- У меня работает «Блэкбирд», Дик – сказал Пепперман.
Это было хорошо. Это означало, что он уже поднял самолет-разведчик SR-71 и его камеры делали щелк-щелк-щелк с высоты 85000 футов (26000 м). На такой высоте птичка не будет видна обычным глазом – даже в бинокль. Фотографии будут у нас самое большее через пару часов.
- Мы начнем получать полное изображение через 7 - 8 часов, - продолжал Пепперман.

«Полное изображение» были получены с одного из спутников KH-11, которые АНБ эксплуатировало вместе с ЦРУ и военными.
- Звучит неплохо. Держи меня в курсе, цыпа.

Я повесил трубку, прежде чем он успел обозвать меня в ответ.
Наш связист – я звал его Амиш, в честь Дона Амиша, сыгравшего Александра Грэхема Белла в фильме 30-х годов – явился на работу. Он начал поднимать и включать ретрансляторы спутниковой связи. Мы не любили использовать оператора в Шестом отряде SEAL; мы предпочитали работать напрямую. Наши портативные телефоны назывались PSC-1, что с жаргона ВМФ переводилось как портативные терминалы спутниковой связи.
Мы с ПиВи работали на телефонах, договариваясь с ВВС о времени встречи, чтобы Шестой, заложник и атомная бомба могли быть эвакуированы вертолетами HH-53 из 20-й эскадрильи специальных операций ВВС с аэродрома Херлберт, расположенного на западной окраине комплекса военно-воздушной базы Эглин во Флориде. Координация была важна: четыре HH-53 должны быть заправлены в полете парой самолетов M-130E Combat Talon, кроме того, они не могли прибыть слишком рано, потому что выдали бы нашу позицию. Если они заставят нас ждать, то сделают нас уязвимыми на враждебной – потенциально смертельной – территории. Поднявшись в воздух, они перебросят нас с Вьекеса на дружественный аэродром на главном острове, примерно в 11 минутах лета. Там мы встретимся с С-141 Starlifter, из Чарльстона, Южная Каролина, который, в свою очередь доставит нас и наши посылки обратно в CONUS – континентальные Соединенные Штаты.
Отряд начал собираться в середине вечера; парни прибывали со всего района Вирджиния-Бич. Мы выглядели как кучка шпаны. В Военно-морском флоте это называли «модифицированными стандартами внешнего вида». Я называл это «конские хвосты», серьги, бороды, усы Фу-Манчи, байкерские куртки, майки и футболки.
Машины и пикапы ребят были забиты снаряжением, прикрытым брезентом или парусиной. Я купил им все самое лучшее – от альпинистского снаряжения до беспузырьковых подводных дыхательных аппаратов Драегера. И до тех пор, пока мы не смогли построить каждому члену команды его собственную личную клетку для оборудования, они должны были приносить все с собой каждый раз, как поступал вызов. Кто знает, куда мы пойдем.
Мы стартовали в 14.00. Ребята выглядели усталыми, но готовыми, поскольку они устроились настолько удобно, как могли, в брезентовых грузовых сетках, размещенных вверху и внизу по бортам фюзеляжа С-130 или развалившись на грузовых панелях, устилавших замасленный пол. Наш психоаналитик Майк бродил взад и вперед, следя, чтобы никто слишком не переживал. Мы узнали от «Дельты», что психиатр на борту – хорошая идея. Во-первых, вы не хотите, чтобы парень сошел с ума, когда он прыгает с группой.
Майк знал этих людей – если он почувствует, что может возникнуть проблема, я надеялся, он немедленно даст мне знать.
Как только мы поднимемся в воздух, я сформулирую наши окончательные планы, основанные на информации и фотографиях, которые будут поступать на наши защищенные факсы. ПиВи и я были на разных самолетах, но могли разговаривать по защищенным телефонам или консультироваться с Диком Шолтсом из Форт-Брегг, или позвонить Пепперману в его подвал в Мэриленде за советом, если понадобится.
Я поднялся по трапу в кабину пилотов и стал смотреть через фонарь, как темнеет небо. Довольно скоро мы заправились - пара заправщиков KC-135 грохотала над нами на 400 узлах, пока пилоты C-130 подводили наши самолеты к хвостовым топливным конусам, подключались к ним и закачивали топливо. Я рассеяно вытащил магазин из «Беретты» и выщелкнул патрон в ладонь. Магазин – на самом деле, каждый патрон, который нес сегодня вечером Шестой отряд SEAL, был взят из специального отделения складов боеприпасов базы. Они были заранее снаряжены в магазины для наших «Беретт» и пистолетов-пулеметов ХК. Их выдача была санкционирована JSOC незадолго до нашего отбытия.
Что-то было не так. Вес был неправильным – легче, чем то кастомное снаряжение, которое я помогал разрабатывать. Я провел ногтем по притупленному свинцовому углублению и оставил след. Это была порошковая пуля – чертов учебный патрон. Они посылали нас на очередное учение вхолостую – с задачей полного профиля.
Черт возьми - «Мачетерос» были вполне реальны, так почему бы, черт бы их побрал, не взять их на себя? Мы разработали хорошую миссию, основанную на реальных разведданных – и выполняли ее в соответствии с цифрами. Почему, черт возьми, они не позволили нам сделать то, чему нас учили? Полтора десятилетия назад, во Вьетнаме, я на собственном опыте узнал, что SEAL делают лучше всего: охотятся на людей и убивают их. Но даже во Вьетнаме система не позволяла мне охотиться и убивать столько врагов, сколько мне хотелось. После Вьетнама никто не давал мне шанса снова взяться за эту работу – до тех пор, пока мне не приказали создать команду людей, единственной задачей которых, как мне обещали, будет охота и уничтожение других людей.
Теперь система снова взялась за свое. Мы были готовы. Способны. Смертоносны.
Почему нас, черт возьми, не используют? Я никогда не рассматривал SEAL как стратегическое оружие – дорогие системы, которые вы держите в своем арсенале в качестве сдерживающих средств, но не используете. SEAL – это тактика. Мы хотим, чтобы нас посылали на задания. Мы хотим стрелять и хватать, топать и хлопать – делать все те замечательные смертоносные вещи, которые должны делать SEAL. Я уже начал верить, что у нас, наконец, появился шанс.
Пуля в моей ладони говорила об обратном.
Разъяренный, я направился к защищенной рации, чтобы вызвать Пола и сообщить ему, что это всего лишь очередная игра из серии, в которые наша командная структура играет с нами. На полпути вниз по трапу я притормозил. У Дикки была идея получше. Я разыграю эту маленькую шараду, как будто ничего не знаю и превращу ее в свою собственную военную игру.
Во всяком случае, у меня было больше вопросов без ответов, чем у JSOC. Например, как мои люди будут выполнять эту сложную серию задач? Все они были хороши – но кто из них станет великим под давлением соблюдения жесткого боевого графика. Поймет ли кто-нибудь из них, что мы делаем это не по настоящему, и если да, то какова будет реакция?
Я хотел выяснить, кому из них я мог был приказать сделать дело – даже если бы это означало для них пойти на смерть. Быть пушечным мясом было частью задания. Каждый, кто добровольно вызвался служить в Шестом отряде SEAL, знал, что он – расходный материал, начиная от меня и кончая самым младшим салагой в команде. Это была возможность проверить эту решимость – посмотреть, кто будет играть до конца, а кто в последний момент даст задний ход.
Во всяком случае, именно в этом и заключался Шестой отряд SEAL – играть до конца. О, конечно, проклятая технология войны была почти за пределами понимания – и это были не только заправки в воздухе или высокотехнологичные спутники, но и микропередатчики, и самолеты-невидимки, и сотни миллиардов долларов вложенных в техноигрушки – портативные управляемые ракеты с лазерным наведением, противотанковые пушки с компьютерными системами наведения, «умные» бомбы и целая коллекция оружия, о котором засранцы в Пентагоне быстро бы сказали, что вы его сами выдумали.
Сегодня вы можете сесть в истребитель, нажать на кнопку запуска ракеты и убить врага в двадцати, тридцати, сорока милях за горизонтом, наблюдая как его самолет взрывается на экране телевизора, точно так же, как в видеоиграх, в которые играли мои дети.
И все же, после всей этой херни, компьютеров и видео, все к чему это сводилось, было главным вопросом, воплощенным в пуле на моей руке. Может ли один из моих людей посмотреть в глаза другому человеку, а затем нажать на спуск и убить этого человека, не колеблясь ни секунды?
Во Вьетнаме я узнал, кто может в бою убивать, а кто - нет. Но это было 15 лет назад и менее половины Шестого отряда SEAL когда-либо сражались. Так что был только один способ выяснить, кто спустит курок, а кто застынет – сыграть в эту штуку и посмотреть, кто сделает свою работу, а кто нет. Война в конце-концов, это не «Нинтендо». Война это не технологии или игрушки. Война – это убийство.

Глава 2

Энсайн (типа как 2-й лейтенант армии) Индейский Еврей, наш пойнтмен, подал сигнал. Он был наполовину Якима, наполовину Бруклин, отсюда и прозвище. Я нередко подшучивал над ним, что, когда он рос, то часто ловил на острогу лосося для копчения в Колумбия-Ривер, но никогда не мог найти ни рогаликов, ни сливочного сыра.
Щурясь в темноте, я едва различал его на фоне листвы в «тигровых полосах» и камуфляжной боевой раскраске.
Но увидел, как он поднял руку ладонью вверх. Потом он сжал кулак. Впереди противник. Медленно и легко, с МР5 в руке, я двигался напрямик. Мы прошли около 600 ярдов, производя гораздо больше шума, чем мне хотелось. Если бы у плохих парней были пикеты, или они развернули электронные датчики, они наверняка знали бы о нас. Это было то, над чем у нас не было возможности поработать – передвигаться большими группами. Обычно SEAL действовали отрядами по 7 человек или взводами по 14 человек. Честно говоря, из-за шума мне было неуютно двигаться в составе такой многочисленной группы. Но тут уже ничего не поделаешь. Мне повезло, что за нами никто до сих пор не наблюдал.
Я поравнялся с Евреем и опустился на колено рядом с ним. Он был одним из лучших, кто у меня был – бывший срочник, чья способность быстро обучаться была безграничной. Еврей олицетворял собой будущее специальных боевых действий военно-морского флота – Спецвойны на флотском жаргоне. Он был большим, умным, крепким, слишком красивым для своего же блага и удивительно ловким, когда дело доходило до искусства убивать.
Я достал свой прибор ночного видения и взглянул в него. Темнота стала осциллографически зеленой, листва потемнела на фоне яркого света. В 200 футах (60 м) впереди виднелась проволочная изгородь высотой около 8 футов с ярдом колючей проволоки по верху. За ней находились 2 склада и еще 3 низких здания, похожих на казармы. Света не было – тем лучше. Территория была неухоженной – много укрытий для нас, чтобы пробраться с тыла. Оно выглядело точно так же, как на спутниковой фотографии, лежавшей у меня в кармане.
Я изобразил Еврею человека с винтовкой. Есть ли часовые?
Он покачал головой. Нет.
Я показал ему большой палец и указал пальцем на него. Рассек воздух указательным и средним пальцами, изобразив, что выглядываю наружу.
Он кивнул. Он перережет проволоку, быстро прокрадется и осмотрит. Мы ждем.
Он скользнул вперед, отработанно медленно двигаясь ползком, пока не скрылся в подлеске. Как и многие мои парни, он чувствовал себя в джунглях как дома. Он был слишком молод, чтобы служить во Вьетнаме, но хорошо приспособился на тренировках SEAL в Панаме и Флориде и был одним из лучших разведчиков подразделения.
То, что он был офицером, не имело значения. В Шестом офицеры и солдаты были взаимозаменяемы. У нас нет кастовой системы.
Я отодвинулся и дал знак бойцам отступить. Они исчезли в темноте. Я лег, повернулся и уставился на небо, прислушиваясь ко всему необычному. Я ничего не заметил.
Тишина – это хорошо. Вы могли слышать естественные звуки джунглей – насекомых, птиц, что угодно, возобновляющих свою обычную деятельность. Я прибил что-то маленькое, крылатое и острое, решившее поселиться на мочке моего уха. Прошло несколько мгновений.
Еврей вернулся.
- Ничего, шкипер, - прошептал он. - Вторая линия проволочных заграждений по периметру у казарм.
Он указал на юго-запад.
- И склады к востоку от казарм, как на фотографии. Я слышал какой-то шум – может быть, у них есть что-нибудь холодненькое.

Я стукнул его локтем.
- Отличная работа.

Я достал из кармана фотографию с разведспутника и жестом подозвал ПиВи и офицера, которого звал лейтенант Щекастик, потому что его скуластое лицо напоминало белку, собирающую желуди. Мы втроем склонились над фотографией и я подсветил ее красным фонариком-карандашом. Я показал им, что хочу сделать и обвел фургоны указательным пальцем.
- За работу.

Мы должны были продвигаться 4 взводами по 14 человек в каждом. ПиВи с двумя двинется на юг, обойдет периметр и прорвется через забор к ближайшей казарме. Он возглавит один из своих взводов и нападет на склад, где, как мы предполагали, находится заложник. Другой взвод – Щекастика – нейтрализует казармы. Я со своим взводом захвачу склад, где была атомная бомба. Оставшийся взвод, разделенный на два лодочных экипажа по 7 человек, будет действовать как фланговый. Они уничтожат всех плохих парней, которые встанут между нами и воротами. Когда мы отступим, они присоединятся к взводу Щекастика как блокирующий отряд, прикрывая наш отход обратно к зоне высадки на север и восток.
Я надел гарнитуру на голову, закрепив ее легкой вязаной шапочкой. Затем плотно вставил наушник в левое ухо, сдвинув микрофон так, чтобы он сидел у меня на подбородке, под нижней губой. Провел провод по затылку, пропустил его в разрез на рубашке и подключил к «Мотороле». На мгновение нажал кнопку передачи и дважды цыкнул в микрофон – подтверждение при радиопередаче. Я слышал, что ПиВи сделал то же самое. Потом я услышал Щекастика и Еврея. Мы все были на связи и готовы выдвигаться. И если у плохих парней были радиосканеры, мы не дали им слишком много информации. По крайней мере, пока.
Я махнул рукой влево, затем вправо. Бойцы SEAL отошли в тень. Я двинулся вперед по тропинке, которую проложил мне Еврей, пока не подошел к проволочному забору. Я нашел прорезь, которую он сделал, взял свои ножницы и немного увеличил ее, а затем проскользнул внутрь.
Оказавшись на другой стороне, я прополз за кусты, достал очки ночного видения и надежно закрепил ремешок на затылке. Я не носил их все время, потому что они имели особенность сужать поле зрения, когда вы двигаетесь. И они сделали меня слегка тяжелым на голову, но сейчас, когда было необходимо заглянуть внутрь темного здания, они давали огромное преимущество.
Я огляделся вокруг. Все чисто. Сжимая МР5 в руках, я двинулся вперед, бесшумно перемещаясь от дерева к дереву, чтобы максимально использовать преимущества от естественных укрытий. Осмотрел периметр. Чисто – ничего. Ни с одной из крыш не показывались дула. Никаких признаков жизни вообще. Мне это понравилось.
В 50 футах (15 м) от склада, я перевел предохранитель МР5 на автоматический огонь, поднялся в полусогнутое положение и побежал к стене из шлакоблоков.
Здание, примерно 150 на 60 футов, было с гофрированной металлической крышей, которая опиралась на открытые металлические фермы, что позволяло потоку воздуха проникать внутрь при тропической жаре. Задние и передние входы были тяжелыми, раздвижными сегментированными металлическими дверями пятнадцатифутовой ширины, сдвигавшимся по рельсам. На боковой стене находились двухэтажная крытая галерея и металлическая дверь с окном, ведущая в какой-то кабинет. Внутри было светло. По обе стороны двери были окна. В левом хрипел ржавый кондиционер, и вода медленно, но постоянно, стекала, образуя большую лужу. Это подсказало мне, что он был включен некоторое время.
Я обошел склад с тыла и осторожно осмотрел его. Все было чисто, никаких «Танго» на все 360 градусов. Ничего. Это было похоже на кражу – нет, это было лучше, чем кража. Я медленно прокрался к большой двери на рельсах, двигаясь по сантиметру зараз, чтобы не шуметь. Между сегментами было небольшое пространство и присасываясь к земле, как улитка, я медленно-медленно приближался и смотрел. Насколько я знал, у «Танго» тоже были очки ночного видения и не хотел, чтобы они меня срисовали.
Я дал глазам привыкнуть к окружению. Все выглядело достаточно тихо. Внутри было пусто, за исключением нескольких 50-галлонных бочек, сложенных вдоль стены слева от меня и того, что выглядело как армейский грузовик «три четверти тонны», припаркованный возле ворот передо мной. Вокруг внешней стены, примерно в 10 футах от нее, располагались строительные леса, на 6 - 7 футов ниже вентиляционного отверстия, где заканчивались стены и начиналась крыша.
На деревянном поддоне, рядом с дверью, из-под которой пробивался луч света, стоял деревянный ящик, примерно того же размера, что и авиабомба в 2000 фунтов. Это, должно быть, атомная бомба.
Что-то было… не так. Было слишком тихо. Я вжался лицом в твердую землю, чтобы рассмотреть получше. Они не могли оставить такую драгоценность без защиты, если бы только не знали, что за ними придут.
Ни за что. Это была ловушка. Настороженная ловушка. Я ждал. Подготовленный. Размышляющий. Молча ухмыляясь над этими придурками. Это была игра в терпение. Все сводилось к терпению: буду я двигаться первым или они. Я знал, что они там. Я чувствовал их присутствие. Почти чувствовал их запах. Я контролировал свое дыхание, замедляя весь свой организм так же, как я делал, когда узнал во время тренировок команды подрывников-подводников, что могу сидеть на дне гавани Норфолка в течении 3 с половиной минут подряд.
Ох уж эти чертовы инструкторы – они любили меня, когда я начинал с ними эту игру.
Во время обучения технике уклонения и побега, они заставляли нас играть в прятки. Они сбрасывали нас в воду, а потом отправляли лодки на поиски. Это было все равно, что стрелять рыбу в бочке – ты не можешь плыть быстро настолько, чтобы уйти от лодки с прожектором и тебе нужно всплывать подышать. Чтобы сделать все это еще более интересным (и придать нам дополнительный стимул) инструктора обычно выбивали из вас дерьмо, когда ловили, и они тоже были крутыми сукиными детьми.
Так что я жульничал. Во всяком случае, это то, чем вы должны заниматься при уклонении от плена и побеге. Я ускользнул от них вплавь, несясь как летучая мышь из ада, пока не оказался совсем рядом с паромом Киптолик-Норфолк – на дальнем берегу, так что паром встал между ними и мной.
Выбор момента - это всё. Я подождал, пока паром не подошел совсем близко, а потом устроил в воде сильный шум. Когда они поймали меня в свет прожекторов, я нырнул. Я проплыл до причала под водой около 30 ярдов и, пока паром причаливал, насосался грязи сидя на дне и вцепившись в грязную скользкую сваю, с большим винтом, отплясывающим чанка-чунга-чанга в 8 футах над моей головой. Затем я выбрался из воды и проверил, нет ли поблизости инструкторов. Их там не было. Так что я сбросил маску и ласты, залез через левый борт на паром, стащил из шкафчика комбинезон механика и вышел прямо на причал. Никто не заметил, что я был босиком. Примерно полчаса я наблюдал, как они обшаривали гавань, разыскивая меня. Потом неторопливо сошел с причала, на мелочь, найденную в комбинезоне, купил кварту пива и выпил почти всю до дна. А после, когда я был уже хорош и готов, свистнул и помахал им рукой.
Я позволил им посмотреть как допиваю пиво и выбрасываю бутылку в гавань. Ох, как они любили меня за это. Не знаю что взбесило их больше – то, что я сбежал или то, что я купил пива и не поделился им.
Что-то шевельнулось. За бочками. Что-то там сзади. Я ждал. Внимательно посмотрел на грузовик. Там тоже что-то есть. Один или двое сзади, стволы торчат прямо над дальними воротами. Возможно М16. С боевыми прицелами? Может быть. Внутри за дверью я услышал поскрипывание. Что-то маленькое – переступание с ноги на ногу или шаркание приклада по двери.
Я замер, затаив дыхание. Чунка-чунка-чунка. Ждем пока эти сукины дети выйдут.
Только через несколько минут я отступил в ту же сторону, откуда пришел, тихо, дюйм за дюймом, стараясь не оставлять следов. Я обошел склад сбоку и сделал еще один круг на 360 градусов. Все еще было чисто. Я скользнул вдоль стены к окну с кондициониром, прокрался под ним, снял очки и дал глазам привыкнуть к ночи. Потом заглянул внутрь.
Напротив окна за столом сидел смуглый мужчина средних лет в рубашке с короткими рукавами и замасленных брюках цвета хаки. На нем были круглые пластиковые стрелковые очки – свидетельство того, что это был условный противник, а не настоящий. Он сосредоточенно писал в блокноте со спиралью огрызком старого карандаша, толстые губы шевелились, когда он подбирал слова.
У его левого локтя стояла запотевшая бутылка «Бада». Рядом с ней лежал иссиня-черный автоматический .45-го. Мужчина отвел взгляд от страницы, провел рукой по редеющим кудрявым волосам с проседью. Широкое лицо. Нос, который был сломан слишком много раз. Узкие, пожелтевшие глаза. Может быть, 55 или около того. Сильные руки рабочего, которым явно было неудобно держать карандаш.
Я снова опустился на корточки и вернулся к подлеску, под прикрытием которого оставил взвод. Я проинформировал командиров отделений о засаде. У всех были приборы ночного видения. Они ударят по дверям одновременно, создавая завесу огня, чтобы не обстреливать друг друга. Одно отделение двинется влево и вверх, работая по грузовику и галерее, другое зеркально – влево и вниз, беря бочки с горючим и противоположную галерею. Я возьму парня в офисе и выйду оттуда к атомной бомбе.
Я нажал кнопку передатчика «Моторолы», закрепленной на моем жилете. Рацию можно было использовать либо в режиме «вкл/откл», либо переключить на непрерывную передачу.
- Набор один. - прошептал я.

Я услышал голос ПиВи.
- Набор два.

Группа освобождения заложников была на месте.
Отозвался Щекастик.
- Набор три.

Чистильщики казарм были готовы.
- Набор четыре.

Блокирующий отряд Еврея был готов. Я взглянул на часы. Мы находились на земле уже 47 минут.
Операция должна была продлиться 90 минут, так что 4 наших вертолета уже были в воздухе, заправлялись и находились в трех четвертях часа от посадки. Это давало нам небольшое, но приемлемое поле для ошибок.
Я снова включил «Моторолу».
- 6 минут. Время пошло.

Уйма времени, чтобы подготовиться.
Я подал сигналы рукой и наблюдал, как выдвигались отделения. Они знали свое дело. За последние 5 месяцев каждый из них стал превосходным стрелком. В Шестом отряде SEAL мы не тренировались со стандартными мишенями. Мы использовали карточки, размером 3 на 5 дюймов, закрепленные на силуэтах. Нужно было уметь попасть в карточку двойкой – то есть, двумя выстрелами подряд – независимо от того, выходишь ли ты из воды с пистолетом «Смит-Вессон» из нержавеющей стали калибра .357 «Магнум» или пробиваешься через люк угнанного самолета с помощью «Беретты». Правой рукой, левой рукой, одной рукой, двумя руками, мы стреляли всеми мыслимыми способами. На самом деле, мне было все равно, как стреляют мои парни, лишь бы они каждый раз собирали плотные, убивающие людей группы. Никакой концентрации на причудливых ракурсах, или выстрелах в голову. Эти техники – то, что вы видите в фильмах, а не в Шестом отряде.
Мы использовали тяжелые пули, которые могли сбить с ног террориста, независимо от того, куда мы им попали. Голова, грудь, нога, рука – все это не имело значения. В снайперской стрельбе – на дистанциях 600 и 800 ярдов – мы еще немного отставали. Но, в целом, мои стрелки были лучше, чем кто-либо еще в мире, включая разрекламированных «пистольерос» из «Дельты».
Я знал, что ПиВи был на позиции. Шестеро его стрелков убьют плохих парней, удерживающих заложника; остальные уничтожат оставшихся террористов. С ним были 2 санитара, на случай, если заложник будет ранен или травмирован. Два отделения Щекастика будут наводить порядок в казармах, если «Танго» внутри забеспокоятся. Мои ребята выполнят более сложную работу. Они должны будут установить заряды и подорвать двери, а затем ударить по засаде в темноте, пока я буду брать парня в офисе. После этого нам придется придумать, как переместить атомную бомбу обратно в зону высадки – или сделать ее непригодной для использования.
Цифровой таймер на моих часах работал. Он показывал, что прошла одна минута 40 секунд. Теперь я стоял под кондиционером и прохладная вода капала мне на плечо. Перед моим мысленным взором возникла картина «танго» за столом. Я буду стрелять ему в грудь. «Беретта» была у меня в руке, наготове. В наушнике я слышал как на открытой линии дышат Индейский Еврей, Щекастик и ПиВи. Они, наверное, тоже меня слышали.
Минута пятьдесят. 4 минуты 10 секунд до контакта.
Внезапно на юго-западе раздался автоматный огонь. В тоже время я услышал голос ПиВи:
- Дерьмо, ранний контакт, ранний контакт, все пошли.

Не было времени на проигрыш. Я встал, повернулся и пнул дверь чуть ниже ручки.
Она распахнулась внутрь. Смуглый мужчина в рубашке уже стоял с пистолетом в руке, когда я вошел пригнувшись, держа «Беретту» двумя руками. Прежде чем он успел среагировать, я выстрелил ему в грудь с полдюжины раз. Я выстрелил так быстро, что девятимиллитровый прозвучал как автомат.
Пули швырнули его спиной на стену. Его 45-й отлетел. Темное пятно расползлось от центра его груди. Я извлек магазин и вставил запасной в рукоятку «Беретты» с резиновыми накладками из держателя на моем правом запястье.
Я поднял голову, услышал 2 взрыва за офисом, последовавших один за другим. 2 других отделения уже вступили в бой.
Я схватил блокнот на спиральке и бегло поискал документы. В ящике стола лежали 3 папки из плотной бумаги, их я тоже взял, свернул и засунул в грузовой карман моей униформы. Я выключил свет в офисе, чтобы подготовить мои глаза к очкам ночного видения. Достал спутниковый телефон и сообщил JSOC что мы начали ранний контакт и что ускорим этап. 4 минуты могут показаться не таким уж большим временем, но на горячей зоне высадки это вечность.
Я надел свои очки ночного видения и проскользнул в дверь склада, держа «Беретту» в правой руке. В моем наушнике слышался плотный автоматический огонь, сквозь него прозвучал хриплый голос Щекастика:
- Отлично, ебать, готово!

Передние и задние ворота были нараспашку и дымовые гранаты заполнили склад непрозрачным белым туманом. Я мог слышать, как мои парни работают в комнате и стакатто «б-р-р-р-р-рп» ответного огня М16-х.
Было легко понять, кто есть кто. Бойцы SEAL вели огонь из своих МР5 контролируемыми очередями по 3 выстрела. Плохие парни выпускали сразу целый магазин.
Я подполз к поддону и левой рукой полез в карман жилета за детектором радиоактивности. У меня за спиной послышалось какое-то движение и это был не один из нас. Я развернулся и выстрелил в тень в дыму, затем откатился назад к поддону.
Индикатор показал мне, что содержимое ящика было радиоактивным.
Я услышал голос ПиВи в своем ухе.
- Заложник освобожден. Жив и здоров.
- Окай. Щекастик?
- Иду к вам.
- Еврей?
- Все в порядке.

Слева от себя я услышал, как командир отделения «Альфа», Пальцы, кричит:
- Сторона «Альфы» чисто!

В дальнем конце склада раздалась еще одна длинная очередь из М16, затем 6 выстрелов из «Беретты», после чего наступила тишина. Золотопыльный Ларри, командир отделения «Браво», крикнул:
- Сторона «Браво» чисто!

Я снял очки ночного видения и убрал их на место.
- Потери?
- Только не у нас, босс.
- ПиВи?
- Нет.
- Щекастик?
- Нет.
- Еврей?
- Я не видел вообще никакого боя, шкипер.
- Вы не будете разочарованы.

Я посмотрел на часы. 7 минут, 10 секунд.
Я достал из жилета спутниковый телефон.
- Шестой – вся площадка зачищена. Заложник и груз под контролем. Никаких потерь, кроме плохих парней.
Это было потому, что все мы стреляли холостыми – но даже так, это была чертовски хорошая работа моих ребят. Я встал и, застегнув свою «Беретту», помахал руками в непрозрачном белом дыму, который все еще скрывал большую часть склада.
- Кто-нибудь видел вентилятор, чтобы убрать отсюда этот дым? Давайте займемся этим.

Я хлопнул по деревянному ящику и крикнул Золотопыльному Ларри:
- Кто-нибудь, заведите «трехчетвертной». Давайте загрузим эту чертову штуку и уберемся отсюда.
- Да, шкипер.
- ПиВи?
- Босс?
- РПВ в зоне высадки?
- Заложник довольно хлипкий. Нам придется вынести его отсюда. Когда мы прибыли, «танго» его обрабатывали – ничего серьезного, просто приставали, но он к этому не привык. Я буду готов подняться и выдвинуться через 6 - 7 минут.
- Десять-четыре. Щекастик?
- Я тут столкнулся с некоторыми враждебными действиями. Зачищу через 4 - 5 минут. У нас до хрена развединформации, шкипер.
- Именно это я люблю слышать.

Я услышал довольное урчание, когда Золотопыльный Ларри завел двигатель грузовика.
- Мне пора. Увидимся в зоне высадки.

Дым в складе наконец-то рассеялся.
- Кто-нибудь, найдите пару брусьев два-на-четыре или куски трубы. Давайте двинем эту штуку.

Я снова проверил часы. Прошедшее время: 63 минуты. До посадки вертолетов оставалось 27 минут.
Боже, как летит время, когда веселишься.
Мы подсунули под ящик три направляющих. По четверо взялись за направляющие, двое подстраховывали. Я показал им детектор радиоактивности. Они наблюдали, как индикатор переместился в красную зону.
- Это дерьмо радиоактивно, так что любой кретин, достаточно тупой, чтобы его уронить, пострадает. На счет три, подъем и вверх.

Это было похоже на кучу грузил, но легче. В среднем, в Шестом жим лежа составлял чуть меньше 400 фунтов (180 кг). Чтобы поднять контейнер весом в 2500 фунтов, нам не требовалось 12 человек, но я хотел, чтобы каждый поучаствовал.
Я поглядывал, как они загружают его, пока проверял фото от разведки из своего кармана. Я наметил карандашом путь отхода. Это было глупостью. Что, если я словлю пулю, а плохие парни вытащат карту из моего кармана? Я тер фотографию об униформу до тех пор, пока не стер красную линию, я знал, черт возьми, куда мы идем.
Золотопыльный Ларри стянул капюшон балаклавы вниз, на шею, засветив кривую грубую ухмылку на своем усатом лице. Он управлял грузовиком, а я свесился с пассажирской подножки и направлял его. Когда мы добрались до ворот, я увидел Скачки, который только что срезал замки. Он махнул нам рукой, но я услышал стрельбу со стороны казарм.
- Просто двигай дальше.

Нам потребовалось чуть больше 10 минут, чтобы добраться до места высадки. Мы оставили грузовик у края старой взлетно-посадочной полосы, установили периметр и стали ждать. Через пять минут прибыл взвод ПиВи. Он и один из старшин поддерживали худого седовласого мужчину далеко за пределами среднего возраста, в грязной белой рубашке и грязных серых брюках. На нем были очки в толстой оправе, которые он носил с резинкой, чтобы удерживать их на голове. Я подошел и пожал ему руку.
- С Вами все в порядке, сэр?

Он кивнул.
- Слегка встряхнули, командир.

Акцент был чистым немецким. Интересно, где они его нашли? Но это не имело значения. Я играл роль, как будто не знал, что мы все следуем сценарию.
- Немец?
- Да. Спасибо, что пришли за мной.

Я отвесил преувеличенный поклон в стиле «Трех мушкетеров».
- Капитан второго ранга Отто фон Пиффл к Вашим услугам, - сказал я со сносным акцентом Отто Премингера.
- Знаешь, мне доставляет удовольствие приходить к тебе на помощь, потому что зей хефф вайс заставлять тебя говорить.

Глаза заложника расширились.
ПиВи затрещал на беглом немецком. Он выучил этот язык во время 26-месячного пребывания в Kampfschwimmerkompanie – отряде боевых пловцов, которые были западногерманским аналогом SEAL.
Заложник рассмеялся.
- Что ты ему сказал?
- Я сказал ему: «Командир хотел сказать, что он рад, что с Вами все в порядке». Потом я добавил, что ты не такой дурак и урод, как может показаться на первый взгляд.

2 отделения ПиВи укрепили периметр. Часы показывали 9 минут до прибытия вертолетов. Щекастик и 2 его отделения появились, двигаясь рысью. 4 или 5 бойцов несли на плечах коробки.
- Штуковины для разведчиков – сказал Щекастик.
- Всякая всячина – планы, карты, квитанции. И схемы – базы в Пуэрто-Рико и на материке. Бюрократы-жополизы из разведуправления министерства обороны будут целыми днями работать с этим в поле.

Я преувеличенно отсалютовал Щекастику.
- Я так люблю, когда Вы делаете их счастливыми, лейтенант. Это держит их от меня подальше.

Щекастик ответил тем же жестом.
- Всегда пожалуйста, сладенький пирожок.

Сзади раздались выстрелы из автоматического оружия.
- Давайте там поосторожнее – крикнул я.
- Сейчас не время терять людей.

Я уже собирался зажечь подсветку, чтобы наводить вертушки, но не было смысла подсказывать тому, кто стрелял в нас, где именно мы находились.
Я увидел, как из кустов на дальнем конце поляны вышел Еврей. Я помахал ему рукой.
- Еврей, что случилось?
- Должно быть, у них было больше людей, чем мы думали, или некоторые из тех парней, что мы подстрелили, просто встали и пошли. Мы под огнем.

Парень был хорош. Он был прав насчет «танго», которые просто ушли – только он этого не знал. Я бросил на него обеспокоенный взгляд.
- Кто-нибудь пострадал?

Еврей кивнул.
- Двое, ничего серьезного. Один вывихнул лодыжку на тропинке, второй в темноте пробежал через кустарник.
- Просто держи «танго» подальше от наших скальпов, пока не прибудут вертушки.
- Слушаюсь, шкипер.

Еврей растаял в темноте.
Настало время подсветить зону посадки. Мы установили 6 белых маяков и 3 красных. Чтобы направить вертолеты на последнем заходе, у нас были неоново-зеленые световые палочки.
Стрельба становилась все ближе. Я с тревогой смотрел в небо – чертовы ВВС, вероятно, сделали перерыв на кофе - как они обычно работали – как водители из профсоюза автобусов - большую часть времени.
6 или 7 часов полета (не превышая, конечно, той или иной высоты), а затем пока-пока, смена белья, сон и чашка какао.
Мы бы могли бегать неделю без сна, затем сделать прыжок с 35000 футов и упражнения «прыгай и топай», взять себя в руки и повторить все снова еще раз. Не то что летающие мальчики. Я проверил время. Теперь они опаздывали.
Я позвонил в JSOC.
- Где, черт побери, наши вертушки?
- Они в пути. Расслабься.
- Расслабиться?

Кто, во имя ада, были эти идиоты? Я положил немца под грузовик и присел рядом с ПиВи на корточки. Казалось, прошла целая вечность, пока мы не услышали звук винтов. Они заставили нас ждать 18 минут. В горячей зоне высадки вы можете потерять весь отряд за 18 минут.
Четверка вертолетов с длинными заправочными соплами, торчащими из носов вертолетов как рыцарские копья, лениво кружила над зоной, выбирая места для посадки.
Невероятно, они делали административный заход. То есть, они приземлялись так, как будто заходили на посадочную полосу военно-воздушной базы. Для них это были всего лишь учения – так какого черта они должны были напрягаться?
Жопы с ручкой – я прибью этих сукиных детей, как только мы выберемся отсюда.
Я помахал своей световой палочкой, чтобы они побыстрее снижались. Это должна была быть горячая зона – они должны были лететь, как будто велся огонь с земли. Их работа состояла в том, чтобы войти, сбросить трапы, подхватить нас и убраться к чертовой матери. Я замахал руками, как сумасшедший. Пилоты ничего не замечали. Они устроились, как будто приземлились на лужайке перед Белым домом и начали глушить двигатели.
- Нет-нет-нет, держите их на повышенных оборотах. Шевелись – заорал я, размахивая своей световой палочкой.

Я указал на ближайший вертолет, который опускал кормовой трап.
- Доставьте заложника на борт.

Я наблюдал, как ПиВи и его экипаж толкали немца вверх по трапу. Это было 14 плюс один.
Я взмахнул светопалочкой по кругу перед пилотом.
- Уматывай отсюда к чертовой матери.

Он показал мне большой палец. Шестилопастный винт снова заработал, турбины набрали полную тягу и он взлетел. Осталось 3. Щекастик загружал бумаги в одну птицу, в то время как мой взвод грузил атомную бомбу во вторую. Как только они ее пристегнули, я отправил отделение «Альфа» на борт и послал вертушку в воздух. Это было два. 21 боец SEAL в воздухе.
Я просунул голову в передний люк третьего вертолета и крикнул пилоту:
- Прибавь газу – я скажу тебе, когда лететь.
Я подбежал к позиции Щекастика на периметре и указал на вертолет.
- Возьми маяки и парашюты, бери мое отделение «Браво» и уматывай отсюда к чертовой матери. Я поеду с Евреем.
- Утвердительно.
Он заставил своих парней работать. Одна группа собрала маяки и забросила их в вертолет, в то время как другая вытащила наши парашюты из кустов, где мы их спрятали и забросила груды шелка вверх по трапу, мимо Щекастика, который стоял наверху, давая отмашку людям и считая. Его «Хеклер-Кох» смотрел в небо.
- Давайте двигаться.
Когда я увидел, что все они загружены, и находятся на борту, я указал на пилота.
- Пошел!

Еще 20 бойцов SEAL ушли. Оставались 14 бойцов Еврея – и я.
Я вызвал Еврея через микрофон «Моторолы». Никто не отвечал.
- Еврей, черт возьми…

Я понял, что выдернул штекер из разъема. Я вставил его и снова выкрикнул его имя.
- Иду, Дикки.

Я подождал, пока взвод Еврея, отходивший «лягушачьими прыжками», останавливаясь для коротких очередей из МР5, вынырнет из темноты. Я схватил пару из них за жилеты и толкнул к вертолету. Мы с Евреем были последними на борту.
Когда рампа поднималась, мы прочесали зону высадки хорошими очередями из пистолетов-пулеметов.
- Двигай! - заорал я борттехнику.
А потом мы поднялись в воздух. Миссия прошла идеально. Репетиция была это, или нет, я был одним из счастливых командиров отряда SEAL. Я посмотрел на часы.
Я хлопнул Еврея ладонью по груди, опрокинув его задницу через бойлер на испуганного мастер-сержанта ВВС. Я внимательно оглядел своих бойцов.
- Вы, ребята, просто замечательные.

Я увидел огромный черный фюзеляж С-141, когда заходили на посадку на авиабазу главного острова. Я надеялся, что у экипажа на борту есть немного холодного пива – оно нам понадобится. Первый вертолет уже был на земле, извергая бойцов и заложника. Второй и третий как раз пристраивались. Я чувствовал себя настолько хорошо, что забыл отправить пилотов вертолетов на больничные койки, за их 18-минутную задержку и административный заход на Вьекес.
Мы сели. Я выскочил первым, коснувшись земли раньше трапа. Я побежал к «Старлифтеру». Да - на борту было пиво. Потрясающе – мы собирались отметить по дороге домой. Я подскочил к ПиВи и Щекастику и похлопал их по спине.
Я собрал свои войска.
- Отличная работа. Потрясающая. Спасибо всем вам, вы все задорные боевые петухи, надравшие задницы мозгоёбам.

О, я был горд собой. Но вполне оправдано, черт возьми. Оправданно. Учения или нет – то, что мы сделали, никогда раньше не выполнялось боевым подразделением. Мы пролетели 3000 чертовых миль, выполнили четыремя взводами SEAL скрытный высотный ночной прыжок с ранним открытием, пролетели 10 миль до нашей цели, приземлились одной группой в зоне высадки не больше пары футбольных полей, собрались, уничтожили кучу плохишей, спасли заложника, вернули атомную бомбу и не потеряли ни одного из бойцов SEAL в процессе.
Вот к чему мы готовились, вот ради чего мы рвали свои жопы. Мы практиковались в каждом рискованном элементе – стрельбе, прыжках, полетах на парашютах, скрытном проникновении, освобождении заложников и отходе – по отдельности. Но мы никогда раньше не собирали все вместе; никогда не запускали в реальном времени полномасштабную боевую игру до сегодняшней ночи.
Немец подошел ко мне.
- Вы и ваши люди отлично справились, - сказал он.
- Спасибо. Я горжусь ими.
- Так и должно быть.

Я начал было говорить что-то еще, но тут по летному полю промаршировал армейский полковник из комикса «Битл Бейли», в накрахмаленной униформе и очках толщиной в полдюйма.
- Капитан второго ранга Марсинко?
- Да, сэр.
- У меня сообщение для Вас, чтобы вы перезвонили в Объединенное командование специальных операций.
- Конечно.

Я достал из жилета спутниковый телефон и набрал номер JSOC.
- Это Марсинко.

Я ждал. В трубке раздался знакомый голос.
- Дик.
- Сэр.
- Вы прекрасно справились – лучше, чем мы ожидали. Объединенный комитет начальников штабов впечатлен.

Мне это понравилось. В Объединенном комитете начальников штабов существовал некоторый скептицизм, готовы ли мы к выполнению задач. В отличии от «Дельты», которая опиралась на британскую SAS и прошла через схожий с SAS процесс административной аттестации, я не позволял посторонним оценивать моих людей.
Мой аргумент был прост: то, чему мы учились, никогда раньше не делалось. Так как же, черт возьми, какой-то четырехзвездочный, утыканный карандашами пентагоновский бумагомарака, узнает, хороши ли мы в этом или нет? Мое заключение было, он не сможет.
Я недвусмысленно сказал командованию:
- Большое вам спасибо, джентльмены, но я лично аттестую Шестой отряд SEAL.

Но этому не суждено было случиться. Командная структура может – и должна была – навязать нам свою волю, независимо от того, что я чувствовал. Учения на Вьекесе были достаточным доказательством этого.
Голос в моем ухе продолжал:
- Дик, это было первоклассное учение. Я думаю, что вам и вашим войскам надо отдохнуть пару дней, пока мы будем анализировать и оценивать ситуацию.

Анализируйте и оценивайте. Этот бюрократический слог меня бесил. Со времен Вьетнама даже военный лексикон сменился на управленческий. Черт возьми, нам не менеджеры были нужны, нам нужны были лидеры, воины, охотники. Вместо этого мы получили бухгалтеров. Казалось, что каждый раз, как я начинал рыскать и рычать, какой-нибудь трехзведочный жопонос надевал мне на шею поводок-удавку и дергал его, чтобы показать, что он может заставить меня отступить. Что же, пора было рычать в ответ. Набросить малость дерьма. Погрызть ковер. Сыграть сумасшедшего. Я в долгу перед своими людьми. Черт – я в долгу перед самим собой. Я повысил голос, чтобы они услышали:
- Учения? Анализ? Оценка? Что за хрень, генерал? Прием.

Он тоже хорошо сыграл свою роль.
- До сих пор я ничего не мог сказать, Дик. Это было навязано мне Комитетом начальников штабов.

Он помолчал.
- И ты отлично справился. Шестой сертифицирован. Вы в деле – прямо с этого момента.
- Что же, благодарю вас за эту ценную информацию, сэр. Я уверен, что мои люди оценят Ваше мнение.

Интересно, уловил он иронию в моем голосе? Я незаметно нажал кнопку передачи на спутниковом коммуникаторе и прикрыл ее рукой. Затем я продолжил свой «разговор».
ПиВи, Щекастик и Еврей придвинулись ближе, когда мой голос стал громче и тревожнее.
- Что вы сделали? Вы подменили наши боеприпасы в оружейной?

Я кричал в мертвый спутниковый телефон:
- Сэр, это был полный отстой. Черт возьми, ты не можешь повесить трубку….

Полковник «Битл Бейли» заглянул в фюзеляж моего С-141. Он повернулся ко мне.
- Кавторанг, у вас там пиво – это же против правил.

Я двинулся к нему.
- Эй, полковник, как тебе понравится новая дырка в жопе?

ПиВи перехватил меня и вцепился в мой боевой жилет обеими руками, замедляя меня как морской якорь. Он на 5 дюймов ниже меня, но он был боксером в Академии и он крепкий маленький забияка.
- Легче, Дик.

Он повернулся к полковнику.
- Я думаю, будет лучше, если Вы оставите нас в покое прямо сейчас, сэр. Мы все немного взвинчены после работы, и для Вас может быть опасно оставаться здесь.

Каблуки Пола волочились по асфальту. Полковник увидел хаос в моих глазах, когда я потащил за собой к нему старпома и он поспешно ретировался.
Пол отпустил меня.
- Он того не стоит Дик.
- Да пошел ты.

Щекастик и Еврей хлопнули меня по спине.
- Привет, шкипер - сказал Еврей.
- Насчет Объединенного комитета начальника штабов и всего этого дерьма – остынь. Все нормально. Мы знали.
- Знали что?
- Что это была задача полного профиля, - сказал ПиВи.
- Что это были учения, - сказал Еврей.
- Никаких потерь. Много стрельбы и ни одной царапины. Плюс - «танго» носили стрелковые очки, все до одного.

Я улыбался про себя. Я выбрал этих людей, потому что верил, что они умны.
- Так почему же никто из вас, тупоголовых, ничего не сказал?
- Я вспомнил надпись, которую каждый боец SEAL видит в тот день, когда он начинает тренировки, - сказал ПиВи.
- Ту, что гласит: «Чем больше пота ты прольешь на тренировках, тем меньше крови ты прольешь в бою». Кроме того, мы никогда не собирали все это вместе, босс, мне показалось, что это хорошая идея, проиграть все это и посмотреть, как оно сработает.

Конечно, он был прав. Я повернулся к С-141.
- Давайте выдвигаться.

ПиВи ударил меня по руке, достаточно сильно, чтобы причинить боль.
- Айе-айе, босс.

Он начертил указательным пальцем круги в воздухе.
- Давайте грузиться парни. Пойдем, выпьем.

Он был прав. К черту всех. Пора было выпить и двигаться домой.

Глава 3

Возвращение домой, это не то, в чем я когда-либо был хорош. В детстве я, конечно, не очень-то этим занимался. Я родился в День Благодарения, в 1940 году, в доме моей бабушки Жюстины Павлик в Lansford, Pennsylvania, крошечном шахтерском городке в графстве Карбон – подходяще, нет? - к востоку от Коулдейла и родного города. Для непосвященных, это примерно полчаса езды на северо-запад от Аллентауна и целая жизнь от Филадельфии. Мой отец Джордж и мать Эмили Тереза Павлик Марсинко так и не добрались до родильного отделения больницы. Типично. Я чех с обеих сторон. Моя мать невысокая и на вид славянка. Мой отец был крупным – чуть меньше 6 футов ростом, темноволосым, задумчивым и с отвратительным характером. Все мужчины в семье – и практически все мужчины в Лэнсфорде – были шахтерами. Они рождались, работали в шахтах и умирали. Жизнь была простой и трудной, и я думаю, что некоторые из них были бы не против вытянуть себя из трясины за шнурки ботинок, но большинство были слишком бедны, чтобы купить ботинки.
Мы жили на вершине холма, сразу за углом от дома Кануча, где мы покупали продукты, и старина Кануч облизывал огрызок карандаша, прежде чем записать то, что мы взяли в гроссбух. Он вел счет и получал от нас деньги в день зарплаты. Наверное, дешевле было бы делать покупки в «Эй-энд-Пи» в шести кварталах отсюда, но вряд ли кто-нибудь это делал.
Вы хотите, чтобы вас знали.
Если я злобный, а есть те, кто так думает, то, вероятно, я унаследовал это от своего деда по материнской линии. Джо Павлик был сварливым, бочкообразным, вечно пьющим пиво сукиным сыном с квадратным лицом и бровями Леонида Брежнева, всю жизнь проработал на шахтах и ни разу на это не пожаловался. Я не помню, чтобы он когда-нибудь жаловался на что-нибудь. Он был настоящим бузотером – одним из тех типичных крутых парней, которых можно увидеть в барах для рабочего класса, с большими, натруженными руками, которые выглядят так, будто они созданы, чтобы лежать около старомодных пивных стаканов.
Я всегда был независимым. К 5 годам у меня был уже собственный маршрут по газетам. В 7 лет я уходил на целый день, пробегая через километровый железнодорожный тоннель Лихай, чтобы искупаться в водохранилище Хауто. Туда можно было попасть и по старому Лэнсфордскому водному тоннелю, но в водном тоннеле жили огромные крысы, а, кроме того, он находился дальше в горах. Поэтому я выбрал короткий путь – и свои шансы – с поездами. Меня несколько раз прижимали к стенке. В первый раз, когда на меня наехал паровоз, я думал, что умру. Я затаил дыхание и крепко зажмурился, прижимаясь к мокрой каменной стене тоннеля, когда платформа за платформой проносились мимо, выбивая ка-чанг-ка-чанг примерно в футе от моего носа. Мой отец, Джордж, избил меня до полусмерти, после того, как я рассказал ему, что сделал. С тех пор каждый раз, когда я пользовался железнодорожным тоннелем, я держал рот на замке.
Ни один из моих родителей не был слишком образован. Мой отец, вероятно, бросил школу около 8-го класса; моя мать, возможно, дошла до 9-го или 10-го. Никто из них никогда не придавал значения книжному обучению, так что я никогда не воспринимал школу всерьез. Меня гораздо больше интересовали развлечения – или зарабатывание денег.
До того, как я открыл для себя женщин, веселье состояло из купания в Хауто и летних каникул в горах Катскилл – Еврейских Альпах, где у моего дяди Фрэнка и тети Хелен был пансион. Деньги всегда были проблемой. Шахты закрылись, когда я учился в седьмом классе, и после нескольких месяцев простоя мой отец, наконец, нашел работу сварщика в Нью-Брансуике, штат Нью-Джерси. Мы переехали в Нью-Браунсуик в 1952 году. Я пережил настоящий культурный шок. Лэнсфорд был городком с населением около 4000 человек, в основном чехов. В Нью-Брансуике жили поляки, венгры, ирландцы, евреи, негры и латиноамериканцы. К этому нужно было привыкнуть и в результате я получил и отдал больше, чем положено, синяков и ссадин на прогулке между школой и маленькой квартиркой в подвале, которую мы могли себе позволить.
Жизнь дома была не из приятных. К нам переехал мамин брат – трое взрослых и двое детей (к тому времени у меня уже был брат) втиснулись в трехкомнатную квартиру. Когда мои родители ссорились, что случалось довольно часто, брат моей матери становился на ее сторону. В результате отец проводил дома все меньше и меньше времени. Мой младший брат Джоуи, которому в то время было девять или десять лет, был близок с моей матерью, поэтому он оставался с ней в доме. Что касается меня, то я терпеть не мог это место.
Поэтому я уходил один, возвращаясь только для того, чтобы поспать или сделать те редкие домашние задания, которые я вообще делал.
Я сбегал и работал мальчиком в боулинге, выполняя любую случайную работу, которую мог найти, даже служа в семь утра на алтарной мессе в качестве служки. В те дни, когда я решал появиться в школе, я ходил в венгерскую католическую школу Святого Ладислава, где, как и многие поколения учеников до меня, били по костяшкам пальцев монахини, злясь за неподчинение правилам. Но я никогда особенно не любил уроки. Я путешествовал через школу на автопилоте, гораздо сильнее озабоченный зарабатыванием карманных денег, чем хорошими оценками.
Например, на втором курсе, я работал по 60 часов в неделю в закусочной «Гасси», расположенной неподалеку от Ратгерского кампуса. Во время летних каникул я работал там по 120 часов в неделю – с 5 утра до 10 вечера, 7 дней в неделю. Часы были долгие, но деньги большие: доллар в час, черным налом. Это была настоящая сверхприбыль для 15-летнего подростка в 1955.
Кроме того Гасси – его полное имя было Сальваторе Пулейо Аугустино, но я не помню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь им пользовался – обращался со мной, как со своей семьей. Он отвел меня наверх, где жил его отец, старик Сэл, и наполнил меня пастой с соусом, сосисками, курицей и огромной тарелкой овощей, обжаренных в оливковом масле с чесноком, вместо того, чтобы я съел оставшийся от обеденного стола мясной рулет или солсберийский стейк. Старик Сэл позволял мне смотреть, как он делает вино в подвале и у меня появился настоящий вкус к кьянти. Я даже выучил итальянский достаточно, чтобы сидеть за обеденным столом, который старик Сэм просто обожал. Гасси сделал из меня настоящую чешскую гинею.
Поскольку для подростка у меня было много денег в джинсах, я даже купил машину, хромированный желтый кабриолет «Меркьюри» 1954 года, как только стал достаточно взрослым, чтобы получить водительские права – на следующий день после моего семнадцатилетия.
Все стало еще интереснее, потому что «Гасси» был притоном для многих парней из братства Рутгерса, некоторые из которых приняли меня как своего рода талисман. Я провел довольно много времени в Греческом доме Рутгерса, что, в конечном итоге, оказалось большим и поучительным опытом. Их влияние помогло сгладить некоторые из моих самых острых краев. Когда большинство ребят из тех же семей, что и я, щеголяли в спортивных штанах и мотоциклетных куртках, укладывая волосы в стиле Элвиса или Диона, я надевал рубашки на пуговицах, брюки-чинос и спортивные твидовые куртки «Харрис». Я научился пить пиво в раннем возрасте – и, что важнее, как с ним обращаться.
Кроме того, мои друзья из братства обучали меня некоторым тонкостям, связанным с постоянным поиском содержательной женской компании.
Внушение сработало. Летом, в промежутке между моим 2-м и 3-м курсом старшей школы – мне было 15 – я познакомился на одной из студенческих вечеринок с красивой и утонченной молодой студенткой-учительницей по имени Люсетт. Мы сразу же нашли общий язык. Она была француженкой, а я говорил на своем пиджин-итальянском и мы общались.
Я был крупным для своего возраста и всегда носил наличные в бумажнике, говорил и одевался, будто посещал Ратгерс и вел себя так, будто я владелец этого чертового дома братства, так что она никогда не считала, что я был старшеклассником.
Она узнала это тяжким образом. С тем, что непостижимые восточные люди могли бы назвать порцией плохой кармы, она была назначена преподавать французский язык на третьем курсе старшей школы и в сентябре увидела мое сияющее лицо в третьем ряду. Мой бог!
К тому времени, как мне исполнилось 17, я пережил кучу перемен. Мои родители расстались. Мать устроилась на работу в «Сирс», и мы – она, мой младший брат и я – переехали в государственное жилье. Мой отец снимал меблированную комнату над словацким баром «Юско», всего в нескольких дверях от закусочной, где я работал. Он проводил там много времени, а я заглядывал к Юско в гости. Это место как будто перенесли из Лэнсфорда, с его маринованными свиными ножками в больших банках, сваренными вкрутую яйцами в мисках и тремя или четырьмя парнями, похожими на Джо Павлика, которые сидели на барных стульях с десяти утра до закрытия, непрерывно пили и курили «Кэмел». Мой старик там был счастлив, потому что это напоминало ему о доме. Джордж Марсинко так и не привык к Нью-Брансуику.
К этому времени я проводил все меньше и меньше времени в школе – регулярно сокращая занятия – и все больше и больше времени с молодой итальянкой, вышедшей замуж за парня на 27 лет старше ее и серьезно нуждавшейся в энергичных перепихонах, которые я был весьма готов предоставить. Я уволился из «Гасси» и пошел работать барменом в греческий ресторан в самом сердце Нью-Брансуика. Примерно за половину того времени, что я проводил у Гасси, деньги были неплохие – около 200 долларов в неделю, включая чаевые. Более того, повара были готовы научить меня некоторым элементарным навыкам приготовления пищи и выпечки, поэтому я рассматривал эту работу, как способ научиться ремеслу. Для меня это было впервые. Я никогда по настоящему не задумывался о том, что я буду делать со своей жизнью.
В конце-концов, я окончательно бросил школу. Как я буду называть это несколько лет спустя на официальном языке, я «добровольно отчислился» в феврале 1958 года. Продолжать было просто бессмысленно. Во всяком случае, все классы заканчивались бакалавриатом.
Кому вообще нужен диплом об окончании старшей школы? Можно было заработать денег, снять женщин, можно было съездить на пару дней поваляться на побережье – и для этого мне не нужно было никакого образования. Так что я свалил.
Кроме того, я попытался поступить на военную службу. Когда президент Эйзенхауэр отправил морскую пехоту в Ливан, я вызвался добровольцем. Мне понравились их синяя униформа и шпаги. Поэтому я зашел к вербовщику морской пехоты, и, вероятно, сказал что-то глупое вроде:
- Ну, дружище, я бы хотел отправиться и пристрелить парочку плохих парней. Где моя винтовка, патроны и когда я смогу отправиться?

А сержант-вербовщик, вероятно сдержавшись, чтобы не превратить меня в груду обломков, сказал:
- Послушай, сынок, ты должен отправиться в учебный лагерь, прежде чем мы позволим тебе надрать кому-нибудь задницу и кроме того, ты несовершеннолетний и еще не закончил школу. Почему бы тебе не получить диплом, а потом мы поговорим.

Ну, я был уверен, что к тому времени, как я все это сделаю, морпехи решат ливанскую проблему без моей помощи. Поэтому я ушел и провел прекрасное лето на пляже, работая над серьезным серферским загаром и много трахаясь. Я также потратил некоторое время, пытаясь сбросить симпатичную соседскую девушку по имени Кэтрин Энн Блэк с трехметровой доски плавательного бассейна на Ливмгстон-авеню (с доски и в мешок). Мы встречались почти все лето, когда я не болтался с другими женщинами и обнаружили, что нравимся друг другу.
Потом, в сентябре, после того как я повеселился, а Кэти вернулась в школу, я пришел в офис рекрутеров военно-морского флота и вызвался добровольцем, и, пройдя ряд тестов, был зачислен на службу . О, если бы они только знали!
15 октября 1958 года я прибыл в учебный лагерь в Great Lakes, llinois. По какой-то необъяснимой причине я чувствовал себя лучше, проходя через ворота этого лагеря, чем когда-либо в своей жизни.
Я был идеальным «Марк-Один», «Модификация – ноль» на военно-морском жаргоне, для самой основной модели. Кстати, о «ганг-хо» - я даже надраил подошвы своих сапог. Я был единственным мудаком из сотни, который действительно поверил начальству, когда они заявили нам: «Кто сияет наполовину – только наполовину человек».
В Нью-Брансуике у меня был знакомый таксист – Джо, или что-то в этом роде. Он был моряком и дал мне свое старое руководство для Синих Курток, которое я прочел, когда мне было лет 16 или около того. Он научил меня сворачивать и завязывать флотский шейный платок, а также куче других флотских вещей, так что к тому времени, как я добрался до учебного лагеря, я уже был впереди графика. Я вызвался добровольцем на все – от футбольной команды до строевой команды – и даже был назначен исполняющим обязанности старшины по спортивной подготовке на пару недель. Там было невероятное количество выпускников старшей школы, я был вовлечен в подготовку, но, в целом, это казалось хорошей сделкой: я работал на флот полный рабочий день, это давало мне полную дневную зарплату – и даже немного повеселился в процессе. Мне очень нравилось плавать, стрелять и маршировать. Книги они могли оставить себе.
После Рождества я получил квалификацию радиста. Но в школе радистов не было вакансий – вместо этого я получил временное назначение в Куонсет-Пойнт, Род-Айленд, где помогал обучать плаванию морских летчиков во время их тренировок по выживанию.
Однажды вечером на Рок-Айленде, я пошел в кино и увидел потрясающий фильм «Фрогмен» с Ричардом Уидмарком и Даной Эндрюс. Это была история боевых пловцов команд подводников-подрывников военно-морского флота, действовавших на Тихом океане во время Второй мировой войны. Много героизма. Много песен. Как «Гимн морской пехоты» с новыми словами:
- От чертогов Монтесумы, и до Триполи, мы будем сражаться в битвах за нашу страну – прямо за КПП!
Потом я вышел на улицу и подумал: «Эй, а я ведь мог бы это сделать». Я имею в виду, что я был достаточно агрессивным человеком; я хотел поступить в морскую пехоту. Так что перспектива «Подрывника Дика, крутого парня – акулы военно-морского флота» была гораздо более приятной, чем «Пальчика Марсинко, канцеляриста-оператора телетайпа».
Кризис идентичности Подрывник Дик / Пальчик Марсинко достиг апогея несколько недель спустя, когда меня наконец перевели в радиошколу в Норфолке, штат Вирджиния. Оказалось, что Норфолк находится рядом с базой амфибий в Литтл-Крик, где на другом берегу гавани базировались команды подрывников-подводников. Я видел вблизи радистов. Я видел вблизи боевых пловцов.
Никакого сравнения.
Ответ был прост: давай сгребем в сумку все это радиодерьмо и пойдем прямо в боевые пловцы. Поэтому я посетил командование КПП и сказал им, что хочу сделать. Новости, которые они мне сообщили, были похожи на таковые от морской пехоты. Я не мог стать боевым пловцом, пока не получил постоянного назначения. Они не брали кандидатов из временных команд – а радиошкола была временной.
Прощай Подрывник Дик, здравствуй Пальчик Марсинко.
Мне понадобилось почти 2 года, чтобы вернуться в Литтл-Крик. Моя одиссея проходила через Дальгрен, штат Вирджиния, где ВМФ управлял центром космического наблюдения для отслеживания спутников и Неаполь, Италия, где я работал на базе ВМФ клерком на телетайпе.
После 5 месяцев в Дальгрене я подал заявление на 1-й курс тренировок КПП, пройдя первый этап, который в те дни состоял из отправки на военно-морскую верфь в Вашингтоне, где меня одели в один из этих старомодных парусиновых водолазных костюмов с шлемом и толстыми воздушными шлангами и бросили в реку Анакостия, чтобы посмотреть, не страдаю ли я клаустрофобией.
Я прошел тест на клаустрофобию и уже собирался отправиться на тренировочный курс КПП, когда сломал руку, ударившись ей обо что-то очень твердое – голову очень глупого моряка. Это была не моя вина. Ему следовало пригнуться. До свидания КПП. Здравствуй Неаполь.
Неаполь оказался куда веселее, чем я ожидал, хотя работа была отстойной. Я понял, что не создан быть оператором телетайпа. Работа была тупой: не требовала ни воображения, ни изобретательности. Хуже того, мой напарник сводил меня с ума. Он был настоящим подлизой - курносый, прыщавый маменькин сынок по имени Гарольд, который целыми днями ковырял в ушах и жаловался на все подряд. Я назвал его Нытик. Гарольдский флотский папик был главным старшиной и рулил коммуникационным центром. Самоуверенный черный парень, лет 45, по имени Уайт, который вел себя так, будто был членом королевской фамилии. Оказавшись между ними двумя, я замышлял убийство. Ни один суд присяжных меня бы не осудил.
С другой стороны, Неаполь был великолепен. Я работал и жил в многоквартирном доме в центре города, а не на военно-морской базе. Так что, в отличии от многих моряков в Италии, мне действительно удалось увидеть местных жителей. Итальянский, которому я научился у старика Гасси, помог мне выжить. И пока моя рука заживала, я бегал трусцой по неаполитанским холмам, поднимал тяжести, занимался гимнастикой и плавал.
Но я все еще был в береговом составе, канцелярским оператором телетайпа. И внутри меня все еще звучал тихий голос, повторявший все громче и громче: «КПП, КПП». Вопрос был в том, как туда попасть.
Мне предстояло преодолеть одну огромную проблему: моего командира. Насколько огромную? В двести фунтов (прим. 90 кг). И самая страшная женщина, которую я видел когда-либо в своей жизни. Я звал ее Большой Жуткой Уродливой Командиршей, или Биг ЖУК, для краткости. А еще Биг ЖУК была существом из инструкций, и у нее не хватало рабочих рук. Комбинация, которая делала невозможным мой перевод (я совершил ошибку, подписав контракт на годичное продление моего назначения в Неаполе – надеясь как можно скорее перейти в КПП). Для Биг ЖУК год означал 365 дней. В ее лексиконе не было ни слова о переводе.
В конце-концов, я заставил ее это сделать. В следующий раз, когда Нытик меня разозлил, я выкинул в окно его пишущую машинку. Я бы на этом остановился, но этот маленький сукин сын не унимался:
- Я собираюсь подать на тебя рапорт и скажу шефу Уайту, какой ты скверный человек.

Что-то во мне щелкнуло, и я раскрыл окно его физиономией.
Он пролежал в лазарете целый месяц. Что вывело шефа из себя. Он был очень крупным – 6 футов 2 дюйма или около того и весил 200 фунтов (90 кг) – примерно того же размера, что и мой отец. Он взял меня за жопу и потащил в душевую за шкирку, а потом прижал к кафелю.
- Я должен выбить из тебя все дерьмо.

Я был в подходящем настроении для чего-то подобного.
- Эй, шеф, если хотите порезвиться, давайте приступим.

Он сгреб меня своими огромными, как окорок, ручищами. Я выпрямился между ними и врезал ему коленом по яйцам. Он рухнул как мешок с цементом. Когда он с трудом поднялся на ноги, то снова бросился на меня и я ударил его в живот – я выучил урок, что не стоит сильно бить моряков по голове – прижал его как можно ближе, чтобы он не мог ничего особо сделать и врезал ему коленом в пах, как будто растягивал ковер от стены до стены на обрешетке, подкидывая его на 5 - 6 дюймов с каждым ударом. Когда его глаза закатились, я бросил его на палубу.
Некоторое время он лежал, втягивая в себя воздух. Потом он перекатился на колени, подполз на четвереньках к унитазу и его вырвало.
- Я тебя достану – прохрипел он. - Ты сейчас уйдешь отсюда.

О, пожалуйста, пожалуйста, Братец Медведь, брось этого кролика в терновый куст.
Так что на следующий день, приведя себя в порядок, он потащил меня к Биг ЖУК. Представьте себе нечто среднее между Джаббой Хаттом и Розанной Бан – небрежно затянутое в обтягивающую белую униформу. Биг ЖУК прочла мне «Закон о мятеже». Там было полно «Шеф хочет, чтобы ты убрался отсюда» и «я должна бросить тебя в карцер», но все это были пустые угрозы. Она не могла предъявить мне обвинение, потому что именно шеф первым наложил на меня лапу – это стоило бы ему работы. Может быть, я получу понижение в должности или пару взысканий, но что с того?
Во всяком случае, я собирался увидеть эту суку. У меня на руках было два рапорта о переводе. Я дал ей первый.
- Вот, что я Вам скажу, коммандер – это рапорт о переводе на любой проклятый корабль, который зайдет в порт. Мне все равно, даже если это USS «Леденец».

Потом я протянул ей второй.
- Это рапорт о переводе в отряд подрывников-подводников. Мне плевать, какой именно.

Она вызвала меня через 2 дня.
- Служба в море была бы для тебя слишком легкой, Марсинко. Я отправлю тебя туда, где они вышибут из тебя все это агрессивное дерьмо.

Биг ЖУК приблизила свои толстые щеки и все шесть подбородков к моему лицу и усмехнулась.
- Ты отправляешься в Штаты для прохождения курса подготовки в команде подрывников-подводников – немедленно!

Глава 4

Литтл-Крик, Вирджиния – мечта мазохиста. Это место, где флот обычно собирал большие группы злых, агрессивных, самоуверенных, надирающих задницу экстравертных добровольцев-моряков и в течении 16 славных недель пыток, безумия и хаоса превращал их в маленькие группы злых, агрессивных, самоуверенных, надирающих задницу экстравертных животных из UDT. Я вошел в главные ворота Литтл-Крик 21 июня 1961 года вместе с тощим маленьким сукиным сыном по имени Кен Макдональд. Это был жилистый 135-фунтовый (61 кг) старшина второго класса, с остатками британского акцента, чьи прямые волосы были такими длинными, что он удерживал их на месте заколкой для волос. Он бросил на меня один взгляд, угрюмо покачал головой и сказал:
- Дружище, у тебя ничего не получится.

Я никогда не тормозил на пол-дороги. Я просто мило улыбнулся ему и сказал:
- Иди нахуй, педрилка.

Конечно, с того момента, как мы зарегистрировались, они сделали Макдональда и меня напарниками по плаванию. Мы были практически неразлучны на протяжении всего тренировочного цикла UDT и с тех пор остаемся близкими друзьями.
И какой это был забавный, увлекательный цикл – 121 человек начали его вместе, как члены класса 26 команды подрывников-подводников. 24 выжили – 20 процентов. Многие из тех, кто смылся, были так называемыми экспертами по специальным боевым действиям: зеленые береты и армейские рейнджеры, желавшие получить морскую подготовку. Мы, также, потеряли большую часть офицеров – они просто не могли этого вынести.
Я? Я нашел это извращенно приятным – большую часть этого. Сегодня курс SEAL (UDT были расформированы в 1983) занимает 6 месяцев. Он называется BUD/S (Basic Underwater Demolition / SEAL – базовый курс подрывника-подводника/бойца SEAL) и включает в себя парашютную подготовку, подрывное дело и дайвинг, которым мы никогда не учились во время наших 16-ти недельных занятий UDT 30 лет назад.
Первые 4 недели я прожил спокойно. Я регулярно тренировался в Неаполе, поэтому физическая подготовка (гимнастика и бег) и плавание дались мне легко, хотя моряки, прибывшие с флота, к концу первой недели были измотаны, потому что были очень не в форме. Нас гоняли, как в аду. Каждый день мы покрывали 5 - 6 миль, включая несколько старых десантных кораблей на берегу.
Ты перепрыгиваешь через планшир – восьмифутовый прыжок, падаешь на 6 футов вниз, карабкаешься через него, с трудом поднимаешься, переворачиваешься, спускаешься и так далее.
За стрельбищем была большая песчаная дюна, которую инструктора звали горой Сурибачи. Они гоняли нас вверх и вниз, раз 10 или около того. Когда шел дождь, они гоняли нас по грязи. Когда было сухо, они гоняли нас через прибой. Помните, как выглядели олимпийские бегуны на первых кадрах «Огненных колесниц», все чистые, белые и светящиеся, бегущие по пляжу? Ну, мы выглядели совсем не так. Мы носили зеленую форму, тяжелые ботинки-«бундокеры», окрашенные в красный цвет и капковые спасательные жилеты, которые весили 8 фунтов сухими и 28 фунтов мокрыми - и инструкторы всегда умудрялись сделать их мокрыми.
Инструкторы, надо отдать им должное, бежали вместе с нами. Большинство из них были настоящими Мафусаилами – стариками лет 35. Я помню одного летчика, по имени Джон Пэриш. Он курил трубку, бегая по пляжам или вверх и вниз по горе Сурибачи. Когда у него кончался табак, он переворачивал ее вверх дном и жевал мундштук, не сбиваясь с шага. Ты учишься ненавидеть таких людей.
Поначалу не было никаких погружений, за исключением некоторых базовых вещей с маской и ластами на мелководье. В основном, мы привыкали работать в водной среде, осваивали спасательные техники и обучались элементарным процедурам разведки и зачистки берега при амфибийных операциях. Но мы много плавали. Это еще мягко сказано. Вы плыли, и вы плыли бесконечно.
Мы плавали днем, плавали ночью – теплая погода, холодная погода - без разницы.
Вы не проверяете воду пальчиком ноги, если хотите стать боевым пловцом.
Однажды ночью мы с Маком отправились на ночную разведку. Нас выкатили с десантного катера в Чесапикском заливе в тысяче метров от Литтл-Крик. Это интересная техника заброски. С борта, противоположного берегу, к катеру привязана малая надувная лодка (так что она невидима для наблюдателей с берега). Вы переваливаетесь через планшир катера в лодку, падаете в нее, отскакиваете/скатываетесь в воду и уходите под воду. Противник на берегу видит только то, что кажется десантным катером почти в двух-трех милях от берега. Боевые пловцы, которые понимают принцип драматической иронии, знают лучше.
Нашей задачей в ту ночь было определить правильный пляж, проникнуть на него, отметить пляж, а, затем, проплыть обратно тысячу метров в залив, где нас снова подберет десантный катер.
(Еще один интересный прием. Ты уплываешь за пределы того места, где катер пройдет мимо тебя и ждешь. Теперь, когда мимо тебя проносится катер со скоростью около 10 узлов, в надувной лодке есть боевые пловцы. Они снабжены похожими на конские хомуты приспособлениями, с помощью которых быстро идущая лодка может подхватить пловца из воды. Ты протягиваешь руку – и хлоп – тебя хлещет о борт. Если боевой пловец, использующий этот хомут, тебя не любит, он может поймать вместо руки твою шею, которая будет болеть, когда тебя хлестнет о борт. Это еще мягко сказано.)
Я знал, что Мак злющий, но насколько именно злющий, я не знал до этой ночи. Вода была густо усеяна медузами и Макдональд поймал несколько из них своей маской.
Жала заставили его вынырнуть на поверхность, задыхаясь, и не один раз. К тому времени, когда мы добрались до пляжа, он определенно чувствовал себя неуютно – я видел десятки укусов на его лице и шее.
Как раз перед тем, как покидать пляж, я крикнул «Тайм-аут» одному из инструкторов – Маку было больно, и я подумал, что ему нужно внимание.
- Иди к черту, проклятый поляк.
- Да ладно, чувак, у тебя все лицо в рубцах. Тебя сильно ужалили.
- Отвали, Марсинко.

Макдональд пошатываясь вошел обратно в воду и мы снова проплыли тысячу ярдов сквозь медуз. К тому времени, как нас поймали с надувной лодки, он был в состоянии легкого шока. Но он не сдавался. Он никогда не переставал плыть. Это было именно то упорство, которого ждали инструкторы. Их цель состояла в том, чтобы развить выносливость, силу и навыки работы в паре пловцов – самой основной «командной» части UDT. И подводные работы - «U», и подрывное дело - «D» будут позже, если мы продержимся первые несколько недель.
Для группы моряков, прикидывал я, мы использовали много дерева на тренировках. «Дерево?» спросите вы. Бревна. Большие бревна. Длинные бревна. Тяжелые бревна – мы бежали по пляжу, подняв их над головой. Мы перепрыгивали через завалы из них. И они были использованы для особенно неприятной полосы препятствий на базе амфибийных сил в Литтл-Крик, которую мы любовно звали «Грязное Имя».
«Грязное Имя» представляло собой ряд бревен разной высоты и диаметра, вкопанных в землю. Цель состояла в том, чтобы перейти от одного бревна к другому, не падая и не касаясь земли. Бревна были искусно расставлены так, что если вы могли прыгнуть достаточно высоко к следующему бревну, вы обнаруживали, что не можете прыгнуть достаточно далеко; когда вы могли прыгнуть достаточно далеко, чтобы достичь следующего бревна, казалось невозможным подняться так высоко, как это было необходимо.
Для инструкторов это был способ выяснить, кто из нас был достаточно мотивирован, чтобы вызвать дополнительную энергию или адреналин, которые позволили бы нам завершить курс. Для нас мотивация состояла в том, чтобы попытаться перебраться с одного бревна на другое, не сломав себе шею или ноги, либо прыгнуть ближе и распластаться на занозистых краях бревен.
Кроме того, инструктора поощряли соревнования между экипажами лодок. Мы соревновались друг с другом в эстафетах по плаванию, лодочных гонках и бегу по суше. В отличии от взводов SEAL, насчитывающих четырнадцать человек, команды подрывников-подводников состояли из 20 человек. Причина заключалась в том, что 20 человек были необходимым количеством людей для проведения 1000-ярдовой линейной разведки берега для десанта батальона морской пехоты США.
Взводы из 20 человек были созданы, когда первые команды UDT были собраны в Форт-Пирсе, Флорида, летом 1943 года; они продержались до 1983 года, когда боевые пловцы были расформированы и все стали бойцами SEAL.
SEAL более тощие: взвод SEAL состоит из двух лодочных экипажей, в каждом 6 рядовых и офицер.
Обоснование такой численности заключается в том, что одно из основных видов транспорта SEAL, малая надувная лодка, вмещает 7 человек и их боевое снаряжение. Эти лодки могут сбрасываться с самолетов, как резиновые утята, или запускаться под водой с подводных лодок, поэтому удобны для скрытных или тайных операций.
Другие основные виды транспорта SEAL включают в себя штурмовые катера SEAL, которые представляют собой 28-футовую лодку из стекловолокна, приводимую в движение двумя 110-сильными двигателями «Меркурий» и вооруженную крупнокалиберными пулеметами и другими штуковинами; бостонские вельботы, 16-футовые суда, которые мы использовали в Шестом отряде или 45-футовые средние десантные катера «Майк» [Landing Craft Mechanized, Mark 8 - LCM-8 "Mike Boat"], которые могли быть вооружены минометами и были полезны во Вьетнаме.
Тем не менее, самый нижний общий знаменатель транспорта, малая надувная лодка, и основное подразделение SEAL – лодочный экипаж из 7 человек, являются элементами, которые никогда не менялись с создания SEAL в 1961 году; они используются и в Шестом отряде SEAL. Запомните эти числа. Вы встретитесь с ними снова.
Воскресенье, с которого началась наша пятая неделя, принесло в казарму заметную перемену настроения. Мы с Макдональдом обычно проводили воскресенья лежа на пляже и попивая пиво. Но в этот день все было по другому. Мы остались, наблюдая, как двое парней, которые уже проходили курс, но по той или иной причине бросили его, побрили головы, а затем намазали красную краску.
- Интересно, что они знают такого, чего не знаем мы – сказал я Кену.

Мы узнали об этом вскоре после полуночи. Инструктора вышвыривали нас из мешков, свистели в свисток и колотили веслами и в следующие 6 дней мы спали не больше двух часов в сутки. Добро пожаловать на адскую неделю. У меня была проблема с адской неделей: я приспособился делать дела на бегу. В сегодняшнем флоте, возможно, этого было достаточно, чтобы меня оправдали. Только не в 1961 году. Они ни для чего не останавливались. Решение было быстрым: пока они гоняли меня вверх и вниз по пляжу, я обнаружил, что если я бегу достаточно быстро, запах того, что стекает по моей ноге и попадает в ботинки, остается за спиной - для следующего лодочного экипажа.
Инструктора преподнесли на Адскую неделю каждому из нас подарок. Каждому экипажу подарили большую надувную лодку – на время. Мы использовали ее в наших ежедневных «кругосветных круизах». О, они были веселые. Мы начинали с большой надувной лодки на головах – коротышки подкладывали на шлемы десятилитровые канистры, чтобы нести свою долю веса, а инструктора уселись в них и били нас веслом для мотивации. Мы бежали, сбрасывали лодки в ряд дренажных канав, проходивших через огромную базу, гребли через них, подбирали лодки и снова бежали от ворот №5 к главным воротам на болотистые равнины в двух милях от них, спускали лодки в гавань и гребли через паромный канал курсом, идущим параллельно пляжам Чесапикского залива. Мы гребли какое-то время, затем плыли против течения к берегу, высаживались на берег, забирали наши любимые лодки и инструкторов, бежали мимо глазеющих туристов, возвращаясь по пляжу около 21 мили, так как боевой пловец плывет, бежит, хромает и ползет. А еще за победу в этой гонке награждали. Первый экипаж, который закончил работу, получал отдых перед следующим забегом.
Последним ребятам доставалось поучаствовать в уникальных забавах и играх, под названием «Цирк». «Цирк» работал до тех пор, пока кто-то не уходил. Ты можешь уйти, повернув свой красный шлем, упав или умерев. Умереть было проще всего – это был единственный способ больше не подвергаться издевательствам со стороны инструкторов.
Издевательства были постоянными. Если вы засыпали, они обливали водой. В тех редких случаях, когда мы жрали в столовой, нам приходилось оставлять караульных у лодок, иначе инструктора их сдували (и нам приходилось накачивать их вручную). Так что мы врывались в столовую, жуткая толпа мерзких грязных вонючих матросов, ели без помощи посуды – вероятно, именно там было изобретено выражение вашего лица – и сменяли караул у лодок, чтобы они могли пожрать и отдохнуть несколько минут, прежде чем весь этот болезненный цикл начнется снова.
Инструктора следили за тем, чтобы мы всегда были мокрыми, замерзшими, усталыми или больными. К третьему дню мои ноги превратились в бардак: потрескавшиеся ногти, волдыри, которые гноились из-за песка и морской воды и руки в занозах от бревен. Даже голова болела (мы должны были все время носить стальные красные шлемы – примерно на второй день я понял, зачем эти покрасили свои головы в красный цвет). Мы ползли по грязи, окруженные боевыми зарядами, которые взрывались в нескольких ярдах от нас. Мы прошли через настоящий огонь, когда бежали по полосе препятствий.
И каждый раз, когда мы думали, что пробежим последний отрезок пяти-, восьми- , или десятимильного забега, нам говорили, чтобы мы взяли лодки и сделали тоже самое еще раз. Никто не умер и не попал в госпиталь, хотя было много растяжений и ушибов коленей, локтей, шей и плеч.
Худшим днем был последний, пятница. «День прости-прощай» или «Итак, прощай, морячок». Больше «кругосветных круизов», бега, полоса препятствий, оживляемая самыми мощными боевыми зарядами, жесткий заплыв, а затем последний тур вокруг пляжа в полной форме, стальном шлеме и мокром капковом жилете. У меня есть фотография, сделанная в «День прости-прощай» - я, должно быть, хорошо усвоил урок, потому что я прямо перед группой, бегу рядом с инструктором.
В субботу Джон С. Маккейн, командующий амфибийными силами, пришел, чтобы подбодрить примерно три дюжины из нас, переживших Адскую неделю. Мы приняли его слова близко к сердцу. (Должно быть, он дома тоже был вдохновляющим. Его сын, Джон, теперь сенатор от Аризоны, был военнопленным в Ханое, с 1967 по 1973 год, где он доказал свою твердость и мужество в условиях более жестких, чем те, которые мы когда-либо испытывали).
Мы были интересной группой - те, кто прошел через это, были закалены трудностями; мы были уверены, что не было никакой физической преграды, которую мы бы не преодолели. Горячая боль наших ран превратилась в теплое сияние гордости, потому что мы не сдались. Мы видели, как 7 из десяти бросили, а мы - нет. Как будто меня внезапно приняли в клуб избранных, с его тайным рукопожатием и особым кольцом.
Потому что теперь, пройдя через издевательства и обряд посвящения, я отправлялся в Пуэрто-Рико и Сент-Томас, где мне предстояло узнать секреты храма: навыки глубоководного погружения и методы взрывных работ, которые сделают меня настоящим боевым пловцом.
Когда я оглядел тех из нас, кто выжил, я понял кое-что, что буду носить с собой всю жизнь. Это была простая, но хорошая истина: никогда не создавайте стереотипов. Никогда не предполагайте, просто глядя, что кто-то подходит для чего-то. Например, нет никакого физического прототипа для боевого пловца – или бойца SEAL, если на то пошло, хотя стереотипом наверное будет большой мускулистый парень, вроде Арнольда Шварценеггера.
Я был сложен как футболист. Но мой напарник, Кен Макдональд, выглядел как зубочистка. То, что было справедливо для UDT, было справедливо два десятилетия спустя и для самого элитного подразделения флота. Золотопыльные Близнецы из Шестого отряда SEAL, Фрэнк и Ларри, были ростом всего 5 футов 7 дюймов, Змей около 5 футов 10 дюймов, Индейский Еврей – около 6 футов, а австралийцы Мик и Скачки были размером с большой шкаф. Если у них и было что-то общее, так это огромная грудь и большие руки, развитые после долгих занятий на тренажерах, чтобы достичь большой силы верхней части тела, необходимой, чтобы лазить по канатам в скрытных морских штурмах. Но, в целом, не входящие в Шестой отряд бойцы SEAL бывают самых различных конфигураций. Однако в боевых условиях все они одинаково смертоносны.
В тренировочном классе 26 UDT мы тоже были всех форм и размеров. И наши личности были столь же различны, как и наши физические типы, некоторые из нас, вроде меня, были шумными – некоторые даже могли бы сказать неприятными – время от времени. Если бы там был открыт бар, вы бы могли найти меня там в нерабочее время, веселящегося до последнего звонка.
Другие были тихими, погруженными в свои думы мыслителями, проводившими свободное время за книгами.
Если бы мне пришлось классифицировать тех из нас, кто прошел отбор в UDT, я бы сказал, что всех нас связывает одна вещь - вместе мы были аутсайдерами, в отличии от билетных кассиров. Некоторые могли бы назвать нас социальными неудачниками, но это было бы преувеличением. Конечно, мы были бузотерами. Мы были агрессивны, и мы любили это показывать. Помоги господь морпеху или матросу, который решил продемонстрировать, какой он крутой парень, взявшись за боевого пловца, потому что нас убьют раньше, чем мы позволим себя избить.
Но помимо агрессивности, выпендрежа и мачо-трепа, мы все были движимы чем-то, что толкало нас дальше, чем другие осмеливались пройти. Мы были ориентированы на миссию и делали то, что должны были сделать для ее достижения. Инструкторы сумели убедить нас или, может быть, мы сделали это сами, что нет ничего, что мы не могли бы сделать. Принципы, которыми я руководствовался в течении адской недели, я буду использовать снова и снова в течении следующих двух с половиной десятилетий, чтобы показать людям, которых я вел, что нет ничего, чего бы они не сделали. Моим людям не обязательно нравилось то, что они делали, но должны были делать все.
Мы были настоящей дикой бандой, эти три дюжины, которые пережили «Адскую неделю». Худощавые, злые и самоуверенные как пятисотдолларовые проститутки; именно на таких игривых молодых головастиков американские налогоплательщики должны тратить сотни тысяч долларов, чтобы научить их взрывать все подряд.
Именно это потом и произошло.
Представьте себе место, где есть неограниченное количество женщин, бесконечный запас выдержанной выпивки и свежих лобстеров, и все смертоносные игрушки, с которыми вы когда-нибудь хотели поиграть. Небеса, верно? Нет. Это место существует: оно называется Сент-Томас и именно туда нас, выживших на «Адской неделе», отправили на 10 славных недель тренировок. Мы действительно тренировались. Нас учили ориентироваться под водой, используя только компас, отвес и глубиномер. Это требует концентрации, потому что под поверхностью легко дезориентироваться. Однажды мы с Маком здорово заблудились, нам повезло, что мы не утонули. Мы получили невероятное количество огорчений от офицеров-инструкторов за нашу маленькую эскападу, но мы также получили ценный урок: если вы будете дурачиться, то вы можете умереть. Это мысль раньше действительно не приходила мне в голову.
Нас отправили проплыть с Рузвельт-Роудс, Пуэрто-Рико, на остров Вьекес, в семи милях к востоку. (Мы назвали Рузвельт-Роудс «Руси Роудс». Роудс – ROADS, означало «Retired On Active-Duty Service», то есть, уволившихся в запас, в честь тех, кому посчастливилось нести там постоянную службу.)
Фраза «Двигалась ли земля для вас?» во время нашего пребывания в Сент-Томасе и Пуэрто-Рико приобрела совершенно новый смысл. Мы изучали тонкое искусство размещения «бангалорских торпед» (специальные удлиненные заряды для проделывания прохода в заграждениях – прим. перев.) так, чтобы они пробивали зияющие дыры в защитном периметре из колючей проволоки. Мы тренировались уничтожать бетонные доты ранцевыми зарядами. Мы научились взрывать канал для десантного катера через риф. Я открыл для себя радости динамита, нитровзрывчатки и пластита и умудрился при этом сохранить все 10 пальцев на руках. Нас обучили основам подводного плавания с аквалангом и мы впервые воспользовались безпузырьковым автономным аппаратом немецкого производства «Драегер».
И мы плавали. О, как мы плавали. Один из наших веселых наставников, остроумный лейтенант из Новой Англии по имени Алиотти, давал нам дополнительные заплывы по субботам, чтобы держать нас подальше от дурного влияния демонов рома и распутных женщин. Хуже того, он заставлял нас тащить на буксире похожий на пузырь морской якорь, в то время как он и его спутница отдыхали на плоту и наблюдали за нашей борьбой.
«Чтобы сделать вас сильными и мужественными боевыми пловцами» - говорил он нам, когда мы жаловались.
Нам не потребовалось много времени, чтобы полностью освоиться в воде; мы научились справляться с неожиданностями (этот бардак, например, когда у вас идет кровь носом, на глубине в 30 метров от лопнувших пазух. Внутренняя часть маски заполняется и вы задаетесь вопросом, нужно ли избавляться от крови, потому что рядом в воде есть барракуды, мурены и акулы. Вы все равно чистите маску. И вы выживаете). Так что мы взрывали все подряд, плавали, стреляли из Grease gun (пистолета-пулемета М3А1) 45-го калибра и пистолетов .38-го калибра – оружия, которое в те дни предпочитали UDT – и загорали на солнце.
Но, в основном, мы веселились. Мы демонстрировали наши тела в спортивных сандалиях из буйволиной кожи, шортах и облегающих рубашках-поло всякий раз, когда забредали в Шарлотта-Амалию, столицу Сент-Томаса – что случалось практически каждую ночь. Мак познакомился с леди из Нью-Йорка, занимавшейся дизайном ювелирных украшений; я познакомился с учительницей из Нью-Джерси. Примерно в 9 мы вчетвером отправлялись в клубы, танцевали, пили ром и кока-колу до часу ночи, а затем отправлялись на пляж или домой к девочкам, для уникальной формы гетеросексуальной физической подготовки, которую, я думаю, можно было бы назвать «концентрированными горизонтальными упражнениями для таза», выполняемыми в быстрой последовательности. Примерно в 5 мы просыпались и трусцой возвращались на базу на окраине Шарлотта-Амалии, делали несколько быстрых вдохов чистого кислорода для получения энергии, а затем отправлялись прямиком на гимнастику. Мы должны были: если мы пропустим утреннюю зарядку, мы не получим свободу ночью. И не было такого, чтобы мы пропустили хоть одну ночную вылазку.
После того, как мы впервые испытали тропическое блаженство, мы вернулись в реальный мир – Литтл-Крик, где участвовали в так называемых учениях Зулу 5 Оскар. Это было изучение методов УиП – уклонения и побега, где мы научились подплывать к кораблям, прикреплять к корпусам магнитные мины и уходить незамеченными. Я, также, получил опыт плавания под паромами во время УиП. Роль моряков в учениях Зулу 5 Оскар заключалась в том, чтобы поймать нас на грязном деле. Им это никогда не удавалось.
В октябре 1961 года я был назначен в UDT-21, базирующийся в Литтл-Крик; наконец я стал полноценным боевым пловцом. Честно говоря, я был всего лишь младшим боевым пловцом, без какой-либо настоящей специальности боевого пловца.
Я еще не получил квалификацию водолаза и не прошел обучение прыжкам.
Но все это не имело для меня никакого значения. Это было похоже на жизнь во сне.
Флот меня кормил, одевал, дарил замечательные игрушки, а когда я не плавал и не взрывал все подряд, то мог пойти выпить с приятелями и выбить дерьмо из людей в барах. Не то, что бы мы что-то начинали, но, так или иначе, самые большие морские пехотинцы и матросы всегда затевали с нами драки. Может быть, это была наша зауженная униформа с неуставными деталями, подшитыми на манжеты блузы. Может быть, наше отношение. У нас был очень агрессивный настрой. Это еще мягко сказано. Как бы то ни было, мы, похоже, постоянно ввязывались в драки. Более того, казалось, что мы всегда ввязываемся в драки – и побеждаем. Это великолепный способ установления доверия.
Квалификация водолаза была на первом месте. Я вернулся в Сент-Томас на 6 недель, чтобы насладиться лангостино, теплой водой, горячими женщинами и ромом. В конце курса я был загорелым, подтянутым, хорошо отдохнувшим и щеголял «большими часами для маленьких дятлов» из нержавеющей стали «Тюдор дайвинг уотч», которые вам вручали после получения квалификации.
Следующим стали прыжки с парашютом. Я был отправлен в Форт-Беннинг, штат Джорджия, для воздушно-десантной подготовки. Я прибыл туда в качестве члена Зоопаркового Взвода. Зоопаркового, потому что он включал в себя Кролика (как у Джона Френсиса), Пташку и Лиса, все мы устраивали животные вечеринки, в постоянной охоте на пиво и кисок.
Как только я получил квалификацию, я обнаружил, что мне настолько нравится прыгать, что я начал прыгать с парашютом по выходным, экспериментируя с новыми «плоскими» парашютами. В UDT мы прыгали только статические прыжки – используя старомодные уставные 35-футовые параболические парашюты. По традиции, это называется прыжками с вытяжным фалом. Я всегда думал об этом как о технике обезьяны-на-поводке.
Я был очарован новыми 28-футовыми плоскими парашютами. В то время они использовались в основном как спасательные парашюты для пилотов, но я считал, что они имеют реальные возможности в боевых ситуациях.
Конструкция делала их более управляемыми, чем 35-футовые с вытяжным фалом. Они стали еще более маневренными, после того как мы сделали отверстия новой конструкции в куполе и добавили дополнительные управляющие тяги, чтобы действительно могли управлять собой в воздухе. Мне также нравилась идея иметь собственный вытяжной шнур, вместо того, чтобы прыгать с закрепленным вытяжным фалом, который делал всю работу. Это означало, что я могу выполнять свободное падение. Мысль о свободном падении была восхитительна.
А делать это было еще лучше. Свобода беззвучно лететь по небу, когда ветер свистит мимо твоего тела, не была похожа ни на что, что я когда-либо ощущал раньше. Это было то же самое чувство свободы, которое я ощущал под водой, но плыть на высоте 5 или 10 тысяч футов было еще лучше: здесь я мог дышать и видеть все на многие мили вокруг. Я поднимался столько раз, сколько мог, прыгая со все больших и больших высот, позволяя себе падать все ближе и ближе к земле, прежде чем потянуть и открыть парашют. Я терпел неудовольствие инструкторов, но понимал, что в бою ты в меньшей степени мишень, находясь в свободном падении, чем в ленивом дрейфе. Так зачем открываться на высоте 5000 футов и позволять какому-то вражескому взводу превратить тебя в мишень, когда ты можешь раскрыться на высоте в 500 футов и остаться в живых?
Я научился укладывать и настраивать парашюты. Я купил себе спортивное «крыло», которое модифицировал, чтобы сделать более маневренным. Я покупал все книги по прыжкам с парашютом, какие только мог найти и изучал хитросплетения построения прыжка, так чтобы вы приземлялись именно там, где хотите, несмотря на термические воздействия, нисходящие потоки, снос ветром и тысячи других мелких переменных, которые могут привести к сломанным костям или разбитому черепу.
Несмотря на то, что вы должны были стать квалифицированным парашютистом, ни в одной из команд UDT в 50-е или 60-е годы не было интенсивной парашютной программы: всей прыжковой подготовкой занималась Армия. На самом деле, путешествие туда и обратно для одного паршивого тренировочного прыжка могло занять целый день. Вблизи Литтл-Крик не было никаких сооружений, поэтому нам приходилось убеждать одного из пилотов с базы ВВС Лэнгли – через залив Норфолк, доставить нас в Форт Ли, сто миль к западу от Питерсберга, штат Вирджиния или примерно на то же расстояние к северо-востоку от Форт-Эй-Пи-Хилл, где были подготовленные зоны выброски. Найти пилота было несложно, так как все «водители автобусов» ВВС США – пилоты транспортной авиации, должны были регулярно проходить квалификацию в компьютеризированном воздушно-десантном имитаторе полета. Если пилот все делает правильно, то сбрасывает 82-ю воздушно-десантную дивизию прямо на заданную цель. Если пилоты делают это неправильно, вы получаете Гренаду, где зоны выброски были пропущены, временной график пошел наперекосяк и десантники были поставлены под угрозу. В большинстве случаев пилоты делают это неправильно.
В любом случае, вылетали ли мы с Форт-Ли или из Форта Эй-Пи-Хилл, мы делали один прыжок, а потом звонили в домой, в Литтл-Крик, и ждали автобус, который отвезет нас обратно. Большую часть времени мы проводили в ожидании в том или ином заведении, где подавали прохладительные напитки. Иногда к нам приходили гости, джентльмены в армейском хаки, которых – после обмена подобающими любезностями – мы превращали в пасту.
В течении первого года или около того, как я стал боевым пловцом, у меня было два уникальных опыта. Во-первых, я женился. Счастливицей оказалась Кэти Блэк, которую я так старательно пытался столкнуть в бассейн на Увингстон-Авеню в Нью-Брансуике, летом 1958 года. С тех пор мы встречались. Я видел ее каждый раз, как приезжал домой на побывку и в то время это казалось хорошей идеей.
В начале 60-х вы не сожительствовали, если были из хорошей католической семьи (или даже как я, из плохой католической семьи). Таким образом, мы узаконили наши отношения.
Она сказала, что готова мириться с долгими периодами моего отсутствия дома; мне она очень нравилась и мы были симпатичной парой. У нас не было пышной церемонии, но она была милой. Потом у нас был короткий медовый месяц, Кэти забеременела, а я отправился в шестимесячный круиз по Средиземному морю. Типичный военно-морской брак.
Второе, что со мной случилось, я стал лабораторным животным. Это была поэтическая справедливость. Кого вы найдете в наших лабораториях? Крыс, обезьян и лягушек, верно? Так что нет более совершенного животного для испытания новой системы воздушной эвакуации, чем человек-лягушка – боевой пловец.
Она называлась «Система воздушной эвакуации Фултона» или «Небесный крюк» и я вызвался в качестве подопытного лягушонка на временные дополнительные обязанности, что в итоге привело меня из Сент-Томаса в Панама-Сити, Флорида. «Небесный крюк» [Surface-to-air recovery system, STARS] был разработан для эвакуации оперативников сил специального назначения или агентов ЦРУ в тылу врага, скрытное и эффективное извлечение особо важных персон или эвакуации (в бессознательном состоянии) вражеских пленных, захваченных нашими войсками.
Принцип был прост. Извлекаемый забирается в костюм кролика, который представляет собой усиленный цельный комбинезон с капюшоном, который снабжен тяжелым нейлоновым тросом, радиокабелем и гарнитурой в капюшоне. Трос привязывается к эластичному концу для тарзанки, длиной около 800 футов, которая, в свою очередь, прикрепляется к гелиевому воздушному шару, удерживаемым тросом.
Затем низколетящий самолет, оснащенный выносными опорами и зацепляющими штангами, проходит на скорости около 130 узлов или около того и цепляет линь под воздушным шаром. Линь автоматически фиксируется на лебедке с помощью пиропатронов. Затем, в зависимости от типа самолета, который выполняет подхват – извлекаемый втягивается внутрь, либо через люк в брюхе, либо вверх по хвостовой рампе и алоха, бон вояж и сайонара.
Систему тестировали, в основном, с помощью мешков с песком, хотя в испытаниях участвовали также 22 человека – лабораторные крысы – представители компании и оперативники армейских сил специального назначения. Я был первым добровольцем флота и первым подобранным, который подхвачен без какой-либо аварийной резервной парашютной системы.
Я прибыл на аэродром возле Панама-Сити, переоделся в костюм кролика, пристегнулся, присел на корточки, обхватив колени руками, и стал смотреть, как военно-морской самолет Грумман С-2 «Трекер» накренился и пошел прямо на меня на высоте около 500 футов. Он пролетел над головой и зацепил линь, прикрепленный в воздушному шару. Я почувствовал что линь пошел, сделал шаг или полтора, а потом шу-у-у-ух, начался разговор о твоем положении! Я чувствовал себя так, будто летел на конце огромной резиновой ленты со скоростью 130 узлов. Я хапнул, наверное, около 6g – взмыл в воздух как мультяшный персонаж, чьи стометровые руки не могут удержаться на подоконнике или ветке дерева.
Земля сказала «прощай». Линь тянул меня выше самолета – я летел значительно выше горизонтали – а потом началось снижение.
В этот момент мне пришло в голову, что, возможно, мне следовало надеть парашют. Я имею ввиду то, что проходит через мозг обезьянки, вроде: «Хорошо, меня подкинули. Итак, я лежу на спине и двигаюсь со скоростью 120 узлов или около того. Но двигаюсь ли я потому, что меня тянут, или веревка оборвалась и я двигаюсь сам по себе – и вот-вот шлепнусь?».
Единственным способом выяснить это – посмотреть самому. Поэтому я сделал «ножницы» и перевернулся на живот.
Потрясающе. Теперь, вытянув шею по ветру, я мог видеть самолет – и линь – и знал, что я в порядке. Я попытался вызвать экипаж, но рывок оборвал радиокабель и гарнитура стала бесполезна. Так что я решил немного поразвлечься.
Я сделал «горб» - перекатывая плечи вперед и волоча руки, как вы делаете в свободном падении с парашютом, чтобы переместиться в сторону, и поднял свое тело на уровень верхней части фюзеляжа. Затем, выставив руки по бокам, я обнаружил, что могу ворочать направо и налево.
Я начал кататься как на водных лыжах позади «Трекера», обрезая винт по левому и правому борту. Я попытался помахать пилотам, но обнаружил, как позднее написал в своем отчете, что слишком резкая активация любой из моих конечностей приводит к последствиям от турбулентности. Проще говоря, если я буду двигаться слишком сильно, я начну вращаться в штопоре. Не слишком приятное ощущение.
Так что следующие 15 минут я лениво раскачивался вправо-влево, пока экипаж втаскивал меня внутрь, гадая, что же, черт возьми, там происходит. Когда я был уже рядом, я снова перевернулся на спину, наклонился, схватил себя за лодыжки и свернулся клубком. Это действие опустило меня, так что я качнулся, как маятник, и позволил им легче втянуть меня в трюм «Трекера».
Моя голова оказалась на уровне палубы. Я протянул руку и залез в люк, ухмыляясь явно встревоженному борттехнику, который управлял лебедкой.
- Доброе утро, шеф.
- Что там у тебя, черт побери, творилось? Чертов трос качался во все стороны. Мы думали что ты без сознания, ранен или переломан.
- Я просто малость покатался, как на водных лыжах, шеф.
- Не выпендривайся тут, ты, дерьмомозговый тупоголовый мудила.
- Ладно, шеф, вы меня поймали. Я не катался на водных лыжах.

Он торжествующе улыбнулся.
- Я занимался бодисерфингом! [Бодисерфинг – катание на волнах без приспособлений]

Когда мы приземлились, я проинформировал кучку офицеров и представителей компании о том, что произошло и что думаю о системе. Я не стал им рассказывать о воздушном катании в стиле водных лыж, хотя и предположил, что если извлекаемый не будет обладать достаточной прыжковой квалификацией, то лучше бы его руки были связаны, чтобы он не мог пострадать от последствий турбулентности.
Один из офицеров, капитан 1-го ранга, отвел меня в сторону и сказал, что, по его мнению, я сделал профессиональный доклад. Он похвалил меня за умение говорить и добавил, что у меня явно есть инициативность.
- Почему бы тебе, Марсинко, не поступить в школу кандидатов в офицеры [Officer’s Candidate School - OCS]? - спросил он.
Он объяснил, что военно-морской флот ежегодно принимает 50 кандидатов из рядовых для участия в так называемой «Программе интеграции офицеров» и оказался именно тем, кого они искали.
- Я с удовольствием напишу тебе рекомендательное письмо.
- Ну, сэр – сказал я ему – Дело в том, что я не уверен, что OCS для меня. Прямо сейчас я бы предпочел стать старшим в команде, чем главнокомандующим всем чертовым ВМФ.
- Как так?
- Вы знаете старшин, сэр, они умеют все делать по-своему. Они обладают реальной властью в военно-морском флоте. Ничто не двигается, пока старшина не скажет об этом – включая адмиралов.
- Как офицер, ты мог бы кое-что сделать.
- Я в этом не уверен, сэр.
- Почему, Марсинко?
- Черт возьми, сэр, во-первых - я бросил учебу в старших классах и мне придется иметь дело со всеми этими офицерами-выпускниками Академии, так что я с самого начала окажусь в невыгодном положении. Так чего же мне ждать в перспективе? Вероятно, младший офицер на каком-нибудь корабле. И, честно говоря, быть младшим офицером флота – прошу прощения сэр, надзирающим за какими-нибудь расхристанными матросами, ну, я лучше побуду в команде. Мы плаваем. Мы ныряем. Мы прыгаем – мы постоянно в деле.

Он пожевал свою трубку и кивнул, как кивают офицеры, только что выключившие все системы.
- Ну, если когда-нибудь передумаешь, дай мне знать.

Глава 5

В конце-концов, я передумал насчет моего поступления в OCS Но это было связано не столько с тем, что какой-то капитан 1-го ранга написал мне рекомендацию, сколько с просоленным старшиной по имени Эверетт Э. Барретт. Барретт был специалистом по обезвреживанию взрывчатых веществ и боеприпасов и специалистом по вооружению, ставший шефом, когда я был назначен во второй взвод UDT-21. Второй, только по счету, взвод, как мы его называли.
Если у меня и был морской папа, то это был Эв Баррет. Поговорим об этом типе. Барретт был идеальной киноверсией главного старшины – его бы сыграл кто-нибудь вроде Уорда Бонда, если бы Уильям Холден не ухватил эту роль первым.
Я думал о нем, как о старике, хотя ему, вероятно, было только около 30, когда я его встретил: жилистый, сероглазый с резкими чертами лица человек ростом около 5 футов и 10 дюймов, с белыми – очень коротко постриженными – волосами и отсутствующим безымянным пальцем на левой руке из-за слишком большого увлечения взрывными устройствами. У него было хриплый голос лягушки-быка, которые опережал его примерно на 15 секунд (вы всегда слышали Эва Баррета прежде, чем его видели) и он рычал неразборчивые ругательства в бесконечном потоке и хитроумных комбинациях – все с плоским акцентом на гласных жителя Новой Англии. Термин «морская ругань» был, вероятно, придуман Эвереттом Э. Барреттом. Он не был образованным человеком – по крайней мере формально. Он читал вдумчиво и писал фонетически. Это как Ф-О-Н-Е-Т-И-Ц-К-И. И я не раз его ловил, читающего нам новый регламент с бумагой вверх ногами. Но вверх ногами или нет, он просматривал его, а затем столкнувшись с каким-нибудь беднягой-лейтенантом декламировал кучу официальных параграфов. Столкнувшись с представлением Барретта, большинство офицеров слегка сгибались в коленях, отвечая:
- Да, конечно, шеф, как скажете.

И они были готовы. Барретт знал, как напугать офицеров до смерти.
Но он был хорош. Он до смерти пугал не только офицеров, но и всех нас, включая меня. Во время моего первого круиза в составе UDT-21 по Карибскому морю, рация на одной из наших лодок вышла из строя как раз перед началом десантных учений. Может я и был радистом, но не специалистом по электронике. Для Барретта это не имело значения.
- Марсинко, ты, бип-пикающий мамкоёбырь, тащи сюда свою тощую вихляющую жопу – прорычал он мне.
Я подхватил свою тощую вихляющую жопу и предстал пред ним во всей красе.
- Ты, ебать, берешь эту ёбаную рацию, блядь, которая пошла нахер в клюз и чинишь ее до завтрашнего утра, блядь, или я тебе буду драть задницу всю следующую, блядь, неделю.
-Айе, блядь, айе, шеф.

Так вот, я не отличал транзистор от резистора, а фильтр от радиолампы. Но я разобрал схемы и работал всю ночь, а на следующее утро каким-то образом – я до сих пор не знаю, как и что я сделал – я собрал эту чертову рацию, и она заработала.
Не то, чтобы я беспокоился о том, что Барретт будет надирать мне задницу всю следующую неделю – хотя шеф был вполне способен заставить меня лететь ей вперед следующие 48 часов. Просто у него была сверхъестественная способность успешно бросать вызов людям, заставляя сделать их больше, чем они считали возможным.
Всякий раз, когда кто-то говорил Эву Барретту «Но шеф, это невозможно», Барретт смотрел на него снизу вверх и говорил: «Просто сделай это и заткнись».
Барретт вцепился в меня как дрессированный сторожевой пес в пах грабителю, схватив за яйца – и не отпускал.
Это было всегда, «Марсинко, сделай это», и «Марсинко, ты никчемный балабол, тащи сюда свою жопу со снарягой».
Когда мы отправлялись на остров Вьекес для маневров и ночевали в палатках на пляже, он заставлял нас патрулировать местность и разгребать песок дважды в день.
Вьекес всегда считался временем каникул для взводов UDT. Вы ныряли за устрицами и лангустами, пили пиво и ром, бездельничали на пляже и работали над своим загаром.
Но только не под командой Эва Барретта. Он заставил меня собрать пустые банки всего взвода из-под пива, наполнить их песком и построить стены маленьких патио перед палатками. Он проектировал (а мы строили) крыши патио из пальмовых листьев и колокольчики из пивных бутылок. В какой-то момент он усадил взвод и научил нас делать шляпы из пальмовых листьев, считая, что мы недостаточно заняты.
Боевые пловцы делающие шляпы из пальмовых листьев? А? Но для Барретта изготовление шляп из пальмовых листьев означало, что мы должны взбираться на самые высокие пальмы, чтобы добыть самые нежные, зеленые, самые пышные пальмовые листья на всем ебаном острове. Никаких одеревенелых листьев для Эва Барретта. И если вы никогда этого не делали, то забраться на 45-футовую пальму – это работа.
Дело в том, что я никогда не возражал против измывательств, криков и постоянного внимания. Я рано понял, что чем больше Барретт драл тебя, тем больше он о тебе думал – поэтому он пинал меня по заднице, пока я не сдал экзамен, эквивалентный средней школе. И он позаботился о том, чтобы я прошел углубленную подготовку по прыжкам. И он оттачивал мои административные навыки, заставляя меня печатать все его отчеты по взводу. И в конце-концов, он убеждал и умасливал, и запугивал, и тиранил, и выкручивал мне руки до тех пор, пока я не подал на вступительные экзамены в OCS – и не сдал их.
Когда мы возвращались в Литтл-Крик, он приводил меня домой на ужин и я весь вечер просиживал с Барреттом и его женой Делией, попивая пиво и слушая его рассказы о старом военно-морском флоте. Почему он усыновил меня – ведь именно это он и сделал – я до сих пор не знаю. Я был не первым моряком, которого он взял под свое крыло, и не последним. Но я рад, что он это сделал, потому что, вероятно, он провел со мной больше времени между 1961 и 1965 годами, как в UDT-21, так и в UDT-22 (новом подразделении, сформированном в 1963-м году, куда был переведен второй взвод Барретта), чем мой отец за всю жизнь. И, честно говоря, если бы вы были буйным юнцом в свои 20 с небольшим лет (а я был) и вы искали позитивную мужскую ролевую модель (а я, вероятно, искал), вы могли бы сделать чертовски много худший выбор, чем Эверетт Э. Барретт, боец UDT, командир взвода, специалист по разминированию и вооружению.
Я был хулиган. Например, когда второй взвод отправлялся в поход, мне и моему другу приходилось зачищать камбуз от матросов.
Здесь уместно небольшое пояснение. На борту корабля существует жесткая кастовая система. Офицеры живут в Офицерской Стране, где рядовая мразота не отсвечивает без уважительной причины.
У старшин обычно есть свой козлиный загон – собственный камбуз и кают-компания, а остальной экипаж питается на общем камбузе. Таким образом, мы и морские пехотинцы оказывались на самом дне пирамиды. Мы были классифицированы как десант, не как члены экипажа, и поэтому нам все доставалось в последнюю очередь. Мы ели последними. Мы принимали душ последними. Мы срали последними. И в случае крайней необходимости, мы умрем первыми, но взводы UDT – это маленькие сплоченные группы. Мы спали вместе, делили обязанности, плавали в парах и нам хотелось принимать пищу своей группой, а не идти на камбуз и втискиваться поодиночке среди незнакомых матросов или (что еще хуже) морпехов.
А я тогда был известен как Чудик. Чудик, потому что я был достаточно чудиком, чтобы наводить лоск на подошвы своих ботинок, а не только на их верх. Мой кореш, Дэн Змуда, настоящее имя Змудаделински, псевдоним Грязь, и я разработали метод, с помощью которого можно было убрать достаточное количество матросов с камбуза, чтобы второй взвод мог есть вместе за одним столом.
Разработанная нами методика была проста и эффективна. Сначала мы заходили в столовую и наполняли наши подносы до отказа едой – всем, от супа до орешков, на одном подносе. Потом я садился среди группы чистых, опрятных, хорошо одетых матросов и здоровался с ними.
- Добрый день, джентльмены, - вежливо кивал я.

Потом Грязь с глухим стуком падал на соседний стул.
- Здорово, соседи по обжорке – добавлял он вежливо, как йомен.

Сердечные приветствия, должно быть, были связаны с внешним видом Грязи. Он был сложен как пожарный кран и так же прочен, и он как бы постоянно наклонялся, словно навстречу ветру. Его круглая бульдожья челюсть вызывающе выпячивалась, большой славянский нос (сломанный во множестве драк) был слегка перекошен. Остальная часть его польского лица выглядела как обработанная пескоструйкой. Даже когда он улыбался, в его глазах появлялось это удивительное дикое выражение – что-то вроде «смотрите внимательно, вот оно», улыбка, любимая Халком Хоганом как раз перед тем, как он раздолбает Андре Гиганта.
Талисманом команд подрывников-подводников является злобный лягушонок по имени Фредди. Он носит матросскую фуражку «Дикси», надетую под щегольским углом. В уголке его рта надежно зажат окурок сигары. В правой руке у него зажженая динамитная шашка, а в глазах – безумный блеск. Грязь приобретал такой же вид и большинство матросов находили это тревожащим.
Он идеально подходил на роль Хантца Холла для моего Лео Горси.
Затем Грязь, который обычно ел десерт перед тем, как съесть первое блюдо, брал нож с чужого подноса, намазывал толстый слой мороженого – вкус не имел значения – поверх стейка Солсбери, добавлял полбутылки соуса и начинал есть. Грязь ел очень быстро – и без помощи столовых приборов, это было повторением Адской недели, за исключением того, что мы с Грязью были единственными за столом, кто прошел через Адскую неделю.
Я всегда начинал свою трапезу с гороха. Я его ел, засасывая через нос. После первых двух вшвыркиваний, я оглядывался и причмокивал губами.
- М-м-м-м. Отлично!

Если в этот день не было гороха, то обычно были спагетти.
Я втягивал спагетти так же через нос, хотя обнаружил, что если соус маринара был слишком острым, у меня слезились глаза.
Если тонкие методы не срабатывали, мы переходили к грубым.
- Кофе, мистер Грязь? - спрашивал я.
- Конечно, мистер Чудик.
- Сливки?
- Нет, спасибо мистер Чудик.
- Сахар?
- Полагаю, что тоже нет.
- Сопли? - я прочищал нос в его чашку.
- Восхитительно.

И он выпивал его залпом.
Мы обнаружили, что примерно через 3 дня таких выступлений слух о них распространился. К концу первой недели пребывания в море нам с Грязью было достаточно зайти на камбуз, загрузить подносы и направиться к столу. Он освобождался еще до того, как мы усаживались.
Когда Барретт услышал, что мы проделываем с Грязью, он просто взбесился.
- Черт тебе побери, Марсинко – прорычал он – Я не могу тебя на ебаные 5 минут оставить, чтобы ты на свою сраную жопу приключений не получил.

В дополнение к заболевшим ушам Грязь и я получили дополнительные наряды. Это был уникальный способ Барретта сказать «спасибо» за представления, которые позволили взводу есть вместе. Мы с Грязью страдали молча. Мы знали, почему он это сделал: если бы он этого не сделал, он бы огреб неприятностей в старшинском загоне для козлов и поэтому, чтобы сохранить мир, он нас вздрючил.
Я получил уведомление, что меня приняли в OCS сразу после того, как я отправился на 6 месяцев в Средиземное море, на борту «Рашмора», старинного десантного корабля-дока времен Второй мировой. Это был настоящий прощальный тур. У меня была вся обычная работа в взводе: разведка пляжей перед десантными учениями, отработка подрывов при разминировании, участие в учениях Зулу-пять-Оскар, с уклонением и побегом, которые были частью продолжающейся подготовки UDT-22. А потом была черная работа: печатание для Барретта отчетов и служебных записок, обслуживание оборудования и поддержание своей квалификации в области водолазного дела и прыжков с парашютом.
Вдобавок ко всему, я стал все больше и больше времени проводить в Стране Офицеров, наблюдая за тем, как они действуют, как они выполняют свои обязанности, как они живут в своей кают-компании. Время от времени я поднимался на мостик, где командир нашего десантного корабля-дока, капитан 1-го ранга Б. Б. Уитэм, даже давал мне пару раз порулить, после того как Баррет сообщил ему о том, что меня приняли в Свалку Цыплячьих Отбросов, как ласково называют OCS на флоте. Будучи закоренелым новоангличанином, шкипер Уитэм позаботился о том, чтобы я получил начатки офицерского мастерства. Он даже знал обо мне достаточно, чтобы правильно ко мне обращаться – как к старшему матросу Чудику.
Конечно, теперь, когда я собирался стать офицером и джентльменом, мы с мистером Грязью полностью отказались от наших представлений на камбузе. Это был великий поступок, но даже великие деяния должны когда-нибудь заканчиваться. Кроме того, кто захочет, чтобы его звали энсайн Чудик?
Не то, чтобы я надел на себя мантию респектабельности. Например, когда мы встали в Неаполе за припасами, я садился за руль грузовика, который нам выделяли. Моя логика была проста: я собирался управлять кораблем; управление есть управление; почему бы мне не получить всю возможную практику? Неаполь – холмистый город и там есть длинные тоннели с пешеходными тротуарами, расположенными рядом с дорожными полосами (только дураки ходили по этим узким тротуарам в тоннелях, потому что неаполитанцев сравнивают с дикарями из Бейрута, когда речь заходит о вождении).
Теперь, поскольку у нас были колеса, мы могли найти время, чтобы сделать одну-две остановки для общественных напитков по пути к складу снабжения, что приводило к отставанию от графика. Я часто брал на себя задачу наверстать упущенное время, забираясь двумя колесами на тротуар и задевая стены тоннеля, чтобы обогнать медленно идущий транспорт. Этот прием не слишком радовал ни старшину, ни 8 боевых пловцов, ехавших сзади, ни весь автопарк.
Барретт попытался исправить мой стиль вождения в своей характерной дружелюбной манере, педантично объяснив мне, что грузовики не предназначены для езды по тротуарам и обочинам.
Я кивнул и поехал дальше.
- Понял, шеф, виноват.

Виноват, конечно.
Я «достал» Барретта за неделю до того, как отбыл в OCS. У нас были запланированы прыжки с парашютом. Я уже привлек недовольное внимание кэптена Уитэма, низким раскрытием – ожидая, пока я не окажусь ниже тысячи футов, чтобы дернуть за кольцо. Уитэм чувствовал себя в большей безопасности, когда мог наблюдать в бинокль, как мы открываем парашюты. Мысль о прыжке HALO (с большой высоты с низким раскрытием) заставляла его потеть. Я был полон решимости заставить его сбросить фунтов 8, за счет потери жидкости.
Последним моим прыжком был прыжок в воду по правому борту десантного корабля. Верхушка мачты корабля находилась на высоте 138 футов над палубой. Я сказал взводу, что я буду опускаться так низко, что окажусь вровень с верхушкой мачты, когда раскроется парашют. На самом деле, я сказал всем, кого смог найти, что собираюсь раскрываться на 138 футах, за двумя примечательными исключениями: Шкипера Уитэма и Эва Барретта. У меня даже был парень по имени Темный Боб, расположившийся на палубе с 16-мм звуковой кинокамерой.
Мы поднялись, набрали высоту, вошли в зону и прыгнули. Когда я позже смотрел фильм, это было замечательно. Все парашюты раскрылись очень высоко. А потом я падаю. Падаю. Падаю. Пока камера следила за мной все ближе к воде, вы отчетливо слышали голос Барретта на звуковой дорожке:
- Вот мудак. Вот ебаный мудак. Вот же ебаный тупой мудак. Дергай это чертово кольцо, Марсинко, ты ебаный херосос, кунилингусный дерьмоглот, выродок мудозвонный, дергай это чертово кольцо.

Я знал, когда нужно понимать намеки, поэтому дернул кольцо. Я настроил парашют для низкого раскрытия. Он развернулся мгновенно. У меня было время на один рывок при открытии, когда я поравнялся с мачтой, а затем – всплеск – я вошел в воду.
Я нырнул, скинул обвязку и вынырнул смеясь.Барретт и Б. Б. Уитэм не нашли забавным этот трюк.
Шкипер даже не стал дожидаться, пока я поднимусь на борт.
- Марсинко, читай по губам. Ты, ебать, под домашним арестом - рявкнул он в мегафон.

Баррет решил, что мне понадобится новая дырка в заднице, и тут же набросился на меня.
Примерно через неделю я отбывал в Штаты.
За день до моего убытия шеф Барретт вызвал меня в козлиный загон и велел сесть. Он достал пару банок пива, открыл их и одну протянул мне.
- Дик, - сказал он, – Я думаю, у тебя все получится. Из тебя выйдет хороший офицер – если ты не слишком будешь валять дурака и будешь относиться к делу серьезно.
- Спасибо шеф. Я буду.

Он кивнул.
- Я знаю. Ты хороший мальчик. Работяга. Жесткий. Это тоже хорошо. Тебе все это понадобится, когда ты окажешься против этих ебаных тошнотиков из Академии.

Он глотнул пива.
- Конечно, тошнотики из Академии не слишком-то разбираются в том, как раскрыться вровень с чертовой мачтой, не так ли?

Мы оба рассмеялись.
- Но есть еще кое-что.
- Как скажете, шеф.
- Слушай – сказал он, - ты уже многому научился. И ты научишься еще многому.

Я кивнул.
- Да?
- Так что я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал. Мне нужно твое слово, что то, что ты получишь, ты передашь дальше.
- Конечно.

Я не был уверен, к чему он клонит.
- Тебе интересно, что за чушь я несу, да?
- Угу.
- Дик, не имеет значения, работаешь ты с парнем один раз или служишь с ним много лет – ты должен относиться к нему одинаково. Ты должен ему помочь сделать его работу. Как я помог тебе – теперь твоя очередь передать это дальше.

Он допил свое пиво.
- Мне нужно твое слово.

Я посмотрел на него. Человек был абсолютно серьезен.
- Ты его получил, шеф.

Он кивнул и пошел трещиной полуулыбки.
- Думай об этом, как о первом морском законе Барретта, потому что это закон военно-морского флота, Дик.
В те дни я был наивен и верил ему. Нет, не совсем так. Тогда закон Эва Барретта действительно был законом военно-морского флота.

Глава 6

В декабре 1965 года я закончил OCS в Ньюпорте, Род-Айленд, получив звание энсайн. Я преуспел не потому, что был умнее других, а потому, что служил в ВМС более 7 лет, из них 3 – непосредственно во флоте, и я знал как работает система. Когда инструкторы – старшины в основном – говорили во время своих лекций: «Вы с этим еще столкнетесь», я записывал то, что они говорили, потому что знал, это снова встретится на экзаменах. Я знал, что нужно это делать, потому что так работают старшины. Когда мы готовились к смотру, я заправлял свою койку настолько туго, что четвертак отскакивал от верхней простыни, а каюта была отполирована как подошвы моих ботинок (я не напрасно был Чудиком). Когда мы рубили строевую, я маршировал так, будто был членом показательного расчета. Когда мы стреляли, я выбивал бесконечную серию десяток.
Я очень рано понял, что ни один из офицеров или старшин, которые учили нас, тренировали нас, преследовали нас и проверяли нас, не мог и приблизиться к тому, чтобы запугать меня так же, как во время Адской недели в UDT. Так что я делал свою работу, брал все, что мне давали, выполнял ее без жалоб и двигался курсом через OCS, как будто это был летний лагерь – ребята из флота были правы: OCS действительно означало Свалку Цыплячьих Отбросов.
Дело в том, что если бы персонаж Ричарда Гира в фильме «Офицер и джентльмен» был боевым пловцом, он бы закончил чистить часы Лу Госсета еще до конца первого дня. Боевые пловцы едят строевых сержантов на закуску. А еще они знают, как выдерживать издевательства и по прежнему выполнять свою работу не жалуясь.
Когда командир батальона моего учебного класса OCS назначил меня командиром отделения, я принял закон Эва Барретта близко к сердцу. Я помогал классным задохликам в физических упражнениях; я показывал книжным червям, как работает оружие; и я учил тех, чьи оценки были низкими, слышать ключевые слова, которые вы снова увидите в этом материале, прежде чем они что-нибудь запишут. Сто процентов моего отделения были среди выпускников OCS. Другие пострадали от значительного числа отсевов – один даже покончил с собой. По окончании курса бывший старший матрос Чудик вместе со шпалой энсайна получил награду за лидерство в классе. Моя жена, Кэти, беременная вторым ребенком, с гордостью смотрела на меня после того, как я был приписан к эскортному эсминцу «Джозеф К. Тауссиг» в качестве офицера-механика, чьими владениями было топочное отделение, где располагались корабельные котлы. Я, безусловно, был первым офицером в кочегарке на борту «Тауссига», который проводил собственные осмотры корпуса – я сам нырял – и который носил зеленую униформу, обшаривая под, внутри и снаружи весь котел и двигательную установку, прежде чем я подписывал бумаги, что какие-то конкретные работы были сделаны.
6 месяцев на борту «Тауссига» были для меня важным переходным периодом. Так вот, я жил в Офицерской Стране и ел в кают-компании, но единственное, что действительно отличало меня от остальных – это нашивки с одной шпалой на воротнике, моя бежевая униформа и тот факт, что многие из рядовых называли меня мистером Риком, что я считал предпочтительнее, чем когда меня звали мистером Диком.
Энсайн я был или нет, но я все еще думал как рядовой. И это помогло, когда дело дошло до выполнения моей работы. Я уже слышал все оправдания рядовых, потому что я их сам использовал. Я знал, как отличить хороших старшин от плохих. С того самого дня, как я получил назначение, я знал, что не смогу принять стиль руководства выпускника Академии, который часто бывает отстраненным, холодным и отчужденным по отношению к своим людям, потому что я не отстраненный, холодный или отчужденный парень. С другой стороны, я больше не был рядовым и у меня была команда, которую я должен был возглавить – даже если лидерство означало сделать трудный выбор.
Так что «Тауссиг» стал моей лабораторией. Я пытался понять, как бы я мог использовать систему флота в своих интересах и где мог адаптировать ее. К своему удивлению, я обнаружил, что руководить нелегко. Для того, чтобы приказать человеку сделать то, что может оказаться для него фатальным, нужна такая же уверенность, как и для того, чтобы он выполнил приказ мгновенно и без вопросов.
На более приземленном уровне лидерство заключается в том, чтобы научиться принимать решение, а затем придерживаться его, несмотря на то, что вас упрекают, уговаривают и упрашивают изменить свое мнение. В первый раз, когда я отменил отпуск своей команды на берег, потому что еще предстояла работа над котлами, это стало одним из самых трудных решений, которые я принимал в своей жизни.
Почему? Потому что я был моряком и знал, как много означает для них ночь на берегу.
Мое прошлое давало мне несколько преимуществ. Я взялся за работу с физической уверенностью боевого пловца – например, я знал, что могу драться, плавать или прыгать с парашютом лучше, чем любой человек на борту «Тауссига». Не говоря уже о том, что я могу превратить любого, кто попытается меня достать в кучу рубленого фарша. Это сделало мою жизнь с командой намного проще.
Тот факт, что я пришел из UDT, также помог мне установить хорошие рабочие отношения с моими коллегами-офицерами. Большинство из них знало, на что способны боевые пловцы и уважало меня за это, даже если у них не было никакого желания идти по моим стопам. Я также хорошо ладил с Эрлом Номерсом, шкипером «Тауссига», и мои оценки были намного выше среднего.
Но у меня не было настоящего будущего в качестве корабельного офицера и я это знал. В очереди передо мной стояло слишком много выпускников Академии. Во флоте 60-х годов академическое братство было очень сильным. Перстень выпускника был талисманом успеха – а я был голый. На моем горизонте не было ни авианосца, ни фрегата – ни даже «Тауссига».
Тем не менее, когда я получил свои шпалы энсайна, я принял обязательство служить во флоте. Я решил, что это станет моей карьерой.
Но что я буду делать – это уже другой вопрос. Вообще-то это не совсем точно. Я знал чего я хочу – вопрос был в том, как этого добиться.
Чего я хотел – так это стать бойцом SEAL. Я знал о SEAL с тех пор, как первые команды были сформированы в 1962 году. Я увидел первых бойцов SEAL в Литтл-Крик, как только вернулся из одного из своих первых карибских туров, потому что штаб квартира Второго отряда находилась прямо через футбольное поле от UDT-21. К ним было определенно другое отношение. Во-первых, они хорошо одевались. Они носили черные блестящие прыжковые ботинки Corcoran, а их брюки были заправлены в голенища, в то время как боевые пловцы носили обычные «бундокеры» со штанинами навыпуск. Некоторое снаряжение, которым пользовались боевые пловцы, было выпущено во время Второй мировой. У SEAL все было новое: новое, смертоносное оружие; новое, экспериментальное снаряжение; даже новые, специальные методы ведения боевых действий и стратегия.
А самое главное, они всегда куда-нибудь уезжали тренироваться. Может быть, это будет месяц прыжков с парашютом, или 6 недель ведения боевых действий в джунглях, или занятия в арктической школе выживания – они всегда были в движении. Оружейные школы, языковые школы – они все это делали. И хотя мне нравилось быть боевым пловцом, я заглядывал через сетчатый забор, как ребенок, впервые попавший на Бродвей, наблюдая, как приходят и уходят бойцы SEAL и клялся, что когда нибудь и я стану одним из них. Такая возможность появилась из-за Вьетнама, когда обе команды SEAL увеличили численность, примерно удвоившись в размерах.
Первые американские боевые части прибыли во Вьетнам 8 марта 1965 года. В тот день подразделения третьего полка морской пехоты третьей дивизии морской пехоты высадились на берег вблизи Дананга. «Кожаных загривков» встретила табличка с надписью: «Добро пожаловать морской пехоте США. 12-я команда подрывников-подводников». Боевые пловцы были одними из первых американских военных, отправившихся во Вьетнам.
SEAL появились позже. Я находился на «Тауссиге», когда в феврале 1966 года узнал, что первая команда из Первого отряда SEAL в Сан-Диего отправилась во Вьетнам. Я твердо чувствовал, что с западным побережьем в игре, Второй отряд SEAL не будет далеко отставать. Поэтому я дергал за каждую ниточку, чтобы меня туда перевели.
В мою пользу говорило то, что я был молод – в то время мне было 25 – и был опытным боевым пловцом.
В то время было не так уж много офицеров, которые соответствовали таким требованиям. Это заняло 3 месяца долгих ухищрений, умасливаний, уговоров и угроз, но в мае я вернулся в Литтл-Крик и был назначен командиром отделения во Втором отряде SEAL.
Проезжая через ворота номер 5 в июне 1966 года, я отдал честь в ответ на приветствие караула и подумал о том, как впервые прибыл в Литтл-Крик, пройдя с Кеном Макдональдом через ворота.
- Дружище, у тебя ничего не получится – вот что он сказал 5 лет назад. Что ж, мы оба справились. Он еще был где-то в Средиземном море в туре с UDT-22.
Проехав мимо штаб-квартиры UDT, я припарковался на стоянке для посетителей, поправил парадную блузу и отглаженные брюки цвета хаки, запер машину и вошел на квартердек Второго отряда SEAL.
Билл и Джейк, два боевых пловца, которых я знал по командам, читали доску объявлений. Они обернулись, когда я вошел и отдали честь, не глядя мне в лицо. Я был просто еще одним мудилой со шпалами. И только потом они увидели, кто это был.
- Черт побери – Чудик!

Я протянул руки и сгреб их.
- Эй, сукины вы дети!

Билл оглядел меня с ног до головы.
- Значит, ты перебежал в Офицерскую Страну?
- Жратва лучше. И женщины более отзывчивы.

Мы все рассмеялись.
- А что тут происходит? - спросил я.
- Мы только что вернулись с языковых курсов – сказал Джейк. - Две недели испанского на тот случай, если вьетконговцы захватят Гондурас. Эй, Дик, ты перевелся сюда или возвращаешься в 22-й?
- Сюда. Я сказал им, что хочу надирать задницы и захватывать людей, а они разгромили мне стол и отправили меня туда, где мне самое место.

Я указал на дверь с надписью «Старпом».
- Джон Ди у себя?
- Ага.
- Я лучше пойду доложусь. Увидимся позже, где-нибудь за пивом или еще чем-нибудь.

Билл резко отсалютовал мне.
- Айе-айе, энсайн Рик.
Он выдавил улыбку, а затем расплылся в широкой ухмылке.
- Я ни хрена в это не верю. Ты – офицер. Наконец у нас есть кто-то, кто нас понимает.

Я повернулся и направился в кабинет старпома. В каком-то смысле, они были правы: я действительно понимал их, и они знали, что я буду рядом некоторое время; я не был одним из обычных офицеров SEAL, которые имели резервное назначение, делали один тур, а затем увольнялись. С другой стороны, я понимал, какие ловушки таит в себе возвращение в Литтл-Крик всего через 10 месяцев после моего убытия.
В сознании многих, с кем мне предстояло работать, я все еще оставался Чудиком, парнем, который ел горох и спагетти через нос. Я все еще был неуправляемым боевым пловцом в чине Е-5 по платежной ведомости, который имел репутацию животного. Я был «давай поедем на грузовике по тротуару через тоннель в Неаполе» Марсинко.
Я знал, что мне придется изменить их мнение. Я глубоко вздохнул и вошел в дверь старпома. Джо Ди Мартино поднялся, чтобы приветствовать меня.
- Дик – добро пожаловать на борт.
- Спасибо, Джо. Хорошо быть здесь.

Он крепко пожал мне руку и похлопал по спине. Он был на 10 лет старше и имел звание лейтенанта. Джо повидал бои в Корее и был в Заливе Свиней, когда ЦРУ использовало боевых пловцов для подготовки кубинского десанта перед неудавшимся вторжением. Он был одним из «планконосцев» Второго отряда SEAL – тех 60 офицеров и рядовых, которые были отобраны для формирования первого подразделения еще в январе 1962 года.
Ди Мартино был похож на свое имя. Итальянский сапог просматривался на его морщинистом лице, от оливковой кожи и темных глаз, до орлиного носа и белых неровных зубов, заметных, когда он улыбался.
Его униформа была какой угодно, но не официальной: шорты цвета хаки и сине-золотая футболка, в каких бойцы SEAL выходили на утренние зарядки.
- Это форма одежды на сегодняшний день?

Джон Ди утвердительно кивнул.
- Вас понял. Ты слишком тщательно одеваешься, Марсинко.
- Я это завтра припомню.
- Кофе?
- Конечно.
- Обслужи себя сам.

Я взял бумажный стаканчик и наполнил его из электрокофеварки, стоявшей на двухстворчатом оливково-зеленом картотечном шкафу и поднял его в дымящемся молчаливом тосте в сторону Джо.
- Что случилось?
- Обычная херня. Мы на полпути в тренировочном цикле и тебе придется немного поиграть в догонялки. Я планирую отправить тебя в отделение «Браво» во втором взводе, как только ты закончишь свою квалификацию.
- Всё ясно. Как командир?
- ТНТ? Он в порядке, но перерабатывает. Он хотел бы прыгать и стрелять, но этот сукин сын погребен под тонной бумаг. Что делает его колючим, но не принимай это близко к сердцу. На самом деле, нам надо выдвигаться прямо сейчас – увидеться с ним, пока он не стал слишком занят. Он хочет кое-что тебе сказать.
- Пошли.

Мы вышли в коридор. Окрашенные в шаровый цвет боевых кораблей стены давно нуждались в покраске, а полы были обшарпанными и грязными. Но было хорошее, живое чувство по отношению к этому месту. Более того, оно было одновременно неформальным и сдержанным, когда дело касалось номеров формы одежды, лоска и лака, что очень ему подходило.
Джон Ди постучал в дверь командира отряда. Изнутри донеслось отчетливое рычание.
- Входите!

Мы вошли внутрь и отдали честь. Lieutenant Commander Том Н. Тарбокс поднял из-за стола свое невысокое грузное тело и ответил на приветствие. Его прозвали ТНТ, потому что он часто взрывался, не в силах держать себя в руках. Он не терпел никакой пустой болтовни.
ТНТ разрешил мне сесть и прочел евангельскую проповедь. Он спросил, как поживает моя жена. Я сказал, что она должна родить второго ребенка в течение месяца. Он кивнул и велел мне обустроить Кэти как можно скорее, потому что семьи были напрасной тратой времени офицера, если они не обустроены и не пребывают в комфорте. Меня поставят работать на подводных действиях – нырять – пока я не сдам удовлетворительно по всем требованиям, предъявляемым к бойцам SEAL.
Мне придется пройти через курс школы огневой поддержки, где я научусь вызывать артиллерийский огонь с боевых кораблей. Мне надо будет пройти языковую подготовку – испанский и заново сдать квалификацию прыжков HALO – по прыжкам с большой высоты с низким раскрытием, все это понятно, энсайн Марсинко?
Я должен был быстро освоиться с вооружением и тактикой SEAL, и если я буду не в форме, то помоги мне господь, потому что Тарбокс требует, чтобы его офицеры вели людей впереди, а не болтались сзади, и я ведь слышал каждое его слово, мистер?
- Айе-айе, сэр.

Он пожал мне руку, сказал, что рад видеть меня на борту и вышвырнул нас вон.
- У меня слишком много проклятой бумажной работы, чтобы играть в няньку. Увидимся позже за пивом в офицерском клубе, энсайн. А теперь унеси отсюда свою задницу.

Существует огромная разница между UDT и SEAL.
Как боевой пловец, я был обычным воином, чьей оперативной границей была отметка высокого уровня воды на любом пляже, куда меня отправляли на разведку. Как боец SEAL я только начинал работать на отметке прилива – а затем продвигался вглубь суши, до тех пор, пока чувствовал себя комфортно. Я был уже не просто боевым пловцом, а амфибийным коммандос, который мог преследовать врага, устраивать хитроумные засады, сбивавшие с толку и наводившие ужас на противника, уничтожать пути снабжения, захватывать пленных для допроса и помогать обучать партизан.
Говоря языком войны специальными методами, когда я стал бойцом SEAL, я стал мультипликатором войск. Принцип прост: отправьте меня с 6 бойцами SEAL и мы обучим 12 партизан, которые обучат 72 партизана, которые обучат 432, которые в свою очередь обучат 2592 – и скоро у вас будет полномасштабное движение сопротивления.
Можно посмотреть и по другому - оперативники специальных методов ведения войны, вроде меня, могут помочь правительству, или же они могут помочь свергнуть правительство. Все зависит от того, какую национальную политику вы хотите проводить. SEAL не занимаются политикой. Это дело политиков. Но если есть политика, позволяющая нам действовать, тогда мы можем броситься в нашу смертоносную работу с удивительной изобретательностью, страстным энтузиазмом и изрядным усердием.
Именно это и произошло в сентябре 1966 года, когда незадолго до Рождества военно-морской флот приказал Второму отряду SEAL готовиться к отправке во Вьетнам.
Я возвращался с тренировочного цикла в Пуэрто-Рико со своим отделением – отделение «Браво» второго взвода – и мы только что прилетели на военно-морскую базу Норфолка, когда я увидел на летном поле нового командира отряда, капитана третьего ранга Билла Эрли.
Когда мы спускались по трапу, он помахал нам рукой. Эрли, из отряда SEAL Западного побережья, которого уже прозвали Скрутелли, из-за его привычки постоянно ерзать своим шестифутовым телом, когда он садился, собрал нас, шестерых офицеров, в тесный круг вокруг себя и сообщил хорошие новости.
- Нас направляют во Вьетнам. Два уменьшенных взвода – всего 25 человек – прокричал он, перекрикивая 100-децибельный рев турбореактивных двигателей.
- 20 солдат – и пятеро вас, ребята.

Я никогда не был застенчивым типом. Я не стал дожидаться, пока Скрутелли закончит очередную фразу. Я схватил его за локоть и повел вниз по трапу, чтобы изложить свое дело. Он был выше меня, но я был сильнее, держал его за руку и не собирался отпускать, пока он не даст мне тот ответ, что я хочу услышать.
К его чести, Эрли не смеялся надо мной, пока не услышал, как я хнычу. Потом он вырвался из моего захвата, сказал, что я несносный сукин сын, что я не должен давить на жалость и что афера не сработала.
Когда он закончил сотрясать воздух по поводу моего отбытия, он добавил:
- Марсинко, причина, по которой я собираюсь отправить тебя во Вьетнам, не имеет ничего общего ни с логикой, ни с теми жалкими объяснениями, что ты тут начал мне излагать. Я хочу отправить тебя к этим несчастным вьетнамским ублюдкам по двум причинам. Во-первых, это оставит тебя без твоей киски. Это сделает тебя особо злым, что приведет к большому количеству жертв среди вьетконговцев и я в результате буду хорошо выглядеть. Во-вторых, ты самый младший парень из здесь присутствующих – так что, если ты наступишь на мину, или попадешься на снайперский выстрел, мы не потеряем много опыта и я все равно буду хорошо выглядеть. Так что пакуй свою сумку.

До этого момента, я никогда всерьез не думал о том, чтобы расцеловать мужчину.
Недели между сентябрем и Рождеством пролетели как в тумане. Командиром взвода, который также командовал отделением «Альфа», был лейтенант Фред Кочи. У нас с ним было около 8 недель, чтобы отобрать двенадцать отдельных бойцов SEAL и превратить нас всех в жесткую эффективную смертоносную боевую единицу.
Мое отделение, «Браво», имело настоящий потенциал. Рон Роджер, наполовину индеец, был сильным молодым парнем с адским ударом – когда он попадал куда-либо, это ломалось. Он таскал пулемет. Когда он попадал в тебя из него, ты тоже ломался. Второй номер, Джим Финли, был из тех, кто может пойти куда угодно, войти в любую чужую страну и поговорить с людьми, даже если он не говорил ни слова на этом языке. Мы называли его Мэром, потому что куда бы мы не пошли, он через несколько минут будет жать руки, как будто он чертов политик.
Радистом был Джо Кэмп, настоящий шулер, удваивающий свое жалование за счет игры в покер. Боб Галлахер, смуглый ирландец, которого мы прозвали Орел (потому что он был лысый, с глазами бусинками и закончивший среднюю школу) любил устраивать драки в баре, стрелять и вообще шуметь. Мой тип парня. Я назначил его помощником командира отделения и поручил прикрывать наш тыл. Джим Ватсон – Патч, потому он любил нашивать на свою форму так много нашивок законченных курсов, что походил на ходячее объявление о наборе в армию – был нашим пойнтменом, Джим был один из «планконосцев» Второго отряда – настоящим бойцом SEAL. Это было справедливо, что он был наконечником копья отделения «Браво».
В отделении «Браво» не было медика. Я сказал парням, что это потому, что салаги не умирают – только стариков, таких как антикварный Кочи в «Альфе», понадобится залатать.
За черным юмором скрывалась реальность. В самом деле, моя задача – вернуть отделение «Браво» в целости и сохранности. Ключом к выживанию станет целостность отделения. Мы постоянно тренировались, сначала в Кэмп-Пикетт, в Blackstone, Virginia, потом в Marine Corps Base Camp Lejeune, Северная Каролина. Проблемы казались бесконечными. Все мирские технические штучки, о которых я раньше даже не задумывался, теперь превратились в огромные тактические проблемы. Какие следы оставляют пять-и-один или десять-и-два при ходьбе? Как искать мины-ловушки? Как использовать пойнтмена – и что насчет тылового прикрытия? Где в отделении должен идти радист? Или пулеметчик? Если попадем в засаду, кто прорывается налево, а кто направо?
Мы постоянно упражнялись в стрельбе, потому что нет правил безопасности, когда вы идете с заряженным и взведенным оружием по тропе в джунглях. Мудила, который спотыкается и стреляет своему корешу в спину, может причинить много вреда – решение состоит в том, чтобы каждый знал, как все остальные носят свое оружие и за какой сектор отвечает его оружие. Пойнтмен, например, может иметь дело с гораздо большим сектором огня, чем четвертый номер, который может стрелять только от 2 до 4 часов справа и от 8 до 10 часов слева.
Было так много вопросов – и так мало времени, чтобы найти ответы. А как насчет проблемы стрелков-правшей? Все в моем отделении были правшами. Это означало, что мы все несли оружие, перекинув через правое плечо, направленное влево, так что с одной стороны, мы были беззащитны. Я решил, что половина из нас будет носить оружие как левши.
Положительной стороной был дух отделения. Мои ребята были абсолютными отщепенцами – все, что они хотели, это достать плохишей.
Я мог бы посадить их на хребте и снабжать патронами, они бы расплавили свои стволы, прежде чем уступили хотя бы дюйм. На самом деле, одной из самых сложных проблем, с которой мне довелось столкнуться вначале, было удержать их от преследования противника и попадания в засаду. Потому что если эти сукины дети из отделения «Браво» попадали под обстрел, им хотелось ответить.
(Их агрессивность сохранилась и во Вьетнаме, где все пятеро моих людей – Роджерс, Финли, Уотсон, Кэмп и Галлахер – получат Бронзовую звезду или медаль «За отличие» от Военно-морского флота. Боб Галлахер сделал 4 тура во Вьетнам. В третьем, хотя он был настолько серьезно ранен, что едва мог идти, он спас свое отделение – вывел всех, включая командира отделения, которого Галлахер вынес, в безопасное место под сильным огнем противника. За эту эскападу Орел получил Военно-морской Крест, вторую по значимости военную награду в стране.)

Rogue Warrior / Разбойник-воин - Richard "Dick" Marcinko - часть 2

Но дух никого не поддерживает в живых. Мы должны были быть в состоянии убить противника, раньше, чем он убьет нас. Это гораздо сложнее, чем кажется. Впервые я осознал, насколько будет тяжело, в Кэмп-Пикетт – в глухую осеннюю ночь. Я устроил ночную засаду, упражнение с боевыми патронами. Я разбил нас на пары вдоль гряды дюн, в 40 ярдах над искусственным каналом. Предполагалось, что ситуация будет напоминать дельту Меконга, куда нас направят. Но вместо сампана, набитого вьетконговцами и припасами, мы должны были стрелять в кусок фанеры, размером 6 на 8 футов, который тащили за джипом.
Мы обустроились тихо и аккуратно – к этому времени мы уже научились передвигаться, не задевая ветви и листья, мы тихо выдвинулись на свои места и вырыли огневые позиции. Наше оружие было заряжено и взведено. Мы лежали в парах, ожидая, когда появится «сампан». Лес пришел в норму: единственными звуками, которые мы слышали, были птицы и жуки.
Мы были в полном боевом снаряжении. Зеленая униформа, разгрузочные жилеты, набитые 30-зарядными магазинами к М-16, которыми мы были вооружены, по 2 фляги – все. Всё что я видел, создавало проблемы.
Зеленую униформу нужно было менять. Она не давала никакой маскировки; мы всегда были видны на фоне листвы. Жилеты надо было переделать, потому что они производили слишком много шума – «jingle jingle» не слишком приятный звук в «jungle-jungle». Наши ботинки оставляли след размера гринго на тропах. Легко было идти по нему, если бы вы были вьетконговцем, желающим заставить страдать янки. Мы не хотели, чтобы вьетконговцы прошли милю в наших ботинках. (английская пословица и игра слов - «Чтобы узнать человека, пройди милю в его ботинках» = поставь себя на его место)
Я подал знак рукой. «Враг на подходе. Приготовиться». Отделение залегло в своих ячейках.
Теперь джип начал двигаться. «Готовся».
Я ждал.
«Сейчас!»
Верхушка гребня вспыхнула, когда шесть 30-зарядных магазинов были выпущены одновременно. Я был ослеплен дульными вспышками и потерял цель из виду, но все равно продолжал стрелять. Я выбросил пустой, вставил еще один 30-зарядный магазин в свою М-16 и снова открыл огонь.
Как и все остальные.
- Черт тебя побери, сукин ты сын!
Голос Галлахера раздался в гарнитуре, за ним последовал Галлахер, который вылетел из своей норы на 6 футов прямо в воздух. Он приземлился на своего напарника, Уотсона, и начал молотить его руками.
- Ты, засранец, подонок…
Я подбежал к ним и растащил в разные стороны.
- Что за…
- Это он виноват, мистер Рик.

Галлахер сорвал с себя форменную рубашку. Его спина была покрыта красными волдырями.
- Это чертовы гильзы Патча. Этот сукин сын высыпал мне их прямо за шиворот.
- Я же не нарочно.
- Ты, придурок…

Я встряхнул их за шиворот.
- Ну просто замечательно. Мы, предположительно, в центре засады, а вы, дерьмоголовые мудаки, спорите о том, куда падают ваши горячие гильзы, в то время как ебаные враги режут ваши глотки.

Я пошёл к колее джипа, чтобы проверить цель.
- Нет, так грязную войну не ведут.

То, что я обнаружил, сделало меня еще более несчастным. Нас было шестеро. Каждый из нас выпустил по 2 магазина, на 30 патронов каждый, в мишень размером 6 на 8 футов, которая двигалась со скоростью 5 миль в час на расстоянии 120 футов (36м). Мы сделали 360 выстрелов. В мишени было ровно 2 пулевых отверстия.
Отделение было построено. Я просунул шариковую ручку в каждое отверстие.
- Так вот что может сделать хорошо обученный, чертовски мотивированный отряд убийц, когда постарается, верно? - прорычал я в сносной пародии на Эва Барретта.

Я позволил чувству вины проникнуть внутрь. Я посмотрел на удрученные лица.
- Ты разве не обучался в школе снайперов?

Я направил указательный палец в грудь Патча Уотсона.
- Разве ты не вешаешь чертов значок эксперта в меткой стрельбе на этот ходячий рекламный щит, который ты зовешь комбинезоном?

Он опустил голову от стыда.
- Да, сэр, энсайн Рик.

Барретт во мне взял верх.
- Ну это не очень хорошо, носить медаль и прострелить в этом ебаном куске фанеры 2 чертовы несчастные дырки. Или я ошибаюсь, джентльмены?

Ответа не было.
- Парни – сказал я тихо, - это проблемы и статистика меня ни хрена не волнует.

Тишина.
- А теперь я скажу вам кое-что – мы все провалились. Я имею в виду, сколько раз я попал в цель? Итак, нам нужно решить одну проблему. Давайте разберемся – не слишком ли мы опережаем цель? Может быть, мы ее недостаточно ведем? Я хочу сказать, что это дает?

Мы сделали то, что было необходимо: мы тренировались снова и снова, и снова, пока не смогли изрешетить фанерную мишень, независимо от того, шла она со скоростью 5 миль в час или 15. Мы практиковались в стрельбе группами по двое – помните о своем напарнике, и я говорил что вы увидите этот материал снова? - из замкнутого пространства, вроде замаскированной стрелковой ячейки или из-за деревьев. Каждый из нас научился стрелять в ограниченном пространстве, не засыпая своего соседа горячими гильзами.
Наши тренировки продолжались с осени до глубокой зимы. На Хеллоуин мы посетили деревню вьетконговцев в Camp Lejeune, где морпехи в черных пижамах с мультяшным азиатским акцентом, вооруженные АК-47, пытались играть с нами в «шалость или сладость». Морские пехотинцы никогда не должны играть в войну с SEAL. Мы выдали поддельным вьетконговцам наш собственный бренд «Прости-прощай, морпех», ловя их в мины-ловушки у их мин-ловушек, играя в прятки во время их учений с засадами и устраивая наши собственные тайные атаки на «защищенную» деревушку вьетконговцев. Все это было забавой, играми и карнавалом. Мы прошли пешком. Мы разбили лагерь. Мы постреляли по чертовым мишеням.
Когда у нас было время, мы вальсировали в Вирджинии-Бич, для полноконтактной драки в баре.
Пару слов здесь на этот счет. Я всегда считал, что быть бойцом SEAL, так же как и быть полузащитником НХЛ, требует определенного количества плотных агрессивных физических контактов с другими людьми. Некоторые со мной могут не согласиться. Но я нахожу, что есть что-то действительно полезное в том, чтобы встать спиной к спине с тем, кому ты доверяешь свою жизнь и вызвать всех желающих. Конечно, вы получите определенное количество придирок из-за этих неуправляемых действий. Но, в конечном итоге, я считаю, что польза перевешивает материальную ответственность. И, как офицера, моя самая важная работа состоит в том, чтобы добиться сплоченности подразделения, и нет лучших способов выстроить ее, чем поздно вечером, в баре, когда вы и пятеро ваших парней против всего остального мира.
Проповедь закончена.
В начале декабря мы всей толпой отправились в лазарет и обновили наши прививки. Мы еще нянчились с ноющими руками и задницами, когда офицер базы по правовым вопросам усадил нас и составил завещания и посмертные распоряжения для тех из нас, кто отправлялся за границу.
Потом пришли йомены из отдела кадров и рассказали нам о дополнительном страховании и пособиях на случай смерти, на которые мы могли бы подписаться и мы договорились, что наши чеки будут переводиться непосредственно на наши текущие счета.
Это не было ерундой. Это было серьезными вещами. Мои дети, Ричи, которому было 3 года и маленькая Кэти – я называл ее Кэт – которая родилась 5 июля, меньше чем полгода до того, были слишком малы, чтобы понять, что происходит, но моя жена, Кэти Энн, знала, и она – как и другие жены бойцов SEAL – была встревожена. Она не нервничала каждый раз, как я выпрыгивал из самолета или нырял. Ей было наплевать, что я, как боец SEAL, 5 из 6 предыдущих месяцев отсутствовал на тренировках. А теперь мысль о том, что я проведу 6 месяцев во Вьетнаме с сердитыми маленькими желтыми людьми, стреляющими в меня, ее совсем не радовала. Хотя я и понимал ее опасения, но не мог принять их. Война была тем, чему я учился с тех пор, как присоединился к отряду, и ничто не могло удержать меня от боя.
Были слезы и сопли, много поцелуев и объятий, а потом, как раз перед Рождеством, мы, бойцы SEAL, нагруженные снаряжением по самые жабры, забрались в С-130 «Геркулес». Вместо сидений по бокам фюзеляжа были натянуты длинные, грязные полосы брезента. В широком проходе стояли поддоны, завернутые в грузовые сети, доверху набитые смертоносными штуковинами, необходимыми бойцам SEAL для шести месяцев игр и забав. Это был настоящий полет без удобств. Нет сидений. Нет привязных ремней. Нет столиков с подносами. Нет еды. Нет стюардесс, взбивающих подушки для подголовников. Фактически, там и подголовников не было, только труба у хвостового трапа, где мы могли отлить.
В течении следующих дней мы странствовали на запад, чтобы добраться до востока, пытаясь найти место, чтобы растянуться и немного поспать. Это сложнее, чем кажется. С-130 это шумный самолет – помогает, если вы носите беруши – и это неудобный самолет, потому что нет ничего мягкого, на что можно было бы лечь. Помню, мы тогда думали, что высаживаемся на каждую чертову скалу в Тихом океане, чтобы заправиться.
Мидуэй, Уэйк, Сайпан, Гуам, Филиппины – мы побывали везде.
Затем полет над Южно-Китайским морем, к югу от Сайгона и долгое, ленивое приближение, которое в конце-концов привело нас в сам Вьетнам.
Я поднялся по трапу в кабину и посмотрел через блистер. Я ожидал увидеть бесконечные пышные тропические джунгли. Вместо этого пейзаж был тускло-зеленым и пятнисто-коричневым, с квадратными милями лунных кратеров, изрывших землю цвета засохшей крови.
- А где же, черт возьми, джунгли?
- Пропали, – объяснил пилот.
- Удары Б-52. Дефолианты. Напалм.

Я задумался над этим.
- А где мы приземлимся?
- Бинь Туй.
- Большой аэродром?
- Не очень большой. Мы всегда оказываемся под обстрелом, так что будем действовать быстро. Как только мы оказываемся на земле, мы любим двигаться быстро – так что, если бы вы могли быстро убраться сами и убрать свое барахло, это было бы очень кстати.
- Понятно, – я сбежал вниз и нашел Кочи.
- Пилот говорит, что мы садимся в горячую зону. Что насчет того, чтобы зарядиться и снарядиться прямо сейчас?

Кочи вздернул подбородок и задумался.
- Правила говорят нам, что мы не должны этого делать. Это тревожит Военно-воздушные силы.
- А вот интересно, Чарли читали эти правила?

Кочей задумался над этим на полсекунды. Потом он хлопнул меня по руке.
- Ты прав. Скажим им, что все, кто захочет, может заряжаться и снаряжаться.

Я собрал свое отделение, и мы вытащили М-16 и магазины из наших брезентовых багажных сумок. Мы вставили 30-зарядные магазины. Затем, пока экипаж ВВС не смотрел, мы потянули за рукояти заряжения – ра-а-а-а-чет-клик! и дослали патроны в патронники. Затем мы перевели предохранители М-16 в горизонтальное положение.
Теперь «Геркулес» кружил, опустив левое крыло и опускаясь все ниже и ниже. Мы услышали скрежет выдвигавшихся гидравликой закрылков, а, затем, ба-бам-бам, мы оказались на летном поле и выруливали, и кормовой трап заскулил, медленно опускаясь к земле. Все мысли о доме исчезли. Мое сердце стучало ровно, бум-бум с частотой 120 ударов в минуту. О, это будет весело.

Глава 7

Было тепло и влажно, свежо и по деревенски пасторально, как свиной навоз. Вы знаете, что когда выходите из самолета, ощущается первое дуновение странного, нового воздуха, которое сразу говорит вам о том, где вы находитесь? Первое дуновение, донесшееся от опущенного трапа, напомнило мне Пуэрто-Рико, и я сразу понял, что Вьетнам мне понравится.
Я огляделся. Вокруг были мешки с песком и укрытия для самолетов. Прямо над покрытием взлетной полосы издавали свой вумп-вумп-вумп «Huey» [американский многоцелевой вертолёт Bell UH-1 Iroquois]. Но там были и пальмы, и рисовые поля, а за колючей проволокой и минными полями виднелись крестьянские хижины с цыплятами, снующими по дворам и свиньями, валяющимися в грязи за грубыми деревянными заборами.
Я потянулся, подняв М-16 словно гантель, и набрал полные легкие прекрасного, влажного, тропического, пропитанного горючим воздуха. О да. Пуэрто-Рико. Панама. Аромат был определенно из третьего мира. Странно, но для того, кто никогда не проводил много времени в третьем мире, это было жутко похоже на возвращение домой.
Через пару часов мы обосновались в Tra Noc, примерно в миле от авиабазы Бинь Туй. Tra Noc находилась на реке Бассак, одной из пяти основных водных артерий, проходящих через дельту Меконга. (С юга на север это были реки Меконг, Бассак, Котьен, Хамлуонг и Метоу. Каждая из них следует в основном течении с запада на восток, из Камбоджи в Южно-Китайское море). В Tra Noc у военно-морского флота была штаб-квартира патрульных речных катеров; 116-я оперативная группа.
Мы были назначены в 116-ю для поддержки в регионе операций на реках, которые получили соответствующе звучащее кодовое название «Гейм Уорден», наша задача заключалась в помощи PBR в перехвате поставок Вьетконга, которые осуществлялись на курсирующих сампанах или носильщиками - перетаскиванием через отмели. Мы также должны были перехватывать курьеров Вьетконга, убивать или захватывать их и передавать разведке флота всю информацию, которую они несли.
Мы проехали пару километров от Бинь Туй до Tra Noc и, когда прибыли, уже наполовину ожидали увидеть палатки и уборные с дырами в полу. Судя по слухам, которые до нас дошли перед отбытием, условия жизни в штабе «речников» были примитивными.
Ничего подобного. Когда мы подъехали, я увидел бетонные здания, кондиционеры, торчащие из нескольких окон, приличных размеров камбуз, большой док и механические мастерские, а, так же, штаб-квартиру, которая хоть и не была Литтл-Крик, была намного лучше, чем кто-либо ожидал.
Как только мы подъехали, четверо лейтенантов – Джек Райнболт, Ларри Бейли, Боб Гормли, Фред Кочи и я, оставили два взвода снаружи и побрели в душный штаб 116-й оперативной группы, которой командовал старший офицер, носивший звание коммодора. Мы предъявили наши документы, прошли по коридору и постучали в дверь кабинета коммодора.
- Входите.

Мы вошли в комнату, затуманенную сигаретным дымом. Коммодор, капитан 1-го ранга, в грязной бежевой рубашке с закатанными до бицепсов рукавами, не глядя помахал нам рукой. Мы небрежно отдали ему честь.
Коммодор поднял голову. Он посмотрел в нашем направлении, затем сфокусировался на мне.
- Срань господня. Марсинко, ты всё ещё раскрываешься низко, чудик?

Уитэм, бывший капитан ДКД-114, «Рашмора», на котором я совершил свой последний поход в качестве рядового боевого пловца, раздавил свою неизменную сигарету в обрезе гильзы, служившим ему пепельницей, подскочил, хлопнул меня по плечу и потряс правую руку.
- Сукин ты сын!

Уитэм внимательно осмотрел «шпалы» на моем воротнике. Он протянул руки и дотронулся до них, чтобы убедиться, что они настоящие. «Гусиные лапки» вокруг его глаз сморщились в то, что я запомнил как обветренную улыбку новоангличанина.
- Я бы никогда не поверил, что ты прошел через OCS.

Наконец, он обратил внимание на остальных 4 парней в комнате, велев им стоять «вольно», а затем добродушно толкнул меня в грудь.
- Этот сукин сын чуть не довел меня до сердечного приступа, когда он был рядовым, а я командовал десантным кораблем-доком, - объяснил он, радостно хлопнув меня по руке.
- Черт возьми, сэр, - серьезно сказал Райнболт, который был старшим из SEAL, - он все еще так делает. На тренировке он…
- Молодец, Марсинко – перебил его коммодор.
- Читайте по губам. Если мне что-то и нравится в офицере, то это последовательность.

Он посмотрел на меня, как на блудного сына.
- Верно?

Что я мог сказать? Этот человек был князем.
Затем Уитэм усадил нас и рассказал о нашей жизни в обозримом будущем. Мы разместимся в одном из полудюжины одноэтажных бетонных зданий с плоской крышей, разделенных на четырехместные спальные комнаты. У нас будет столовая, душ – все удобства, даже горничная, которая проследит за чистотой нашей одежды. И ей не придется отлынивать, потому что Уитэм хотел, чтобы мы были заняты.
- Вам придется провести много времени в грязи, так что, надеюсь, вы не против испачкаться.

В конце-концов он выгнал нас, сказав, чтобы мы разобрались через несколько часов, а потом он увидит нас позже за пивом.
Б. Б. Уитэм был склонен к преуменьшению. Потребовалась почти неделя, чтобы привести все в порядок. Боеприпасы должны были быть помещены на склад, оборудование рассортировано и разложено, а наше оружие вычищено. Я быстро стал фанатом чистки оружия, потому что понял, что климат начнет уничтожать его в течении нескольких часов. Влага, грязь, пыль, ржавчина – мы постоянно с ними боролись.
К концу третьего дня я начал беспокоиться. Четверка лейтенантов – Райнболт, Кочи, Бейли и Гормли – отправилась на север, в специальную зону Ранг Сат, убийственное мангровое болото площадью 600 квадратных километров, простиравшееся от Сайгона до Южно-Китайского моря, с визитом к Первому отряду SEAL - увидеть своими глазами, какими методами ведется война.
Их целью было скопировать технику Первого отряда SEAL – устроить статическую засаду и ждать появления противника.
Тем временем мальчик-энсайн и его веселая шайка салаг-идиотов остались не у дел. Мы были слишком молоды, чтобы тащиться за ними, сказали взрослые.
- Отдохни немного – сказал мне Джей Райнболт. - Иди, поиграй со своими игрушками.

Так что я сидел, дулся и ловил немного солнца примерно половину дня.
Это был проигрыш. Я пришел не загорать – так что я посетил лавочку разведки, где спросил гадателей по голубиным потрохам, как работают вьетконговцы в этом районе, и где их, скорее всего, можно будет найти. В тот вечер шестерка новичков из SEAL разделила ящик пива и составила заговор. Когда взрослые уходят и оставляют детишек без присмотра, могут произойти всевозможные непредвиденные приключения.
На следующее утро Орел и я неторопливо спустились к причалу и мило поболтали на борту PBR насчет утреннего патрулирования. Патрульный речной катер – это замечательный катер. Он 31 фут в длину и в качестве двигателя имеет водометы, что означает небольшую осадку, и он быстр – примерно 28 или 29 узлов – и очень маневренный. Они были вооружены спаренными пулеметами калибра .50 в носовой части, нарезными 81-мм минометами в корме и 40-мм гранатометами «Ханивел» Мк 18 с ручным приводом над люком двигателя. Экипажи также брали с собой в ассортименте М-16, пулеметы М60, автоматические .45 и иногда .38-е. Так что – в дополнение к скорости – PBR были смертельно опасны.
Команда отчалила и мы вошли в непрозрачные зелено-коричневые воды. Еще не было восьми, а температура уже перевалила за 90 градусов по Фаренгейту (32 градуса по Цельсию). Влажность была ужасной – можно было почти разглядеть движение воздуха, если рубануть его ребром ладони. Перекрывая рычание мотора, я спросил одного из членов экипажа, можно ли постоять на мостике, и, получив утвердительный кивок, забрался в кабину и бочком подобрался к шефу, который сидел за штурвалом.
Он был архетипичен – на вид ему было хорошо за 30, с редеющими светло-каштановыми волосами, подстриженными в плоскость на макушке и с «белыми стенами» по бокам. Его уши торчали, как ручки кувшина. Татуировки бежали по его мускулистым предплечьям и исчезали под изящно закатанными рукавами выгоревшей рабочей рубашки из темно-синей ткани «шамбре». Большинство матросов, управлявших PBR, были одеты в зеленое или бежевое. Только не этот парень. Он был старомоден и хотел, чтобы вы это знали.
- Утро, шеф.

Он крутанул штурвал и катер пошел по течению.
Теперь чуть прибавил газу, двигая катер против течения. Он хранил молчание до тех пор, пока мы не оказались на расстоянии двух пальцев от причала. Затем он приказал стрелкам почистить их оружие. Наконец он повернулся ко мне.
- Утро… сэр.

Между первым и вторым словами была тысяча одна, тысяча две, тысяча три паузы.
Я посмотрел на зеленый кустарник, который покрывал берег реки, теперь в 50 метрах от меня.
- Хороший денек для прогулки. Шеф.
- Если ты так говоришь… сэр.

Он отвернулся и выкрикнул команду одному из матросов на артиллерийской палубе.
Я знал, о чем он думает. Здесь был еще один ганг-хо, придурок, душный энсайн, который хотел пробить свой билет, сыграть в военную игру или две и вернуться домой.
Я подождал, пока он снова повернется к консоли, и игнорировал меня еще примерно 90 секунд.
- Эй, пошел на хер. Шеф.

Это привлекло его внимание.
- Что-то сказал?
- Я сказал, «Пошел на хер, шеф».

Я здесь для того, чтобы поболтать, так что вломи мне. Врежь. Покажи мне настоящего ни-от-кого-дерьма-нетерпилу.
- Что тут, черт возьми, происходит?

Он снова крутанул штурвал, выводя нас на середину канала. Он убавил газ, так что мы двигались ровно, но очень медленно, сунул руку под бронежилет, вытащил из кармана рубашки «Лаки Страйк», постучал ей по крышке часов, закурил и глубоко выдохнул через нос.
- Ты ебанный жопоумник, сэр.
- Именно это мне говорили в команде.

Насмешливая складка бровей.
- Ты из команды?
- UDT-21 и 22. 5 лет.
- А где вы совершали свои круизы?

Я ткнул большим пальцем назад в Тре Нок.
- Последние два с стариной Би Би Уитэмом в Средиземке на борту «Рашмора».
- На 114? Охуеть.
- Охуеть.

Он переключил свое внимание на реку, которая струилась за бортом. Катер едва двигался против течения. Подобно зависанию вертолета, это пилотажное движение, требующее подготовки и опыта. Он указал на правый борт.
- Там есть песчаная отмель. Тебе захочется посмотреть на нее, когда будете выводить свои лодки.
- Понял, шеф.
- Сигарету?

Я отрицательно покачал головой.
- Ты когда-нибудь бывал в Неаполе?
- Черт, шеф, да каждый проклятый круиз. А до этого я там год проработал радистом, с 1960 по 1961.
- И какой у тебя был ранг?
- В Неаполе? Е3, шеф – «назначенный нападающий».

Он затянулся и выдохнул идеальное кольцо дыма, которое висело во влажном воздухе, казалось, целую вечность.
- Мне всегда нравился чертов Неаполь. Я отсидел 5 лет в Неаполе, с 55-го по 60-й. Я растолстел, питаясь пастой и много трахался – я жил с чертовой bella ragazza – и я цапался с чертовыми офицерами. Это был отличный ебучий тур.
- Самая чертовски уродливая женщина-офицер, которую я когда-либо знал, рулила долбанным центром связи в ебаном Неаполе, в 1960 и 61-м годах.
- Я о ней слышал. Две сотни чертовых фунтов.
- Я звал ее Биг ЖУК – Большой Жутко Уродливой Командиршей.

Он едва сдержал улыбку, но удержался, чтобы не пойти дальше.
- Вот же охренеть.

Он оглядел меня с ног до головы, совсем как Эв Барретт. Еще раз затянулся сигаретой, выдохнул и щелчком отправил ее по совершенной параболической дуге в Бассак. Он посмотрел, как она зашипела и исчезла в коричневой воде.
- Как ты сказал, тебя зовут, сынок?

Я улыбнулся улыбкой свежеиспеченного благословленного.
- Марсинко, шеф. Марсинко. Но зови меня Рик.

Офицеры редко слушают рядовых достаточно внимательно. Я это делал. У меня это вошло в привычку. И я многому научился. Например, от своего свежеобретенного морского папочки-шефа на PBR, я узнал, что Чарли имеют привычку увязывать свои операции с нашими патрулями PBR. Офицеры в 116-м отформатировали войну. Операции проводились по учебнику: постоянно и последовательно. В результате, сказал шеф, Чарли точно знали, как мы действуем.
Все, что надо было сделать Чарли, это подождать, пока пройдет PBR. Потом он пошлет приманку – может быть гражданского, может быть, добровольца – через реку на сампане или плоту. Если бедолагу подстрелят или захватят, ну что же, очень печально. Но Чарли также предполагали, что согласно нашим официальным методикам действий ВМС США, как только действие было начато, выполнено и прекращено, на этом было все – и PBR двинется дальше. После того как он, пыхтя, исчезнет из виду, ВК отправят свои основные конвои снабжения или войска и двинутся через реку.
Лучше всего ложные цели работают, если вы способны установить свои часы по действиям противника, а ВК смогли установить их с помощью ВМС США. Я был полон решимости это изменить.
Во-первых, я должен был посмотреть, какую я могу собрать огневую мощь.
Примерно в 13 километрах к западу от Тре Нок находилось место под названием переправа Джульетта, которое было очагом активности VC. Чуть ниже по течению от Джульетты был небольшой остров – примерно 300 на сто метров. Это была зона свободного огня: в ней нигде не было своих.
В ту же ночь, после того как я совершил круиз на PBR, я взял отделение «Браво» и загрузил пару STAB (SEAL Tactical Assault Boat – тактическая штурмовая лодка SEAL).
Лодки сделаны из стекловолокна, с двумя 110-сильным подвесными моторами «Меркурий». Они быстрые. В средней части судна установлена тренога для крупнокалиберного пулемета. Передние планшири имеют штыревые установки для пулеметов М60 по правому и левому борту. У нас были также 57-мм и 90-мм безоткатные пушки, позволявшие стрелять с плеча, которые вели огонь как фугасными, так и картечными выстрелами, которые были наполнены круглыми пулями и причиняли много травм, если в кого-то попадали.
Мы уложили достаточно боеприпасов, чтобы понизить осадку лодки на полфута, а затем в 18.30 отправились в небольшой прогулочный круиз к переправе Джульетты. Патч Уотсон уселся за штурвал STAB № 1, Боб Галлахер вел STAB № 2, в ста ярдах на моем левом фланге.
Мы почти добрались до Джульетты, когда Галлахер вызвал меня по рации.
- Мистер Рик?
- Вас понял, Орел.
- Посмотри, какая рыба прыгает позади тебя.

Я обернулся - действительно, будто стайка маленьких фосфоресцирующих рыбок рассекла спокойную темную гладь реки. Я посмотрел еще раз.
- Черт, Орел, это не рыба – это ебаный автоматический огонь.

Я похлопал Патча по плечу.
- Разворачивай.

Я смотрел как пули следуют за нами, плинк-плинк-плинк. Мы ничего не слышали из-за шума, производимого нашими «Меркуриями». Но Чарли чертовски точно стреляли по нам и огонь велся, должно быть, с острова свободного огня.
Мы заворожено смотрели, как пули падают в воду. Рядом стоял боец SEAL по имени Гарри Мэттингли, который отправился вместе со мной. Внезапно он закричал:
- Черт, в меня попали!

Я повалил его на палубу и осмотрел. Пуля отрикошетировала от воды и попала ему прямо между глаз. Он истекал кровью, как в аду. Но он был в порядке – рана была только поверхностной. Его лицо было меньше чем в футе от моего – это дерьмо было реальным.
- Ты везучий сукин сын, - сказал я.
- Вставай и стреляй в них в ответ.

Патч крутанул руль, Галлахер последовал за ним и обе лодки направились к дальнему берегу реки. Я схватил радиомикрофон.
- Я следую за тобой. Когда он начнет стрелять в вас, я замечу вспышки и врежу из безоткатки.

В течении двух часов мы обстреливали остров всем, что у нас было, чередуя лодки Орла и мою, когда надо было перезарядиться, расходовали боеприпасы и уходили. Судя по жалкому количеству ответного огня, я предположил, что там было не больше одного-двух ВК. Но цифры не имели значения. Важно было то, что они стреляли в нас, а мы им отвечали огнем.
Примерно в 20.00 я решил вызвать воздушную поддержку.
Я взял рацию и запросил «Призрака», позывной для «Пфаффа, дракона волшебного» - С-47 с 4 пушками Гатлинга «Вулкан», каждая из которых давала 6300 выстрелов в минуту.
- Никто не может задействовать нас без согласования с Procom – вьетнамским командующим провинцией, "Серебряная пуля", - сказал по радио голос ВВС.
"Серебряной пулей" был я – это был самый грандиозный радиопозывной, который я мог придумать на тот момент. Разрешение? Нет проблем. Я просто вытащил Procom из постели и запросил огневую поддержку.
- Я должен запросить вас согласно уставу, сэр.
- Вы еще кто такой?

Я рассказал ему. Он громко застонал.
- Вы, американское мудачье, вечно создаете проблемы.

Но все же разрешил мне задействовать «Призрака».
Мы наблюдали, как самолет плыл в ста метрах над островом со скоростью около 90 узлов. Даже в темноте мы могли видеть деревья, кусты и землю, взлетающие, когда «Вулканы» обрабатывали сушу. «Призрак» сделал 5 медленных, смертельных заходов, а затем взмахнул крыльями, накренился и полетел на север. Я связался с ними по рации.
- Спасибо ребята. "Серебряная пуля" передачу закончил.

Я связался с Галлахером.
- Неплохо, да?
- Точно, энсайн Серебряная пуля.

Я слышал через динамик, как хохотал Орел.
- Почему ты просто не назвал себя Горячим Членом?
- Я бы так и сделал, если бы додумался.

Я развернул свою лодку на левый борт.
- Идем домой.

У нас было 4 часа веселья и сейчас было 22.30, самое время для нескольких прохладных часов.
- Время для «Миллера» - сообщил я по рации Галлахеру.

Мы развернули лодки и потащили наши задницы вниз по реке, как чертова армада 20-го века. Я не мог перестать улыбаться. Мы расстреляли все чертовы патроны, которые взяли с собой, и от нас несло кордитом и потом. Мы превращались в воинов, которыми всегда хотели быть. Война была великолепна!
Естественный подъем продолжался до тех пор, пока мы не добрались до дока. Я видел с реки, что какой-то мужлан-придурок прыгал вверх и вниз, как обезьянка на поводке, а его рот работал в такте четыре четверти.
Когда мы подошли ближе, я его разглядел. Это был начальник оперативного отдела, капитан третьего ранга по имени Хэнк Мастин. Так вот, Мастина я знал только понаслышке. Он был выпускником Академии, чьи дедушка и папа были адмиралами и все это просто адски впечатлило, верно?
Когда мы были уже в 20 ярдах, я услышал, как он вопит, перекрывая хриплый рокот наших двух «Меркуриев».
- Какого хера ты вызываешь воздушную поддержку без моего разрешения? Кто дал тебе чертовы полномочия вытащить проклятого Procom из его чертовой постели? Кто дал тебе разрешение использовать позывные этого чертового подразделения?

Честно говоря, я никогда не задавался ни одним из этих вопросов вообще. Вы вели войну и все тут. Вы не снимали шляпу и не спрашивали:
- А можно?

Поэтому я ответил ему тем же.
- Эй ты, осел, я пришел надрать жопу кое-кому из VC, и достать несколько гребаных имен VC – и именно это я сегодня и сделал. И если тебе это не нравится, то пошел ты и весь твой ебанный вид мозгоебов-членоносов-карандашеточцев.

Он побледнел, завопив:
- У тебя неприятности, мистер, - и ушел прочь.

Я вообще не вспоминал об этом инциденте до следующего дня. Каждый день, сразу после полудня, капитан 1-го ранга Би Би Уитэм обычно лежал в гамаке, который повесил рядом со своим коммодорским домиком, читал, курил, пил кофе и работал над своим загаром. На следующий день после нашей эскапады он окликнул меня, когда я проходил мимо, направляясь пожрать.
Он сдернул синюю бейсболку, скрывавшую его густые, коротко подстриженные светлые волосы, сдвинул очки на лоб и прищурившись посмотрел на меня.
- Дик, ты скверно начинаешь.

Он потянулся за сигаретой, закурил и выпустил дым в мою сторону.
- Ты и так в беде.
- Moi? (Я? - французский)
- Out, toi, mon petit phoc. (Да, ты, мой маленький тюлень – французский)

Какого черта он там бормочет?
- Да что я сделал-то?

Я действительно не знал.
Уитэм сменил сигарету на чашку с кофе, сделал глоток, поставил чашку на стол из патронных ящиков и взял снова свою «Мальборо».
- Слова «Хэнк» и «Мастин» что-нибудь для тебя значат?
- Ах, этот….

Уитем раздраженно покусывал свои жесткие светлые усы.
- Не надо мне тут «Ах, этот». Он вполне может отправить тебя под трибунал. Он старший офицер. У него есть связи в Вашингтоне, он выпускник Академии. И он неплохой парень – на самом деле, если вы познакомитесь с ним поближе и он не захочет отрезать твои яйца и подвесить их на ебаном флагштоке, он может стать тебе настоящим помощником.
- Айе-айе, сэр.
- И не надо мне тут «айе-айе» с лошадиным дерьмом, Дик. Я серьезно говорю, что он может помочь тебе. Хэнк составляет оперативные планы.
- Ну и что? Важное дело.
- Ты самый высокомерный энсайн, которого я когда-либо встречал.

Уитэм затянулся «Мальборо».
- Читай по губам, Дик. Он тот, кто разработал здесь развертывание отряда SEAL.
- Но он же не SEAL, сэр. Это какой-то черт из Академии, который говорит мне: «Когда ты столкнешься с противником, ты должен спросить меня, прежде чем выпустить хотя бы одну чертову пулю».
- Это не то, что он тебе сказал.
- Это то, как я его понял.
- Вы идете и устраиваете стрельбу в зоне свободного огня, никому об этом не сказав. Вы поднимаете с постели командующего провинцией, чтобы он разрешил использование огневой поддержки и чтобы ее санкционировать, вы используете 116-ю оперативную группу – коммодором которой я являюсь – и ее позывной. И ты говоришь мне, что это Хэнк Мастин мудак, потому что он расстроен? Черт с ним, Дик – я расстроен.
- Хорошо, наверное я слегка погорячился вчера вечером.
- Читай по губам. Сдержанность, сдержанность, сдержанность. Если ты будешь слишком часто говорить капитанам 3-го ранга идти на хер, как ты это сделал прошлой ночью, они вышвырнут тебя отсюда в наручниках.
- Окай, я понял, принял к исполнению.

Уитэм покачал головой.
- Хорошо.

Он сделал паузу и отхлебнул кофе.
- Дело в том, что здесь должен быть какой-то порядок, Дик.
- Я согласен. Но как мне кажется, шкипер, здесь все думают очень традиционно. Вы ходите на лодках, вы слушаете старшин. Из того, что я слышал, Чарли знает, что мы собираемся делать, потому что мы все делаем по учебнику.
- И что?
- И то, что пришло время для новых учебников, которые он еще не выучил.

Уитэм покачал головой.
- У нас есть новые учебники. И Хэнк Мастин написал их – SEAL будут поддерживать операции на реках и…
- Шкипер, это мы должны составить наш собственный план. Он рассматривает SEAL как вспомогательное подразделение. К черту все это. Шкипер, Хэнк Мастин, может быть, и потрясающий парень, но то, что он придумал – это обычное застойное мышление Академии ВМФ. Во имя всех богов, шкипер, SEAL должны быть нетрадиционными. Это значит, действовать не по учебникам.

Я подождал, пока он допьет свой кофе.
- Я прибыл сюда не для того, чтобы сидеть и ждать, пока Чарли найдут меня, шкипер. Я хочу надрать задницу Чарли на его собственной территории. Это нетрадиционно.
- Как вчера вечером?
- Эй, вчера вечером это была всего лишь репетиция. Я хотел дать своим парням немного практики, прежде чем мы начнем действовать по-настоящему.

Уитэм вздохнул.
- Вот что я скажу тебе, Дик. Здесь нет никакой практики – никаких репетиций. Каждый чертов день, это все по-настоящему. Если вы хотите 4 часа тратить мои боеприпасы, доставьте мне захваченного вьетконговца или какую-то информацию, или еще что-то, что я мог бы использовать.

Он был прав. Черт возьми, он был прав.
Его тон смягчился.
- Вы там хоть что-то добыли?
- Если на том острове вообще было что-нибудь. Шкипер, там ничего не двигалось после того, как мы закончили. Мы вернулись домой совершенно пустые. Ни одного патрона не осталось – даже в М-16.
- Парень, тебе нравится жить опасно – он покачал головой.
- Слушай, держись пару недель подальше от Хэнка Мастина. Я все улажу и вы станете друзьями. Но боги – что за способ так начинать.

Он опустил темные очки, надел кепку с длинным козырьком и взял книгу в мягкой обложке.
- Свободен, энсайн Чудак.

Глава 8

Отделение «Браво» не увидело никаких боевых действий в течении недели после моей маленькой эскапады. Я был младшим офицером, и лейтенанты решили, что боевые патрули будут назначаться в порядке старшинства. «Браво» пришлось ждать до последнего. После того, что нами ощущалось бесконечным затишьем, мы, наконец, отправились.
Я получил кое-какие сведения о деятельности VC на перекрестке Джульетты, недалеко от острова свободного огня, где мы проверяли нашу огневую мощь.
Теперь «Браво» снова попытает там счастья, и на этот раз, как я надеялся, лицом к лицу с мистером Чарли.
Мы планировали хрестоматийную операцию на реке.
- Считайте это задачей KISS (Keep It Simple, Stupid - Будь Проще, Дурачок), - сказал я своим ребятам.

И действительно, план был настолько элементарен, что даже Хэнк Мастин смог бы его разработать. Мы высаживались на самую западную оконечность острова свободного огня, откуда открывался вид на переправу Джульета, главную точку пересечения VC реки Бассак.
Там мы дожидаемся, когда появится курьер VC. Мы устроим засаду, убьем его, соберем все разведданные, какие сможем, принесем их шкиперу Уитэму, нас погладят по головке и скажут «молодцы», а потом мы пойдем искать холодное пиво и веселиться.
Убийство было важным элементом по нескольким причинам. Во-первых, для этого мы и находились во Вьетнаме. Во-вторых, вы никогда не знаете, сможете ли убить кого-то, пока это не сделаете. Я хотел убедиться, что каждый член «Браво» справится с этой задачей. Это может оказаться смертельно опасным для команды, если хотя бы один человек будет колебаться.
Мы покинули Тре Нок сразу после захода солнца, все на одной лодке. Мы закрасили лица и руки черным гримом, надели камуфляжную зелень, тропические ботинки, мягкие шапочки и разгрузки, и мы несли по одной фляге, боевому ножу и много-много пуль и гранат.
Мы были частью небольшой флотилии. Один из лейтенантов Второго отряда SEAL, Ларри Бейли, взял на себя командование одним из катеров «Mike Boat» - то есть, бронированного среднего десантного катера, оснащенного 81-мм минометом, плюс парой М60 и крупнокалиберных пулеметов. Вторым катером «Mike Boat» командовал офицер из Первого отряда SEAL, временно прикомандированный из зоны Ранг Сат. Он был симпатичным белобрысым калифорнийским серфером, которого я назову Адамом Генри. Он мне не нравился. Кроме того, к нам присоединился один из PBR 116-го соединения с его пулеметами и 40-мм гранатометом. Если мы попадем в беду, Адам сыграет в Джона Уэйна – он будет стрелять по Чарли как дьявол, пока лодка не прорвется к береговой линии и быстро вытащит нас. Задача Ларри состояла в том, чтобы искать и вынюхивать любого VC, пересекающего реку выше по течению.
Как я думаю теперь, Ларри был бы лучшим выбором для роли Джона Уэйна. Смуглый, долговязый техасец с глазами кобры, он был самым агрессивным из лейтенантов во время нашей подготовки перед отправкой. Было предрешено, что Ларри станет «тигром» Второго отряда SEAL во Вьетнаме.
Лодки поравнялись с нашей целью. Наща лодка двигалась к острову на 6 узлах, в то время как PBR и оба «Mike Boat» продолжали идти вверх по реке. Адаму не нужно было идти с нами. Рычание их мощных двигателей и «Меркурии» заглушат любой шум, который создаст наша высадка, в то время как более крупные суда не позволят ни одному VC на переправе Джульетты увидеть с берега реки, как мы высаживаемся из штурмовой лодки. Мы находились в 60 ярдах к югу от острова и чуть восточнее его оконечности. Я похлопал Патча Уотсона.
Он перекатился через дальний планширь и упал в теплую воду. Теперь пошел Рон Роджер. Потом я, Джо Кэмп, Джим Финли и последним - Орел Галлахер. STAB продолжала идти вверх по реке, медленно исчезая в темноте. Наполовину приподнявшись из воды, мы медленно гребли к острову, стараясь двигаться как можно тише. В 8 ярдах от южного берега я опустил ноги вниз и меня тут же засосало в ил, скрывший мои ботинки. Я высвободился и снова принялся грести, пока мои колени не коснулись грязного дна.
Я осторожно выбрался на заросший травой берег, поднял М-16 над головой и снял с предохранителя.
Я ждал. К плеску воды добавился шум от остальных бойцов SEAL, которые подходили один за другим. Я всмотрелся. Мы все были в присутствующих и учтенных. Я подал сигналы рукой: двигаться вверх по берегу; рассредоточиться по заранее назначенным позициям; установить периметр.
Гул от катеров слышался теперь довольно далеко. Я поежился в прохладном вечернем воздухе. Никогда бы не подумал, что буду дрожать во Вьетнаме, но мне было зябко.
Мы ползли вверх по берегу, продвигаясь дюйм за дюймом, вдоль пятидесятиярдовой оконечности острова, пока не устроили засаду за обломком поваленного дерева. Четверо из нас – Патч Уотсон, радист Кэмп, Рон Роджер с пулеметом «Стонер» и я – разделились на две пары в 8 ярдах друг от друга и внимательно осмотрели южный берег реки, песчаную косу и грязевую отмель в 150 ярдах от нас. Джим Финли и Орел Галлахер заняли позицию в арьергарде, в 15 ярдах от берега и прикрыли наши задницы.
К этому времени я уже совсем не слышал катеров поддержки и меня вдруг охватило невероятное чувство одиночества.
Одновременно меня накрыла паранойя в степени, которой я раньше никогда не знал. Проклятье – мы действительно были в джунглях, с боевым оружием и людьми, которые хотят нас убить. Если это ловушка, если Чарли поджидают нас… Боги. Я встряхнулся и вышел из этого состояния. Я моргнул, крепко зажмурив глаза, а затем открыл их, чтобы взять под контроль гиперстадию, через которую я летел. Попробовал упражнения на контроль дыхания. Они сработали. Я расслабился.
На моих часах было 21.40. Нам потребовалось около 20 минут, чтобы пробраться через 25 ярдов зарослей кустарника и речной травы к месту засады. К этому моменту мы находились на позиции около получаса. Остров принял наше появление, и снова ожили звуки неведомых тварей, которые щебетали, свистели и жужжали вокруг нас. Я обнаружил, что внешний шум был громким и решил, что он был усилен моим тревожным состоянием.
Мы не произнесли ни слова с тех пор, как покинули штурмовую лодку. Нам и не нужно было этого делать.
Я поднял голову. Небо было таким ясным, каким я его никогда не видел. Звезды – миллионы звезд сияли так ярко, словно это была свежая осенняя ночь в Новой Англии. Воздух стал довольно прохладным, и мои зубы начали стучать. Я заставил себя сжать челюсти, чтобы остановиться. Как чертовски нелепо. Замерзнуть в тропических джунглях. Я думал об Эве Барретте, о Грязи, о том, как низко я раскрылся в своем последнем средиземноморском круизе. Я думал о Сент-Томасе – ром и кока-кола и сексе с этой замечательной учительницей из Нью-Джерси с большими сиськами. Я подумал, что может быть, завтра, напишу открытку каждому из моих детей. Сувениры для них, когда они научатся читать. Я вспомнил, как мне было 7 лет и я испугался в первый раз, когда грузовой поезд прижал меня к стене в тоннеле.
Тут я его услышал. Скрип-скрип.
Волосы на затылке у меня встали дыбом. Мурашки побежали по коже.
Скрип-скрип. Дерево по дереву. Весло в уключине. Скрип-скрип.
С песчаной отмели, напротив того места, где мы лежали, в медленно текущую реку сунулся нос маленького сампана.
Я медленно поднял палец. Ждем. Он в 150 метрах отсюда. Он подойдет ближе. Не спугните его слишком рано. Я затаил дыхание. Ни один волосок ни на одном из моих парней не шевельнулся, хотя 4 ствола следовали за сампаном.
Он приближался медленно, мучительно медленно. Один вьетнамец, в черной пижаме, без шляпы, оружия не видно. Как азиатский гондольер, он описывал своим единственным веслом скрипучую постоянную букву «J», выгребая против медленного течения. Он шел прямо на нас.
Я выстрелил первым, когда он был в менее чем 20 футах от меня. Остальные выстрелили так быстро после меня, что бедняга, должно быть, подумал, что смотрит на один большой 16-дюймовый ствол. О чем бы он не подумал, это была его последняя мысль. Мы одновременно выпустили по нему по полному 30-зарядному магазину. Но действительно разрушительным был «Стонер» Рона Роджера – 150 патронов калибра .223, каждый двадцатый из которых был трассирующим.
- Пошли!

Я вскочил на ноги, выкарабкиваясь на берег и бросился вниз, чтобы перехватить тело вьетконговца и вытряхнуть все, что можно, из изрешеченного сампана, прежде чем он утонет.
Патч был у меня хвосте, Рон Роджер тоже не отставал.
Я расплескивал воду, мои ноги скользили по илу.
Сампан начал погружаться в воду. Это превращалось в гонку. Теперь я плыл.
- Подходим.

Мы с Патчем добрались до сампана первыми. Я перегнулся через планширь. Внутри лодка была покрыта кровью, осколками костей и обрывками черной пижамы. Но она была пуста, если не считать небольшого матерчатого мешочка, который я схватил.
- Найди его – крикнул я.
Патч нырнул. Я последовал за ним. Мы вынырнули с пустыми руками. Вероятно, его отбросило назад в воду «Стонером». Вот дерьмо.
Мы волокли сампан, когда вода вокруг нас начала плескаться. На берегу Джо Кэмп подал сигнал рукой.
- Автоматический огонь – 11 часов.

Он бросился на землю и выпустил весь магазин, ведя прикрывающий огонь.
- Тащите ваши жопы обратно на берег.

Мы с Патчем поплыли изо всех сил, волоча за собой сампан, и добрались до берега. Мы вскарабкались на свои огневые позиции и я бросился к рации. У М-16 и «Стонера» не было нужной нам дальности. Пора было вызывать кавалерию – PBR и катера «Mike Boat», на которых были крупнокалиберные пулеметы, .57 безоткатки и минометы.
Я схватил гарнитуру у Джо Кэмпа и дал наши позывные и координаты. Никакого ответа. Только статика. Я пытался снова и снова, но безуспешно.
Настойчивый голос Орла Галлахера прорвался через перестрелку.
- Они идут с обратной стороны, мистер Рик.

Были ли на острове VC? Я не собирался рисковать своими людьми.
- Используй гранаты. Осколочные и ВиПи.

ВиПи были зажигательными, с белым фосфором, который ярко горел. И да помогут боги любому, кто под него попадет.
Мы вели огонь минут 8 - 10, целую вечность, пока я вызывал и вызывал, пытаясь добыть патрульный катер или «Mike Boat». Наконец, показалась одна из штурмовых лодок. Мы двинулись вниз по берегу, ведя прикрывающий огонь в то время как скользили, ныряли и катились через подлесок джунглей. Пули вьетконговцев рвали листья над нашими головами или закапывались неуютно близко, пока мы пробирались к лодке. Я запрыгнул в лодку и обнаружил, что в ней уже находятся 3 матросов с PBR и 2 человека экипажа. Штурмовая лодка рассчитана поднять девятерых. Сейчас в ней будет 11, и она будет перегружена.
Я махнул своим людям подниматься на борт. Лодка дала задний ход своим сдвоенными «Меркуриями» и попятилась от острова – на песчаную отмель. Пока матросы стреляли над нашими головами, Патч, Финли и я перескочили через борт, столкнули лодку на воду, снова забрались в лодку и прижали задницы.
Я был в ярости. Это еще мягко сказано. Мне хотелось кого-нибудь убить.
- Где «Майк» Генри? Где PBR? И что тут делают эти матросы?
- Лейтенант Генри увидел сампан и бросился в погоню. Он не думал, что у вас будут какие-либо проблемы, так что взял 2 остальных катера и послал нас за вами.

Боги, он должен был прикрыть нашу задачу, а не гоняться за сампанами вьетконговцев. Если бы Чарли двинули значительный контингент, отделение «Браво», благодаря Адаму Генри, пошло бы на гамбургеры прямо сейчас. Черт бы его побрал. Я проверил своих парней, чтобы убедиться, что у нас все пальцы на руках и ногах, затем поднял глаза и заметил, что мы удаляемся от Тре Нок, двигаясь дальше вверх по реке.
Я схватил матроса за его бронежилет.
- Что за чертовщина творится?
- Лейтенант Генри вызывает вас.
- Эй, мои парни замерзли и промокли. Давай развернемся.
- Никак нет, сэр.

Я обдумал возможные варианты. Может быть, Адам попал в беду и мы ему нужны, чтобы спасти его задницу. Это было маловероятно, но не исключено. Мы сидели на корточках на палубе и я исходил паром минут 15, пока мы не добрались до катера «Mike Boat» Генри, пыхтя двигавшегося вверх по реке, и не пришвартовались со стороны берега. Я вскарабкался наверх и нашел Генри.
- Что за чертовщина, Адам? У тебя проблемы?

Он покачал головой.
- Не-а – примерно в 2 кликах отсюда атакуют аванпост. Я хочу пойти и поддержать его.
- К черту это. Я беру своих парней и мы идем домой.

Он удерживающе положил руку на лямки моей разгрузки.
- Нет, Дик, ты мне можешь понадобиться. Будет лучше, если ты останешься на «Mike Boat». Лодка слишком мала и, к тому же, не имеет брони.

Я осторожно убрал его руку.
- Слушай, чмырь, сейчас уже почти 23 часа. Мои парни сегодня сделали свой бросок костей, мы перехватили курьера VC и перехватили его удачно. Почему бы нам не взять наши игрушки и не пойти домой? Мы не хотим играть с тобой прямо сейчас.
- Играть?

Детская голубизна в его глазах, казалось, потемнела.
- Так ты, черт возьми, Марсинко, думаешь, что все это – игры?
- Эй, придурок, единственные игры в которые ты сейчас играешь, это те что ты пытаешься играть со мной.
- Ты что, черт возьми, имеешь ввиду?
- Я имею ввиду, что ты, блядь, оставил меня там на суше. Предполагалось, что ты будешь меня поддерживать, а не искать своих собственных VC, чтобы в них пострелять.
- Если бы все было достаточно плохо, я бы там был.
- Неужели?
- Это точно, Дик, и ты это знаешь.
- Я не знаю, что бы ты сделал или не сделал.

Я сгреб его за рубашку обеими руками и подтащил к своему носу.
- Слушай ты, придурок, мы попали под огонь автоматического оружия с обеих сторон – тебе этого недостаточно? Штурмовая лодка, которую вы в конце-концов отправили, чтобы подобрать нас, была набита ебаными зеваками-матросами, и мы застряли на проклятой песчаной отмели, пока Чарли делали бум-бум по острову, это достаточно плохо для тебя? Я умолял прикрыть нас огнем, а ты ушел так чертовски далеко вверх по реке, что оказался вне досягаемости рации. Это достаточно плохо для тебя, котик?

Я толкнул его спиной к переборке рубки, снова и снова слышался звук от ударов по серому металлу.
- Я вот что имею ввиду, мой старый друг, как, черт возьми, ты определяешь «достаточно плохо»?

Он опустился в сидячее положение и просто застыл в этой позе, его глаза были расфокусированны. Я чувствовал себя так, будто сломал этому сукину сыну шею. Затем я вернулся на ту часть палубы, где теперь находилось мое отделение.
Промокшие, замерзшие и несчастные мы наблюдали, как Адам приказал «Mike Boat» занять позицию для открытия огня. Невероятный кайф, который мы испытали всего несколько минут назад, полностью испарился. Этот равнодушный непроверенный засранец превратил нас из воинов в зрителей. Он пытался убить себя, но делал это за счет моих людей, а мне это совсем не понравилось.
Он открыл огонь, и к оскорблению добавилась обида - я увидел, что раскаленные гильзы крупнокалиберного пулемета дождем посыпались в мою штурмовую лодку, с ее открытой рубкой и бензобаками. Хуже того, поскольку она была пришвартована к «Майку» со стороны берега, в нее стреляли плохиши. Катера «Mike Boat» были бронированы. STAB это стекловолокно.
После примерно 5 минут ошибок Генри, с меня было довольно.
- Пошли, парни, мы идем домой.

Мы перекатились через борт, не обращая внимания на ведущийся огонь, горячие крупнокалиберные гильзы с «Mike Boat» и водяные столбы от мин вьетконговцев. Мы запрыгнули в STAB.
Галлахер нажал на стартер, Джим Финли и Патч Уотсон резали швартовы, пока Джо Кэмп и Рон Роджер вели прикрывающий огонь.
Я схватился за руль, рванул с места и вдавил педаль в пол. Двойняшки «Меркурии» легко несли нас сквозь водяные смерчи от вражеского огня. Я резко повернул, обрезая гладким корпусом STAB корму «Mike Boat» и на максимальной скорости направился вниз по реке. Я видел лицо Адама Генри, когда мы умчались прочь.
Он что-то кричал мне, но из-за рева двигателей ничего нельзя было расслышать. Я отсалютовал ему средним пальцем.
Следующая неделя. Отделение «Браво» и я не слишком-то нежно попрощались с Тре Нок. Шкипер Уитэм не был дураком, он понял, что я собираюсь убить Генри, или Хэнк Мастин собирается отправить меня в кандалах в Форт-Ливенворт.
Так что было решено, что «Веселая банда убийц-мародеров Марсинко» отправится на 40 километров в северо-восточном направлении, к Му Тхо.
Там флот держал на реке флотилию патрульных речных катеров. И там, решил коммодор Уитэм, в безопасности от Хэнка Мастина, я смогу расширить горизонты операций развернутых SEAL во Вьетнаме в районе Дельты, не испытывая в этом процессе искушения убить кого-нибудь из моих американских коллег-офицеров голыми руками.
Старшим в Му Тхо оказался потрясающий офицер по имени Тул, капитан 2-го ранга, который раньше не работал с SEAL, но обладал достаточным здравым смыслом оставить меня в покое, пока я даю ему результаты. Тул был необычным военно-морским боссом - худым, злым, язвительным, ироничным ворчуном, чья агрессивность была большим подспорьем для боевого духа «Браво» в Му Тхо. Он носил оливково-серую камуфляжную форму вместо бежевой офицерской блузы и слаксов. Он доверял своим старшинам. Он выходил на PBR и вставал за крупнокалиберный пулемет. Он действительно шел увидеть лично, на что похож бой.
Лучше всего было то, что он не усомнился во мне и не устанавливал параметры, ограничивающие нас. Он инстинктивно понял, что SEAL – необычные воины, и призвал меня быть настолько нетрадиционным, насколько я считал разумным и эффективным. «Браво» отвечало за прикрытие 60-мильного участка реки, вместе с ее бесчисленными каналами, притоками, протоками, ручьями, ручейками, заливчиками и канавами.
Му Тхо был попроще, чем Тре Нок. Причал для PBR был построен из деревянных досок на плавающих 50-галлонных бочках из-под топлива, прикрепленных к паре хлипких свай. Офисы, склады и мастерские были расположены прямо на берегу реки в сборных помещениях из бетонных плит и алюминиевого сайдинга – или в полукруглых металлических ангарах. Однако, мы жили хорошо. В паре кварталов от реки стояла старая гостиница в европейском стиле – возможно, ее перенесли из Парижа Хемингуэя - где спали американцы. Там были скрипучие вентиляторы, подвешенные к высоким потолкам, жалюзи на окнах и французская мебель.
К этому времени мы уже привыкли к вьетнамской кухне и, хотя в отеле и на базе ВМФ подавали блюда в западном стиле, каждый день навещали бесчисленных продавцов по пути к реке и обратно, пробуя и экспериментируя. На самом деле, Джим Финли – Мэр – каким-то образом умудрился в течение нескольких часов после нашего прибытия улизнуть и найти лучшую дюжину закусочных. К тому времени, как остальные из нас нашли время, чтобы выйти с базы, он вел нас от стойки к стойке, и нас приветствовали, словно давно потерянных членов семьи.
Мы без суеты начали свое патрулирование, катаясь по реке с PBR, разговаривая со старшинами, узнавая, какими маршрутами двигались Чарли, когда они пересекали реку, где они устраивали свои переправы и почему они двигались. Затем последовали короткие патрули – ночные вылазки, вроде той, что мы делали из Тре Нок и статические засады. Я называл эти патрули «Мастинами», потому что именно так Хэнк представлял себе действия SEAL – в качестве поддержки всего спектра речных операций. Но я хотел выйти за пределы «Мастинов», в «Марсинкос».
«Марсинкос» предполагало более длительное патрулирование – 12, 18, даже 20 часов в дельте – и другую тактику. Агрессивную тактику. Мне казалось вполне логичным, что чем ближе Чарли подходили к дельте, тем более настороженными они становились. И почему? Потому что именно там находились катера, «Mike Boat» и бойцы SEAL.
Но когда Чарли еще оставались в своих конвоях, в трехстах, пятистах, семистах метрах от реки, они были расслаблены – потому что они были на своей территории.
Инстинктивно я понимал, что чем раньше смогу ударить по Чарли, тем больше я причиню вреда. Но я знал, что мы еще не можем идти с мячом к сетке. Мы еще были зелеными, все еще изучали законы джунглей. Поэтому, как и в первые дни обучения в UDT, я не делал ничего вопиющего. Вместо этого, не подвергая опасности «Браво», я укрепил уверенность отделения аккуратными ударами, патрулями, которые гарантированно включали убийства вьетконговцев. Но каждый раз, когда мы патрулировали, я уводил нас все дальше и дальше вверх по каналам. Когда «Браво» освоились с каналами, мы вышли на дамбы.
Мы начинали ярд за ярдом, пока нам не стало комфортно продвигаться на километр или два. Мы схватили нашего первого пленного – Патч Уотсон и Орел Галлахер вынырнули на него из зарослей тростника и чуть не довели беднягу до сердечного приступа – и допросили его, прежде чем передать АРВН, Армии республики Вьетнам, которую я обычно называл «Марвин-Арвин».
Примерно через месяц я повел ребят еще дальше. Мы выходили ночью, скатывались с STAB, переплывали канал, взбирались на дамбу или тропу и устраивали засаду на 300 - 400 ярдов дальше от берега, чем ожидали Чарли. По мере того, как мы становились все более уверенными в себе, мы продвигались все дальше и дальше от реки, проходя по дамбам, по которым курьеры VC доставляли разведданные, устраивали засады на конвои сампанов, когда они грузили барахло, которое везли через Камбоджу из Ханоя по тропе Хо Ши Мина.
Мы учились вести разведку и то, что нужно искать. Сначала мы оставляли кое-что из личных вещей VC. Потом я понял, что это был важный источник сведений, и мы собирали все, что могли достать. Забудьте все эти телевизионные сцены с «ворчуном», который находит фотографию жены и детей мертвого VC и переход к сентиментальным вставкам, когда он понимает, что только что убил другого человека. Такие сцены, вероятно, написаны людьми, в которых никогда ожесточенно не стреляли.
Дело в том, что товарищ Виктор Чарли хотел, чтобы мы были мертвы, еще мертвее, мертвее всех. И если находка на трупе VC милого снимка или письма каким-то образом помогало нам в попытке достать его первым, то всё очень плохо для мистера Чарли, миссис Чарли и всех крошек Чарли.
Еще я использовал мины-ловушки для убитых нами VC. Враг часто устанавливал мины-ловушки на своих мертвецах, так что и мы с ними это проделывали. Мне было приятно услышать взрыв, после того как мы покинули район. Одним Чарли стало меньше, чтобы стрелять в нас, а, может даже, и побольше.
Это, вероятно, выглядит так, будто я был хладнокровным, бесчувственным чуваком, расслабляющимся во Вьетнаме. Дело в том, что на поле боя очень мало времени для самоанализа. Мы ежедневно видели врага вблизи, и нам иногда приходилось смотреть ему в глаза, когда мы его убивали. Это дает вам другую точку зрения.
Очень быстро вы узнаете, что ваши люди – ваше подразделение – это все. Как мафиози, ты даешь клятву на крови своим людям. Ты бережешь их, лелеешь, защищаешь. Ты воспринимаешь их слабости как свои. Вы должны быть полностью преданы своим людям – и они будут такими же по отношению к вам.
Я рассматриваю свой первый тур во Вьетнаме как своего рода Бытие Специальных Методов Ведения Войны, в котором я был воссоздан из первобытной грязи дельты и очищающего жара огня нашего оружия.
Вначале был я зеленым энсайном, который всю свою жизнь только и делал, что говорил о том, как надрать задницы и захватить пленных, но никогда этого не делал.
Затем наступил вечер и утро моего Первого Дня – остров свободного огня, куда отправился я, чтобы поднять шум и поиграть со своими игрушками.
Вечером и утром моего Второго Дня была засада на курьера, где узнал я, как использовать воду и землю в интересах своих и как убить врага моего.
Вечером и утром Третьего Дня научился я ценить плоды разведки, и начал я собирать каждый клочок бумаги, дабы узнать, где находится голова Чарли.
Вечером и утром Четвертого Дня научился я не действовать по установленному распорядку, и поэтому начал работать как днем, так и ночью, выбирая цели по возможности, вместо того, чтобы возвращаться в одни и те же места снова и снова.
Вечером и утром Пятого Дня начал я взывать к нашим системам поддержки - «Плодитесь и разможайтесь». И воистину, там были вертолеты и «Призраки», катера «Mike Boat» и PBR, и были они хороши и смертельно опасны, и помогли они мне убить врагов моих.
Вечером и утром Шестого Дня начал я создавать операции по своему образу и подобию – расширяя их дальность, свирепость и мощь, сплетая вместе десятки разрозненных нитей. Я начал прислушиваться к разведданным от «Марвин-Арвин», а также к нашим собственным; начал я брать чухои – перебежчиков – в патрули, наблюдая, как они передвигаются по тропам и обращая пристальное внимание на то, как разговаривают они с местными жителями, или ищут мины ловушки и скрытые бункеры, чтобы мог я научить своих бойцов копировать их методы.
Фактически, вьетконговцы изменили мой взгляд на ведение войны.
Чарли воевали весьма неплохо – я должен был быть лучше. Поэтому я забрал то, что работало и выбросил то, что не работало, я переделал такие основы, как методы нашего патрулирования: от Чарли, к примеру, я научился путешествовать налегке. К началу весны 1967 года мы уже носили одну флягу вместо двух положенных, заменив вес воды пулями и гранатами. Мы не брали с собой еды – не было никакой причины оставлять мусор и, в любом случае, мы никогда не были в поле достаточно долго, чтобы потребовались пайки. Мы изменили наше полевое снаряжение, поменяв рюкзаки на разгрузочные жилеты, в карманах которых мы проделали отверстия, чтобы из них немедленно сливались грязь и вода, мы не брали запасную одежду или пончо. Мы спали под открытым небом, маскируясь тем, что нас окружало. Как и ВК, мы стали партизанами, живущими за счет земли, вместо того, чтобы действовать как захватчики.
Техника сработала. «Браво» не несло потерь, за исключением нескольких царапин, синяков и мелких ран. Не было ни серьезных ранений, ни убитых в бою. По мере того, как мы все больше знакомились с этим регионом, наша смертоносная эффективность возрастала. Это делало меня счастливым. Это приводило шкипера Тула в восторг.
И после того, как я объединил все эти вещи и овладел искусством выслеживания и убийства, наступил вечер и утро Седьмого Дня. Согласно библии, на Седьмой день господь отдыхал.
Но для SEAL вечер и утро Седьмого Дня – это время пойти и уничтожить своего противника. В конце-концов, господь SEAL – это Яхве, Господь Ветхого Завета, суровый, мстящий око за око господь пустыни, господь, который сказал: «Теперь иди и порази Амалика, и истреби все, что у него; и не давай пощады ему».
Позвольте мне сказать иначе: у каждого из нас есть свое видение Высшего Существа. В моем понимании господь – это главстаршина UDT. И говорит он совсем как Эв Барретт. И он не дает отпусков за хорошее поведение.
Вечер и утро моего Седьмого Дня выпали на 18-е мая 1967 года на густо заросшем участке земли под названием остров Ило-ило, в дельте Меконга.

Глава 9

В середине апреля Фред Кочи и его отделение «Альфа» покинули Тре Нок и присоединились ко мне в Ми Тхо. Здесь было достаточно задач для двух отделений, и Фред, как и я, предпочитал агрессивный стиль патрулирования. К маю нам оставалось всего 2 недели до окончания нашего тура, а это означало, что патрулей больше не будет. Вместо этого наше время было потрачено на упаковку снаряжения, часть которого отправят вместе с нами в Литтл-Крик, а остальное будет храниться в контейнерах, для следующего контингента Второго отряда SEAL. У меня были смешанные чувства по поводу отъезда. Я считал наш тур успешным. «Браво» провело около пятидесяти патрулей. Мы научились использовать джунгли в своих интересах. Мы усовершенствовали наши методы – целостность подразделения, которую я проповедовал во время наших тренировок, действительно сформировалась. Теперь мы могли двигаться, думать и воевать, как один человек.
Но у нас не было ни одной операции, которая бы проверила все, чему мы научились. Мы изводили Чарли, брали пленных, расстреливали сампаны, сжигали припасы. Иногда мы их убивали – у отделения «Браво» было 18 подтвержденных убитых VC и 5 вероятных, к тому времени, как мы должны были уходить – и я считал, что число «вероятных» находится на самом низком уровне шкалы.
И все же, мы не провели то, что я считал крупной операцией – то, что действительно сильно заставило страдать мистера Чарли. Вот тут и нарисовался остров Ило-ило.
Я слышал об Ило-ило уже несколько месяцев. При этом ничего от офицера связи разведки военно-морского флота в Ми Тхо. Но разведке военно-морского флота, которую некоторые люди считают оксюмороном, обычно требовалось 90 дней, прежде чем они наконец сообщали что-то на уровне отделений. Мне всегда казалось странным, что военно-морской флот никогда не считал, что разведданные могут быть также полезны подразделениям в поле, как и адмиралам.
Так что, хотя разведывательные белки были великолепны в сборе своих фактоидных орешков, анализе того, что у них было, в написании пачек докладов и записок, они почти никогда не отправляли ничего обратно в нашу сторону. Это кое-что говорит о том, как военно-морской флот вел войны, даже тогда.
Проблема сбора разведывательной информации в те дни (и, в значительной степени, сегодня) заключается в том, что практически любой сбор военной разведывательной информации направлен на поддержку – и, следовательно, доводится до сведения – больших подразделений. И все же, для SEAL, даже рота из 100 человек – это многовато, если вы столкнетесь с ней на узкой тропе в джунглях.
Несмотря на то, что ВМФ никогда не знал об Ило-ило, это название постоянно всплывало то тут, то там. Деревенские старейшины по всей реке упоминали о нем. Захваченные VC говорили о нем. Чухой сплетничали на его счет. Суслики-разведчики «Марвин-Арвин» болтали об этом месте. «Марвины» верили, что это большой узел для отдыха и пополнения VC, куда Чарли отправляет своих парней, после того, как они нас преследовали. Чухой полагали, что это плацдарм для ударов VC на север, по зоне Ранг Сат, или в северо-восточную часть дельты Меконга. Что бы это ни было, я чувствовал, что стоит прогуляться и выяснить.
Ило-ило находился в устье дельты, где река Митхо впадала в Южно-Китайское море. Остров в форме мускатного ореха лежал в трех восьмых мили от обоих берегов. Он был не так уж велик – около полумили в длину и тысячу футов в ширину.
На его западной оконечности был большой канал, который тянулся на восток делая множество S-образных изгибов, прорезая какой-то невероятно густой подлесок, пока наконец не заканчивался. На противоположной – самой восточной стороне – в океан впадала еще одна сеть небольших каналов. С воздуха они походили на паутину, извивающуюся на север и юг в беспорядочных геометрических узорах.
Мне показалось, что Ило-ило был идеальной недвижимостью для крупного лагеря VC. Он имел те же 3 предпосылки, что и хорошая инвестиционная недвижимость в любой точки мира: местоположение, местоположение и местоположение. И, самое главное, это была девственная территория: там никогда не проводились американские операции. Я поделился идеей с капитаном 2-го ранга Тулом. Он одобрил дневную операцию. Я рассказал об этом и Фреду Кочи.
- Звучит забавно, Рик. Не возражаешь, если я отправлюсь с тобой?

Меня это вполне устраивало. Мне нравился Кочи. Как и я, он был парнем из Пенсильвании. В отличии от меня, он был одним из тех вечно спокойных, невозмутимых типов – если бы мы вдвоем пробежали три мили, я бы вспотел к финишу; Кочи, легко сложенный парень 6 футов ростом, выглядел бы так же круто, как и на старте.
Он был методичным основательным планировщиком. Лучше всего было то, что он был надежен в бою – фактически, бой был единственным моментом, когда Фред действительно волновался.
- Конечно, будет здорово, если ты поиграешь с нами, раз уж захочешь. Но ты должен принести свои собственные игрушки.

Ило-ило находился в 40 милях вниз по реке от Ми Тхо, слишком далеко для STAB. Итак, ранним утром 18-го мая мы принайтовали STAB по обе стороны от «Mike Boat», навалили столько боеприпасов, сколько могли утащить не потонув, и поплыли вниз по реке со скоростью восемь узлов.
Денек был типично вьетнамский. Весенняя погода в дельте Меконга: тридцать с лишним градусов Цельсия, влажность 100 процентов. В своем камуфляже «тигровые полосы» и с зачерненными лицами, мы изнемогали от жары. Путешествие вниз по реке заняло четыре часа, показавшихся бесконечными. Незадолго до полудня мы прибыли к неприятному сюрпризу – огромному скоплению ила дельты. Когда мы приблизились к Ило-ило, катер едва не сел на мель на нескольких песчаных отмелях, перекрывающих русло – проблема была в иле, который, вероятно, проделал весь этот путь из Камбоджи. Но, откуда бы он не взялся, это был явный облом. Было невозможно зайти в лоб, что, судя по карте, было наиболее эффективным способом высадиться на остров.
Когда сомневаешься, импровизируй. Так что «Браво», Кочи и я загрузились в STAB и оставив катер у берега, двинулись обходить остров сзади, чтобы посмотреть, нет ли со стороны океана другого подхода.
Мы обогнули юго-западную оконечность острова, пару раз сделали финты, чтобы сбить с толку любого, кто мог за нами наблюдать, затем скатились из лодок с противоположной от берега стороны и заплыли в самый широкий из каналов. Грязь была серьезным фактором даже для пловца, потому что вода была заполнена илом. По мере того, как мы продвигались вперед, погружаясь в канал по грудь, становилось все хуже. Дно было липким, как горячая смола, что замедляло наше продвижение, и, что еще хуже, делало его шумным.
Грязь была везде: в карманах, ботинках, оружии, магазинах. Пройдя по каналу одну восьмую мили, мы выбрались на берег, установили оборонительный периметр и полчаса чистили оружие. Ил был настолько густым, что нам пришлось разобрать магазины к М-16 и промыть пружины и подаватели. На дне каждого был почти дюйм ила – более чем достаточно, чтобы сделать их совершенно непригодными.
Температура поднялась примерно до 40 градусов по Цельсию. Мужики уже начали стонать. Я слышал, как Орел Галлахер бормотал Фреду Кочи о сумасшедшем мистере Рике, его извращенных представлениях о патрулировании и качестве грязи в канале. Патч Уотсон поднял глаза к небу и спросил господа, чем он заслужил такую жалкую участь. Рон Роджер сыграл роль господа:
- Потому что ты выводишь меня из себя, сын мой, - сказал он гулким басом.

Я всегда верил, что стонущий моряк – счастливый моряк, поэтому решил привести людей в восторг, покинув узкие каналы. Вместо этого мы прокладывали тропу через густой кустарник и под кустарником к центру острова. Там я надеялся найти основной канал и следовать по его извилистым изгибам на запад. Если бы на Ило-ило были VC, а я был убежден, что так и есть – они бы держались возле этого основного канала.
Мы двигались под звуки грохочущих облаков и ворчание STAB. Патч Уотсон шел головным дозорным. За ним Рон Роджерс с пулеметом «Стонер». Затем я, за мной Кэмп, Финли, Кочи и Орел Галлахер. Мы нашли несколько тропинок, хотя они явно не использовались уже какое-то время. Тем не менее, мы держались в стороне – нет смысла натыкаться на враждебно настроенных незнакомцев – и прорубили новую тропу, держась на расстоянии 5 ярдов друг от друга, внимательно высматривая любые признаки присутствия Чарли.
Это была тяжелая работа и мы измеряли продвижение в футах, а не ярдах (1 фут = 0,33 ярда). В основном рубил Патч Уотсон, который был головным дозорным. Именно он больше всего рубил и резал своим мачете, одновременно оставаясь начеку в поисках растяжек, мин-ловушек и ям с кольями пунги.
Ило-ило отличался от любого места, которое я видел во Вьетнаме. Растительность больше походила на прибрежные острова Вирджинии или Северной Каролины, чем на джунгли Юго-Восточной Азии. На берегу не было пальм; вместо них мы нашли плотные, крепкие молодые побеги, колючий кустарник и густую лозу, резать которые приходилось мачете. По мере того, как мы продвигались вглубь острова, он становился все более тропическим, с пальмами, широколистными растениями джунглей и высокими болотными травами, к которым мы привыкли в дельте. Незадолго до двух часов дня пошел дождь. Прохлада была желанной – от нас шел пар, вода лилась потоком минут 15, а потом перешла в мелкий дождь. Наконец, он прекратился.
А мы нет.
Патч Уотсон поднял руку. Я подал сигнал к привалу.
Он сунул мачете обратно в ножны и вернулся к тому месту, где я сидел на корточках, и тоже присел, тяжело опираясь на свой CAR-15. Его униформа, пропитанная водой дельты, дождем и потом, утроила в весе.
- Мистер Рик?
- Ага.
- К черту это дерьмо. С меня хватит.
- Ты устал?
- Устал? Я уже рыдаю в лохмотья. Здесь ничего нет.
- Это ты говоришь?
- Это говорят чертовы джунгли, мистер Рико – громко и четко. Давайте свалим эту операцию на козлину Адама Генри – и мы выйдет сухими из воды. Я ничего не вижу в 6 футах перед собой. Давайте возвращаться к лодке.

Я отрицательно покачал головой.
- Я люблю тебя Патч, но тебя надо менять. Если ты думаешь, что мы тут ничего не найдем, ты не будешь держать ухо востро. Нам нужен свежий человек в головном дозоре, потому что где-то тут есть VC. Я чую их запах.

Я помахал рукой Кэмпу.
- Джо – подожди еще минуту, потом смени Патча.

Кэмп кивнул. Мы только поднялись на ноги, и Кэмп не прошел и трех метров, как поднял руку, подавая мне знак пройти вперед.
Я остановил колонну и двинулся вперед, к Кэмпу.
Кэмп указал пальцем. Я посмотрел. Это был канал, футов 10 шириной. На дальней стороне находилась большая бамбуковая хижина, построенная на сваях в 5 или 6 футах от земли, чтобы защитить ее от приливных волн. Эврика. Мы заполучили приз. Я махнул Патчу Уотсону пройти вперед и показал пальцем.
- Срань господня. Ну, я облажался, мистер Рик.
- Заметь, это ты сказал, не я.

Я подал знак рукой. Двое расположились справа, трое в центре и двое слева. Двигаясь бесшумно, мы проскользнули сквозь невысокую растительность, с кромки берега спустились в канал, погрузились по шею в воду и переправились на другую сторону. Мы лежали на спине, на дальней стороне, защищенные естественным выступом четырехфутовой насыпи. Наше оружие было уравновешено на груди. Я подал знак Галлахеру и Патчу. Они поднялись на берег и поползли к хижине. Через несколько секунд они перекатились через край и, возбужденные, спустились к воде.
Галлахер был в полном восторге:
- Там пусто, мистер Рик, но Чарли там были. Они там были. И, похоже, пару часов назад. Там есть очаг для приготовления пищи, он все еще теплый.
- Отлично.

Я описал в воздухе круг указательным пальцем.
Мы подтянулись к берегу, выставили охрану периметра и обыскали хижину. Там были большие банки с медицинским оборудованием, какие-то бумаги и кое-что еще. Мы взяли все, что смогли унести и подожгли остальное. Я связался по рации с катером.
- Браво вызывает Доксайдера.
- Доксайдер на связи.
- Мы тут заполучили приз, так что кончайте загорать, ребята.
- Вас понял, Браво. Ваше место?
- Идем вверх по большому каналу, к главному выходу.
- Вас понял, Браво. Мы будем ждать.

Мы поделили добытое у VC, рассовав все по карманам нашей униформы. Затем мы двинулись по каналу на запад, двигаясь медленно и осторожно. Передвигаться по воде, было, конечно, легче, чем прорубаться через растительность, но нигде не было написано, что Чарли не будут устраивать ловушек в каналах, так же как они это делали на тропинках в джунглях, поэтому мы держали глаза открытыми. Чтобы скрыть наши передвижения и не быть замеченными, мы двигались в воде пригнувшись, используя насыпь, которая возвышалась на 3 - 4 фута.
Не успели мы пройти и 300 ярдов, как резко свернули влево. В ноздри ударил сильный запах дыма.
Удивительно, как часто это случалось в дельте: мы ничего не слышали, не видели и не чуяли, пока не оказывались прямо над ними. Как будто джунгли были невидимыми стенами разделены на комнаты.
Патч подал сигнал.
- Враг впереди.

Мы продвигались дюйм за дюймом, пока не услышали голоса, а затем поползли еще медленнее, оставляя берег канала между нами и звуками вьетнамцев.
Я высунул нос выше края насыпи. Не далее чем в 20 ярдах находилась большая поляна – примерно 20 на 25 метров – с 3 хижинами на сваях и большим кухонным навесом.
Перед хижинами, наблюдая за кипящим котелком и болтая как бойскауты, сидели на корточках 5 вьетконговцев в шортах и свободных пижамных рубахах. Их АК-47 были прислонены к козлам напротив хижин, сандалии сняты. Трое из них курили.
Вдалеке я слышал рычание дизелей «Mike Boat». Чарли тоже их слышали, но это их не касалось.
Наверное сотни катеров с пыхтением проплывали мимо Ило-ило и ни одного непрошеного гостя. Так что Чарли не волновались. Никакого наблюдения они не вели. В этом не было необходимости: Чарли знали, что они могут читать американцев как книгу.
Я сполз вниз, с трудом удерживаясь от улыбки. Мы собирались написать им новую главу и, насколько я мог судить, с неожиданным финалом,.
Жестом руки я отправил отделение в путь, и мы рассредоточились по огневым позициям. Канал подковой изгибался вокруг хижин, что означало в тактическом отношении для нас две замечательные вещи. Во-первых, он держал нас вне поля зрения, пока мы не спеша обходили ничего не подозревающих ВК. Во-вторых, это давало нам естественную зону поражения, потому что наш расширенный сектор огня охватывал область хижин с трех сторон, а не напрямую.
По моему сигналу мы перевалили наши М-16 и «Стонер» через край насыпи и открыли по ним огонь очередями. Все шло прекрасно, пока кто-то – никто так никогда и не признался в этом позже – не решил помочь делу, бросив осколочную гранату.
Граната отскочила от ствола дерева и – почти как в замедленной съемке – покатилась обратно к нам, подпрыгивая и неумолимо приближаясь к нашим огневым позициям.
- Ебааааааать – голос Фреда Кочи громко и отчетливо перекрыл ружейный огонь.
- Граната – все вниз!

7 человек скатились назад и нырнули под воду, преследуемые грохотом и смертоносными металлическими осколками.
Я вынырнул, извергая солоноватую воду канала, как фонтанная статуя.
- Все в порядке?

Никто не был в отключке. Мы прекратили свою стрельбу. Джим Финли выглянул из-за края канала.
- Они уже в прошлом.

Патч и Орел бросились вверх по берегу, за ними последовали Кочи, я и остальные. Патч перекатил тела, чтобы посмотреть, как мы справились и убедиться, что никто из них не играет в опоссума.
Мы хорошо в них попали, с большим количеством попаданий в голову и ранений в верхнюю часть туловища. Мы схватили оружие. Я быстро его осмотрел. Это были шикарные АК-47. Я забрал один из них, перекинул ремень через плечо и передал остальные Патчу, Галлахеру и Кочи. АК были редкостью. Затем мы тщательно осмотрели местность, подбирая все, что смогли найти. Я был в эйфории.
То, на что мы наткнулись, было именно тем, что я надеялся найти: крупная перевалочная база VC, пит-стоп для курьеров, когда они двигались на север и юг, идя в Сайгон или из Сайгона, или на запад, к камбоджийской границе. Это был самый большой лагерь VC, который я когда-либо видел.
За хижинами виднелась пара замаскированных бункеров. Мы взорвали их гранатами. Мы взяли матерчатые сумки, которые ВК носили вместо планшетов, и все бумаги, которые смогли захватить. Мы нашли канистру с керосином, облили все медикаменты и продукты, а потом подожгли.
Мы уложили VC в аккуратный ряд, чтобы их приятели могли легко их найти. Потом мы заминировали трупы. Апрельский розыгрыш, мистер Чарли.
Мы также сделали открытие. Снаружи хижин стояли 3 пары чего-то, напоминавшего резиновые снегоступы, сделанные из старых шин и брезента. Рон Роджер нашел и принес одну из них мне.
- Что это за чертовщина?

Я почесал голову.
- Ты мне скажи.

Кочи пощупал найденное.
- Похожи на снегоступы.

Орел Галлахер кивнул.
- Грязеступы, - сказал он.

Он указал на трупы VC.
- Как правило, они весят не больше 75 фунтов, даже промокнув насквозь. Они носят их и ходят по воде – не проваливаясь в грязь. Мы, большие гринго, в наших чертовых ботинках, тонем, как камни. Чарли скользит – он изобразил, как кто-то катается на коньках – и не оставляет следов.
Кочей кивнул.
- Звучит похоже на правду, по-моему.

Он огляделся.
- Дик?
- Подлые маленькие ублюдки, не так ли?

Я посмотрел на часы: 16.55 Почти 5 часов на земле.
- Я считаю, нам стоит уходить. Не думаю, что мы сможем унести еще какие-нибудь сувениры.

Мы построились и вернулись в канал, нагруженные добычей. Впереди шли 2 стрелка, затем носильщики трофеев. Пора было стать особенно осторожными, потому что Чарли не могли не знать, что у них гости.
Я посмотрел назад, на 5 трупов. Несчастные матери никогда не узнают, что за дьявольщина на них обрушилась. Хорошо – так и должно быть.
Здесь следует обратить внимание на то, как американцы обычно относятся к убийству. Как и большинство представителей моего поколения, я вырос на вестернах, где герой – Хопалонг, или Рой, или Джим – по-рыцарски отбрасывает пистолет, когда у злодея в черной шляпе кончаются патроны и побеждает плохого парня голыми руками.
Это может сработать на целлулоиде, но не в реальной жизни. В реальной жизни вы стреляете в ублюдка и убиваете его насмерть, независимо от того, вооружен он или нет; тянется ли он за своим оружием; выглядит ли он опасным или кажется безвредным. Таким образом, вы останетесь живы и ваши люди останутся живы. Многие наши старшие офицеры в это не верят. Они бы предпочли, чтобы убили нас, а не наших врагов. Такое отношение глупо и неправильно.
Во Вьетнаме я был свидетелем большого количества примеров, когда старшие офицеры, сидевшие большую часть времени за столами, давали друг другу медали – и речь сейчас идет о Бронзовых Звездах или Серебряных Звездах - потому что они катались на PBR или «Mike Boat» один-два раза. Это были те же самые люди, которые прыгали на меня за то, что мои методы допроса могли быть немного грубыми – я не заходил дальше рукоприкладства с VC или шлепков по ним, чтобы получить информацию. Или злились на меня, потому что я позволял своим мародерам сделать фарш из двух-трех молодых, невинно выглядящих, ничего не подозревающих VC. Ну, я не собирался беспокоиться о том, правильно ли я убиваю ВК (интересно, что такое неподобающее убийство), потому что, по крайней мере, я и мои ребята были в пустошах, убивая их, а не сидели за письменным столом, в уютном бункере, поглаживая своих мулов.
Во время американского вторжения в Панаму сержант армии США завалил несколько панамских гражданских лиц - «гражданских лиц», напавших с ручными гранатами на американских солдат на блокпосту . Офицеры наградили его за то, что он, вероятно, спас жизни своим товарищам, отдав его под суд. Они не только разрушили боевой дух, но и причинили по отношению к сержанту огромную несправедливость. К счастью, его признали невиновным. Но нельзя недооценивать тот леденящий душу эффект, который оказывают такие действия на боевые части.
И наоборот, летом 1990 года лейтенант израильского военно-морского флота, командовавший патрульным кораблем, убил 4 палестинских террористов, расстреляв их в воде из пулемета, после того, как потопил резиновую лодку, на которой они пытались проникнуть на израильское побережье. Он оправдывал свой поступок тем, что не знал, прячут ли они ручные гранаты, которые могли быть использованы против его корабля и людей. Командующий израильским флотом произвел лейтенанта в капитаны прямо на месте. Послание, громко и четко отправленное молодым израильским офицерам было правильным: вы будете вознаграждены за то, что ставите жизни ваших солдат выше жизни ваших врагов.
По мне, «Пурпурное сердце» это не знак чести. Честно говоря, я всегда считал их медалями врагу за меткую стрельбу и счастлив, что никогда не «награждался» им.
Итак, моя философия в бою всегда заключалась в том, чтобы убить моего врага до того, как у него появится шанс убить меня, и использовал все, что для этого потребуется. Я никогда не давал Чарли передышки. Я стрелял из засады. Я использовал превосходящую огневую мощь. Я никогда не вступал в рукопашный бой, если не было абсолютно никакой альтернативы – для меня боевой нож был инструментом, а не оружием. Все эти окрики, бои на ножах, карате-дзюдо-кунфу которые вы видите в фильмах про Рэмбо - это просто чушь.
Реальные правила войны просты и эффективны: держитесь на расстоянии вытянутой руки, когда это возможно, и стреляйте без колебаний во врага, прежде чем он вас увидит. Так что тот факт, что семеро из нас только что сделали кровавый фарш из 5 недоедающих, ничего не подозревающих, невооруженных вьетнамцев, не показался мне безжалостным, аморальным или несправедливым. Все мои бойцы были еще живы, а противника стало на 5 человек меньше.
Мы двинулись на запад, используя канал как прикрытие. Примерно в 500 ярдах от хижин VC, мы выбили еще очки: сампаны. Их было, наверное, с полдюжины, принайтовленных вместе и пришвартованных к берегу. Не было никаких признаков жизни, но мы продвигались осторожно, 3 бойца приблизились под водой, чтобы обойти лодки VC, затем подошли и скользнули через планширь только после того, как мы тщательно проверили на мины-ловушки.
Сампаны были пусты. Мы потопили их и двинулись так быстро, как только могли. Не пройдя и 50 ярдов по каналу, Уотсон высоко поднял руку. Он махнул мне рукой вперед.
- Мистер Рик…

Я видел это.
-Иисусе.

Поперек канала в 5 ярдов шириной была натянута растяжка, почти такая же невидимая, как одиночная нить паутины. Мы отступили.
- Давай отследим ее.

Мы с Патчем направились к противоположным берегам. Я проследил за нитью, которая вела вверх по насыпи, через изгородь из колючего кустарника, к толстому стволу дерева, где была прикреплена к кумулятивному заряду.
Эти ублюдки – они были хороши. Я свистнул Орлу Галлахеру, эксперту «Браво» по разминированию. Орел осторожно снял заряд и мы снова двинулись вперед. В 10 ярдах вверх по каналу, мы обнаружили еще одну серию мин-ловушек. На этот раз Чарли заложили заряды в самом канале и протянули растяжки и ручные детонаторы через густые заросли, которые спускались прямо к воде. Черт возьми, если бы мы вошли через парадную дверь, нас бы порубили на куски. Неудивительно, что VC на перевалочной базе не волновались.
Я сильно вспотел, поэтому снова спустился в канал, чтобы остыть, и ухватился за свисающую ветку, чтобы не упасть. Еще один урок усвоен. По умолчанию, мы воспользовались черным ходом. Может быть, в будущем нам стоит тратить больше времени на поиски задних дверей, когда мы будем навещать мистера Чарли.
Я рассеяно взглянул на ветку, за которую ухватился, чтобы перехватиться поудобнее и подтянуться вперед. В 3 дюймах от моего сустава покоилась голова гадюки, ее характерный узор в виде лилий был виден на фоне темной коры дерева.
Вот дерьмо. У Дикки был тяжелый день в джунглях. Там было много грязи. Граната в меня полетела рикошетом. Я чуть не подорвался на мине ловушке. А вот еще змея, способная убить меня за 10 секунд.
Прикрытые веками глаза гадюки и мои встретились. Мои говорили:
- Ах ты сукин сын, если ты меня не тронешь и я тебя не трону.

Медленно, медленно, медленно я скользил все глубже и глубже в воду. Просто… дай… моим … пальцам…. соскользнуть… прочь. В 2 футах ниже по течению, вне пределов досягаемости, я указал на ветку.
- Там гадюка.

Удар мачете Джима Финли разрубил змею длиной в фут пополам. Он с улыбкой протянул мне еще шевелящуюся филейную часть.
- Проголодались, мистер Рик?

Нам потребовалось еще 2 часа, чтобы добраться до устья канала. Мы могли бы двигаться быстрее, но я нервничал из-за мин-ловушек, не говоря уже о гадюках. Кроме того, мы были медлительны из-за веса трофеев – АК, медикаментов, документов, записных книжек, дневников и других бумажек.
Был уже почти вечер, когда я связался по рации с STAB, чтобы вытащить нас. Мы встретились с катером, поднялись на борт и направились вверх по реке, измученные и возбужденные.
У нас были веские причины быть и теми, и другими. Мы потратили весь день на эту операцию и отправились туда, куда еще не ступала нога американца.
Экскурсию «Браво» на остров Ило-ило ВМС США назвали «самой успешной операцией SEAL в дельте». За то, что я ее возглавлял, я получил первую из своих четырех Бронзовых звезд, а также вьетнамский Крест Доблести с Серебряной звездой от АРВН.
Это был долгий вечер и утро моего Седьмого Дня. Мы задремали на обратном пути к Ми Тхо. Гневное божество SEAL, наконец, позволил своим смертным детям отдохнуть. Мне снились горячие женщины и холодное пиво.

Глава 10

Я вернулся в Штаты из своего первого вьетнамского тура со смешанными чувствами. Я положительно оценивал действия своего отделения. Мы стали цельным подразделением – мыслили и действовали как единое целое – защищая друг друга, как от вьетнамских врагов, так и от американской бюрократии. Я был счастлив, что привез их домой хотя помятых и поцарапанных, но никто не был серьезно ранен.
Я был в восторге от того, что каждый боец отделения «Браво» был награжден, за то, что он сделал во Вьетнаме. Я также был доволен собственным прогрессом. Я проявил себя в бою – и вскоре после возвращения в Штаты был произведен в лейтенанты.
Медали и благодарности в приказе были внешним свидетельством чего-то более важного. Теперь я верил в себя, как в лидера. Мои инстинкты насчет боя оказались верными и, в значительной степени, надежными. Более того, я сумел найти способ победить систему, который мы были обременены, или, по крайней мере, заставить ее работать в нашу пользу.
С другой стороны, я был обескуражен высоким уровнем беспорядка и безмозглости, которые, казалось, пронизывали все наши действия во Вьетнаме. Слишком часто нас, SEAL, отправляли на войну малосмыслящие морские офицеры, не имевшие ни малейшего представления о наших возможностях, или о том, как их использовать. Поэтому они использовали нас так же, как свои регулярные части. Это бы сработало, если у вас был батальон немотивированных «ворчунов». Но не в том случае, если вы отправили в поле небольшие смертоносные отряды хорошо обученных людей, которые могут думать сами и гордятся тем, что проявляют инициативу.
Я видел и лучшее, и худшее от своих товарищей-офицеров во Вьетнаме. С одной стороны, были такие парни как Фред Кочи, который повел бы своих людей в ад и обратно, если бы у нас был шанс перехватить конвой VC или потопить группу сампанов, но были и другие – трусы, которые посылали своих людей делать то, что не хотели, или не могли сделать сами. А бюрократы, которые занимались бумажной работой вместо того, чтобы вести своих людей на поле боя, потом представляли себя к Серебряным звездам только за то, что услышали звуки стрельбы. И воры – офицеры, которые попросту воровали свои награды.
Я помню одного мудилу в звании капитана (он звал себя Орлом, но он был настоящим индюком), который украл Серебряную звезду у рядового – он фактически присвоил себе эту проклятую медаль – потому что Линдон Джонсон приезжал в Камрань и он хотел, чтобы президент повесил ее ему.
Был ли этот капитан в бою? Скажем так – он катался на PBR каждые 6 - 7 дней. Все остальное время он перебирал бумаги. Неужели в него стреляли? Может быть, раз или два. Не так, как в рядовых, старшину, который командовал катером, и которые были в самом замесе в течение нескольких месяцев. Но этого старшину бортанули. Конечно, он в конце-концов получил свою медаль, но президент должен был повесить ее на грудь ему, а не приколоть на мундир какого-то самодовольного говнюка.
Такое поведение, когда речь шла о медалях, было типичным для Хэнка Мастина, который едва не отдал нас под трибунал из-за первой ночи отделения «Браво» на реке – в ту ночь, когда я вызвал «Призрака», мы расстреляли остров свободного огня и вернулись обратно без единого патрона, оставшегося в нашем оружии. Так вот, по дороге на гауптвахту произошла забавная вещь: оказалось, что по счастливой случайности «Браво» прервало то, что военно-морская разведка позже описала как форсирование реки основными силами северовьетнамцев.
Мы вляпались в самую гущу событий и по чистой случайности устроили противнику королевский облом.
Угадайте, кто получил Бронзовую звезду за то, что теперь называлось первой успешной операцией SEAL в дельте? Это был капитан третьего ранга Хэнк Мастин. Не важно, что его вклад в вечернее представление был меньше нуля. Так что, вернувшись в Штаты в начале июня, я отправился в наградной отдел главного Военно-морского корпуса в Вашингтоне, штат Колумбия и подал на это жалобу.
Я не знаю, отобрали ли они когда-нибудь Бронзовую звезду у Мастина – все, что я хотел, это чтобы было записано мое личное возражение. Но в одном я был уверен: судя по тому, как на меня смотрели, ни один энсайн никогда раньше не подавал возражений против медали капитану третьего ранга.
Во Вьетнаме я приобрел репутацию негодяя, отщепенца, одиночки. Отчасти это было заслуженно – мне всегда было трудно подчиняться приказам людей, которых я не уважаю, и я давал им это понять. Мои характеристики с 1967 года отражают мое бунтарское отношение. Я был признан «Выдающимся – один из 100» в таких областях как воображение, трудолюбие, инициатива, отношение к делу («позитивная и восторженная манера, в которой он выполняет свои обязанности») и профессиональные знания.
Но меня оценивали только как «исключительного» в таких областях как надежность, личное поведение и сотрудничество.
Теперь «исключительный» может звучать хорошо, но – как мне сказали в то время – это не слишком помогает загладить прежние карьерные грехи. И области, где я был оценен ниже всего, были теми областями, которые выше всего ценило мое начальство. Мое личное поведение было агрессивным и резким. Я ругался как матрос. Я был не против рукоприкладства по отношению к людям, если они меня бесили.
Я был готов к сотрудничеству, когда верил, что это пойдет на пользу моим парням, но я не стеснялся сказать людям, чтобы они отвалили, вне зависимости от количества полос на их рукавах. И я был надежен в следующем порядке: к моему отделению, моему взводу и Второму отряду SEAL. Это были мои приоритеты.
Остальные были сами по себе, насколько я мог судить.
Так что эти характеристики были честным отражением того, кем я был в эти дни. Будучи рядовым, я ненавидел бюрократию, но ничего не мог с ней поделать. Вот почему я хотел стать старшиной. Насколько я мог судить, флотом управляли старшины, а не офицеры. Вот почему я сказал капитану 1-го ранга, который хотел направить меня в OCS, что предпочел бы быть старшиной в команде, чем адмиралом. И все же, будучи энсайном, я надеялся, что смогу изменить систему – сдвинуть ее, хоть на йоту. Я обнаружил другое.
На самом деле, как энсайн, я был даже более бухгалтером и бумагомаракой чем в те времена, когда был рядовым. Как матрос в UDT, я был защищен шефом Барреттом от глупости офицеров. Как офицеру, мне приходилось ежедневно – даже ежечасно – сталкиваться с хроническим сволочизмом своих коллег.
В полевых условиях, например, мы проводили в патруле по 2, а то и по 3 дня, и никто в «Браво» не жаловался.
Но мне казалось, что всякий раз, когда нам нужно было для чего-то съездить в местный отдел кадров, четверо вкрадчивых аппаратчиков, сидевших за столами, шарахались от меня и моих людей в сторону, пока они делали запланированный перерыв на кофе, и да поможет вам господь, если вы попросите у них лишние 10 секунд времени.
Так вот, «Браво» был боевой единицей – и мы выглядели соответствующе.
Я начал возмущаться ухмылками и насмешками, которые встречали нас, когда мы входили в чей-нибудь офис без отглаженной формы или безупречно закатанных рукавов рубашки. Я не раз попадал в неприятности за то, что тащил за лацканы через стойку какого-нибудь назойливого сукина сына и приказывал ему ответить на мой чертов матросский вопрос или помочь нам заполнить эти чертовы бланки – прямо сейчас, сию же минуту – или пострадать от переломанных костей или еще чего похуже.
Потом была кастовая система. В какой-то момент мы с Патчем Уотсоном были в Сайгоне, гоняясь за каким-то снаряжением и решили, что неплохо было бы перехватить себе настоящий американский стейк и пару прохладительных напитков. Так что мы направились к ближайшей закусочной – это оказался офицерский клуб – и вошли в дверь.
Там дежурил военный полицейский. Он посмотрел на мои «шпалы» энсайна и кивнул. Но он положил руку на грудь Патча. Это был опасный поступок.
- Извините, сэр – сказал он мне – Только для офицеров.

Я сграбастал Патча прежде, чем он успел нанести телесные повреждения. Потом мы вышли за дверь и завернули за угол. Мы были одеты в зеленую униформу и фуражки морской пехоты, поэтому я взял свои «шпалы» энсайна, закрепил одну в центре моей фуражки, а одну в центре фуражки Патча, как у лейтенантов морской пехоты. Потом мы вернулись обратно, отсалютовали военной полиции и заполучили наши стейки.
К черту правила: я всегда чувствовал, что если человек достаточно хорош, чтобы умереть со мной, он достаточно хорош, чтобы со мной есть. Однако многие из моих коллег-офицеров думают иначе.
Это их прерогатива. Только не просите меня с ними служить.
Может быть, я и не мог иметь дело с бюрократией, но она определенно могла иметь дело со мной. В конце июня 1967 года, всего через 2 недели после моего возвращения домой, мне было поручено отправиться в тур по линии связи с общественностью. SEAL всегда были сверхсекретным подразделением. Во Вьетнаме мы даже не носили именных нашивок. Вместо этого нам дали номера – мой был 635. Теперь же, как ни в чем не бывало, ВМФ решил, что хочет предать гласности наличие собственных подразделений специального назначения.
У нас никогда не было никаких причин для такого резкого поворота, хотя, по слухам, главком уже устал читать об армейских «зеленых беретах». Какова бы ни была причина, меня отправили в пиар-тур объяснять, что такое SEAL, и что мы делали во Вьетнаме. Кульминацией стала поездка в Нью-Йорк, где я давал интервью газетам и демонстрировал оружие SEAL на борту корабля в гавани Нью-Йорка, а на следующее утро обнаружил свое имя и фотографию в «Нью-Йорк дейли ньюс». Автор, обозреватель Сидни Филдс сказал, что у меня «голливудская внешность». (Я всегда считал, что Филдс должен был получить «Пулитцера» за эту колонку).
Одним из последствий моих 15 минут славы было то, что 5 месяцев спустя я обнаружил свое имя на обложке мужского журнала. Я не мог поверить в то, что я прочел, открыв его. Это была чудовищно написанная выдумка, где меня заставили выпрыгнуть из самолета на высоте 25000 футов над дельтой Меконга с 57-мм безоткаткой! Заголовок гласил: «Лейтенант «Подрывник» Дик Марсинко – самый смертоносный флотский человек-акула во Вьетнаме». Автор статьи никогда не брал у меня интервью. Он стащил часть материала из «Нью-Йорк дейли ньюс», а остальное, должно быть, выдумал.
Кстати - шумиха от моего рекламного тура длилась дольше, чем я ожидал. Во-первых, после выхода номера c моим фото на обложке, никто больше не называл меня мистером Риком. Я был либо «Подрывник», либо Дик, либо «Подрывник Дик». Второе последствие вскрылось позже. Оказалось, вьетконговцы и северовьетнамцы тоже читают мужские журналы.
Вернувшись в Литтл-Крик, я убедил командира Второго отряда SEAL Скрутелли Эрли назначить меня на второй тур во Вьетнам. Будучи лейтенантом, я имел право командовать своим взводом. В первый раз я был салагой – салагой-энсайном, и, хотя Фред Кочи давал мне полную свободу действий, я не мог быть настолько низким и грязным, как мне хотелось. Более того, если бы мне дали полный взвод, я мог бы использовать более крупное подразделение из 14 человек, чтобы расширить параметры флотской войны специальными методами дальше, чем они были ранее когда-либо продвинуты – хотя, конечно, я никому не говорил этого в командной структуре.
Это заняло у меня около 2 недель постоянного лоббирования, но после некоторых необходимых телодвижений, шкипер Эрли, наконец, дал мне восьмой взвод. Я думал об этом как о раннем рождественском подарке – что-то вроде электрической железной дороге для взрослых.
Мое желание получить второй боевой тур не слишком хорошо сказалось на моем домашнем фронте. С обучением SEAL, шестимесячным пребыванием во Вьетнаме и трехнедельным пребыванием в Бинь Тху, чтобы помочь подготовить новых бойцов SEAL, моим пиар-туром, я отсутствовал почти целый год. И теперь я собирался снова уйти и кто знает, когда я вернусь. Я был чужим для своих детей и своей жены. Но дело в том, что я хотел поехать, я привык получать то, что хотел и к счастью или к несчастью, Кэти подписалась быть женой военного моряка.
Я уверен, что это было для нее тяжело, но она ничем не отличалась от тысяч других флотских жен, живших в пределах ста квадратных миль или около того, которые составляли Вирджиния-Бич и Норфолк. Каждая семья, отправляющая кого-то в заморскую службу, была вынуждена мириться с разлукой и неудобствами.
Кроме того, наши мужские и женские роли в конце шестидесятых были гораздо более четко определены, чем сейчас. В те времена Кэти заботилась о детях, а я о парнях. Я обнаружил, что когда ты в поле, ползешь по рисовой чеке, окруженный людьми, которые хотят тебя убить, ты не тратишь много времени на мысли о доме и очаге. На самом деле, ты вообще не тратишь время на размышления об этих вещах – потому что, если ты не сосредоточишься на убийстве врага, он убьет тебя первым. В то время для меня домашняя жизнь была менее важна, чем работа. Я понимаю, что говорить такие вещи сегодня может показаться бесчувственным, бессердечным и непросвещенным. Хорошо, может быть я был бесчувственным, бессердечным и непросвещенным. Но большинство из нас, SEAL, вели себя именно так. И, по правде говоря, я чувствовал себя ближе к людям, с которыми служил, чем к жене и детям. Мы пережили вместе больше, чем большинство мужей и жен за всю жизнь.
Я попытался взять реванш с тренировками восьмого взвода. Я был полон решимости начать действовать, как только мы попадем во Вьетнам, и я хотел подготовить людей к тому, что их ждет.
Я довел их до предела. Я отвез их в Панаму, чтобы они привыкли работать в тропическом климате, позволив латиноамериканским инструкторам специальных подразделений Армии показать свой номер «Джунгли твой друг». Затем я вызвался со своим взводом добровольцем в качестве «агрессора» во время тренировок «зеленых беретов». Я был рад видеть, как мы выбили дерьмо из Армии. Мы играли с ними в разные головоломные игры: подкрадывались по ночам и привязывали их к гамакам. Украли у них еду и оружие. Вытаскивали из карманов бумажники и писали мерзкие письма их женам и подругам. Несколько офицеров специальных подразделений обвинили нас в нечестной игре.
- Скажите это VC, когда будете сидеть по ту сторону камбоджийской границы – ответил я. - Просто идите в джунгли со скрещенными пальцами и кричите - «друзья». Они обратят внимание. Они просто обожают играть честно. Каждый VC, которого я когда-либо убил, носил переплетенный в кожу экземпляр правил маркиза Куинсберри рядом с портретом Хо Ши Мина.

Правила? Я их кучу поломал во время тренировок. Но я больше беспокоился о том, чтобы сделать ситуацию реалистичной для солдат, чем о том, как бы не задеть самолюбие какого-нибудь офицера. Например, несмотря на правила, я делал упор на занятия с боевой стрельбой, которые имитировали ситуации во Вьетнаме, а не безопасные легкие упражнения, которые не готовят вас к тому, что в вас будут стрелять. Когда мы ходили по тропам в Camp Pickett или Fort A.P. Hill, мы делали это со взведенным и заряженным оружием – так же, как ходили по тропам. во Вьетнаме. Я помнил, как плохо второй взвод стрелял по буксируемым мишеням, поэтому мы неделями тренировались, пока не смогли поразить то, во что целились – днем или ночью. Мы снова и снова отрабатывали технику проникновения и эвакуации, пока не смогли быстро и бесшумно организовать засаду, потому что под огнем я обнаружил, что именно в это время подразделение наиболее уязвимо.
Я учил бойцов восьмого взвода оттачивать свои инстинкты и немедленно реагировать.
- Никогда ничего не предполагай – твердил я. - Даже когда ты чувствуешь себя в полной безопасности.

Я бесконечно проповедовал целостность подразделения. И мы практиковали то, что я проповедовал. Мы ели, пили и веселились всей компанией. Мы разоряли бары в Вирджиния-Бич, а когда заканчивались все желающие, мы начинали крушить друг друга. Это был нетрадиционный способ инициации всех этих 14 человек, которые обучались как воины, но – за несколькими исключениями – еще не побывали в битве. И то, как я их готовил, останется со мной: я будут использовать эти методы снова, когда буду командовать Вторым отрядом SEAL и я буду снова использовать их, чтобы сколотить Шестой отряд SEAL.
То, что я делал тогда, в 1967 году, я делал интуитивно. Но мои инстинкты были верными. Бесконечные контакты заставили взвод думать, как единое целое. Каждый из них чувствовал себя с другими комфортно, в то время как шероховатости и раздражающие привычки стирались изо дня в день, трением тел и личностей. Мы начали мыслить, как семья, ставить потребности группы выше наших личных желаний.
Пьянка была важным элементом процессом слияния. Это было больше, чем просто бесцельные вечеринки с мачо-дерьмом или состязание «выпей-одним-глотком» в доме студенческого братства. Я всегда верил во фразу «истина в вине». 5 или 6 часов буйной вечеринки после 12-часового дня жестких тренировок позволили мне увидеть, как мои ребята будут действовать, когда они будут разбиты, почти неуправляемы и чудачить – и как хороши они будут на следующее утро, когда будут поддерживать пульсирующие головы с налитыми кровью глазами – но все еще должны будут проплыть 6 или 7 миль, бежать 10, или сдавать квалификацию по стрельбе.
Дело в том, что вы можете многое рассказать о человеке по тому, как он обращается со своим алкоголем.
Время в баре было еще и социальным ускорителем. Чем больше они вместе пили, тем сильнее притирались друг к другу и бросали вызов миру, тем теснее становились их отношения. Я никогда не верил, что человек должен пить алкоголь, чтобы проявить себя, но я верю, что такое маленькое и сплоченное подразделение как взвод SEAL должно регулярно – каждую ночь – веселиться вместе, чтобы достичь такого слияния, которое может развиться только в нерабочее время. Эта уникальная форма развития целостности подразделения работала. К концу ноября у меня было 14 крутых ублюдков; люди которые будут – и делали это – пить мочу друг у друга, которые, я был в этом уверен, будут лучшими в охоте и убийствах.
Это была первоклассная группа, которая отправилась в начале декабря 1967 года в двухнедельную одиссею, заканчивающуюся в Бинь Тху, республика Вьетнам. Мы остановились на несколько дней в Калифорнии для отдыха и пополнения, и я знал, что обучение взвода было завершено. Когда мы отправились в Тихуану, на 2 дня непрерывной вечеринки, большинство парней предпочло вернуться обратно в Штаты нелегально, вместо того, чтобы пройти через обычные пограничные переходы.
Моим вторым номером был лейтенант Фрэнк Дж. Бойс, он же Горди, парень, напоминавший маленький пожарный гидрант. Горди был настоящей карманной ракетой: надменный, напористый, придирчивый, напыщенный – все, что я люблю в мужиках. Он был из офицеров запаса, моложе меня, родом из «старых денег» Новой Англии – его отец был приятелем Эллсворта Банкера, посла США во Вьетнаме. Но Горди никогда не позволял богатству или происхождению его напрягать. На самом деле, Горди был настолько сумасшедшим, что казался ненормальным. Например, он не пил. Но даже употребляя водопроводную воду или кока-колу, он мог отмочить что-нибудь не хуже, чем иной после ящика пива. Он был неутомимым ходоком, вечеринкой студенческого братства из одного человека.
Потом был Гарри Хамфрис. Гарри был парнем из Джерси, крупным, крепким, темноволосым парнем 6 футов и весом в 200 фунтов. А главное, он был настоящим отщепенцем. Он происходил из богатой ирландской семьи в Джерси-Сити и учился в Ратгерсе. Но жизнь в колледже не давала ему достаточно впечатлений, поэтому он завербовался во флот и прошел отбор в UDT. Когда я познакомился с ним, он служил в четвертом взводе 22-го отряда UDT. К тому времени, как я закончил свой первый тур во Вьетнаме и вернулся домой, заминка Гарри уже закончилась. Он вернулся в Джерси-Сити, и мать припрягла его к семейному делу по переработке жиров. Для меня очистка сала казалась пустой тратой его настоящих талантов.
И все же, условия, в которых он разлагался, были шикарными. Он променял казарму для рядовых на фамильное поместье Хамфрисов, квадратный квартал в Джерси-Сити, окруженный десятифутовой стеной. Внутри, за коваными железными воротами – вроде поместья Крестного отца – стояли 7 почти одинаковых домов из красного кирпича. Гарри дали один, где он жил со своей женой Пэт, бывшей моделью, с которой он познакомился в Сент-Томасе и одним маленьким ребенком. Непыльно так. Джерси-Сити был не так уж далеко от Нью-Бумсвика, поэтому во время поездки к своей родне я заглянул в усадьбу Хамфрисов. Мы с Гарри пропустили пару стаканчиков холодненького и решили догнаться.
После нескольких кружек пива Гарри дал понять, что ему скучно перерабатывать топленое сало и жир.
- Я жалею, что не остался в команде, Дик. Сейчас бы меня уже, наверно, отправили во Вьетнам, как и тебя.

Я сыграл хладнокровно. Я рассказал Гарри, как мне было весело в моем первом туре. Я рассказал ему, что сделал в «Браво» и в какие игры мы могли играть.
- Я, кстати, собираюсь вернуться. Мне дают собственный взвод.
- Круто. Это здорово, Дик.
- Здорово? Черт, Гарри, это настоящие каникулы. Восторг и веселье. Жизнь в грязи. В тебя стреляют. Стреляешь в япошек. Сплошная веселуха.

Хамфрис поднес стакан к кончику носа и посмотрел сквозь пиво на зеркало в баре. Я знал, о чем он думает. Я забросил наживку.
- Ты прав – жаль, что ты ушел. Мы могли бы по-настоящему повеселиться вместе.

Он кивнул.
- Это точно.

Он отхлебнул пива.
- Знаешь, я ведь не так уж долго отсутствовал – я мог бы легко наверстать пропущенное, если бы ты взял меня в SEAL.
- Какого черта ты хочешь променять то, что у тебя есть, на солдатское жалование?
- Потому что я занимаюсь этим чертовым бизнесом по переработке жира, Дик, и не хочу им заниматься.

Я поставил пиво на стойку.
- Вот что я скажу – если ты хочешь снова записаться, я, наверное, смогу тебя пристроить в SEAL. Ты квалифицированный парашютист и ныряльщик. Остальное мы сможем добрать за пару месяцев.

Он задумался на несколько минут. На его лице появилась самодовольная ухмылка.
- Ты знаешь, Пэт меня убьет – сказал он.
- Не-а.
- Хочешь поспорить? Ей нравится, что я занимаюсь делом. Она любит это место, особенно теперь, когда беременна вторым нашим ребенком. У нас есть все, что мы хотим – и что она получит в Вирджинии-Бич? Передвижной дом?
- Она к этому привыкнет.
- Неверно. Она может это сделать, но она никогда к этому не привыкнет.

От отхлебнул свое пиво.
- И моя семья на дерьмо изойдет, когда узнает, что я захочу выйти.

Я ударил его по плечу. Крепко.
- Выйти?
- Из дела.

Я хлопнул его еще раз.
- К черту бизнес. Когда тебе будет 40, ты сможешь заниматься бизнесом. Тебе сколько? 26, 27 лет? Это время веселиться. Хлопать и топать. Стрелять и хватать. А потом… Потом ты можешь вернуться, носить серые фланелевые костюмы всю оставшуюся жизнь и никто не будет с тобой спорить.

Я допил пиво, заказал еще по одной и чокнулся с ним бокалами.
- Ну же, Гарри, вот тебе причина, по которой ты в первую очередь присоединился к команде: быть охотником.

Мне не пришлось долго его убеждать, потому что Гарри принял решение задолго до того, как мы пошли за пивом.
Но вы не смогли бы убедить его жену или мать, что его возвращение не было полностью и целиком моей виной. Больше всего расстроилась старшая миссис Хамфрис. К тому времени, как Гарри и Пэт переехали на юг, в Вирджиния-Бич, у Пэт родился еще один ребенок. Мама Гарри приехала с ними, чтобы позаботиться о ребенке, пока они не найдут себе жилье (и да, в конце концов, они нашли себе отдельный дом).
В последний раз, когда я ее видел, она трясла у меня перед носом грязным подгузником и вопила как сморщенная ирландская баньши.
- Черт бы тебя побрал, Ричард Марсинко. Ты заставил моего мальчика снова записаться на службу, а теперь везешь его во Вьетнам, где его могут убить и оставляешь нас с этим!

Я посмотрел на Гарри, и насмешливое облегчение в его взгляде сказало мне:
- Лучше мы, чем она.

Моим взводным медиком был Док Никсон. Он был из «планконосцев» Второго отряда SEAL – одним из первых бойцов SEAL на восточном побережье. Его первым именем было Гай, вторым Ричард, но не помню, чтобы его кто-нибудь звал иначе, чем Док. Это был задумчивый голубоглазый воин. Настоящий раб своего члена – опасный мужчина для женщин.
«Стонер» № 1 был Рон Роджер, который знал, чего от меня ждать, потому что он был частью отделения «Браво» в моем предыдущем туре. Орел Галлахер и Патч Уотсон тоже собирались вернуться во Вьетнам, но, на этот раз, их назначили в седьмой взвод. Роджер, однако, пошел со мной. Это меня обрадовало – сукин сын был хорошим бойцом. Его удары все еще крушили все, во что попадали – и не было ничего, что бы он не сделал, если бы его попросили.
Затем был Луис Кучински – еще один «планконосец» Второго отряда. Я называл его Хосс или Ski [так в американской армии принято называть людей польского происхождения]. Он был архетипичным большим, ушастым поляком – боцманматом; сильным и молчаливым. Его лицо было таким грубым и рябым, словно его только что обработали пескоструйкой. И умным – ему не надо было ничего повторять дважды. На самом деле, Хоссу и один раз редко приходилось что-либо говорить.
Кучински был женат на красивой, длинноволосой, крошечной, как москит, женщине, по имени Тигр, которая любила его настолько сильно и всецело, что пыталась регулярно выбить из него дерьмо, когда они выпивали вместе несколько кружек пива. Она отбивалась, а он только смеялся и смеялся, поднимал ее и целовал.
Фрэнк Скализ был коротышкой, астматически худым курильщиком из Блэксбурга, штат Вирджиния, захудалого городка в предгорьях Аппалачей, примерно в 25 милях от Роанока. Он был нашим горцем – охотником, который следил за тем, чтобы ели бельчатину или оленину каждый раз, как мы отправлялись на маневры в Camp Pickett или Fort A.P. Hill, и варил нам утренний кофе с яичной скорлупой и грязными носками в котелке. Он был крошечным парнем – не более 140 фунтов, если промок насквозь, с густой бородой, которую нужно было брить дважды или трижды в день. На самом деле, он был похож на шахтера, потому что сколько бы воды мы не потратили на него в душе или другом водоеме, где оказывались, у него на коже был бы серый угольный налет. Вы могли оставить его на солнце на несколько недель, и он все равно выглядел бы болезненно.
Я звал его Тормоз Фрэнк, потому что двигался он именно так – вяло. Никогда настолько быстро, чтобы вызвать хоть какой-то ветерок в своем кильватере. Он был старомодным моряком. Обычно он держал во фляжке бурбон, а в уголке рта у него всегда торчала неизменная сигарета. Сколлиз постоянно страдал от резкого кашля курильщика, который ему каким-то образом удавалось заглушить каждый раз, как мы выходили на патрулирование. Он ненавидел плавать, но я не мог пожелать лучшего человека с паяльной лампой – или винтовкой.
Фредди Тутман был панамец, темнокожий, спокойный, испаноговорящий гигант, который оказался подарком для работы с вьетнамцами. Может быть, это было сходство темпераментов или, может быть, это было удовольствие от совпадений антивьетконговского настроя. Как бы то ни было, он находил истинное удовольствие, руководя в рамках программы «Феникс» рейдами организованными ППР, провинциальными подразделениями разведки, состоящими из перебежчиков-вьетконговцев.
«Стонер» № 2, Кларенс Ришер, был из взвода Джеймса Дина. Долговязый кудрявый молодой бунтарь с очаровательными черными глазами, он рос на нескольких военных базах, где служил его отец, подполковник морской пехоты. Ришер был салагой во взводе – не хронологически, но потому, как он себя вел. Он был тихим и капризным, когда не получал того, чего хотел. Он был озорным, но не таким грубым, как большинство «стариков» из команд UDT. Фрэнк Скализ или Рон Роджер, например, просто швыряли вас в стену и выбивали из вас дерьмо, если хотели немного повеселиться. Ришер больше увлекался словесной чепухой – вроде дразнилок на школьном дворе, которые казалось, всегда вырождались в «сам дурак» и «сам дважды дурак».
Я всегда считал, что бойцам SEAL не следует играть в такие детские игры, и это меня беспокоило. Что еще больше беспокоило меня в Ришере, так это то, как он пил. Он был счастливым пьяницей. Но после нескольких кружек пива, он, казалось, всегда погружался в монолог о папе-полковнике. Через некоторое время это стало похоже на мыльную оперу. Он поступил на флот потому, что папа был морпехом. Он стал рядовым, потому что папа каким-то образом внушил ему, что он недостаточно хорош, чтобы стать офицером. Он стал бойцом SEAL, потому что это лучший способ доказать отцу, что он тоже мужчина.
Ришер женился незадолго до нашего отбытия во Вьетнам.
Не потому, что он был отчаянно влюблен, и не потому, что он боялся потерять девушку. Он сделал это, потому что каким-то образом он почувствовал, что так и должно быть. Но салага или нет, Ришер был также талантлив с пулеметом «Stoner» [Stoner 63 (армейский индекс M63, флотский индекс Mk 23 Mod 0) – модульный стрелковый комплекс. Stoner 63A являлся основным вооружением подразделений SEAL в годы Вьетнамской войны. 4,7 кг вес, 5,56?45 мм, оробчатый магазин на 30 патронов (автомат), лента (пулемёт)]. Он был большим – выше 6 футов и сильным – 190 фунтов или около того – и мог нести почти половину собственного веса в боеприпасах. Парень, возможно, был незрелой занозой в заднице, но он всегда тянул свою долю.
Деннис Дрейди был еще одним старомодным подонком. Он был взводным доставалой – с синдромом матушки-наседки – который постоянно приставал к нам, пока мы не выбивали из него все дерьмо.
- Ты взял достаточно патронов? - спрашивал он у Хосса.
- Ты не забыл почистить пулемет этим утром? - спрашивал он у Рона Роджера или Кларенса Ришера.
- Ты взял свежие данные у разведки? - спрашивал он у меня.

Дрейди был невысоким парнем, с длинным носом, маленькими черными глазками, вытянутым лицом и большими, как у крысы, передними зубами, придававшими ему вид хорька или злобного грызуна. Сходство усиливалось прямыми волосами мышиного цвета и быстрыми, почти нервными, движениями.
Я постоянно подавлял желание придушить его, потому что он действительно был нудным. С другой стороны, без Денниса мы, наверное, забыли бы свои головы. У него была отличная память на детали.
Он был талантливым и одаренным пойнтменом. А что касается домогательств, то когда мы оказывались в 30 - 40 кликах от дружественных сил и обнаруживали, что забыли дополнительный боекомплект для АК-47 или потеряли моток растяжки, то чаще всего именно Дрейди с самодовольной ухмылкой совал руку в карман, находил недостающее и говорил мне:
- Ты хочешь сказать, что не захватил это с собой, сэр?

Он может быть и произносил «сэр», но он произносил его по буквам. Мне нравилось, когда он так делал.
Всего нас было 14 человек, один лучше другого, и взводная статистика показывала это. Мы прибыли в Бинь Тху 17 декабря 1967 года и отбыли 20 июня 1968 года. За 6 месяцев мы провели 107 боевых патрулей. Мы убили 165 вьетконговцев, которых могли подтвердить, плюс еще 60 или около того вероятно. Мы захватили чуть меньше 100 вьетконговцев, уничтожили 5 тонн их риса, 11 тонн медикаментов, захватили кучу оружия, взрывчатки и других смертоносных вещей, потопили десятки сампанов и взорвали больше хижин, бункеров и заблокировали каналов больше, чем мне хотелось бы помнить.
Мы делали это не просиживая на задницах в статических засадах. Это была пассивная тактика, которую Хэнк Мастин изобрел во время моего первого тура. А серферы-простаки с западного побережья из Первого отряда SEAL все еще покорно выходили и прятались каждую ночь в джунглях, ожидая появления VC – и регулярно давали себя убивать в большом количестве, когда это делали.
В этом и заключалась суть проблемы: роль SEAL во Вьетнаме была сформулирована, разработана и осуществлялась под руководством не SEAL. Это было неправильно. Вьетнам был первой войной, в который SEAL участвовали. Все то, чему нас учили, нам не позволяли делать. Почему? Простой ответ заключался в том, что нами командовали офицеры, прошедшие подготовку капитанов кораблей, авиаторов или подводников с атомоходов, а не подлые испорченные безбашенные воины джунглей. То, в чем мы нуждались, так это в воинах с медными яйцами. То, что мы получили, были застойно-дебильные бюрократы.
Они думали о войне обычными методами, как о статичном событии, в котором есть линии фронта. Они думали о Вьетнаме так, как если бы это были Корея или Европа во Второй мировой войне – войне, где одна сторона нападает на другую, территория захвачена, война выиграна. Они понятия не имели о партизанских операциях, о войнах, выигранных или проигранных на уровне отделения. Хуже всего было то, что они хотели от SEAL пассивности.
Не я. Я хотел пойти на охоту, черт возьми.

Часть 2. Если не приказано иначе
Глава 11

Попасть в Бинь Тху было все равно, что вернуться домой – за исключением того, что за 6 месяцев моего отсутствия кое-что изменилось. Весь военно-морской комплекс был перенесен на несколько километров дальше по дороге и увеличен в размерах более чем вдвое по сравнению с первоначальными. К тому времени, как восьмой взвод высадился 17 декабря, новые постройки утратили лоск, грязь на улицах и атмосферу новостройки. Это было почти что вернуться в Литтл-Крик.
Исчезли обветшалые причалы с их шаткими сваями и плавающими бочками из-под масла, появились новые пирсы из бетона и дерева. В деревянных казармах были кондиционеры, окна, туалеты и душевые в американском стиле, и в том же американском стиле давление воды в трубах. Офисы в жестяных полукруглых ангарах времен Второй мировой исчезли. Новый комплекс складов и ремонтных мастерских был построен из стальных А-образных рам, стоявших на массивных бетонных плитах. Даже была построена небольшая взлетная полоса.
Там были офицерский клуб, клуб для рядовых и сержантов, тренажерный зал, навесы для снаряжения, и десятки административных офисов с кондиционерами, где жили белки-разведчики, печатавшие отчеты, которые исчезали в пустоте и, вероятно, заканчивали свою жизнь в адмиральском ведре для бумаг на Гавайях или в Пентагоне.
Я разместил свое подразделение, доложил Хэнку Мастину, который был все еще на месте в качестве начальника оперативного отдела (хотя он возвращался домой через несколько недель). Я привез Хэнку пару посылок из дома, и он при виде меня выглядел счастливым. Его дружелюбное выражение лица сказало мне, что моей жалобе на его Бронзовую звезду не дали хода.
Мастин напомнил, что я в стране в качестве части команды, а не для того, чтобы играть в Одинокого Рейнджера. Он сказал, что я должен буду подавать оперативные планы, чтобы держать штаб в курсе, чем занимается восьмой взвод и тратить большую часть времени для поддержки операций на реке.
- Здесь все изменилось, Дик. Потратьте пару недель, чтобы ознакомиться с текущими процедурами, а затем приступайте к работе.

Я пожал ему руку, похлопал по бицепсу, отдал честь и сказал:
- Как скажете, сэр.

Вот что я сказал. Однако, через 6 дней после нашего прибытия, Восьмой взвод уже потихоньку ускользал прочь. Не обремененные такими тонкостями, как субординация или «с вашего разрешения, сэр», Мускулистые Мажорные Мочилы-Мародеры Марсинко разработали свою собственную уникальную форму речной поддержки.
Мы отправились в свой первый патруль 26 декабря - со смертельными вестями о беспокойстве и отсутствии каких-либо приятных известий для VC. Мои эльфы совершили ночную вылазку на остров Тань Бинь на реке Меконг в провинции Винь Лонг, отправились на охоту и убили 5 мистеров Чарли. Приятного, ебать, рождества.
Когда штаб обнаружил, что я никого не поддерживаю этой ночью, они попытались вызвать меня по радио, чтобы отозвать нас. Каким-то образом, как я серьезно объяснил им позже, сигналы от Бинь Тху к PBR были слишком слабыми, чтобы их можно было разобрать. И после того, как мы высадились, ну, мы перешли в режим радиомолчания, так что наши приемники были выключены. Кроме того - я сообщил им, что делаю. Я написал свой оперативный план, как мне и было приказано.
«Если не будет приказано иное» - написал я - «Восьмой взвод тайно высадится на острове Тань Динь, чтобы произвести разведку местности, и выяснить, где сосредоточены войска противника, курьерские сети, коммуникационные здания и основная инфраструктура VC».
Не имело значения, что Хэнк Мастин или командир 116-й тактической группы, недоумок-капитан 1-го ранга, не провели операцию на реке в 15 милях до Тань Дин. Я написал план, оставил его в центре связи и приказал радисту подождать 2 часа, прежде чем он доставит его Мастину. Никто не давал мне иных указаний, так что мы делали именно то, что хотели. К тому времени, как мы вернулись, Хэнк был вне себя от ярости. Но что он мог поделать? Мы получили 5 подтвержденных убийств и еще 3 вероятных – хорошая ночная работа для опытного взвода, не то что для кучки зеленых новичков. Он только покачал головой, без особого энтузиазма выпроводил меня и остался в одиночестве.
Это установило порядок дейстий. Следующей ночью, поскольку не поступало иных приказов, мы охотились на юге и востоке до острова Данг, почти до самого Китайского моря, и убили 3 VC.
6 дней спустя, 2 января 1968 года, мы праздновали День ООН, охотясь на VC в Ке Са, в провинции Ба Сюйен к востоку от Бинь Тху. В ту ночь мы уложили полдюжины.
Счастливый Фрэнк Сколлиз сказал мне, что мы, вероятно, уже превысили лимит на отстрел.
- К исходу ночи мы точно станем браконьерами, босс – сказал он, смеясь, после того, как подошли катера, чтобы нас забрать и мы, съежившись, сидели на палубе «пибера», потягивая пару холодненького.

48 часов спустя мы исчезли под водой в провинции Фонг Динь, близ Кантхо, и среди ночи утащили пятерых VC из их хижин. Поблизости спала еще, наверное, дюжина врагов, но никто не слышал, как мы вошли и вышли.
9 января мы исчезли во время двухдневного патрулирования в провинции Фонг Динь. VC выставили много пикетов в этом районе, потому что мы заставили их потерять лицо, похитив 5 солдат. Мы взяли их снова – ранили двоих и утащили еще 6 прямо из хижин. Это становилось забавным.
К концу наших первых 25 дней мы выполнили чуть меньше дюжины патрулей, убили около двух дюжин вьетконговцев, захватили еще дюжину, разрушили 49 хижин, 64 бункера, уничтожили 3000 фунтов риса, сожгли две рыбацкие базы и потопили кучу сампанов. Я слышал, как некоторые ворчали по поводу наших методов, но никто, начиная с Хэнка Мастина, не мог пожаловаться, потому что мы были дьявольски эффективны. Мистер Чарли определенно знал, что кто-то скверный только что вселился к нему в качестве соседа. Он просто не знал точно, кто мы такие – и мы не собирались об этом сообщать.
Одна из причин замешательства VC была в том, что мы уже начали превращаться в туземцев. Я перестал носить американские армейские ботинки во время моего первого вьетнамского тура, взяв вместо них кроссовкоподобные ботинки, которые носили южновьетнамские войска. Нет смысла оставлять следы от подошвы 11-го гринго-размера с клеймом правительства США, чтобы мистер Чарли следовал по ним. В течении первого месяца нашего пребывания в стране мы начали обменивать наши легкие «Марвин-Арвин» ботинки на сделанные из покрышек сандалии, столь любимые вьетконговцами. Мы носили их не в каждом патруле, только тогда, когда на мили уходили по узеньким каналам и дамбам, разведывая деревню VC, прежде чем пробраться внутрь и похитить тела. По мере того, как мы продвигались все дальше и дальше вверх по дамбам в джунгли, я даже начал ходить по тропинкам босиком. Было легче чувствовать мины-ловушки без обуви – и отпечатки, которые я оставлял, действительно заставили VC задуматься.
Некоторые парни начали оставлять свои М16, беря вместо них трофейные АК-47. Патронов для АК всегда было много, потому что мы их забирали с трупов VC – в округе было больше вьетконговцев, чем круглоглазых – и эти винтовки издавали свой собственный характерный звук, совсем не похожий на «кра-а-а-ак» высокоскоростных патронов .223 калибра к М16.
Это было больше, чем просто смена обуви и оружия. Мы начали думать, как партизаны, становясь все более и более жуткими и грязными. Хосс Кучински всегда носил с собой 2 - 3 одноразовых противотанковых гранатомета. Они были полезны при взрыве хижин или разрушении тоннелей. Мы оставляли трубы от них – заминированные. Мы также проверяли боеприпасы VC. Если мы найдем большой тайник с ними, то прихватили бы пару ящиков, а потом поработали над ними так, чтобы они взорвались при выстреле. В следующий раз мы возьмем ящики с собой и оставим их в тайнике. На твою погибель, Чарли.
Я открывал для себя новые и удивительные способы, которыми можно морочить голову мистеру Чарли. Иногда мы носили ботинки гринго достаточно долго, чтобы оставить заметный след – след настолько широкий и глубокий, что он сиял, как неоновый. Но потом мы переходили на вьетнамские ботинки или сандалии, или ходили босиком, осторожно возвращаясь назад и – как раз там, где следы гринго становились наиболее заметными, прятали в траве нажимные коврики. Коврики были детонаторами, которые мы прикрепляли к минам «Клеймор» - смертоносным осколочным фугасным зарядам. Это был вполне респектабельный способ восьмого взвода сказать VC: «Привет ребята, мы тут».
В первую неделю января я столкнулся со своим приятелем из SEAL, по имени Хосе Тейлор, который был прикреплен к отряду «Майк», элитному специальному подразделению быстрого реагирования ЦРУ. Отряды «Майк» работали с группами горцев-монтаньяров, организовывая быстрые и эффективные рейды на крупные позиции VC и АСВ или приходя на помощь подразделениям спецназа, которые были в опасности.
Некоторые люди из отрядов «Майк» начали носить черные пижамы VC во время своих рейдов и эта идея мне показалась хорошей. Я спросил, не может ли он принести мне пару дюжин, большого размера. Они прибыли на следующий день. Из другого источника я нарыл несколько старых французских камуфляжных костюмов и ими мы тоже запаслись. Я хотел заставить VC задуматься, кто же на самом деле эти люди в Масках. Это призраки в черных пижамах или остатки французского Иностранного легиона?
Нас было 14 человек – или 114? Чем менее уверенными были VC, тем лучше было моим бойцам SEAL.
Я был твердо уверен, что мы должны расширить зону наших операций. Несмотря на то, что некоторые из старших офицеров считали мои вылазки «если не поступят иные указания» возмутительными, потому что они не были направлены на прямую поддержку более крупных операций, я был убежден, что то, что я делал, подпадало под классификацию обычных операций SEAL: проникновения, засады и захваты.
И все они были связаны с водой, будь то реки, каналы или рисовые чеки.
В моем первом туре, я начал бить VC, когда застигал их врасплох. Я сделал это, выйдя из реки и поднявшись по более мелким каналам и притокам, двигаясь вдоль дамб, чтобы ударить по противнику прежде, чем тот перейдет в режим боевой готовности и обороны.
Теперь я хотел подобраться поближе к основным путям снабжения, чтобы отрубить голову мистеру Чарли еще до того, как остановится. Насколько я мог судить, лучше всего это было сделать на камбоджийской границе, где сотни – даже тысячи – северных вьетнамцев регулярно проникали со своими конвоями снабжения вдоль ряда троп Хо Ши Мина, ведущих с севера.
Ближайший к Камбодже столицей провинции был город Тяу Док, расположенный в пяти километрах от границы. Проблема была в том, что хотя Тяу Док и располагался прямо на реке Бассак, которая протекала на северо-запад до Пномпеня, он находился примерно в 75 милях от Бинь Тху и флот не вел поблизости никаких речных операций. И, как я проверил, даже не планировал. Хуже того - армейские подразделения специального назначения считали Тяу Док своей собственной территорией и флотское начальство не собиралось трепать перья армейскому.
Пришло время для еще одного «если не поступят иные указания». Горди и я сидели в офицерском клубе и пропустили по парочке холодных коктейлей, когда я заговорил с ним о Камбодже. Он был готов ко всему, поскольку только что закончил свой гвоздь командной программы представлений под названием «Танец подгорающей задницы», который обычно вызывал переполох. Это был трюк исполнителя, в ходе которого Горди сначала напивался бутылированной воды или, возможно, даже чего-нибудь крепкого, вроде имбирного эля. Потом он вскакивал на стол, сбрасывал трусы и брюки, засовывал в щель между ягодицами туалетную бумагу, раскатывал ее футов на 6 и просил кого-нибудь ее поджечь. Цель состояла в том, чтобы посмотреть, насколько близко он сможет подпустить пламя к своей заднице, прежде чем потушить огонь. Это было великолепное, классическое представление в стиле SEAL.
Ему было больно, поскольку именно этим вечером он слишком долго тянул, прежде чем затушить.
- Слушай, дерьмоголовый, у меня есть идеальное лекарство для твоего подгорающего сфинктера, - сказал я ему.
- И что это, босс?
- Пара дней осмотра достопримечательностей во время каникул.

Это было в канун вьетнамского Лунного Нового Года – Тет – когда обычно все замедлялось.
- Какое-то особенное место?
- Я думаю насчет Тяу Док.
- Тяу Док на праздник Тет.

Горди на несколько секунд задумался.
- Мы бегло осматриваем достопримечательности, а перед самым прекращением огня уходим в лес и там устанавливаем пост прослушивания.

На его лице появилось блаженное выражение. Горди знал, что потом произойдет. Эту технику я изобрел во время своего первого тура. Когда мне приказывали не вступать в контакт с противником, я просто устанавливал пост прослушивания так далеко за линией фронта, что на меня натыкались, и начиналась стрельба. Мне разрешали отстреливаться.
- Это должно будет по-настоящему вывести всех из себя, – сказал он.
- Я тоже так думаю.
- Как мы это сделаем?
- Мы это сделаем по любому.
- «Если не будет других указаний»?
- Что угодно. К черту их. Если кто-нибудь спросит, мы вывели взвод на отдых и пополнение.

Итак, во второй неделе января, я реквизировал пару вертолетов ВМФ «Си Вульф», взял с собой на прогулку весь взвод и помчался вверх по реке, распевая на ходу «I Can’t Get No Satisfaction». Пилоты тоже прониклись настроением, жужжа над деревнями и и резко снижаясь, чтобы омыть свои полозья в реке, пока мы неслись вверх по Бассаку на северо-запад в Тяу Док. Мы приземлились в пыльном комплексе сил специального назначения на окраине города возле старого французского отеля, укреплений из мешков с песком, полукруглых железных ангаров связистов, бункеров с боеприпасами, колючей проволоки и сторожевых вышек.
Мы оделись, как подобает хорошим туристам: полностью закамуфлированные лица, на головы намотаны банданы, щеголяем в новеньких черных пижамах и вьетнамских ботинках. На наших шеях висели патронташи в стиле Панчо Вильи, мы несли хороший ассортимент специального оружия, чтобы помочь нам принять участие в любом шоу, где нас могли попросить о выступлении. Я таскал в плечевой кобуре 9-мм пистолет с глушителем и перекинул через руку шведский пистолет-пулемет «Карл Густав». Горди Бойс взял свой короткоствольный помповый дробовик 12-го калибра из нержавеющей стали с насадкой «утконос». Он выплевывал смертоносный горизонтальный сноп картечи и был эффективен на рисовых чеках. Хосс Кучински взвалил на спину 4 одноразовых противотанковых гранатомета.
Род Роджерс и Кларенс Ришер тащили свои «Stoner» и обмотали патронными лентами торсы. Док Никсон и несколько других парней были с АК-47. Никто не имел ни «собачьих» жетонов, ни нашивок со званием или подразделением.
Шестеро из нас выскочили из первого вертолета, помахали ему и затем привели на посадку второй. Он извергнул остатки взвода, поднялся в небо, развернулся и полетел на юг.
Из штаба выскочил сержант-майор спецназа с широко раскрытыми глазами, похожий на Утреннюю Королеву. Он смотрел на нас сквозь пыль и выражение его лица говорило мне, что ему не понравилось то, что он увидел.
- Ты кто такой, черт побери?
- Марсинко – сказал я с усмешкой – Лейтенант Джей Джей Марсинко, Второй отряд SEAL, сержант.

Я отдал честь. Он в конце-концов, тоже.
- Мы из отряда речных сил в Бинь Тхо.

Он тупо посмотрел на меня. Я говорил медленно.
- SEAL – вы же слышали о нас? Военно-морское подразделение специальных методов ведения войны, приданное 116-й оперативной группе?

Я говорил в пустоту.
- Мы заинтересованы в том, чтобы изучить уязвимые места в Чау Фу и расширить нашу морскую деятельность на ваш театр военных действий.
- У нас нет уязвимых мест, сэр.

Я подмигнул ему сквозь камуфляж.
- Рад это слышать, сержант.

И заодно - шел бы ты на хер.
По его просьбе нас с Горди проводили к командиру, полковнику, чей безупречно чистый кабинет мог похвастаться огромным американским флагом на шестифутовом древке, возвышающимся за его серо-стальным письменным столом. Он был похож на призывной плакат: накрахмаленная униформа, полевой ремень и сделанный на заказ «Кольт» .45 калибра из нержавеющей стали. Сидит по стойке смирно, старательно закатанные рукава рубашки обнажают загорелые бицепсы, серо-стальные волосы аккуратно и строго подстрижены. Все складки были безупречно отутюжены. Его салют посрамил бы строевую команду.
Но все это было лишь фасадом. Сидя за изготовленной вручную табличкой «Главный советник сектора», полковник Блеск и Треск плевался и от него пахло несвежим перегаром от виски. Его глаза за блестящими летными очками в золотой оправе предательски мерцали набрякшими красными прожилками вен алкоголика. Позади них помещалась перепуганная душа манекена, потерявшего всякую жажду боя. Я читал его как книгу – и мне не особенно нравилось ни одно из предложений.
Он приветствовал нас с Горди с той неприязнью и отвращением, какие матроны с Парк-Авеню приберегают для пускающего слюни уличного люда, вторгающегося в их пространство. Он спросил, почему я не ношу никаких знаков отличия или жетонов и почему у меня неуставное оружие. Больше всего он хотел знать, кто, черт возьми, послал меня на его священную территорию без письменного разрешения.
Я придержал язык и объяснился. Я рассказал Его Возвышенности, что такое SEAL и как мы можем ему помочь, предоставив навыки, которых не было у его парней из сил специального назначения. Он смотрел прямо сквозь меня, когда я говорил, но кивал во всех соответствующих местах.
Затем я попросил его дать мне представление об обстановке в поле.
- В поле мы держим ситуацию под контролем, лейтенант. Я высылаю регулярные патрули и они отслеживают все нежелательные передвижения противника. VC и кадровые северовьетнамцы многочисленны, но их держат в узде благодаря постоянной деятельности передовых патрулей. Кроме того, я рад сказать, что мы тесно сотрудничаем с нашими доблестными коллегами из АРВН.

Конечно, это была обычная чушь. Но подтекст полковника был ясен. Он не хотел ни меня, ни того, что я ему предлагал.
Он подчеркнул тот факт, что американские войска – подразделения численностью по 12 человек – были размещены по всему региону, работая с «Марвин-Арвин» в тесном контакте и координируя свои действия с РСПС – подразделениями Региональных сил и Провинциальных сил, известных как «рус-пус» - которые, как предполагалось, должны были выявлять деятельность вьетконговцев или кадровых северных вьетнамцев на уровне деревень.
- Насколько я понимаю, все идет гладко… лейтенант. Я не уверен, что нам здесь нужны ваши уникальные способности. В любом случае, похоже, это слишком длинный маршрут снабжения из Бинь Тху.
- Не более чем получасовой подскок на вертолете, сэр. На самом деле, не более чем хлоп и топ.

Он кивнул.
- Рад это слышать, сынок. Если что-нибудь случится, я вам сообщу.

Он отсалютовал, затем развернул свое хорошо смазанное кресло обратно к бумагам. Мы были вольны разойтись.
Я и Горди вышли на улицу.
- Ну и черт с ним. Он не хочет, чтобы кто-то опрокинул его чертову тележку с яблоками. Здесь слишком мило и тихо.

Я построил взвод.
- Идем, прогуляемся.

Будучи SEAL, мы направились в первую очередь к чему-нибудь жидкому. Мы брели по набережной, останавливаясь на пару кружек пива и несколько спринг-роллов, так как шли через старый французский колониальный город. Пройдя с четверть мили по набережной, мы наткнулись на большой белый дом, выходивший прямо на Бассак. Это была нехилая резиденция: колючая проволока снаружи, мощно вооруженные охранники в черных пижамах, похожих на наши, подозрительно рассматривающие нас, пока мы прогуливались по дороге.
Я пригляделся к охранникам. Это были не вьетнамцы, а китайские нунги, подлые наемники, способные мать убить. Они были самой горячей едой, что приходилось мне пробовать. Они могли убить тебя просто за то, что ты на них смотришь – и им нравилось убивать тебя медленно. Мой тип людей.
Они работали на моих собратьев по оружию, из организации, которую мы нежно называли «христиане в действии» - или ЦРУ («Christians In Action – the CIA.»).
Мы поднялись на крыльцо, и я позвонил в дверь.
На звонок вышел тощий загорелый рыжеволосый мужик лет 25, одетый в мятые тропические брюки, сандалии, светло-голубой баронг – филлипинскую рубашку, похожую на кубинскую, и с любимым многими американцами во Вьетнаме полуавтоматическим пистолетом «Кольт» .45 калибр.
- Привет, - сказал он, не моргнув глазом. - Меня зовут Дрю Дикс и я региональный советник по работе с общественностью. Кто ты такой, черт возьми.
- Привет, Дрю, - сказал я. - Меня зовут Дик Марсинко. Я из SEAL, и я делаю глупости. Я бы хотел немного вина для моих людей, немного сена для моих лошадей и немного грязи для моей черепахи.
- Ну, здорово, черт побери – прорычал он и широко распахнул дверь.
- Что насчет двух из трех? Добро пожаловать в Белый Дом. Заходи, выпей чего-нибудь холодненького и мы поговорим о тех глупостях, на которые способен человек, здесь наверху.

Я улыбнулся сквозь свой камуфляж.
- Луи, это может стать началом прекрасной дружбы.

Как старший советник провинции для гражданских операций и программы поддержки развития умиротворения, или CORDS, начатой в 1967 году, Дрю Дикс координировал гражданские программы умиротворения, как с американскими, так и с вьетнамскими военными операциями.
Это была тяжелая работа. Дрю был сержантом из сил специального назначения, которого одолжили CORDS. Он приложил все усилия, чтобы создать разведывательную сеть в этом районе и тесно сотрудничать с вьетнамцами.
Он рассказал нам, что постоянно расстраивается как из-за структуры вьетнамского общества, так и из-за тупоголовости на улице в лагере Армии, где задавал тон Полковник Хруст и Блеск.
Как и в любой гражданской войне, сказал Дрю, семьи были разделены как по географическому, так и по идеологическому признаку. Таким образом, вполне было возможно, что офицер АРВН оказывался против кадрового вьетконговца, который был его кузеном, дядей или даже братом. Часто случалось так, что противоборствующие стороны вместе росли, и при проведении операций обеими сторонами известие о них передавалось через линию фронта.
- Часто случается, что Чарли проводят операцию, а Марвины-Арвины выходят, чтобы по ним ударить, раздается много выстрелов, но никто ни в кого не попал и тогда они отступают и уходят на ночь домой. Честно говоря, Марсинко, это отстой.
- А что же полковник Треск и Блеск?
- А что с ним?
- А разве он…
- Черт возьми, Марсинко, он уже несколько недель не покидает своего проклятого лагеря. Мы собираем разведданные и передаем ему, а он сидит на них, пока не становится слишком поздно что-то делать, а потом высылает символический отряд – он хуже, чем чертовы вьетнамцы.

Мнение Дикса подтвердил и его друг Уэсти.
- Этот жалкий ублюдок даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь нам, с тем пор как мы открыли лавочку, - сказал Уэсти с густым луизианским акцентом.

Человек из ЦРУ вытер свое красное лунообразное лицо синей банданой, которую держал в заднем кармане.
- И даже жопу не оторвал – прорычал он, указывая носом в сторону резиденции полковника.

Мне нравился Уэсти. Он был медлителен в движениях. Он был пробурбоненным офицером спецназа лет 45 - вероятно майор, одолженный Лэнгли. Он перестал ползать по джунглям и теперь проводил время в кресле-качалке в Белом Доме, совершенно довольный, что Дрю взял на себя все боевые действия.
За обедом в стиле нунгов, во время которого мы вспотели, как свиньи, Дрю и Уэсти рассказали нам, каково это – жить на камбоджийской границе.
- Просто помните, что как только вы покидаете город – сказали они нам – все будет принадлежать VC. У них есть большой тренировочный центр в Камбодже. Есть маршрут снабжения, который идет через Семь Гор, что на юго-запад от Тянь Док, а затем ведет прямо на юг, к дельте.
- Ты очень хорошо следишь за Чарли – сказал Горди.

Дрю кивнул.
- У нас отличная разведка. Проблема в том, что мы ничего не можем с этим сделать.

Он допил пиво, открыл еще одну банку и сделал большой глоток.
- Нунги не могут выходить каждый день, а полковник – трус.

Я поднял свое пиво в честь агента ЦРУ.
- Мы, конечно, хотели бы заполучить часть ваших боев. Черт возьми, Уэсти, у тебя есть информация, а у меня – мои звери. Похоже, мы могли бы сделать хороший бизнес.
Уэсти взял кусочек красного тайского перца, прожевал его, вытер лоб большой синей банданой, которую использовал вместо носового платка, и потянул пиво.
- Черт возьми, Марсинко, если ты хочешь стрелять в узкоглазых, просто иди туда, мальчик. Сейчас их никто не беспокоит.

На следующее утро я включил радио, вызвал моих «Си Вульфов» и мы отправились обратно, в Бинь Тху. Как только я прибыл, то договорился, что 2 PBR будут отправлены в Тяу Док по Бассак. После беседы со старшинами я убедился, что они будут загружены отличной военно-морской закуской, отличными военно-морскими боеприпасами и отличным гражданским пивом. Затем я нанес светский визит в соседнюю эскадрилью «Си Вульфов» и сообщил им об обнаружении нами открытого сезона охоты на Чарли в Тяу Док. Это очень обрадовало пилотов и обеспечило нам поддержку с воздуха, когда она нам понадобится.
Мы выходили еще на несколько патрулей в пределах Бинь Тху, пока занимались бумажной работой по переброске PBR, перетасовкам и сокращениям. Затем, 28 января, я подал Хэнку Мастину «Если не последует других распоряжений», и мы отправились на охоту.
Мы покинули Тяу Док вечером 31-го – в канун Тет. Идея состояла в том, чтобы установить пост прослушивания над каналом Винь Те, примерно в полутора тысячах ярдов к северу от города. Канал находился всего в 200 ярдах к югу от камбоджийской границы и тянулся параллельно ей на многие мили. Сидя там, мы представляли собой заманчивую для VC цель – и если бы они сделали шаг, чтобы захватить нас, мы вышибли бы из них дерьмо.
Полковник Треск и Блеск – я начал звать его Трус и Блеск – приказал мне, прежде чем мы вышли, написать план на открытие огня, чего я не никогда в жизни не делал. В принципе, план открытия огня должен был дать ему координаты моей позиции на карте, чтобы он мог вызвать артиллерийскую поддержку, если она мне понадобится. План открытия огня может быть и сработает, если у вас дивизия, спотыкающаяся в джунглях. Но SEAL не хотят или не нуждаются в массированной поддержке наземной артиллерии с огневой базы в 20 милях от них. У них есть своя собственная огневая поддержка – и если им будет нужно больше, они могут вызвать минометы с десантных катеров или безоткатные орудия и пулеметы с PBR.
Кроме того, планы на открытие огня носят ограничительный характер. Во-первых, они дают вам меньше выбора. Мы могли действовать только в трех небольших районах, потому что артиллерийские крючкотворы либо не могли, либо не хотели наносить на свои карты больше трех координат. Так что, если бы мы не столкнулись с проблемами на первой базе, второй базе или третьей базе, мы не получили бы огневой поддержки. Но меня это не беспокоило.
Что меня по настоящему выводило из себя, так это то, что мои люди и я были уязвимы для дружественного огня, если бы отклонились от тех областей, которые указали. Еще одна проблема с планами открытия огня – оперативная безопасность. Чем больше людей будет знать о том, где я буду, тем больше шансов, что кто-то позволит узнать об этом мистеру Чарли. Полковник Трус и Блеск поддерживал тесные контакты с «Марвин-Арвинами». И было много Марвинов, которые имели родственников среди вьетконговцев.
Я подумывал, не послать ли к черту полковника, но Дрю и Уэсти предупредили меня, чтобы я не шутил. Так что я подал документы, взяв себе скромный, изящный, самоуничижительный позывной Человек-Акула Один. Затем мы взяли наш PBR и двинулись вверх по реке.
Нас было 11, ушедших в сумерки, нагруженных таким количеством смертоносных игрушек, сколько смогли унести. В арьегарде Хосс Кучински нес с собой полдюжины одноразовых противотанковых гранатометов. У меня были 9-мм пистолет с глушителем и М-16 с большим запасом патронов. У Ришера был его «Stoner»; Деннис Дрейди и Фрэнк Сколиз несли дополнительные магазины. Док Никсон нес рацию и набил свои медицинские подсумки осколочными гранатами. Мы могли отсутствовать 2 - 3 дня - кто знает, как долго продлится перемирие, и мы хотели быть готовы.
Дрю Дикс, Уэсти и нунги наблюдали, как мы отходили от пирса у Белого Дома, двигаясь медленно, потому что наши экипажи PBR не знали реки. Мы оставили Тяу Док позади и пошли на север. Я стоял на мостике, рядом с командиром катера, опытным старшиной по имени Джек.
Он отрегулировал мощность и внимательно осмотрел реку, отыскивая песчаные отмели.
- Хотите повеселиться, мистер Дик?
- Надеюсь что так, шеф.
- Как долго вы собираетесь отсутствовать?
- Дня два, если повезет.

Он кивнул, сунул руку в карман, достал сигарету и закурил.
- Звучит неплохо.

Он глубоко затянулся и выпустил дым через нос.
- Мы остаемся здесь на ночь, - сказал он.
- Нет смысла крутиться здесь завтра днем, но мы вернемся на место завтра вечером.
- Звучит неплохо для меня, шеф.

Я сделал паузу.
- Эта часть реки для тебя в новинку.

Он покачал головой.
- В новинку для всех. Мы должны быть здесь очень осторожны.

Я знал, о чем он говорит, и дело было не только в песчаных отмелях. Река к северу от Тянь Дока сужалась и делала много поворотов на 90 градусов. Многие из этих поворотов заставляли вас пересечь красную линию – невидимую границу, разделяющую Вьетнам и Камбоджу. Сегодняшняя миссия, по сути, должна была начаться во Вьетнаме, хотя где она закончится, можно было только гадать. Идея состояла в том, чтобы зайти с севера от канала Винь Те – с той стороны, откуда американцев ожидали меньше всего – и устроить засаду, под видом поста прослушивания. Если я был прав, мы поймаем мистера Чарли за попыткой нарушить праздничное перемирие Тет и надерем ему задницу. Если я ошибся, мы проведем 2 чудесных спокойных дня в сельской местности и вернемся домой не вспотев.
Примерно в 8 километрах от города, чуть ниже Красной Линии, Джек начал серию маневров, приведших PBR близко к береговой линии. После трех или четырех таких финтов мы незаметно высадились, оставив Джека и его экипаж продолжать игру. Если Чарли и наблюдали за ними, то не имели ни малейшего представления, что происходит, поскольку ни один PBR никогда не забирался так далеко вверх по Бассаку. Когда мы перелезли через борт, коричневая вода оказалась теплой. Мы быстро выбрались на берег, заползли в подлесок, вынули заглушки из ружейных стволов и двинулись по берегу. Ландшафт, заполненный высокими камышами и густыми зелеными кустами, которые царапались, как падуб, когда мы скользили под ними, больше походил на Вирджинию, чем на Вьетнам.
К тому моменту, как мы отошли на 20 ярдов от реки, земля стала плоской и твердой, а растительность – колючей. В 8 - 10 километрах впереди виднелась гора.
По карте я знал, что это уже в Камбодже. С другой стороны - и мы тоже. Важное дело.
Мы взяли направление и начали двигаться на юго-запад вдоль ряда дамб, проходящих через ряд осушенных рисовых чек, разделенных небольшими канавами. За плоскими полями виднелась линия деревьев. Где-то на юге, сразу за линией деревьев, лежал канал Винь Те. Я хотел пересечь равнину, пробраться через линию деревьев к каналу и устроить засаду. ВК прибудут из Камбоджи, следуя своим маршрутом к тайникам с припасами. Мы бы их дождались и гонг-хайфал-чой – счастливого Нового Года!
Было уже около 22.30. Мы двигались очень медленно, потому что получили от нунгов информацию о минных полях VC, хотя до сих пор ни одного не обнаружили. Взвод растянулся примерно на 25 ярдов. Мои кролики, Денни Йента Дрэди, Джон Сондерс и Джон Энграфт, были впереди, вынюхивая путь через рисовые поля для остальных, чтобы они следовали за ними. Потом шел Ришер со «Stoner». Я двигался позади Ришера, за мной следовал Док Никсон, несущий рацию. Дуэйн Шваленберг шел след-в-след за Доком. Фрэнк Сколлиз, Горди Бойс, Гарри Хамфрис и Хосс Кучински замыкали шествие. Я хотел, чтобы «старики» - они терпеть не могли, когда я так говорил – остались позади. Их инстинкты были безупречны – и они могли упасть и выстрелить до того, как я им сказал хотя бы слово.
Мы повернули на восток. Я надеялся на темную ночь и мое желание исполнилось. Мы захватили с собой прицелы «Starlight Scope», устройства для усиления света низкой интенсивности, которые позволяли нам видеть в темноте. Я нес один из них. Как и Горди Бойс, и Денни Дрэди. Если бы там прятались VC, мы бы увидели их раньше, чем они нас – по крайней мере, мы на это надеялись.
Впереди нас небо было черным. Однако позади, в Тяу Док, полковник Трус и Блеск, очевидно, решил запустить осветительные ракеты. Так что к югу от нас небо было ярким, почти как тогда, когда поднимаясь ночью на Джерси Турнпайк, прямо над съездом номер 13, вы впервые видите огни Нью-Йорка. Скоро мы повернем на юг и наши прицелы «Старлайт» не смогут нам помочь. Может быть, подумал я, полковник поднимет достаточно шума, чтобы никто не услышал и не обратил внимание на 11 бойцов SEAL. Верный шанс.
Я едва различал Денни Дрэди, который медленно продвигался вперед в ста футах (прим. 30м) впереди нас. Он поднял руку. Мы все застыли. Мы не продвинулись еще и на 20 ярдов. Дрэди махнул мне, чтобы я шел вперед – медленно. Я подошел к его плечу.
Суетливый коротышка указывал пальцем. Я проследил за его дрожащим пальцем.
Он был едва виден в мякине на поле, но зоркие глаза Денни его заметили – нажимной детонатор вьетконговской противопехотной мины.
- Дерьмо.

Мы были в начале, середине или конце минного поля? Я понятия не имел.
Я подал взводу знак не двигаться.
- Минное поле – прошипел я.

Предупреждение было передано обратно по цепочке.
Мои чувства были настолько обострены, что я почувствовал, как одинокая струйка пота пробежала по внутренней стороне моей рубашки. Напряженная обстановка была наэлектризована. Мы с Денни вместе обошли мину по периметру, медленно вытащили ее из ямки и осторожно положили на землю.
- Хорошая работа, Йента. А теперь проложи мне дорогу, - сказал я.
Он кивнул, и его маленькие круглые глазки-бусинки заблестели от возбуждения.
- Айе-айе, босс. Престо-изменение – вы на пути.
- Да пошел ты, Йента.

Он послал мне воздушный поцелуй.
- Не раньше, чем ты побреешься.

Дрэди опустился на колени, достал нож и, прощупывая землю, двинулся вперед дюйм за дюймом, расчищая путь шириной в 18 дюймов для остальных. Мы крадучись медленно следовали за ним, пока он изучал каждую шишку и бугорок.
Нам потребовался почти час, чтобы пройти меньше 200 футов. Мы не чувствовали себя в безопасности, пока не пересекли небольшую дренажную канаву и не свернули на восток, подальше от того места, где, по мнению Денни, находилось минное поле.
Он в изнеможении свалился в канаву.
- Черт, босс с меня хватит.

У него была на то веская причина. Он был весь мокрый от пота; его мышиные волосы под черным платком, повязанным вокруг лба, спутались. Глаза покраснели от усталости и напряжения. Но он провел нас через это. На полпути через поле он вытащил еще одну мину и направил нас в безопасное место, оставив незаметные метки, чтобы мы могли найти дорогу назад, если понадобится.
Я стукнул его по руке.
- Сделай перерыв. Я пока возьму дозор на себя.
- Спасибо, босс.
Мы двинулись к видневшейся вдали линии деревьев. Я пошел медленным шагом, двигаясь так же осторожно – мины были все еще возможны.
Было странно находиться в дозоре, в роли, которую я обычно не брал во взводе. Я хотел быть среди людей и мог бы контролировать все как впереди, так и позади. Но сегодня вечером, когда Денни был измотан, я почему-то почувствовал, что настала моя очередь.
Во время моего первого тура я наблюдал, как Патч Уотсон терял 5, 6, даже 7 фунтов веса каждый раз, когда отделение «Браво» выходило на патрулирование, только из-за умственного и физического напряжения, вызванного передовым дозором. А Патч был крупным, здоровенным могучим парнем. Денни Дрэди был тощим изначально – теперь же напряжение, с которым мы пробирались через минное поле, начало сказываться и он выглядел как пресловутая утонувшая крыса.
Нет вопросов, передовой дозор выматывает тебя. Никогда не было ни одного фильма или книги о войне, которые адекватно описывали бы ошеломляющие ощущения, которые воздействуют на ваш разум или тело, когда вы являетесь передовым дозорным в боевой ситуации.
Ты не можешь остановиться даже на микросекунду. Каждая молекула в твоем теле становится антенной, поглощающей бесконечную последовательность внешних раздражителей, которые бомбардируют ваши чувства, оценивая каждое бесконечное малое изменение, происходящее вокруг тебя.
Зрение, осязание, слух, обоняние, вкус – каждое из этих чувств используется в полной мере. А если ты облажаешься, то умрешь. Когда мы подошли к линии деревьев, я был в ярдах пятнадцати (прим. 14м) впереди Денни. Я медленно переставлял одну ногу перед другой, дюйм за дюймом двигаясь в сухой дренажной канаве.
Мой взгляд скользнул по кустам за краем канавы, затем опустился в поисках любых признаков следов, не говоря уже о растяжках. Мои пальцы ощупывали землю в попытках найти нажимные пластины или минные взрыватели. Мои уши прислушивались к любым посторонним звукам – легко различимым, как скрежет металла о металл отводимого назад затвора АК-47, или хуже того, подобно звуку человеческого дыхания. Мой нос дергался, как у ищейки, в поисках характерного запаха тел VC, усиленного соусом ныок мам, которым они поливали все, что ели.
Я остановился. Я затаил дыхание. Там что-то было.
Я чувствовал это. Почти ощутил его вкус. Волосы на моем затылке встали дыбом.
Позади ждал взвод.
До сих пор не знаю, почему я сделал то, что сделал. Инстинкт? Может быть. Удача? Вероятно.
Я бросился на землю.
Когда я падал, не далее как в 10 футах от меня полыхнула дульная вспышка АК-47.
Я перекатился, поливая по вспышкам из своей М-16 и криком скомандовал взводу открыть ответный огонь. Они уже обстреливали линию деревьев над моей головой, крича мне, чтобы я возвращался.
Я полз на коленях и локтях к своему взводу, вслепую отстреливаясь через плечо, в то время как в 6 дюймах над моей головой бушевала перестрелка.
- Что за... - крикнул я Горди Бойсу.

Он спокойно сменил магазин и обстрелял очередями линию деревьев.
- Много дульных вспышек – проорал он мне.
- Может быть, 30 или 40 ублюдков.

Я пригляделся к ведущемуся по нам огню.
- Проклятье, может быть даже больше. Давай убираться нахер отсюда.

Я перекатился дальше по канаве.
- Хосс…
- Босс?

Я указал на VC.
- Гранатометы, Ski. Бей по ним.

Большой поляк взвел один из своих одноразовых противотанковых гранатометов, нацелил его на линию деревьев и выпустил в самое большое скопление дульных вспышек. Следом за огнем и грохотом разрыва раздались крики.
Я сделал круговое движение правой рукой.
- Давайте двигаться.

Стреляя на ходу, мы поползли назад тем же путем, каким пришли. Мы не достигли нашей цели – засады, третьей базы – но мы обогнули первую и вторую, так что я схватил рацию у Дока Никсона и вызвал полковника Труса и Блеска, чтобы заполучить его хваленую артиллерийскую поддержку.
Голос на другом конце ответил, как в плохой пародии на военный фильм.
- Невозможно, Человек-Акула Один, прием.
- Почему нет, Командование?
- Потому что у нас здесь напряженная ситуация в командном центре – вьетконговцы атакуют и никакие ресурсы не могут быть направлены в вашу сторону. Вы сами по себе.

Типично. Большое вам спасибо за заботу, полковник, подумал я. Я напомнил себе, что должен буду его навестить, когда все закончится, оторвать ему обе ебаные руки, избить ими до полусмерти, взять то, что останется от чертовых обрубков и засунуть ему в задницу.
Я выставил другую частоту клавиатурой рации и вызвал PBR.
- Джунглевый Гимнаст, это Человек-Акула Один. Мы отходим – преследуемые одной недружественной группой и с малым боезапасом. Мне нужна огневая поддержка в точке эвакуации «Альфа».

Голос Джека прозвучал громко и отчетливо.
- Вас понял, Человек-Акула Один. Я выдвигаюсь. Мы будем ждать. Надерем кому-нибудь задницу на обратном пути.

Мне пришлось рассмеяться. Господи, благослови всех старшин военно-морского флота.
Ладно, такси мы вызвали. Но сначала нам надо было добраться до проклятой реки. Я видел, как в тени, не более чем в 50 ярдахот нас, двигались VC. Их было гораздо больше, чем нас, и они это знали. Они бросились в погоню по горячим следам – такого со мной еще никогда не случалось.
Я отчетливо увидел одного из них и полил его, как из шланга, из М-16. Он упал, но на смену ему возникло еще трое. Я тоже поливал их и продолжал двигаться, уворачиваясь от ответного огня.
Хосс припал на колено и выпустил одну из своих противотанковых ракет. Осталось еще две. Ришер просил еще одну ленту к «Stoner». Больше лент к «Stoner» не было. Гарри Хамфрис крикнул, что него осталось всего 3 магазина для АК.
Он был не один такой. У всех нас кончались патроны.
Если PBR пропустит встречу, мы будем фаршем.
Впереди Денни Дрэди рысцой шел по минному полю.
Мы, молясь, двинулись по его стопам. Должно быть, это сработало, потому что мы ничего не взорвали. Может быть, несколько сукиных детей из VC подорвут себя, когда пойдут за нами.
Мы промчались через осушенные рисовые чеки, держась в канавах пониже. Ветки, от которых нам раньше удавалось уклоняться, теперь превратились в остроконечное оружие, которое хлестало нас, когда мы проходили мимо. Лозы превратились в растяжки. Выбоины поджидали, чтобы сломать нам лодыжки.
Все шло совсем не так, как я планировал. К тому времени, как мы добрались до берега реки, мы уже бежали со всех ног, а десятки ВК преследовали нас по горячим следам.
PBR был на месте – уткнувшись носом в берег – как раз там, где и должен. Его крупнокалиберная пулеметная спарка и минометы вели прикрывающий огонь , пока мы карабкались по планширам, выгребали на течение, давали реверс двигателям, крутились в развороте и выбирались на середину реки.
Я пересчитал всех по головам, затем рухнул на мостике. Команда обстреливала берег, и чудесный смертоносный запах кордита окутал меня. Джек прибавил скорость и катер помчался в ночь, двигаясь на юг. Я мог видеть трассеры, летевшие к нам от береговой линии, но мы быстро вышли из зоны досягаемости.
Я поднялся на ноги и хлопнул по плечу шефа.
- Спасибо, что спас наши задницы, Джек.
- Забудь. Но мы еще не закончили, мистер Дик.
- Что случилось?
- Тяу Док – его захватили. Вьетконг предпринял мощную атаку на город, полагая, что все расслабились во время перемирия Тет.
- Охуеть?
- Охуеть, сэр. И знаете, что еще? Этот тупой крючкотворный дерьмомешок полковник держит всех своих парней внутри комплекса. У Уэсти и Дрю возникли серьезные проблемы. Мы им нужны.
- Ах, вот как? Домой, Джеймс, – и не зависай на светофорах.

Глава 12

Мы добрались до Тяу Док в полной темноте, но высадились только на рассвете. Я не был хорошо знаком с планировкой города и, кроме того, мы не могли отличить хороших парней от плохих без опознавательных знаков. Так что мы, продрогнув до костей, сидели на корточках и прислушивались к перестрелке. Как раз перед шестью Джек направил нос катера на широкую каменную лестницу, и мы перелезли через планшир прямо под главной городской площадью, примерно в четверти мили к северу от Белого Дома.
Там шла мощная перестрелка. Уворачиваясь от пуль и минометных разрывов, мы побежали, кувыркаясь задницами, в комплекс подразделений специального назначения, где я ворвался в TOC – тактический оперативный центр – чтобы выяснить, что за ад происходит.
Измотанный майор спецназа в безупречной униформе быстро выдал мне информацию. Ситуация была скверной, сказал он, вьетконговцы – сколько их было, он не знал – захватили большую часть города. Гражданские оказались в ловушке – он не знал сколько и где.
Этот человек был кладезем полезной информации. А потом он сообщил мне хорошие новости: полковник Трус и Блеск, заговорщицки прошептал мне он, перешел все границы. Сейчас он заперся в радиорубке, где сидел, прослушивая переговоры. Но сэр полковник все еще здесь формально командовал, сказал мне майор. Более того, он приказал, чтобы американские войска не предпринимали никаких действий за пределами лагеря, и майор с удовольствием подчинился этому приказу.
Я связался по радио с Уэсти.
- Тут у нас жопа козлиная.
- Я знаю. Сколько у тебя с собой?
- Одиннадцать.
- Отлично. Я с тремя дюжинами нунгов на южной окраине города. Ты и твои парни возьмите северную сторону. Смоем VC обратно, тем же путем, каким они пришли.
- Принял. У тебя есть боеприпасы?
- Все что тебе нужно.
- Что насчет медэвака?
- Я могу его обеспечить, если он тебе понадобится.
- Что насчет полковника Дерьмоголового?

Уэсти фыркнул.
- Да пошел он. Я сам прикончу этого сукиного сына, когда все закончится.
- Я первый.

Он рассмеялся. По рации это звучало как грохот жести.
- Есть еще одна проблема.
- Что?
- Трое американских гражданских – медсестра и две школьные учительницы – прижаты в нескольких кварталах от вас.
- У меня нет транспорта, Уэсти, и я не знаю города. Подожди секунду.

Я повернулся к майору.
- Уэсти говорит, что мы можем помочь попавшим в беду гражданским женщинам, майор. Может, сходим за ними?

Он пожал плечами.
- Ничего не могу сделать, лейтенант.
- Послушайте…
- Эй, лейтенант, приказ полковника гласит, что никто не должен выходить отсюда. Теперь, когда ты здесь, это касается и тебя, и твоих людей.

Он взял кружку с кофе и начал пить.
Я схватил этого осла за отглаженные лацканы его униформы. Чашка взлетела в воздух и кофе выплеснулся на всех вокруг.
Я приподнял его на 6 дюймов над землей.
- Скажи это еще раз, майор.
- Окай, окай. Вы можете идти. Но наши парни остаются.
- Вы, зайки, херососы-затейники, можете трахать себя день и ночь, мне все равно.

Я швырнул его через всю комнату и наблюдал, как он рухнул у стены. Я снова взялся за рацию.
- Можешь послать кого-нибудь, чтобы подобрать нас?
- У нас есть джип с крупнокалиберным. Я отправлю Дрю – он знает, где гражданские.
- Мы будем готовы.

Я распорядился взять 10 портативных раций, убедился, что батареи свежие и настроил их на канал Уэсти. Потом мы все выбрались на солнечный свет. Дрю на джипе появился примерно через 6 минут, заложив хороший вираж, когда влетел, накренившись, на территорию комплекса, преследуемый автоматическим огнем. Я жестом пригласил Гарри и Дока Никсона в машину.
- Идите, поиграйте в кавалерию. Может быть, вам даже что-то перепадет.

Гарри поднял вверх большой палец.
- Искренне надеюсь на это.

Он уселся на заднее сиденье, взял в руки рукояти пулемета и выдал короткую очередь.
- Отлично работает!
- Увидимся – Дрю резко развернулся.

Мы вели прикрывающий огонь, когда они умчались.
Ришер, Дрэди, Хосс Кучински, Джонни Энграфт и я составляли один блокирующий отряд. Фрэнк Коллинз, Дуэйн Шваленберг, Горди Бойс и Джек Сондерс составили другой, и мы все направились к Белому дому.
Это было похоже на сериал «Бой». Тяу Док был французским городом и мы сражались за каждую улицу, каждый переулок, каждый дом, в азиатской версии Второй мировой войны.
Мы заметили огонь, ведущийся из окна; я вызывал Хосса.
- Там…

Он наводил гранатомет, стрелял через (оконную) раму, потом мы с Дрэди вышибали дверь и врывались внутрь, стреляя, чтобы прикончить VC. Если кто-то выбегал, Ришер убивал их с помощью «Stoner», и мы шли к следующему дому.
- Огонь с крыши – крикнул мне Дрэди.
- Я вижу их – Ришер…

Ришер взмахом навел пулемет вверх. Пули прорезали край крыши, как циркулярной пилой. Один из VC рухнул на улицу с высоты двух этажей.
Мы прошли еще несколько ярдов и зачистили еще 2 дома.
По нам все еще велся огонь сверху. VC подали мне хорошую идею – я указал наверх.
- Давайте, возьмем их сверху.

Мы вышибли дверь, вскарабкались на 2 лестничных пролета и вылезли через люк на крышу. Дома стояли бок о бок, достаточно близко, чтобы мы могли прыгать с крыши на крышу. В 20 ярдах от нас стоял VC с ручной гранатой без чеки. Я вскинул свою М-16 и прошил его поперек груди. Он упал на гранату сверху. Она разорвала его на три части и сбросила с крыши.
Мы прошли по одной улице, завернули за угол и пошли по следующей, стреляя вниз по скоплениям VC. Это была изнурительная работа. К середине утра мы зачистили только 3 улицы.
Как я узнал позже, Гарри и Док тем временем развлекались по-своему. Они остановились перед домом, где жила медсестра по имени Мэгги. Огонь велся со второго этажа. Не обращая внимания на пули, Дрю вышиб дверь, а Гарри открыл ответный огонь из крупнокалиберного пулемета, в то время как Док Никсон стрелял в окно из своей М-16.
Когда Дрю вошел в парадную дверь, трое VC уже заходили через заднюю. Он уложил их очередью из своей М-16. Еще одна пара бросилась на него с лестницы. Он убил и их тоже.
- Мэгги, Мэгги, это Дрю, ты где, черт возьми?
- Здесь – ответил дрожащий голос из шкафа в гостиной.

Дрю подбежал и вытащил испуганную медсестру из того места, где она пряталась. Он обнял ее одной рукой.
- Пошли.

Пока они убегали, в заднюю дверь вошли еще несколько VC. Дрю развернулся, вытолкнул Мэгги за дверь и выстрелил в них. Он захлопнул входную дверь, швырнул медсестру в джип, где она приземлилась на Дока Никсона, и они помчались обратно к Белому дому. В общей сложности, Гарри, Док и Дрю совершили 6 поездок туда и обратно – и они вытащили всех гражданских без единой царапины. Но Док Никсон настаивал, что лучше всего было, когда Мэгги приземлилась на него сверху.
- Какие замечательные коленки, - сказал он мне, - мой тип женщин.

Вскоре после полудня VC начал собираться обратно. Их было немного – не больше двух сотен, но нас, включая нунгов, было меньше 50, чтобы противостоять им. Тем не менее, мы захватили многие из их позиций к середине ночи и они исчезли, растворившись в лабиринте улиц и переулков Тяу Док, или переодевшись и снова став лояльным, послушным, дружелюбным местным населением.
Хорошей новостью было то, что нунги Уэсти успешно выбили врага из южной части города, оттеснив его на восток, в сельскую местность. Плохая новость заключалась в том, что во время боя взорвался склад для хранения топлива и многих гражданских поджарило. Резкий запах горящей плоти чувствовался за полмили. На следующий день мы запланировали эвакуацию вертолетами всех обожженых вьетнамцев, кого только смогли. Джек даже взял нескольких на PBR, проплыв по реке вниз до госпиталя в Са Дек, что на реке Меконг.
Мэгги отправилась с ними, а когда вернулась, ее одежда пахла так, словно она провела 8 часов за работой у барбекю.
В первые же часы атаки VC заняли огневые позиции в церкви и госпитале Тяу Док. Это партизанская тактика, все еще используемая сегодня, которая заставляет любого атакующего уничтожить гражданскую цель, что обеспечивает партизанам выигрыш в пропаганде, даже если они фактически проигрывают сражение.
Именно это и произошло в Тяу Док – мы вытеснили VC, но церковь и больница оказалась в руинах.
И в течении нескольких дней кадры VC начали распространять эту информацию по сельской местности, что круглоглазые бандиты (это были мы) уничтожили гражданские объекты без причины.
Кроме того, только после 12 часов мы впервые увидели, как «Марвин-Арвин» высунули носы из своего оборонительного периметра, который находился рядом с армейским комплексом. Это было в порядке вещей – Марвины обычно предпочитали не высовываться во время враждебных действий – в конце концов, их обучал полковник Трус и Блеск, а он все еще сидел запершись в радиорубке. Но потом они всегда приходили на приборку – я всегда думал, что это потому, что тогда они могли собрать много сувениров от VC, чтобы продать их потом на черном рынке. Но Марвины были не одиноки в своей трусости. Как только мы зачистим всех VC, полковник Дерьмоголовый вероятно, наденет бронежилет, проведет инспекцию и получит медаль. (Я не знаю, что случилось с полковником, но Дрю Дикс действительно получил Медаль Почета за свои действия в бою за Тяу Док. Единственное, чего я в этом не понимаю, так это что Гарри и Док Никсон все время были с Дрю, и все, что они когда либо получали, были Бронзовые звезды. Это заставило меня задуматься, были ли критерии выше для SEAL, чем для «зеленых беретов».)
Когда VC отступили, мы решили расширить зачистку города, работая квартал за кварталом. Мы разделились на пары и, как полицейские в патруле, прогуливались по тротуарам.
Мы с Хоссом Кучински перешли на одну сторону улицы, Сколлиз и Ришер – на другую. Вражеский огонь был неровным – в одну минуту почти без выстрелов, а в следующую буквально шквальный. Мы работали по заранее разработанному плану. Я подкрадывался к двери, пинал ее, бросал гранату и ждал, не случится ли чего. Если все было чисто, Хосс перепрыгивал через меня и вышибал следующую дверь. Если я что-нибудь услышу, то подожду, пока не взорвется граната, а потом войду и зачищу комнату своей М-16.
Бойцы SEAL на противоположной стороне улице делали то же самое.
Это был идеальный способ провести прекрасный солнечный день Тета в большом столичном Тяу Док.
Потом мы попали под обстрел с другой стороны улицы. Мы с Хоссом нырнули в дверной проем. И Сколлиз тоже. Но не Ришер. Парнишка взял свой «Stoner» и вышел на середину улицы, крича и стреляя. Это был Додж-Сити, штат Вьетнам. Он держал пулемет на весу, на его лице играла безумная улыбка.
- Ну же, придурки, ну же, придурки! - вопил он.

Они стреляли в него – вы могли бы увидеть фонтанчики от пуль на земле возле его ног. Он не обращал на них внимания.
Хосс и я орали на него:
- Убирайся с улицы, дебил!
- Ложись, придурок!

Он смеялся. Этот сумасшедший ублюдок действительно смеялся. Затем – это было невероятно, миг тишины посреди всего этого шума и суматохи.
Я знал, что произойдет. Я завопил Ришеру:
- Не-е-е-е-т…

Было уже слишком поздно. Я все слышал. Один выстрел. Один снайперский выстрел.
Пуля попала ему прямо в лоб.
Он выронил «Stoner» и осел на землю. Я был достаточно быстр, чтобы подхватить его. Хосс выпустил ракету в том направлении, откуда раздался выстрел. Я не знаю, попал ли он во что-нибудь. Я был занят другим.
Я потащил Ришера с улицы. Моя рука, которая поддерживала его затылок, была влажной. Пуля прошла навылет. Его мозги вываливались мне на ладонь. Я попытался затолкать их обратно в череп, но это было невозможно. Я накачал его обезболивающим, но он все равно ничего не почувствовал. Хосс вызвал медэвак. Мы связались по рации с Дрю, Доком Никсоном и Гарри, которые под обстрелом подъехали на джипе, чтобы забрать нас и отвезти на вертолетную площадку Уэсти, которая находилась примерно в 6 кварталах отсюда.
Они прибыли через несколько минут. Дрю был за рулем. Гарри выскочил и подхватил Ришера за ноги. Док взял его под плечами. Я держал голову.
- Дерьмо.

Гарри положил тело парнишки на заднее сиденье джипа. Он держал одну из рук Ришера, его лицо было мрачным. Док Никсон держал другую руку.
- Ты тупой ублюдок – сказал Гарри Ришеру.
- У Уэсти есть пара ящиков холодного пива. По крайней мере, ты мог бы подождать…

Док накрыл Ришера одеялом. Каким-то образом мы все забрались в джип и Дрю поехал.
Он уходил. Я сразу ввел ему морфий, и он не испытывал никакой боли. Но он уходил. Это было видно по его глазам. Его глаза были уже мертвы. Он тоже это знал. Он посмотрел на меня, словно провинившийся школьник.
Я злился на этого сукиного сына. Он сам на это напросился.
- Ты тупорылый придурок – повторял я, держа его голову в своих руках и пытаясь большим пальцем затолкать его чертовы мозги обратно в разбитый череп.

Моя черная пижама промокла насквозь от его крови. Мои руки были липкими. Я чувствовал осколки черепа на кончиках пальцев.
- Ты тупой, безмозглый ублюдок – это все что я мог сказать, когда он умирал у меня на коленях.

В тот момент во мне бушевала невероятная ярость. Часть ее была адресована Ришеру. Если бы он не умирал, я бы вероятно пришиб его сам. Он умирал, потому что был глуп: он шел посреди улицы. Вы не делаете такого, и он знал это и все равно сделал это, и поэтому был тупым мудаком, и он заслужил то, что получил.
Но он этого не заслужил, и пока он лежал, положив голову мне на колени и с мозгами в моей руке, я знал, что он этого совсем не заслужил.
В тот момент я ощущал невероятную ярость, потому что я чувствовал, в первую очередь, что Ришер не должен был быть там. Мы были SEAL. Мы были воинами джунглей, а не тупыми городскими полицейскими. Чертов полковник и спецназ должны были быть на улицах, а не сидеть за шестью рядами колючей проволоки и десятифутовыми бетонными стенами, в своем аккуратном, как ебаный Вест-Пойнт-парк, комплексе.
В тот момент во мне бушевала невероятная ярость, потому что мой человек был убит каким-то чертовым, вонючим, весящим 70 фунтов в намокшем состоянии, вьетконговским снайпером. В тот момент я ненавидел всех вьетнамцев, бесполезный класс недочеловеков, которым были необходимы две палки, чтобы поднять зернышко риса, но только одна, чтобы утащить 2 ведра дерьма.
И в тот момент во мне бушевала невероятная ярость, потому что когда Ришера застрелили, мое собственное бессмертие тоже было украдено. В первую же ночь во Вьетнаме пуля АК пролетела через реку и попала парню рядом со мной между глаз. Почему он, а не я? Однажды я бежал босиком по тропинке на острове Дунг и человек позади меня наступил прямо на мой след – и бам – взорвалась маленькая мина. Взрыв сорвал ботинок с его ноги. Почему он, а не я? Парни по обе стороны от меня были ранены. Почему они, а не я?
Почему? Потому что я был чертовым бессмертным, вот почему.
Именно это я чувствовал. Вот почему я пошел бы куда угодно – несмотря ни на что – и сказал бы своим людям, что они всегда будут в порядке. Звон в ушах, да. Царапины – да, даже случайная легкая контузия время от времени. Но никто не умирает вместе с Марсинко.
Ебаная целостность подразделения. Никто не умирает. Вы будете в порядке с лейтенантом Риком Марсинко, Подрывником Диком, Человеком-Акулой дельты. А теперь слушайте это; никто не умирает.
За последние 12 часов я успел увернуться от пули АК, выпущенной мне прямо в лицо с 10 шагов, и выжил. Ночью я провел свой взвод по минному полю – и мы обошлись без единой царапины. За нами гналась рота VC – и ни у кого не было ничего серьезнее вывихнутой лодыжки.
11 бойцов взяли на себя две сотни VC, и мы выгнали их из северной части Тяу Док, квартал за кварталом, черт возьми, и худшее, что было, это усталость…
До сих пор.
Я не знаю, кого ненавидел больше: подонка из VC, застрелившего Ришера, или полковника Труса и Блеска, который был слишком слаб, чтобы драться самому, или проклятых вьетнамцев, которые творили это дерьмо друг с другом поколениями.
Дело в том, что никому из вышеперечисленных не стоило бы пытаться загладить свою вину передо мной прямо сейчас. Это было бы слишком опасно.
Я погладил умирающее лицо Ришера своей рукой.
- Ты тупой безмозглый ублюдок.

Rogue Warrior / Разбойник-воин - Richard "Dick" Marcinko - часть 3

Я извлек несколько горьких уроков из смерти Ришера. Самый важный из них повлиял на то, как я вел войну с тех пор. Моей главной задачей, как я теперь понимал, было вернуть моих людей домой живыми. Как я это сделаю, для меня не имело никакого значения. Если это означало, что во время допросов я становился более жестким, даже жестоким по отношению к подозреваемым, так тому и быть. Если это означало, что мы должны были стать более безумными в бою, то это то, что мы сделаем. В самом деле, если сохранить нам всем жизнь было моим первым приоритетом, то убийство VC было вторым. И, в третьих, развитие тактики SEAL – использование войны для поиска наиболее эффективного способа применения SEAL во враждебной среде. Эти уроки остались со мной до конца моей карьеры. Есть те, кто считает меня кровожадным – слишком «грязным» - когда дело касается тактики. Дело в том, что сделаю все, чтобы мои люди остались живы и убью столько врагов, сколько смогу.
Кроме того, после Тяу Док я понял, что мы, американцы, ничего для вьетнамцев не значим. Ни для наших предполагаемых союзников на Юге, ни для наших противников с Севера. Это была их война. Они боролись веками. Мы были просто еще одним препятствием для них, еще одним эфемерным вторжением круглоглазых белокожих злых духов. Поэтому они не будут связывать себя с нами – ни как с союзниками, ни как с противниками. Например, с тех пор, как мужской журнал поместил меня на свою обложку - «Лейтенант Подрывник Дик Марсинко – самый смертоносный Человек-Акула во Вьетнаме» - вот как это читалось, я стал мишенью для десятков шуток и подколок со стороны моих товарищей в SEAL. Я не заморачивался на этот счет – я отвечал каждому из шутников.
И я могу понять шутку, так же хорошо, как и любой другой.
Однако меня не слишком интересовали плакаты «Разыскивается VC», прикрепленные к деревьям и хижинам по всей дельте примерно через 3 месяца после публикации этой статьи. Первая из них гласила: «Награда в 50 000 пиастров любому, кто сможет убить младшего лейтенанта Подрывника Дика Марсинко, серолицего убийцу, который принес смерть и разрушение в провинцию Тяу Док во время лунного Нового Года».
Это был я, все в порядке. И меня не очень волновал тот факт, что они не только знали мое имя, но и знали, что я был в Тяу Док во время Тет. Вот вам и оперативная безопасность.
Я снял еще один во время рейда, который мы устроили в Ке Са в середине мая. «Награда в 10 000 пиастров, каждому, кто сможет убить командира секретной группы голубоглазых убийц, вырезавших много семей (здесь) во время Дня ООН 2 января 1968 года.» Это тоже был я. Мы были единственными, кто действовал в Ке Са 2-го января. Мы убили шестерых – может быть, даже семерых вьетконговцев.
Такой тактики от VC следовало ожидать – хотя, честно говоря, мне показалось забавным, что они читают журнал «Male». Мне потребовалось больше времени, чтобы научиться «читать» союзников. У них были свои способы играть с тобой в игры разума.
Когда взвод проходил через деревню, мы часто останавливались перекусить. Горди и я носили с собой вьетнамские пиастры, и мы всегда платили за рис и рыбу, которую ели. Это служило двум целям. Во-первых, нам не нужно было носить с собой еду, что позволяло взять этот вес патронами. Во-вторых, это, как мне казалось, приближало нас к населению. Я так думал, потому что мне, круглоглазому, было понятно, что если я буду есть с ними и проводить с ними время, они начнут нам доверять.
И в самом деле, жители деревни, с которыми мы проводили время, были дружелюбны.
Они часто подходили к нам и трогали нас, когда мы сидели на корточках с мисками риса.
Поначалу, я думал, что это потому, что мы чужаки, и они хотят пощупать нашу униформу, сделанную из незнакомого материала, увидеть вблизи наше оружие и посмотреть, похожа ли наша белая волосатая кожа на их гладкую желтую кожу.
Потом я узнал, что они на самом деле делали, когда прикасались к нам.
Они передавали нам своих демонов.
Они защищали себя и свои деревни, передавая злых духов круглоглазым, прикасаясь к ним. Во Вьетнаме злые духи передаются именно таким путем. Так что я начал передавать их обратно.
Когда дети прикасались ко мне, трогая меня за колени, я брал их на руки и размазывал немного камуфляжного грима на их лица или волосы. Когда старейшины гладили мои руки, чтобы почувствовать волосы, я тер их в ответ. Я улыбался, хватал их и говорили «Чао Хом`Най Деп Трой» что было равносильно «Хорошего дня».
Хочешь поиметь меня, Чарли? Ду-ма-нье – пошел ты! Погибель тебе, Чарли.

Глава 13

Я вернулся в Вирджиния-Бич в начале июля 1968 года, чтобы выполнить задание, которое оказалось сложнее, чем бои с вьетконговцами – стать полноценным мужем и отцом. Моему сыну, Ричи, было 5; моей дочери, Кэти, было 3. Ни один из них не видел меня раньше. (Маленькая Кэти орала и кричала, когда я брал ее на руки в первые 2 недели пребывания дома.) Впрочем, и Кэти Энн я почти не видел. В промежутках между тренировками и двумя вьетнамскими турами я отсутствовал больше 20 из 24 предыдущих месяцев – и визиты домой были урывками, на одну или две недели.
Так что мне предстояло основательно освоиться, не говоря уже о двухстраничном, напечатанном через один интервал списке «Дорогой-сделай-это» - работ по дому и хозяйству – которые были отложены на время моей заграничной командировки. Я гордился нашим домом, крошечным, сложенным из кирпича, в стиле ранчо, за углом от торгового центра Принцессы Анны. Помещение было небольшое и скромно обставленное.
Но он был наш, мы купили его между моим первым и вторым вьетнамскими турами. Одно это делало меня непохожим на моих родителей, которые никогда не владели ни одним из домов, в которых мы жили.
Летом 1968 года я проводил дни в отряде, работая инструктором для ребят, которые собирались отправиться во Вьетнам. Большую часть времени мы проводили в месте, которое мы называли «мрачным болотом», находившимся неподалеку от границы с Северной Каролиной. Я взял Ричи с собой в одну из поездок. Он был в восторге. Он делил со мной спальный мешок и расстреливал пивные банки из пневматического пистолета, который я ему купил. Он встретил нескольких бойцов SEAL из восьмого взвода и с изумлением наблюдал, как Фредди Тутман ловил голыми руками водяных щитомордников и сворачивал им шеи.
Он также попробовал свою первую оленину. Однажды ночью олень совершил ошибку, решив переплыть реку прямо у нашего лагеря. Ребята увидели его и я спрыгнул с пирса с коротким мачете, перерезал ему глотку и потащил под воду, чтобы утопить. Потом я вытащил его на берег, и Ричи наблюдал, как я его потрошил – я даже показал ему, как мы научились заползать внутрь туши, чтобы не замерзнуть, во время тренировок по выживанию – и он впервые отведал жареные отбивные из Бэмби. Они ему понравились.
Я играл в тренера бойцов SEAL до ноября. Затем я вызвался добровольцем во Вьетнам.
Моим доводом было то, что я не могу быть эффективным тренером, если не буду знать, что происходит в стране. Игры, которые срабатывали для меня в течении первых 6 месяцев 1968 года, могут не сработать для бойцов SEAL, отправляющихся в первые 6 месяцев 1969.
Однако у флота были другие планы. В своей бесконечной мудрости управление по делам личного состава ВМФ назначило меня на вакантную должность советника по специальным операциям в COMPHIBTRALANT. Для непосвященных, на флотском языке это КОМандующий амФИБийной ПОДготовки АтЛАНТического Командования [ Commander, Amphibious Training Command, Atlantic]. Я все еще буду работать в Литтл-Крик – на самом деле COMPHIBTRALANT находился в двух кварталах от штаба Второго отряда SEAL. Но эти 2 квартала тротуара были разделены огромной пропастью традиций и поведения. Как советник по специальным операциям командующего амфибийной подготовкой Атлантического командования, я занимал штабную должность.
В Отряде все вращалось вокруг физического аспекта.
Вы бесконечно тренируетесь. Вы с парнями пьете каждый вечер. Мир был грубым мачо, полным иди-ты-на-хер крутых разговоров и я самый скверный ублюдок в этом квартале. Униформой на день были футболка и шорты, и если ваши волосы были не совсем идеально причесаны, ну хрен с ними, придурок.
А теперь я вдруг превращусь в офицера, которого всегда высмеивал – в штабного тошнотика. Перспектива превратиться в бюрократа, зануду, нытика, волокушу с бумагами, меня нисколько не вдохновляла. И я не стеснялся выражать свои чувства любому, кто был готов слушать.
- На кой черт мне все это штабное дерьмо? - я спросил об этом Кэти Энн как-то вечером. Мы сидели в нашей гостиной. Детей уже уложили на ночь и у нас в руках была пара кружек пива.
- Даже не знаю. Зачем тебе это нужно?

Это был правильный вопрос. Я подумал об этом.
- Карьера, наверное.
- И что?
- Тут столько всякой ерунды вовлечено, - уклончиво ответил я.

Я потягивал пиво, глядя поверх банки на жену. На самом деле, я беспокоился вовсе не о бюрократической ерунде. Я знал, что справлюсь с этим. То, что вызывало у меня тревогу, было более фундаментальным и глубоко укоренившимся. В COMPHIBTRALANT, я знал, что мне придется проявить себя на поле боя, которое, насколько я мог судить, не было склонно в мою пользу.
Во Вьетнаме я столкнулся нос к носу с выпускниками военно-морской академии или колледжа подготовки офицеров резерва и победил. Я был более сильным и находчивым воином, чем любой из них и они это знали. Поскольку я был рядовым, я мог трепаться с экипажами катеров или поливать матросов двухминутным потоком ненормативной лексики, столь же красноречивой, как у у любого корабельного старшины. Поскольку я потратил все свое время, раздвигая границы специальных методов ведения боевых действий, не было ничего, что я не сделал бы на поле боя – с разрешения или без разрешения моего начальства. Это было прекрасно, пока я был за рубежом. Но репутация буйного отщепенца, которую я завоевал во Вьетнаме, не была чем-то таким, что, в конечном счете, пошло бы на пользу моей военно-морской карьере.
Офицеры регулярного флота – корабельные, авиаторы и подводники – не доверяют специалистам по специальным методам ведения войны. Это жизненный факт.
Даже когда я стал капитаном 2-го ранга, сопливые энсайны, прямо из Академии, смотрели на эмблему «Будвайзера» - орел, якорь и трезубец, эмблему, которую носят все бойцы SEAL – на моей форменной тужурке и усмехались. Они знали, что в кастовой системе флота я был неприкасаемым; что мой вид считался непредсказуемыми амбалами. Они знали, что будут адмиралами, а мы, SEAL – нет.
Более того, успех в COMPHIBTRALANT будет зависеть от того, как я выражу и поведу себя, и честно говоря, я понятия не имел, смогу ли я его осуществить. Несмотря на то, что меня только что повысили до лейтенанта, я все еще не закончил школу. Мой аттестат о среднем образовании был получен во время средиземноморского круиза по приказу Эва Барретта, чьи навыки правописания заканчивались где-то в пределах слов с тремя слогами. Конечно, я занимался бумажной работой Барретта во время моего пребывания в UDT-21 и UDT-22 и писал послебоевые отчеты, характеристики и благодарственные выписки для моих отделений и взвода во Вьетнаме. Но у меня было никакого опыта в написании отчетов, никакой подготовки в ремесле Макиавелли составления служебных записок. Как штабной офицер COMPHIBTRALANT я был также уязвим, как любой жук из офицеров военно-морской разведки был бы по настоящему уязвим в Тяу Док во время Тет.
К моим тревогам добавился еще один элемент: Кэти Энн. Она никогда не бралась за «добровольную» волонтерскую работу, которую полагалась выполнять офицерским женам. Как она могла? Она застряла дома, с двумя маленькими детьми, домом, который нужно содержать и мужем, которого не было дома почти два года. Тем не менее, если бы планировал сделать флот своей жизнью – а я так и сделал – у нас обоих была куча шероховатостей, которые нужно было бы сгладить в большой спешке. Мне нужно было бы получить высшее образование, а Кэти начать вести себя как жене младшего офицера, если мы хотим подняться по старомодной карьерной лестнице. В животе у меня порхало больше бабочек от нового назначения, чем когда-либо во Вьетнаме.
В тот день, когда я встретился с адмиралом, все изменилось к лучшему. Однажды утром меня вызвали в его кабинет на представление командиру «встречай и приветствуй». Адмиралом был двухзвездный Рэй Пит, безукоризненно одетый офицер с кустистыми бровями, выглядевший так, словно его отобрали на эту роль через кастинг. Я видел, как он садился в машину или выходил из нее на базе. Для мелкого змееда вроде меня, он был впечатляющим. У него никогда не выбивался ни единый волос. Его ботинки были начищены до зеркального блеска, ногти аккуратно отполированы, галстук идеально завязан, а складки на брюках были подобны бритве. Это было совершенно обескураживающе. Я, должно быть, потратил часа два, готовясь к встрече с ним. Не думаю, что я когда либо так работал над лоском и полировкой – даже в мои дни Чудака, когда я начищал и верх, и подошвы своих ботинок.
Адъютант в берете провел меня в огромный шикарный кабинет.
Адмирал Пит развернул свое кресло с высокой спинкой и посмотрел на меня через стол размером с авианосец. Я отдал честь, он ответил мне тем же, сердито глядя на меня. Затем, на его лице появилась улыбка, теплая, как восход солнца во Вьетнаме. Он встал, вышел из-за стола и пожал мне руку.
- Рад видеть тебя на борту, сынок.
- Спасибо, сэр.
- Садись.

Он указал на кресло с подлокотниками в конце длинного кофейного столика вишневого цвета. Я сел по стойке «смирно». Он занял место с краю, на диване времен Королевы Анны, рядом с инкрустированным угловым столиком, на котором стояла богато украшенная медная лампа, сделанная из старинного огнетушителя, многоканальный телефонный аппарат и стопка отчетов высотой в фут, у которых цвет каждого титульного листа обозначал уровень секретности содержащихся сведений. Стопка была похожа на радугу.
- Итак, лейтенант, что привело тебя в COMPHIBTRALANT?

Я задумался над тем, как ответить на этот вопрос.
Чудак внутри меня ответил бы: «Потому что пришло время для назначения крючкотвором-тошнотиком, и говноеды-мудозвоны из управления по делам личного состава не позволят мне вернуться во Вьетнам».
Однако, я посмотрел адмиралу Питу прямо в глаза и сказал:
- Ну, сэр, я только что провел последние полтора года во Вьетнаме и я подумал, что пришло время дать молодым парням шанс немного повоевать, в то время как воспользовался возможностью развить навыки штабной работы.

Я сказал это, не моргнув глазом.
- Вы там неплохо поработали – Серебряная звезда, 4 Бронзовых звезды, 2 медали ВМФ «За отличие».
- Да, сэр, но…
- Но?
- Адмирал, я чертовски хороший боец SEAL, и я люблю драться. Но чтобы сделать настоящую карьеру на флоте, я должен понимать, как работает флот - и вы можете этому научиться только как штабной офицер. Кроме того, сэр, работа здесь также позволит посещать мне вечернюю школу. Вы видите мой китель, сэр. У меня нет степени колледжа. Я думаю, что важно пойти в вечернюю школу, чтобы я мог ее закончить для участия в конкурсе на программу получения ученой степени от United States Navy (USN) в Монтерее.

Пит кивнул.
- Я думаю, ты реалистично смотришь на вещи, сынок, - сказал он.

Мы поговорили еще минут 20 или около того. Он расспрашивал меня о моей семье, о том, почему я стал бойцом SEAL и о том, на что похож Вьетнам. Он сказал мне, чего от меня ждет, а именно: начать координировать действия SEAL с командованием подготовки амфибийных сил и представлять точку зрения на ведение войны нетрадиционными методами в его штабе. Настало время уходить. В комнату проскользнул адъютант и осторожно кашлянул.
- Ваша следующая встреча, сэр. Ожидают снаружи.

Я встал и энергично отдал честь.
- Спасибо за уделенное мне время, сэр.

В дверях я обернулся к Питу.
- Между прочим, адмирал – сказал я – Если когда-нибудь захочется пострелять, прыгнуть с парашютом или попробовать свои силы в подрывном деле, я уверен, что смогу это устроить.

Брови адмирала поднялись вверх на целый дюйм, как будто его ударило током. Потом он громко рассмеялся.
- Я буду иметь это в виду, лейтенант. Свободны.

На адаптацию ушло несколько месяцев, но я действительно начал получать удовольствие от штабной работы в начале 1969 года. Отчасти это было связано с проблемой включения точки зрения SEAL в доктрину амфибийных боевых действий, чего не было в COMPHIBTRALANT до моего назначения.
Любым успехам, которые выпали на мою долю, я обязан адмиралу Питу, который был понимающим и поддерживающим боссом, на которого я работал и долговязому капитану 1-го ранга, по имени Боб Стэнтон, который появился через несколько недель после моего старта. Боб был назначен в COMPHIBTRALANT, пока флот решал, получит ли он свою первую звезду. Он приехал из Вашингтона на «Фиате-600», похожем на одну из тех жестяных цирковых машинок.
Я смотрел, как он из нее вылезал. Это было похоже на Джека и Бобовый стебель: он все рос и рос. Я никогда раньше не встречал такого высокого человека – должно быть, он был почти 7 футов ростом.
Стэнтон был бывшим офицером UDT, что означало, что мы с ним говорили на одном языке. Кроме того - он принадлежал к старомодному типу флотских офицеров, действовавших в соответствии с первым морским законом Эва Барретта, а это означало, что он взял меня под свое крыло. Он научил меня тонкостям получения одобрения вышестоящего начальства на черновой докладной записке, которая на самом деле может ему совсем не понравиться. Он дал мне исследовательские задания, которые заставили меня близко познакомиться с библиотекой базы. Он правил синим карандашом мои записки и отчеты, заставляя меня переписывать их снова и снова, пока они не начинали выглядеть написанными на английском, а не на бюрократическом языке. Он защищал меня от ударов в спину, которые являются обычным делом во всех штабах. К тому времени, как капитан 1-го ранга Боб ушел, я уже мог плыть самостоятельно. Работа, возможно, была трудной, но мне было приятно, что я мог делать ее также хорошо, как и любой из моих дипломированных коллег.
Рабочие дни были сносными, хотя и длинными. Я являлся на доклад к восьми и заканчивал к четырем, а затем ехал за 30 миль в колледж Уильяма и Марии, или в университет Старого Доминиона, чтобы провести 5 часов на вечерних занятиях. После школы я отправлялся домой, приходил около полуночи и поздно ужинал. У меня было несколько минут с Кэти Энн, я читал до двух книги, а затем спал до шести.
Мои выходные были моей собственностью. Я играл с детьми, наверстывал упущенное по хозяйству – как-то летом, мне даже удалось разбить призовой цветник. Раз в месяц мне надо было проходить переподготовку по подрывному делу, раз в квартал я сдавал экзамены по прыжкам с парашютом, а раз в полгода – по подводному плаванию. Но кроме этого, у меня практически не было контактов ни со Вторым отрядом SEAL, ни с кем либо из друзей из UDT. Если бы у меня был конкретный вопрос об операциях, я бы им позвонил. Но ночные распития пива в местных барах и драки ушли в прошлое. Впервые с тех пор, как я женился, я был полноценным мужем и отцом. Все оказалось не так плохо, как я думал.
Примерно через год после моего назначения, адмирала Пита сменил старый морской волк по имени Тед Снайдер, бывший подводник, который держал в своей комнате отдыха ревун с подводной лодки. Когда после виски он становился слегка игривым, слышно было за полмили – ау-у-у-у, а-у-у-у-у, погружение! Погружение!
Снайдер и Пит были противоположностями почти во всех отношениях. Пит был профессиональным бюрократом, бумажным воином; Снайдер был настоящим моряком и профессиональным корабельным офицером. Пит был президентом банка, безупречным в своем поведении; Снайдер был более неформальным – даже по флотски сквернословил, время от времени. Но я был рад служить с ними обоими. От Пита я научился ценить планирование, которое входит в хорошую штабную работу. Вы не можете управлять большими подразделениями, принимая решения «по ходу дела», и методичный стиль командования Пита, делай-на-счет, научил меня как тактике, так и исполнению. От Снайдера я узнал кое-что столь же ценное: внимательности и чуткости флаг-офицеров.
Старик открыл мне глаза. Он брал меня с собой на совещания и позволял присутствовать. Он водил меня на коктейль-вечеринки, подмигивая и кивая - «купи этому парню выпить» или «возьми у него номер телефона». Он рассказывал мне об офицерской политике, учил меня тому, как заработать очки на различной общественной деятельности, например, стать скаутмейстером или выступать с речами в местном Ротари-клубе, что советы по продвижению имеют большое значение при принятии решений.
Чтобы помочь мне продвинуться по старой карьерной лестнице, он включил меня в совет директоров «Планетария», жилья в Литтл-Крик для посещающих флаг-офицеров. Почему «Планетария»? Потому что именно там спали «звезды». Поговорим о том, чтобы убрать соль.
Вы не разговариваете со стюардами в стиле Эва Барретта. И вы не ведете раздери-побери-задери-тебя разговоров с женами адмиралов, когда обсуждаете декор. Прекрасномыслящая миссис Вице-адмирал Джонс не любит, когда молодой лейтенант Дик произносит слово «черт».
Я выучил новое слово: тонкость. Я обнаружил, что такие мелкие детали, как красиво расставленные свежие цветы, могут сделать другом на всю жизнь жену вице-адмирала – что, как напоминал мне адмирал Снайдер, часто было так же важно, как подружиться с самим вице-адмиралом.
Чтобы заострить мое спагетти-носом-втягивающее социальное изящество, он приказал мне взять на себя организацию его личных коктейльных приемов. Так я научился общаться с поставщиками базы. Весь мой предыдущий опыт работы с продуктами заключался в подаче на столы картошки с мясом на «Гасси» и нарядах в пекарне во время службы в команде подрывников-подводников. Теперь же я стал мастером по части холодных и горячих закусок, экзотических ликеров и импортных вин – и даже выяснил с помощью исключения, какие ножи и вилки требуются для каких блюд.
С той же энергией, которую я вкладывал в подготовку отделения «Браво» или восьмого взвода, я теперь направился в новую и неизведанную область общественного питания. Был требователен, как дотошный метрдотель – следил, чтобы все было доставлено и приготовлено вовремя. Но что еще более важно, когда эти вечеринки флагманов развернулись передо мной, был поднят занавес над стилем жизни, о котором я ничего не знал.
Как боец команды подрывников-подводников, даже как офицер SEAL, я высмеивал все, что касалось поведения в стиле «оттопыренный мизинчик». Это было что-то, что я имитировал, прежде чем выбросить кого-то из окна. Теперь я понял, что напыщенный хлам, как я его называл, был частью сложного социального ритуала. Это был код – код, который я успешно начал взламывать. И как быстро обратил мое внимание адмирал Снайдер, как только я успешно взломаю код, не было такой высоты, которой не могла бы достичь моя карьера.
Итак – как же учится ребенок? Ребенок учится через подражание. Мои регулярные контакты со стюардами на камбузе позволили нам с Кэти Энн начать устраивать собственные приемы, хотя и с лейтенантским бюджетом. Я шел в «Планетарий» и говорил старшине: «Шеф, я планирую пригласить 30 человек в субботу вечером. Бюджет – 60 долларов».
За эти 60 долларов мы получали еду и выпивку, а также двух стюардов в накрахмаленных белых пиджаках, которые подавали все, как полагается. Обстановка, возможно, была не столь элегантной как у Снайдеров, но мы определенно были на пару шагов выше барбекю с пивом и креветками на заднем дворе, которые мы устраивали в командах. И мы стали давать приемы постоянно, взяв за правило устраивать коктейль-вечеринку каждые 2 месяца в течение полутора последних лет, что я был в штабе Снайдера. Список приглашенных был разнообразен – это были офицеры из COMPHIBTRALANT, а также мои старые коллеги из Второго отряда SEAL, такие как Фред Кочи и Джейк Райнболт. Был и Горди Бойс. Но его больше не поощряли исполнять Танец Подгорающей Задницы.
Адмирал Снайдер также подтолкнул меня написать статью об использовании дистанционных датчиков в речной войне, статью, которую он прогнал по каналам, пока она не была принята в качестве официальной доктрины флота и не получил для меня поощрение в приказе. По его настоянию, я также сделал устный доклад Комитету по амфибийным боевым действиям об усовершенствованных способах доставки UDT или групп SEAL на место, включая одну рекомендацию (впоследствии она была действительно реализована) о реконфигурации ядерных подводных лодок в качестве носителя средств доставки SEAL, например с возможностью выпуска подводных носителей боевых пловцов, и других средств транспортировки SEAL.
Тяжелая работа хорошо оплачивалась. Снайдер подписал мне потрясающий набор характеристик (Р. Марсинко – один из самых преданных, трудолюбивых и профессионально осведомленных офицеров, которых наблюдал этот старший офицер, который ест, спит и думает о войне специальными методами, особенно о деятельности SEAL). Но более того, он позвонил в программу Navy в Монтерее, Калифорния и фактически приказал им принять меня на 1971-72 учебный год. Они так и сделали.
Я пошел и купил «Фольксваген-кемпер» - один из тех игрушечных фургончиков с матерчатой откидной крышей. Потом я прицепил его к нашему потрепанному «Рено»; мы упаковались, попрощались, уложили детей в фургоне и отправились в Калифорнию, выглядя для всего мира как семья цыган.
Мы провели 16 славных месяцев в Монтерее, где я наконец получил степень бакалавра в области международных отношений. Когда я не ходил в школу, не играл в боулинг, не прыгал с трамплина, не ходил в походы в калифорнийские горы и не катался на лошади, которую купил детям, я занимался общественными делами. Я вступил в студенческое общество «Джейси». Я стал вожаком стаи у волчат-скаутов (мои волчата, возможно, были единственными, кто когда-либо охотился, убивал и освежевывал лягушек, поедая свежие лягушачьи лапки во время походов с ночевкой. Некоторых папаш тошнило, но с детьми все было в порядке).
Я регулярно выступал на публичных собраниях, рассказывая о методах флота в войне специальными методами в общественных организациях в церквях и школах. Я был выбран для включения в издание 1972 года «Выдающиеся молодые люди Америки». И я могу лично засвидетельствовать, что общественная деятельность работает – я был произведен в капитаны 3-го ранга в 1972 году, на 2 года раньше.
В течении последних 6 месяцев учебы в колледже, я 3 дня в неделю посещал курсы вьетнамского языка в армейской школе иностранных языков. Ходили слухи, что меня собираются отправить обратно во Вьетнам в качестве главного круглоглазого советника всех SEAL южновьетнамского военно-морского флота. Но в последнюю минуту эта работа была отозвана, часть вьетнамизации войны.
Вместо этого мне позвонили из офиса адмирала в Вашингтоне.
– Капитан 3-го ранга Марсинко?
- Слушаю.
- Пожалуйста, доложите как можно скорее, когда Вам будет удобно приступить к обучению.
- Обучению?
- В школе Военно-морской разведки. Вы отобраны, чтобы стать главным военно-морским атташе в Камбодже – как только вы закончите получение необходимых разведывательной и языковой квалификации.

Глава 14

Я перевез Кэти Энн и детей обратно, в Вирджинию-Бич, купил новый дом, устроил их и записал в школу, а затем поехал на север, чтобы начать восьмимесячное обучение в школе шпионов в Вашингтоне. Посольские атташе – будь они направлены к союзникам или к противникам, обучаются как шпионы. Разница в том, что мы следим за союзниками более тонко, чем за противниками. И, в отличие от офицеров разведки из ЦРУ, которые работают тайно под дипломатическим прикрытием, среди стран существует общее понимание, что военные атташе – это, прежде всего, сборщики разведданных, сообщающие обо всем, что видят, в свою штаб-квартиру.
Мы с коллегами изучали деликатное искусство шпионажа. Нас учили таким основам, как правильно сделать снимок и затем самим проявить пленку.
Мы научились превращаться в ходячие дихотомии – улыбка с одной стороны, ножи с другой, сохраняя при этом со всеми сердечные отношения. Действительно, инструктора потратили много времени на то, чтобы научить нас выживать в различных социальных ситуациях. Нас учили как напоить других и при этом оставаться трезвыми. Нас учили делать осторожные заметки (в виде записок огрызком карандаша на маленьком листке бумаги, спрятанном в кармане брюк. Мне всегда казалось, что это слегка напоминает почесывание своих яиц). Мы были обучены тонкостям подхалимажа и вытягивания информации из коллег-атташе. Нас приучили к тайным радостям распространения дезинформации.
Мне дали ускоренный курс по электронной разведке – чтобы я знал, какие антенны искать в полевых условиях. Я изучал расшифровку фотографий и научился определять, что перевозят корабли, анализируя контейнеры на палубе.
И, конечно, мы обучались искусству и ремеслу мемконского письма. Мемконы – это товарный запас дипломатического набора. Это слово акроним из MEMorandum of CONversation (записка о переговорах). И если вы когда-либо беседовали с дипломатом или шпионом в официальной обстановке, ваши реплики, вероятно, были записаны на бумаге и лежат где-то в справочной папке.
Чтобы отточить наши новоприобретенные таланты, мы занимались бесконечными упражнениями, пытаясь вытянуть друг у друга информацию, устраивали вечеринки в баре офицерского клуба ВМФ в Анакостии, чтобы посмотреть, кто может оставаться самым трезвым, выезжали в сельскую местность Вирджинии, чтобы тайно сфотографировать загородные поместья.
После школы шпионов я утрамбовал 6 месяцев изучения французского языка в 16 недель; привел в порядок домашние дела; реквизировал штуковины SEAL из Второго отряда, чтобы отправить их в Пномпень; и улетел на славный Восток, не испытывая никаких угрызений совести, покинув Кэти Энн и детей. Во-первых, это будет опасное задание. Пномпень был зоной боевых действий, так что военно-морской флот не был заинтересован в том, чтобы иждивенцы сопровождали тех, кто там служил. Во-вторых, в течении четырех последних лет я играл дома папу и мужа – и довольно успешно. Теперь настала очередь Кэти Энн взять инициативу в свои руки и позволить мне делать мою работу.
У нас всегда был традиционный дом, в котором я работал на полную ставку офицером ВМФ, а Кэти Энн была матерью и домохозяйкой. Это ее устраивало – она сама на этом настаивала – и меня тоже.
Мы взяли один длинный уик-энд перед моим отъездом – для похода в Западную Вирджинию. Это был идеальный уик-энд: ясное небо, прохладные вечера и закаты, которые словно сошли с рекламы Кодака. Я готовил гамбургеры и хот-доги, мы ели печеные бобы и салат из капусты, а потом сидели у палатки, наблюдая, как угасает огонь и рассматривали небо в поисках падающих звезд. Потом дети забрались в свои спальные мешки и уснули. Мы с Кэти остались на улице и выпили по паре кружек пива.
Я ткнул большим пальцем в сторону спящих детей.
- Я буду скучать по ним.
- Они тоже будут скучать по тебе. Они только познакомились с тобой, а теперь ты снова уезжаешь.
- Эй – потерянные дети это часть того, что значит быть бойцом SEAL.
- Бывают времена, Дик, когда твое существование как бойца SEAL начинает нас всех раздражать.
- Это то, что я есть, Кэти – то, что я делаю.

У меня была только одна забота при назначении в Камбоджу: назначение на этот пост на один-два года исключало меня из бюрократической цепочки, ведущей к возможности получения командной должности. До того, как я покинул штаб COMPHIBTRALANT, командующий Командованием поддержки десантных операций Атлантического флота в Норфолке, адмирал Мур, вышестояший по бумажной тропе относительно COMPHIBTRALANT, дал мне выдающуюся характеристику. «Лейтенант Марсинко – один из самых многообещающих молодых офицеров, которых я знал, с большим потенциалом для военно-морской карьеры» - писал он. «В порядке продолжения своего развития, рекомендуется, чтобы после завершения его аспирантуры в Монтерее он был рассмотрен для командования отрядом SEAL. Он рекомендован для ускоренного продвижения по службе».
Командовать отрядом SEAL? Для меня это звучало хорошо.
Честно говоря, я никогда не думал, чтобы стать командиром отряда SEAL – или любого другого отряда, если уж на то пошло. Командование частью было работой для выпускников Академии, или офицеров запаса флота, которые процветали на бумажной работе. Это была работа для стариков, а не для молодых воинов, как я. Кроме того, в глубине своей души я все еще был Чудаком - парнем, который добровольно отказался от средней школы и завербовался во флот, потому что это был один из способов выбраться из тупика моего существования в Нью-Брансуике.
Но после Вьетнама, когда моя просоленность была уменьшена такими адмиралами как Пит и Снайдер, я начал изучать варианты, о которых никогда не думал. Было очевидно, что флот станет моей жизнью. Но теперь, когда за плечами у меня было штабное назначение, а на стене висел диплом колледжа, мой карьерный путь мог действительно сделать неожиданный поворот к старомодному «конусу» командира. Это меня адски обрадовало.
Проблема была в том, что люди, с которыми мне предстояло соревноваться, потратили больше времени на то, чтобы набрать очки, чем я. Я все еще был очень молодым капитаном 3-го ранга. Я не проводил время в Группе Один по специальным методам ведения войны или Группе Два по специальным методам ведения войны, мне не поручали проводить регату SEAL в Коронадо или организовать олимпийскую команду Navy по бобслею. Что еще более важно, назначение в Пномпень сделало бы невозможным для меня получение очень важного назначения на должность старшего помощника командира.
Старший помощник командира – старпом на флотском жаргоне – это оперативные офицеры подразделения, менеджеры по кадрам и главные планировщики. Вам нужны 3 лодки на воде в 14.25? Обратитесь к старпому. Нужны 8 добровольцев для какой-то грязной работы? Обратитесь к старпому. Вас снова оттрахал командир и вы хотите отплатить ему тем же? Поговорите со старпомом. Старпом изучает, как думает командир, затем предвидит, что ему понадобится и выполняет работу еще до того, как командир об этом скажет. Они также являются советниками командира – единственным человеком, с которым командир может поговорить и – надеюсь – получить от него честное мнение. Великий старпом может создать подразделение. Недостаточно великий может навредить.
Однако у меня не будет шанса стать ни тем, ни другим. Я прибыл в Пномпень в сентябре 1973 года, с удовольствием вдыхая резкий азиатский воздух, наполнивший мои ноздри. Город представлял собой невероятную смесь третьего мира и французского колониализма. Я опустил стекла посольской машины, которая встретила меня в аэропорту, и глубоко вздохнул.
Камбоджиец-водитель вытянул шею, чтобы взглянуть на меня.
- Vous etes officier de marine? (Вы морской офицер? фр.)
- D’accord (Правильно. фр.), - сказал я. - Прямо в точку.

Я указал на «Будвайзер» у себя на груди.
- Je suis un phoque (Я «тюлень». фр.) - я из SEAL.

Я выглянул в окно и увидел реку с ее паромами и плавучими ресторанами. Вдали виднелся Серебряный дворец. Пыльные улицы были запружены людьми - красивыми, смуглыми дружелюбными людьми.
- Oui, je suis un officier phoque (Да, я офицер «тюленей»), - повторил я опять и громко рассмеялся.
- И я не могу дождаться встречи с «тюленями»!

Жизнь оказалась лучше, чем я ожидал. Вместо комнаты в казарме или холостяцкой офицерской квартиры мне выделили двухэтажный дом с садом в четверть акра, наполненным тропическими цветами и сотнями орхидей. В доме были большие комнаты с белеными стенами – идеальное место для приемов. Там были Соан – слуга один-за-пятерых, и водитель – Пак Бан – и через месяц после того, как я устроился, появилась команда племянников, племянниц и других родственников, и мой штат перевалил за полдюжины. Какого черта – цифры не имели значения. Я дал Сотану пачку денег и велел одеть всех одинаково. Девочек в черные саронги, а мальчиков – в черные брюки и белые рубашки. В качестве завершающего штриха я одел на них белые флотские жилетки, на которых была вышита золотом только что утвержденная в качестве официальной эмблема «Будвайзер» (Орел, пистолет, якорь и трезубец).
Я был в деле. Или мне так казалось.
Я отправился нанести визит вежливости коммодору Вонгу Саренди, командующему военно-морским флотом Камбоджи и был возвращен к реальности. Во-первых, мой тщательно изученный французский был практически бесполезен. Камбоджийцы говорили на своем собственном французском языке, почти так же, как гаитяне говорят на своем. Поэтому, хотя я заикался изо всех сил, но в основном мне приходилось говорить по-английски. Во-вторых, командующий держался со мной на расстоянии, даже холодно.
Я узнал почему позже - в тот же день, в посольстве. Офицер, которого я заменил, был капитаном 2-го ранга - a capitaine de fregate. Я был всего лишь a capitaine de corvette - капитаном 3-го ранга.
Итак, командующий разволновался насчет того, что США не озаботились послать к нему самого лучшего, и он воспринял это как дипломатическое оскорбление. Да и черт с ним – он никогда до этого не встречал бойцов SEAL. Посольство располагалось в большом белом здании в одном квартале от реки. Оно было окружено кованой железной оградой, увенчанной колючей проволокой – легкая цель для «красных кхмеров», подумал я, въезжая в ворота.
В резиденции посла не было, поэтому я связался с заместителем главы миссии Томом Эндерсом. Эндерс, протеже Генри Киссинджера, представлял собой внушительную фигуру. Он был ростом около 6 футов 8 дюймов, с длинными серебристо-серыми волосами, зачесанными назад за ушами и толстыми, как донышки у бутылок «Кока-колы», линзами очков. Выходец из знатной семьи Коннектикута, получивший образование в Йеле, этот человек выглядел так, словно он был рожден для ношения костюмов в тонкую полоску.
Он мельком глянул на меня и объяснил ситуацию раскатистым аристократическим басом. Первое: сельскую местность, в основном, контролировали коммунистические отряды «красных кхмеров» - раз, так что все, что доставлялось правительству, от пуль до риса и мыла, они получали по реке – два, парень, которого я заменял, был то, что надо, но не слишком много сделал для улучшения ситуации – три. Ситуация была проста – кхмерский флот был в значительной степени неэффективен в предотвращении нападений «красных кхмеров» на конвои снабжения, которые шли вверх по реке из Южно-Китайского моря. Четвертое: число террористических атак в Понмпене за последние шесть месяцев увеличилось в два раза, что не слишком способствовало укреплению морального духа и общественного доверия.
- Что-нибудь еще?
- Конечно, капитан 3-го ранга – исправьте это.
Айе, черт возьми, айе, сэр. Так я и думал. Я прикусил язык.
- Мы попробуем, сэр.

Вообще-то, мне нравился Эндерс. Он не был ежедневно выжидающим, запискописательным слабоколенным диплодинком из Госдепартамента, который сдавался при малейшем намеке на угрозу. Эндерс никогда не отступал от драки. Он понимал необходимость тайных операций и войны нетрадиционными методами. Он постоянно давил на камбоджийцев, стараясь подготовить их к решительному нападению на «красных кхмеров».
Исправить это? Окай. Я быстро выработал для себя распорядок. Я вставал в 5.00, ехал в штаб-квартиру ВМФ Камбоджи и получал сводку разведданных о операциях за прошедший день и планах на текущие операции, в 7.30 шел в посольство, брал кофе и докладывал Эндерсу. Потом я отправлялся домой, часок тренировался, приводил себя в порядок и возвращался в штаб флота. Я оставался там весь день, наблюдая и слушая, или отправлялся на патрулирование реки. Ранним вечером я возвращался к себе на виллу, чтобы поужинать, вздремнуть часок, а затем около 22.00 возвращался в штаб, чтобы посмотреть, как они справляются с ночными операциями. Если камбоджийцы проводили операцию – а это случалось почти каждую ночь – я следовал за ними по пятам, чтобы посмотреть, как они справляются. С 03.00 до 04.00 я дремал дома, а затем вставал, переодевался и снова возвращался в штаб кхмеров в 05.00. Я провел в Пномпене в общей сложности 396 дней. В течении 291 из них я был в бою.
Несмотря на мое неудачное начало с главкомом, я хорошо ладил с начальником оперативного отдела, энергичным офицером-кхмером по имени Ким Симанх, который хорошо говорил по-английски и предоставил мне свободный доступ в его штаб-квартиру.
Даже главком – именно так все называли коммодора Вонга Саренди – после того как он 3 недели наблюдал за моими приходами и уходами, внезапно решил, что ну да, он все-таки может говорить на английском. Однажды он подошел и обнял меня, и с тех пор не было ничего такого, чего бы я не получил от камбоджийцев, если попросил.
Я стал сотрудничать с кхмерами: я начал ездить на PBR, которые защищали конвои, показывая младшим офицерам-кхмерам – я звал их «минками», от Marine Nationale Khmer – как дейстовать против засад противника.
Как-то ночью я отправил 2 PBR вниз по реке зачистить место засады «красных кхмеров» - примерно в 25 милях к югу от Пномпеня. Они обстреляли малый десантный катер недалеко от центра узкого русла реки Меконг.
На фарватере катер получил пробоину в двигательном отсеке. Однако, затонул он лишь частично, так как внутренние отсеки, называемые коффердамами, все еще были заполнены воздухом. Таким образом, нос корабля выступал на 4 - 5 футов над поверхностью реки, и когда движение замедлялось, чтобы его обойти, плохие парни на берегах реки открывали огонь менее чем со ста ярдов. Очевидно, мы должны были подорвать катер.
Я объяснил Киму Симанху, как я это сделаю. Я протяну вдоль киля линь, к которому прикреплю пару ранцевых зарядов. Когда я подорву оба ранца одновременно, это будет то, что боевые пловцы называют «пузырьковым» зарядом. Он поднимет весь катер на несколько футов над дном реки. Корпус треснет под собственным весом судна и упадет обратно в ил. Треснувший корпус, в свою очередь, выпустит весь воздух, оставшийся в коффердамах и судно красиво осядет на дно двумя или тремя частями. Я сказал ему, что это хрестоматийный пример операции UDT и прекрасная возможность для обучения молодых офицеров - «минков» и их людей.
Вернувшись на виллу Марсинко, я провел там пару часов, приводя в порядок свое снаряжение. Я обрезал взрыватели до нужной длины, сложил вместе детонирующие шнуры и соорудил капсюли-детонаторы. Затем я подготовил два запала, закатал их в презервативы и завязал концы, чтобы они оставались водонепроницаемыми. Это был старый трюк боевых пловцов. Мне был нужен только один запал для подрыва обоих ранцевых зарядов, но Эв Барретт научил меня всегда устанавливать их попарно.
- Ты, ебать ёб твою, - ласково ворчал он – Вот что, черт тебя возьми, ты собираешься делать, сидя на 50 футах под водой, когда не сработает единственный запал, который ты взял с собой? Отвечай, ты, долбанный мозгозаплесневелый говнюк, сфинктерогубый жопорукий чудак, Марсинко.

Единственный правильный ответ конечно был:
- Айе-айе, шеф, я установлю 2 запала, как ты любезно предлагаешь мне сделать.

Слуга номер один Сотан, критически наблюдал за тем, как я закатывал запалы в резинки.
- Вы сегодня ночью собираетесь трахи-трахи, мистер Дик? - спросил он.
- Bien sitr (можешь быть уверен, фр.). Я собираюсь хорошенько трахнуть «красных кхмеров», - сказал я, рассматривая свою работу.
- Засадить им как следует.

Сотан скорчил гримасу.
- По мне, так это пустая трата хорошей резины.

Это было как раз в конце сезона муссонов – ноябре – и ночи были настолько влажными, что вы промокали просто выйдя на улицу. Река была высокой. Мы покинули доки и водометы PBR зарычали, когда старшины-кхмеры осторожно вывели их на стрежень.
Со мной были один камбоджийский капитан третьего ранга, 2 лейтенанта и 12 рядовых. Для меня было очень важно научить камбоджийских офицеров идти впереди. В Камбодже это было проблемой – офицеры, как правило, оставались позади, позволяя своим солдатам вести подлые и грязные бои. Таким образом войны не выигрывают. Я решил уговорить их, несколько легкомысленно:
- Почему, – все время спрашивал я, – вы позволяете своим рядовым заграбастать все веселье?

Мы были в 5 милях к югу от столицы, когда попали под обстрел. Первой реакцией офицеров был приказ развернуть катера обратно к городу. Я отменил приказ, запустил сигнальную ракету в направлении обстрела, ухватился за установленный на PBR крупнокалиберный пулемет и обстрелял береговую линию.
- Видишь? - я сделал знак старшему «минку» - Теперь ты.

Капитан 3 ранга кивнул мне, взялся за рукояти и выпустил длинную очередь.
Вражеская стрельба прекратилась. Я хлопнул его по спине.
Примерно через час мы остановились к северу от места засад. В джунглях сегодня было тихо – никаких «красных кхмеров». По крайней мере, пока. Рулевой PBR указал на что-то в воде, примерно в ста ярдах к югу от нас. Я посветил прожектором – тупой серый нос десантного катера высовывался из воды.
- Давайте, подойдем поближе.
Мы остановились рядом. Я вылез из своего зеленого комбинезона и вытащил из нейлоновой сумки надувной жилет, баллоны и редуктор, маску, ласты, грузила и водонепроницаемый фонарь на длинном лине.
- Вы, ребята, подождите здесь.

Я влез в свое снаряжение, повесил на шею фонарь и пару ранцевых зарядов Mk-135, перевалился назад через борт и упал в воду. Течение оказалось сильнее, чем я ожидал, и 40 фунтов взрывчатки, которые я тащил, тоже не очень помогали. Я подплыл к затонувшему катеру, привязал конец к его носу, погрузился и ощупью опустился по левому борту. Пока я держался одной рукой, а другой светил себе, мне пришло в голову, что «красные кхмеры» могли установить мины-ловушки внутри развалины. Гибель тебе, Подрывник.
Вода была непрозрачной – полной муссонного ила – и мне было трудно что-либо разглядеть. Я потянулся вдоль планшира, пока не достиг грязного речного дна, а затем обогнул десантный катер. Там, где широкая корма зарылась в грязь, я привязал конец и прикрепил ранцевые заряды на расстоянии 10 футов друг от друга. Затем я вынырнул на поверхность и помахал рукой PBR, стоявшим в 50 футах от меня. Я вытащил свой загубник.
- Брось мне линь!

Я вернулся на борт патрульного катера и объяснил, что я сделал.
- А теперь мы взорвем засранца.

Это было просто: я ныряю обратно вниз, прикрепляю водонепроницаемый таймер, выставляю его, возвращаюсь обратно на катер и смотрю как катер распадается на части. Базовые вещи для боевого пловца.
Вот только во время второго спуска меня поджидал мистер Мерфи. Во-первых, я порезал руку, когда спускался по килю катера. Ничего смертельного, но пришлось наложить швы, чтобы все исправить. Затем я обнаружил, что один из ранцевых зарядов оторвался и мне потребовалось 5 минут, чтобы его найти. Затем я снова порезался о корпус. Все становилось сложнее, чем мне хотелось бы. Наконец, все было на своих местах. Я дважды проверил взрывчатку. Я еще раз проверил детонаторы. Я все перепроверил. Затем я нажал кнопку инициатора на своем запале. Ничего не произошло. Я потянулся к второму запалу и дернул его. Этот сработал идеально. Спасибо, Эв Барретт.
Наконец я вынырнул, моя маска осторожно высунулась из воды у носа катера, фонарик был маяком, так что PBR могли меня видеть. Я установил задержку таймера на 10 минут.
Пуля отскочила от металла в 6 дюймах от моей головы.
Объявились чертовы «красные кхмеры». Я переплыл на другую сторону судна и стал искать свои катера. Их нигде не было видно – они включили режим мудаков, и я поклялся, что убью кап-3 «минков», если когда-нибудь доберусь до него. Затем обрушился шквал звона, дребезга и звуков выстрелов, и я снова нырнул в темноту.
Это было весело. В 25 футах подо мной находилось 40 фунтов взрывчатки C-3, настроенных на взрыв через 7 минут.
«Красные кхмеры» палили по мне с обоих берегов, и мои чертовы PBR уже свалили.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я услышал рычание водометов на поверхности – я выскочил как пробка, помахал им фонарем и, не обращая внимания на вскипающую от выстрелов поверхность воды, поплыл как летучая мышь из ада.
Я ухватился за свисающий конец, подтянулся к борту, поднялся и перевалился через планшир.
- Уматываем отсюда – сейчас рванет!
Я не думаю, что мы отошли на 200 ярдов, когда взорвались заряды – водяной гейзер залил PBR и ударная волна подняла мой катер в воздух.
Когда я вернулся, Ким Симанх был штаб-квартире. Он посмотрел на мою окровавленную грязную одежду и угрюмое лицо, а потом искоса взглянул на меня.
- Плохой день в офисе, капитан третьего ранга?

Я пару дней не ходил на катерах. С меня было довольно.
Самым большим моим вкладом для главкома было создание отряда камбоджийской морской пехоты – хотя сами камбоджийцы звали их «пехота военно-морского флота» - подразделения численностью 2000 человек, использовавших 105-мм гаубицы и базирующиеся вдоль реки Меконг для защиты конвоев и нанесения ударов по «красным кхмерам». Я рассказал Киму Симанху и главкому о своих двух турах в дельте Меконга; объяснил, как я наносил удары VC на дамбах, прежде чем они успевали подготовиться, и как эта тактика может сработать и для них.
Ким Симанх загорелся этой идеей. И, как я и надеялся, пехота морского флота действительно сократила частоту и интенсивность засад «красных кхмеров». Том Эндерс был счастлив.
И я чувствовал, что отрабатываю свое жалование.
Жизнь, должен добавить, не была сплошным нудным трудом. Я веселился как мог.
Я возглавил несколько засад, которые снова заставили течь соки. И я занялся боди-серфингом. Река Меконг к югу от Пномпеня широкая, теплая и спокойная, и я обычно прыгал в воду с буксирным концом и страховочной обвязкой с кормы патрульных катеров.
Если бы я об этом подумал, то попросил бы кого-нибудь из Второго отряда SEAL прислать мне пару водных лыж. Но я обошелся тем, что у меня было: своими двумя ногами. Во время одной из вылазок мой PBR примерно в 15 милях к югу от города попал под обстрел и сбавил ход, чтобы подобрать меня.
Я замахал им и заорал рулевому, чтобы он вдавил педаль газа в пол:
- Идиоты - foutez Ie camp d’ici!- уматывайте отсюда нахер!

Потом я упал на живот и позволил им тащить меня вверх по реке. Черт, безопаснее было проскочить через засаду, чем предоставить противнику медленно движущуюся мишень для развлекательной стрельбы.
Моя общественная жизнь была столь же насыщенной, как и мое профессиональное расписание.
Женщины были в изобилии. Там были местные маленькие смуглые машинки для траха – доставляемые в бесконечном количестве моим слугой Сотаном. Там была британская медсестра, которая целыми днями околачивалась у меня дома и молодая секретарша из французского посольства, которая считала что я неплохой «тюлень» для американца.
Два-три раза в неделю я обедал с командующим флотом и его заместителем, которого звали – я клянусь – Су Шеф. Теперь, пока мы ели цыпленка с лемонграсс и пили коньяк «Хеннесси», наша беседа легко переходила с французского на английский и пиджин-кхмерский. Я устраивал коктейльные приемы по меньшей мере раз в неделю, обеды – два раза в месяц, смешиваясь и взбалтываясь с атташе из других посольств в лучших традициях шпионской школы.
Моим излюбленным противником был советский военно-морской атташе Василий.
Мы пили рюмку за рюмкой – я со своим джином, он со своей водкой – и врали друг другу.
- Сколько у тебя детей, Марсинко?
- Семь. Все мальчики. А у тебя?
- Никого. Я холостяк!

Верный шанс. У него, ходили слухи, была жена дома в Москве и трое детей, и он, вероятно, тоже знал всю мою историю. Но мы сидели, пили и лгали, и все хорошо проводили время, а налогоплательщики оплачивали счет.
Самым большим недостатком моего назначения было то, что я ходил на множество кхмерских похорон. Дело в том, что камбоджийцы теряли много людей. Эти потери поставили меня, как законного представителя американского правительства, перед этической дилеммой. Причина была в том, что я знал, что главком ВМФ снимал пенку с американской военной помощи, а также получал долю от всех гражданских конвоев, которые он защищал. Если бы я был строго официальным атташе, я бы доложил о его действиях. Но правда заключалась в том, что он это делал, чтобы заботиться о своих людях. В отличие от США, камбоджийцы не выплачивали никаких пособий в случае смерти, так что если моряка хоронили, его семью вычеркивали из платежной ведомости. Главком и Су Шеф помогали семьям погибших в бою из своих взяток. Я считал то, что они делали, было потрясающе для боевого духа, поэтому держал рот на замке.
Примерно через полгода после моего приезда, Су Шеф и Ким Симанх решили, что они действительно будут есть из одной тарелки со мной. Я уже прошел с ними через кучу тонких кхмерских трюков и отплатил им сполна. В конце-концов, я был ветераном мозготраха с вьетнамцами. Но они продолжали играть со мной в свои игры.
Например, поедание черепахи. Камбоджийская традиция гласит, что если она передана тебе головой вперед, это означает, что у тебя вялый хрен. Отлично, после того, как я это усвоил, я верну ее назад тем же путем – головой вперед, прямо Киму Симанху. Поиметь меня? Не, ребята – Домах'нхйею. Поиметь вас.
Когда я это проделал, главком начал хохотать.
- Видите ли – сказал он своим помощникам, - tu as completement oublie que nos ami Ie capitaine de corvette petit Richard, Ie grand phoque americain, a barbouille Ie camouflage sur les visages des enfants vietnamiens (вы забываете, что наш старый приятель, капитан 3-о ранга малыш Ричард, большой американский «тюлень», имел обыкновение мазать лица вьетнамских детей камуфляжем, фр.)

Теперь все должно было стать серьезно. Мы забрались в старый черный «Форд-Фэткон», которым пользовался Су Шеф, и поехали на квартиру Кима Симанха. Там собралось около трех дюжин старших офицеров флота.
- Bienvenu, Ричард, - сказал Ким Симанх.

Он указал на стол и показал, куда мне следует сесть.
- Добро пожаловать на поедание кобры.

Я улыбнулся ему.
- Ты хитрый маленький темнокожий сукин сын.
- Большое тебе спасибо, ты, ширинкососущий обезьяномехий язычник.

Я расхохотался – этот человек действительно учился говорить, как боец SEAL.
Покончив с любезностями, мы начали обед с зеленого салата. Салат требовалось малость пожевать, потому что в нем были маленькие кусочки кожи кобры. Я закончил и положил палочки для еды.
- Хорошо.
- Я рад, что тебе понравилось – сказал Ким Симанх, вызывая слуг.

Затем последовал кебаб из мяса кобры, которое не так уж сильно отличается от гремучих змей. Я съел две порции.
- Тебе, наверное, нравятся кобры – сказал Ким Симанх.
- Вот почему бойцов SEAL зовут змеедами, - ответил я.

Он загадочно улыбнулся и велел подавать следующее блюдо.
Прибыли яйца кобры. Они были слегка с душком, но не хуже китайских тысячелетних яиц или корейских маринованных яиц.
Что же будет дальше?
Принесли два подноса с рюмками. На одном был коньяк. В других была непрозрачная темная жидкость.
- А это что такое? - спросил я своего любезного хозяина.
- А-а-а – протянул Ким Симанх. - Le sang du cobra - кровь кобры.

Он поднял свою рюмку.
- Твое здоровье.

Я поднял свою.
- И твое тоже.

Мы выпили. Сначала кровь, потом коньяк. Коньяк никогда не был таким вкусным.
Су Шеф не мог сдержаться.
- А теперь десерт.

Он буквально подпрыгивал на стуле.
Десерт? Мне понравилось, как это прозвучало. На своей квартире, когда я заказывал «десерт», мой слуга номер один Сотан приводил шлюх и я поедал свой «десерт» в постели.
В комнате воцарилась тишина. Я понял, что мелких шлюх сегодня не будет. Вместо этого пятеро слуг внесли подносы с чем-то, похожим на огромные старомодные бокалы. В каждой был коньяк и что-то еще. Оно было похоже на маринованного детеныша осьминога.
- Qu’est-ce que c’est que ca? (Что это такое? фр.)

Глаза Кима Симанха злобно сузились.
- Это, мой друг, le venin – яд кобры. Мешочки с ядом.

Это было действительно отвратительно, по-настоящему дьявольское. Мешочки лежали на дне бокалов, непрозрачные, липкие и отвратительные. Это были не горные устрицы. Я не поклонник горных устриц, но я бы высосал пять дюжин, вместо одного из этих маленьких сокровищ.
Ким Симанх усмехнулся и взял свой стакан.
- Твое здоровье.
- И твое тоже.

Я жадно проглотил мешочек и коньяк, не жуя и не пробуя на вкус. Невероятно - мне удалось проглотить его целиком. Но я почувствовал, когда он подействовал. Не прошло и трех секунд, как мои предплечья покрылись крупными каплями пота. Затем все мое тело – грудь, ноги, спина – начали обильно потеть, сочась через мою униформу. Комната потеряла цвет и стала черно-белой. Я видел точки. Это было похоже на прохождение девятого витка на истребителе. Как мне показалось, я боролся за сознание в течение нескольких минут, но, на самом деле, прошло не более 30 секунд.
А потом все кончилось так же внезапно, как и началось. Пот прекратился; мое тело стало странно расслабленным и прохладным. Мое зрение вернулось в норму.
Я вытер глаза, сложил руки перед собой и исполнил традиционные камбоджийские жесты благодарного смирения Киму Симанху.
- Пожалуйста, сэр, можно мне еще?

Камбоджийский военно-морской флот был небольшой организацией, так что не понадобилось много времени, чтобы слух о моем маленьком поедании кобры обеспечил мне уважение, куда бы я не направился. Но это также положило начало неприятной традиции среди кхмерских командиров, которые каждый раз пытались приготовить мне причудливую маленькую закуску, которую я не стану есть.
Чтобы я отказался от еды? Этого никогда не случалось. Тушеные куриные клювы? Съел их. Хвост крокодила? Ел жареным, запеченым, пареным и соленым. Рыбьи глаза? Съел целый котелок. Собака? К тому времени, как я покинул Пномпень, я мог бы написать камбоджийскую кулинарную книгу под названием «50 способов собаку съесть». Мне нравились жареные личинки, опарыши в чили и чесночном соусе. Один предприимчивый молодой офицер морской пехоты кормил меня сырыми обезьяньими мозгами, добытыми из еще живой обезьяны. Их я тоже съел. По правде говоря, в течении следующих 6 месяцев были моменты, когда я вспоминал поедание кобры – яд и все такое – с нежной ностальгией.
Именно в Камбодже я впервые узнал о визитах законодателей. Это тоже было потрясающе. За время моего пребывания в Пномпене, мы получили довольно много коделей. Кодель – это бюрократический термин для ДЕЛегации Конгресса. Как утверждается, эти поездки – которые спонсируются различными комитетами Палаты представителей и Сената, подкомитетами и рабочими группами – являются миссиями по поиску фактов, которые помогают нашим должным образом избранным слугам общества принимать обоснованные решения, когда они голосуют за будущее страны. Однако большинство коделей, с которыми я проводил время, состояли из конгрессменов и сенаторов, которые только хотели делать покупки или трахаться, или то и другое вместе.
Сначала я был оскорблен – возмущен тем, что они ничего не хотят узнать о Камбодже, или выяснить, справляются ли военные со своими задачами. Но сотрудники посольства ввели меня в курс дела. Были легионы ужасных историй о постыдных методах, которыми кодели действовали за границей. Секретари посольств рассказывали истории о том, как конгрессмены лапали их, или что еще хуже – насиловали, без всяких последствий.
У дипломатов и консулов тоже были свои истории о том, как они вытаскивали того или иного конгрессмена или сенатора из тюрьмы в Гонконге, Каракасе или Варшаве.
Так что, когда я осознал, что эти поездки были на самом деле бессмысленны – отпусками, проводимыми за счет налогоплательщиков – я не спросил, что могу сделать для законодателей моей страны, или что они могут сделать для меня. Я просто написал трехстраничный доклад о состоянии камбоджийских вооруженных сил, совал его каждому высокопоставленному конгрессмену и сенатору и велел им его прочитать в самолете, летящем домой.
Это давало им много свободного времени для выполнения их настоящей миссии: посещения лучших ювелирных магазинов, покупки невероятных и дешевых храмовых украшений и контрабанды резьбы по камню или античных Будд домой на личном самолете ВВС. Больше всего коделов интересовал вопрос, где конгрессмен может получить абсолютно идеальный минет или какой-нибудь невероятный секс. Мой дипломатичный ответ был всегда один и тот же: «Для Вас - где угодно, конгрессмен».
Я предоставлял им в пользование свою машину, а Пак Бан возил их по окрестностям, чтобы они украсили себя драгоценностями или кончили. Я возвращался обратно к работе.
Генри Киссинджер, который тогда был советником по национальной безопасности, часто звонил в посольство. Том Эндерс иногда приглашал меня в «пузырь» - сверхсекретную комнату внутри комнаты, где мы принимали самые секретные звонки и вели самые секретные разговоры, чтобы послушать грохочущие тевтонские размышления Киссинджера о приливах и отливах событий в Юго-Восточной Азии и его планах по привлечению «красных кхмеров» к столу переговоров. Я слушал Генри, когда тот пытался играть Меттерниха, но, на самом деле, он выглядел не как великий государственный деятель, а, скорее, как мой дедушка Джо Павлик, размышляющий о плачевном состоянии мира, сидючи в шахтерском баре в Лэнсфорде, штат Пенсильвания. С одной стороны, игры разума Киссинджера ничего не стоили. «Красные кхмеры» выигрывали в Камбодже потому, что они были более свирепыми на поле боя – и к черту переговоры.
С другой стороны, я многое почерпнул из услышанного. Я смог воочию увидеть, как мыслит Госдепартамент.
Я узнал о различных рычагах на Туманном Дне, каждый из которых хотел иметь свою собственную гегемонию в камбоджийской политике. Я узнал, как работает отдел стран и как информация, отправленная послом, проходит через дипломатическую капиллярную систему. Я также выяснил, что слишком многие дипломаты считают, что любые переговоры лучше, чем их отсутствие, и, веря в это, скорее продадут камбоджийцев, чем столкнутся с возможностью занять жесткую позицию.
А потом, после приучения к хитросплетениям дипломатии, пришло время двигаться дальше. Не то чтобы мне особенно хотелось возвращаться в Штаты. На самом деле, несмотря на то, что я знал о назначении меня командиром Второй группы SEAL, я не хотел покидать Камбоджу. Мне нравились кхмеры. Они были в основном любовниками, а не бойцами, но могли бы хорошо сражаться, если бы им дали правильную подготовку и мотивацию.
Я достиг всех целей, которые поручил мне Том Эндерс, когда я приехал. За 14 месяцев, проведенных в Пномпене, я сумел утроить численность личного состава старшинского корпуса, а также создать и ввести в строй отряд морской пехоты, который доказал свою мощь и эффективность в бою. И, кроме того, я добыл для главкома ВМФ новые катера – бронированные канонерки, которые мы называли мониторами – и три гаубичные батареи.
Вливания живой силы и вооружений, а также новая наступательная тактика сработали. Число конвоев, потерянных в результате действий «красных кхмеров» сократилось почти до нуля. Взрывы в Пномпене были взяты под контроль.
Я продлил свой тур почти на 3 месяца, чтобы остаться на сухой сезон, когда катера были наиболее уязвимы. Потом прибыла моя замена. Джордж Уортингтон был бойцом SEAL иного рода. Он был высоким, худощавым, аристократическим выпускником Военно-Морской Академии, чей талант заключался скорее в том, чтобы утвердиться в качестве Ie grand phoque (большого «тюленя», фр.) в коктейль-баре у бассейна в спортивном центре, чем в том, чтобы играть в полноконтактную ебасосину с «красными кхмерами». Долговязый холостяк, умеющий вести вежливые разговоры с лучшими из них, он заслужил в Пномпене репутацию Ie nageur d’amour, «любовного пловца», тогда как я заслужил репутацию le nageur de combat, боевого пловца. Маловероятно, что он когда-нибудь будет заниматься бодисерфингом на реке Меконг, не говоря уже о приглашении на поедание кобр. Я упирался, но в конце-концов получил приказ уйти – мне недвусмысленно сказали, что я потеряю свое повышение до капитана 2-го ранга, как и шансы на получение полевого командования, если останусь в Пномпене. Поэтому я назначил дату отбытия, и в этот день, к сожалению, убыл.
Однако за месяц до того, как я это сделал, мы с главкомом съели вместе много кобр. Мы и десерт ели тоже. Ням-ням.

Глава 15

Церемония смены командования – ритуал столь же древний, как и военно-морской флот. В Уставе говорится: «Офицер, который должен быть освобожден от командования, должен в момент передачи своего командования призвать всех к строю. Офицер, который должен быть освобожден от должности, должен зачитать приказ по подразделению и передать командование своему преемнику, который должен прочитать его приказ и принять командование». Уникальность заключается в том, что во время формализованной передачи командования, полное принятие ответственности, полномочий и подотчетности – за корабль или подразделение – передается непосредственно от одного офицера флота другому. Такого в вооруженных силах больше нигде не происходит.
Моя предстоящая смена командования была организована в огромном спортзале базы амфибийных сил ВМФ в Литтл-Крик, поскольку в октябре было слишком холодно проводить ее на открытом воздухе. В северном конце длинного, обнесенного стеной здания, был сооружен подиум. Позади него американский флаг размером двадцать на тридцать футов (прим. 6х9м) создавал трогательный патриотический фон. На полированной баскетбольной площадке от боковой двери до трибуны расстелили красный ковер. По краям ковра стояли хромированные пятидюймовые гильзы, с натянутыми между ними белеными накрахмаленными канатами. Старший боцманат и пятеро боцманов замерли по стойке «смирно», готовые высвистеть в дудки сигнал официального присутствия командира на борту.
Для гостей и друзей было приготовлено около двухсот мест. Кэти Энн и дети заняли центральные места в первом ряду.
Моя мать, Эмили, приехала в сопровождении двух моих дядей.
Это доставило мне немалое удовлетворение. К моей карьере на флоте в семье относились с полным безразличием. Им было все равно, что я пережил Адскую неделю и стал боевым пловцом. Когда я закончил OCS, они неохотно отметили, что я это сделал. Никто не пришел посмотреть, как я получаю свои четыре Бронзовые или Серебряную звезды. Но теперь, когда я собирался стать командиром элитного подразделения, они не могли быть более милыми. Там были и подарки для детей, и предложения поддержки, и комплименты в изобилии. Тем не менее, я принял похвалу с необходимой долей соли, потому что – по правде говоря – когда я сидел на трибуне и смотрел на свою мать и своих дядей, я также видел лица офицеров и рядовых, к которым я чувствовал себя гораздо ближе, чем когда-либо к своей плоти и крови.
Бойцы Второго отряда SEAL повзводно стояли по стойке «смирно», блистая своей темно-синей униформой. На их груди красовались ряды планок боевых наград и благодарностей. Каждый член отряда, служивший с 1966 по 1972 год, провел по меньшей мере два тура во Вьетнаме; многие провели там 3 или 4 тура; некоторые 6. Можно было сказать, кто на борту новичок – на их груди было пусто. Рядом с бойцами Второго отряда SEAL стояли представители от UDT и других подразделений флота.
Смена командования, как и все флотские церемонии, не признает сушу. Символика и терминология – морские. Штаб-квартира Второго отряда SEAL, из которой только что вышла официальная делегация, известна как квотердек. И когда мы вошли в спортзал, зазвучал сигнал прибытия на корабль – кланг-кланг, клангкланг, кланг-кланг, кланг-кланг – и мы взошли на борт, отдавая честь старшему боцманату, в соответствии с нашими званиями; нас выкликали, словно мы взбирались с барки на линкор.
Кланг-кланг, кланг-кланг.
- Капитан третьего ранга, ВМФ США, прибыл.

Это был я. Я прошагал по красной ковровой дорожке прямо, отдал в ответ честь, поднялся на трибуну и стал ждать начала веселья. Это не заняло много времени. Капеллан прочел молитву. Приглашенный оратор был представлен и сделал несколько кратких замечаний. Боб Гормли, уходящий командир Второго отряда, зачитал свой приказ. Затем я прочитал свой: «Капитану третьего ранга Ричарду (без промежуточных иницалов) Марсинко от управления делами личного состава: Вы принимаете командование Вторым отрядом SEAL с 10 октября 1974 года».
Боб посмотрел на меня.
- Я готов к смене, - сказал он.

Я посмотрел на него и ответил:
- Я сменяю Вас, сэр.

Если верить большим часам на боковой стене спортзала было 10.38. 29 минут назад меня приветствовали на борту в качестве еще одного тридцатитрехлетнего капитана третьего ранга. Когда я покинул трибуну, старший боцманат выкрикнул:
- Второй отряд SEAL, к отходу.

Эти слова прозвучали для меня как музыка.
Хотя церемония была практически безупречной, мой путь к командованию был не особенно легким. Одной из причин являлся мой быстрый рост в сообществе специальных методов ведения войны. Я сменил Боба Гормли, который был капитан-лейтенантом, когда я был энсайном. Теперь мы оба были капитанами 3-го ранга.
Это означало, что он получил только одно звание за прошедшие 8 лет. Меня повысили на три звания. Более того, я перепрыгнул через поколение офицеров сил специального назначения, чтобы иметь возможность получить командование Вторым отрядом SEAL. Это сделало некоторых людей очень несчастными, особенно тех, кто пролетел мимо. С другой стороны, я шел на риск, на который многие из офицеров SEAL предпочитали не идти. Большинство из тех, через кого я перепрыгнул, остались в Литтл-Крике, где они обзаводились недвижимостью, играли в волейбол и футбол по выходным, присоединялись к парашютной команде и пили пиво в офицерском клубе. Возможно, что еще более важно, они образовывали клинья и рычаги, чтобы помогать друг другу в личном или профессиональном плане. Я вернулся из Пномпеня, никому ничего не задолжав. Я был аутсайдером, который взял трехлетнюю штабную работу без повышения в звании или зарплате, закончил колледж, а затем отправился за границу в Камбоджу в качестве атташе. В сообществе сил специального назначения некоторые рассматривали эти назначения как дезертирство, а не как способ расширения возможностей.
Это была их проблема, не моя. Я чувствовал, что мои 3 года в штабе COMPHIBTRALANT и последующий тур в качестве атташе, дали мне возможность вращаться в кругах, в которых бойцы SEAL раньше не появлялись – что могло быть только к лучшему для сил специального назначения в целом и Второго отряда SEAL в частности. Например, я приехал домой в короткий отпуск в мае 1974 года, чтобы проинформировать председателя Объединенного комитета начальников штабов и главного командующего ВМФ о ситуации в Камбодже. Пока я был в Вашингтоне, у меня была возможность посетить Литтл-Крик для церемонии смены командования во Второй группе специальных методов ведения боевых действий ВМФ.
Там я встретил контр-адмирала Грина, человека, на которого мне предстояло работать, когда я вернусь, чтобы возглавить Второй отряд SEAL. После он спросил, кто я такой и почему на мне эполет с четырьмя золотыми полосами (что означало, что я представляю офицера с четырьмя звездами).
Я объяснил, что являюсь военно-морским атташе в Пномпене и представляю президента Соединенных Штатов. Мы немного поболтали с адмиралом Грином. Он спросил о ситуации, и я коротко рассказал ему о Камбодже, отдал честь и позволил ему вернуться к гостям. Я продолжал смешиваться и взбалтываться.
Я видел, как он время от времени поглядывал на меня, отмечая, что я могу разговаривать с трехзвездными адмиралами, так же легко, как со старшинами, наблюдал, как я держу коктейль, не проливая его на подбородок, одобрительно кивая, когда я смешил адмиральских жен.
Теперь, как командир Второго отряда SEAL, я буду работать на этого парня – и его штаб. В мою пользу было то, что я уже встречался с ним на приеме, и он знал, что я способен проинформировать председателя Объединенного комитета начальников штабов и главнокомандующего ВМФ. С другой стороны, Боб Гормли, проработавший на адмирала Грина почти полгода, так его и не узнал. Позиция Боба была такова: «Если штаб специально не звонит, не беспокой их». Это было типично для командира SEAL – у меня было такое же отношение, когда я был во Вьетнаме (помните все эти «Если не поступит иных распоряжений»?)
Но во Вьетнаме у меня было только 14 человек, о которых я должен был беспокоиться, и другие, кто возьмет на себя ответственность, если я облажаюсь. Теперь у меня было 150 и цепочка замыкалась на мне.
Более того, как командир части, нравится мне это или нет, я должен был существовать – и преуспевать – в командой структуре. Второй отряд SEAL вписывался в параметры стратегических рамок. Как бы мне не хотелось, чтобы все было иначе, Второй отряд SEAL не был автономен. Так что если мне нужны большие бюджеты, лучшее оборудование, более экзотическое обучение и первоклассное оружие, мне придется пройти через адмирала Грина и его штаб, чтобы их получить. Такова политическая реальность. Для меня, однако, существовала более глубокая проблема. Командование – будь то кораблем, подводной лодкой, военно-морским авиакрылом или отрядом SEAL – это единственный в своей жизни опыт.
Большинству офицеров выпадает лишь один шанс. Я решил, что не собираюсь транжирить свое пребывание во Втором отряде.
Действительно, то, как я возглавлю Второй, было предметом некоторой озабоченности – как для меня, так и для моей части. Я вернулся из Камбоджи в начале сентября и провел много времени – некоторые люди думали, что слишком много времени, болтаясь вокруг Второго отряда SEAL.
Я пил с людьми и за пивом слушал их жалобы. Они сказали мне, как они были счастливы, что я, старый парень из Отряда, собираюсь взять его на себя. Люди были открыты и беззащитны передо мной. В конце-концов – я был Рик Чудfк из UDT-22, парень, который всасывал горох через нос. Или я был мистером Риком, энсайном из отделения «Браво», чьи мажорные мародеры посеяли хаос среди VC и довели до сумашествия Хэнка Мастина. Или я был Подрывник Дик, Человек-Акула из дельты, который бегал босиком по джунглям и говорил полковникам сил специального назначения «Поцелуй меня в жопу».
Если честно – я был всем этим – и я больше не был ни одним из них. Да, я любил хорошую драку. Да, мне нравилось пить с парнями пиво. Да, у меня не было проблем с тем, чтобы приказать офицерам любого ранга идти к черту. Но это был 1974-й. Я был вдали от отряда в течении 6 лет и я изменился – изменился радикально. Изначальная энергия еще присутствовала. Но большинство моих шероховатостей были сглажены, либо в процессе обучения, либо наблюдением за тем, как наиболее искушенным оперативникам сходило с рук то, что не сходило с рук другим. Поэтому я прислушался, когда бойцы заговорили о возвращении старых добрых денечков, когда Рой Бэм, первый командир Второго отряда, по утрам проводил бойцов через двухчасовую физподготовку, за которой следовал четырехмильный забег в «Устричный клуб», где они весь остаток дня пили пиво. Но я ничего никому не обещал.
Я побывал в Форт A P Hill, где Второй проводил полевые учения и наблюдал, как тренируются взводы. Я бродил туда-сюда по офисам, наблюдая, как обрабатываются бумаги и разрабатываются задания. То, что я увидел, мне тоже не очень понравилось.
В терминах отрядных подонков, все было отстойным. Бюджет – отстой. Стандарты внешнего вида – отстой. Состояние зданий – отстой. Снаряжение – отстой. Я не был счастливым туристом, когда бродил округ, заглядывая в укромные уголки и закоулки.
Во время моей рекогносцировки, я попросил оперативного офицера Второго отряда, Ричи Куна, быть моим старпомом. Кун был крепким, как скала, шестифутовым лейтенантом, который отслужил 2 тура во Вьетнаме в качестве энсайна. Темноволосый 27-летний парень, щеголявший кудряшками как у Бадди Холли – впоследствии совершил тур по обмену с известным британским Специальным Лодочным Эскадроном. Это была флотская версия SAS и их учения были жестче, чем все, что мы когда-либо делали в SEAL. Служба за границей расширила кругозор Ричи, так же как и мой тур в качестве атташе расширил мой собственный. Он получил от британцев нечто большее, чем просто вкус к портвейну – он был прокован на их уникальной наковальне. Он вернулся еще более прочным, надежным и с богатым воображением, чем уходил. Кроме того, британцы передали ему свою склонность к организации. Действительно, Ричи теперь был превосходным менеджером, что было абсолютным требованием для хорошего старпома. Лучше всего было то, что он мог делать все вышеперечисленные вещи со сносным акцентом кокни.
Хотя я никогда не работал с Ричи, он показался мне человеком, которого я хотел бы видеть своим вторым номером: он был честен, надежен и испытан в бою. У него было потрясающее чувство юмора – это человек был более крупной и утонченной версией Горди Бойса. Более того, у него было хорошие инстинкты: мог предсказать, как я отреагирую, и был по большей части прав. И он обладал той сдержанной жесткой личностью, которую я искал в своих офицерах. Я пригласил его выпить пива и задал ему этот вопрос. Кун, безумец, показал мне большой палец.
Смена командования произошла в пятницу утром. Я отпустил всех на выходные и приказал Ричи собрать офицеров в моей каюте в 09.00 в понедельник. Рано утром в понедельник я запрыгнул в командирский джип Второго отряда и проехал 6 кварталов до COMNAVSPECWARGRU-2, командования Второй группой специальных методов ведения войны военно-морского флота в переводе с флотского языка – и нанес визит вежливости адмиралу Грину. Я явился по полной форме, свежеподстриженный, с короткими висками, которые мы называли «белыми стенами» и мышцами, распирающими форму после моей часовой тренировки.
Я засвидетельствовал адмиралу свое почтение, а затем сообщил ему, что, хотя я подписался на командование, я не подписывался на снаряжение, потому что оно не соответствует моим стандартам. Поэтому, доложил я, мне необходимо провести полномасштабную инвентаризацию во Втором отряде.
- Пока я занимаюсь этим, - продолжал я – Как насчет того, чтобы начальник штаба Командования специальных методов боевых действий, капитан 1-го ранга Крейвенер, одновременно проведет полную административную инспекцию?

Адмирал Грин криво усмехнулся.
- Это будет означать много работы – и для Второго отряда SEAL, и для моего штаба.
- Да, сэр.

Полная инвентаризация означала, что каждая гайка и болт, каждый патрон и боек, каждый акваланг и дыхательный аппарат Эмерсона, должны были быть пересчитаны, так же, как каждая учетная карточка, блокнот и скрепка. К тому времени, как мы закончим, мы будем знать, сколько чертовых скрепок принадлежит Второму отряду SEAL.
Административная инспекция заставила бы нас отстаивать наши методы обучения, наши военные планы и наш бюджет. Каждый аспект оперативных и организационных процедур Второго отряда SEAL будет тщательно изучен с помощью пресловутого частого гребня.
- Я так понимаю, Дик, ты считаешь, что это оправдает затраченные время и силы.
- Сэр, административная инспекция не проводилась более 6 лет. Наша миссия изменилась после Вьетнама. Пришло время посмотреть, как мы ведем дело.

Он молча кивнул.
- И ты сказал, что не расписался за снаряжение?
- Адмирал, я полагаю, что многое из того, что у нас есть, было вывезено из Вьетнама в плохом состоянии. Инвентаризация показала, что у нас есть полный комплект, но я бы поставил пять к одному, что большинство из этого не слишком хорошо работает. Дело в том, что если я это подпишу, то оно станет моим, независимо от того, работает оно или нет.

Адмирал пристально на меня посмотрел.
- Понял, - наконец сказал он.

Он постучал по столу, в знак того, что я свободен.
- Держи меня в курсе, Дик. И скажи начальнику штаба, что я согласен с административной инспекцией.
Через полчаса я вышел из штаба командования, оставив начальника штаба и большую его часть с открытыми ртами. И вообще, кто был этот мудозвон - блеск-и-треск с бычьей шеей и «белыми стенами»? Марсинко? Невозможно.
Ричи Кун приказал офицерам Второго отряда ждать меня в каюте разместившись на полу, потому что там было всего 4 стула.
Большинство из них было в синих с золотом футболках и бежевых шортах, которые были дневной униформой для бойцов SEAL. Это должно было измениться.
Ричи, у которого было предчувствие, надел свою униформу. К счастью для него.
Я вошел. Ричи подал команду - «Смирно!». Они с трудом поднялись на ноги. Кто-то сказал: «Эй, Человек-Акула...», но я оборвал его холодным взглядом.
- Джентльмены – сказал я – я только что проинформировал адмирала и вызвался провести административную инспекцию и полную инвентаризацию.
- Что за…?
- Более того, это место – настоящий гальюн, - сказал я.
- Я провел весь прошлый месяц, суя повсюду вокруг свой нос и могу сказать вам, джентльмены, что мне здесь очень мало что нравится.

Я положил обе руки на стол.
- Мне не нравится этот чертов штаб. Мне не нравятся вялые тренировки. Мне не нравятся эти ебаные планы на случай войны.

Я обвел взглядом комнату.
- Мне вообще тут ничего не нравится, черт возьми.

Мой голос звучал громче, глубже и настойчивее – Барретт во мне взял верх.
- С этого момента вы будете заниматься кое-чем еще, кроме игр с бойцами. Вы, черт вас возьми, будете учиться вести за собой. Вы научитесь писать ебаные бумаги. Вы научитесь писать докладные записки. Вы научитесь составлять ебаные планы.

Я повернулся к Ричи.
- Старпом?

Он вытянулся по стойке «смирно» в лучшем британском стиле.
- Сэр?
- Ты позвонишь в офицерский клуб и закажете стол на 16 человек, на 5 дней в неделю для ланча. С 12-30 до 14-00 ровно. Все офицеры, как ожидается, будут присоединяться к командиру за ланчем, ежедневно. Это пойдет для выработки целостности подразделения.
- Есть, сэр.

Тишина. Их лица были словно каменные. Два энсайна приоткрыли рты на целых 2 дюйма. Я поразил их всех насмерть.
- И с этого момента вы будете сами убирать свои собственные кабинеты – и я имею в виду чистоту. Я хочу вымыть окна изнутри и снаружи. Я хочу, чтобы палубу драили – вы, джентльмены, а не какой-нибудь салага-лакей.

Они стали невидимыми. Я снова повернулся к Ричи.
- Старпом.
- Да, сэр?
- Вы передадите слово в слово. Никаких бород. Усов больше не будет. Стрижки снова в моде. Крахмал снова в моде.
- Есть, сэр.
- Старпом.
- Сэр?
- Вы передадите мои слова. Позвоните в Post Exchange и сообщите, что скоро последует заказ на визитные карточки и церемониальные шпаги. Все офицеры будут носить с собой визитные карточки. И все офицеры приобретут шпаги.

Я снова повернулся к своим офицерам. Их пепельные лица выглядели так, будто их засосало в трясину.
- Джентльмены – сказал я. - Вы научитесь обычной рутинной вежливости и протоколу.

Я сделал эффектную паузу.
- Потому что с сегодняшнего дня, джентльмены, вы все возвращаетесь в ебаный флот.

Я снова повернулся к Ричи.
- Я думаю, на сегодня достаточно, старпом, - сладко сказал я. - Я хочу, чтобы весь отряд был в сборе в 13-00. Разойдись.

Я вышел из комнаты и даже не оглянулся. Это было весело.
Конечно, они меня проверяли. Растительность на лице стала первой. Парень с самой красивой бородой пришел ко мне в кабинет и отказался ее сбривать. Это был Эдди Магс. Он не был чужаком.
У нас было 3 совместных круиза в Средиземноморье на борту «Рашмора» в составе UDT-22. Как и я, он был одним из парней Эва Барретта. Он наблюдал, как я засасывал горох через нос в рамках водевильного номера мистера Грязи и мистера Чудика на камбузе. В Барселоне мы влипли в неприятности. Мы снимали шалав в Риме. Мы напились в Афинах. В ту ночь, когда я вел грузовик по тоннелям в Неаполе, царапая стены, когда я обгонял другие машины, он был сзади, крича и вопя как индеец, когда шеф Баррет выдавал в мой адрес проклятия в сотню децибел.
Он был Мордой, круглолицым сукиным сыном с большими кулаками, а я – Чудаком, любителем борьбы на руках, и мы были закадычными приятелями.
Ричи Кун проводил его внутрь. Он отдал воинское приветствие. Я ответил.
Я сидел за столом, передо мной стояла кружка дымящегося кофе - прямо как настоящий флотский офицер.
- Вольно.

Он сцепил руки за спиной и расставил ноги.
На мгновение воцарилось неловкое молчание.
Я отхлебнул кофе и спокойно посмотрел на него, вспоминая старые добрые времена. Думаю, он делал то же самое.
- Морда?
- Мистер Рик.
- Ты хотел меня видеть.

Он молча кивнул.
- Сэр, это насчет моей бороды. Я хотел бы ее оставить. Это…

Я прервал его.
- Слушай, Морда, я ничего не имею против бород. Военно-морской флот считает, что моряк может ее носить. Но в SEAL они представляют опасность. Если у тебя густая борода и ты надеваешь маску, есть хорошие шансы, что она не будет плотно прилегать к лицу. Это опасно. Может быть, другим командирам было до крысиной жопы все это, но не мне. И раз уж ты все равно идешь стричься, то можно снять всю растительность разом – так что усы тоже отменяются.

Я выдавил из себя легкую улыбку.
- Так что я смогу увидеть, если ты надуваешь мне губки.
- Да, сэр, я понимаю Ваши чувства. Но в правилах Navy написано, что мы можем носить их. Пока не изменятся правила, сэр, я оставлю бороду.
- Ты можешь оставить ее себе, Морда. Но не во Втором отряде SEAL.

Я отхлебнул кофе.
- Ты уходишь отсюда.

Он посмотрел на меня настолько ошеломленно, будто я в него выстрелил.
- Ты сделал свой выбор, Морда, а я сделал свой. Тебя подставили твои собратья. Они – и ты – думали, что я ни за что на свете не стану давить на тебя.

Мой голос сделался жестким.
- Проблема в том, что никоим образом, никто во всем мире не будет давить на меня.

В уголках его глаз появились слезы.
- Сэр…
- Это конец, Морда. Ты теперь история. Даю тебе 2 дня. Выясни, куда бы ты хотел уйти и я сделаю все возможное, чтобы ты получил то, что хочешь.

У него отвисла челюсть, но он не мог вымолвить ни слова. Мое собственное лицо превратилось в бесстрастный камень.
- Мне жаль – мы могли бы использовать тебя здесь, - сказал я ему. - Но теперь ты можешь пойти и сказать парням: «Не связывайтесь с командиром, потому что он будет драть вас так, как вас никогда до это не драли».
- Свободен.

Я отдал честь, затем повернулся на стуле к груде бумаг, лежавших на шкафу позади меня, когда Морда развернулся и ушел. Я не хотел, чтобы он оглянулся и увидел, что решение далось мне так же тяжело, как и ему.
Были бойцы SEAL, которые считали, что я был слишком жесток с людьми во время моего пребывания в должности. Но они не были из Второго отряда SEAL.
Бойцам Второго отряда SEAL нравились вызовы – я знаю это, потому что у меня был чрезвычайно высокий процент удержания кадров в течении того времени, когда я служил в качестве командира подразделения – более 80 процентов завербованных людей оставались со мной.
Одна из основных проблем, с которой я столкнулся в случае со Вторым отрядом SEAL, заключалась в том, что слишком многих младших офицеров направляли на административную работу, вместо того, чтобы отправлять в поле. Сидя за столом ты не возглавишь воинов. Мне нужно было найти для Второго отряда талантливого в административной ерунде молодого офицера, чтобы держать форт, пока мы, воины, выходим поиграть.
Это не так-то просто. «Тюленям» было трудно ладить с типами, не относящимися к спецназу и административные душнилы приходили и уходили со скоростью офисных поденщиков. Но мне пришла в голову одна мысль – инспектор по делам SEAL, Дик Лайонс, был моим старым другом. Мы вместе прошли через OCS. Пока я прыгал из самолета и месил грязь в дельте, он стал корабельным офицером. Теперь он управлял письменным столом в Вашингтоне. Будучи способным администратором, он знал, где я смогу найти свежее мясо. Я ему позвонил.
- Да, у меня есть еще тепленький, Дик.
- Держу пари, что так оно и есть, злобный ирландский выскочка. Кто он такой?
- Его имя Том Уильямс, лейтенант.
- Статус?
- Он офицер запаса, прошел летную подготовку, но у него не было необходимых данных, чтобы получить место в эскадрилье и его бортанули. Его направили в подразделение SOSUS на Бермудах – одну из тех станций слежения с подводными акустическими датчиками, которые мы используем против советских подводных лодок. Там его тоже надули, потому что он был младше по возрасту и званию трех честолюбивых болванов, которые не хотели конкуренции и решили запороть ему характеристику, чтобы избавиться от него и теперь – хотя он об этом еще не знает – ВМФ собирается вышвырнуть его на улицу.
- Иисусе.
- Это трудная сделка. Он неплохой парень. Большой потенциал, но воспользоваться им некому.
- Хочешь поспорим?

Лайонс рассмеялся. Это был громкий, теплый, неистовый смех ирландца, который привлекал внимание людей в салунах и притягивал женщин.
- Ты окажешь мне услугу. Мне нужно спрятать его где-нибудь на полгода, чтобы система о нем забыла и он остался на службе.
- Пришли его ко мне, Лайонс. Отправь его в дом отца Марсинко для непослушных мальчиков. Я обещаю, что буду воспитывать ребенка.
- Ты дашь ему чертов диплом аспиранта, - прорычал Лайонс. - Просто сохрани его в целости, окай?

Лейтенант Томас Р. Уильямс прибыл через несколько дней. Это был невысокий, легко сложенный офицер, чье застенчивое поведение придавало ему сходство с бухгалтером из отдела кадров киностудии. Он отметился, заселился в офицерское общежитие для холостяков и явился на службу, выглядя более чем неуверенно.
Я видел, как его гоняли по квотердеку офицеры SEAL. Мы, как правило, самоуверенные сукины дети и вид этого бедняги, пытающегося добиться успеха перед лицом свирепствующей годковщины, заставил меня съежится. Но у Уильямся хватило мужества – инстинктивно он стоял на своем. У парня было сердце. Что ему было нужно, так это научиться быть уверенным в себе. И он должен был начать тренироваться. Роль 97-фунтового слабака – не самая веселая роль, когда тебя назначают в отряд SEAL.
Хотя в то время Том был женат, он приехал один, потому что это назначение он принял как временное (ну, это он так думал). И вот однажды вечером, примерно через неделю после его приезда, мы с Кэти Энн пригласили его на ужин. Когда она накормила его изрядным количеством пива, пасты, большим зеленым салатом и мороженым, а потом удалилась, я схватил еще пару пива из холодильника и жестом пригласил Тома следовать за мной в кабинет.
Я упал на диван. Он взял пиво и сел на кресло, держа пиво на коленях. Я отсалютовал банкой в его сторону.
- Добро пожаловать в Литтл-Крик.
- Спасибо, - он сделал глоток. - Это приятно отличается от Бермудских островов.
- Дик Лайонс решил, что тебе здесь понравится.

Он кивнул.
- Так и есть – пока что.
- Парни доставляют тебе неприятности?

Он пожал плечами.
- Не так уж и плохо.
- Значит, они не очень стараются.

Я допил пиво и поставил банку на журнал «Тайм», лежащий на кофейном столике.
- Том, я хочу поговорить с тобой напрямую.

Он посмотрел на меня глазами щенка, которого вот-вот усыпят. Он уже проходил через это раньше – когда его исключили из летной школы и когда его поимели на SOSUS.
По его лицу я понял, что он думает, будто я собираюсь его убить. Он с трудом сглотнул.
- Как скажете, сэр.
- Флот собирается вышвырнуть тебя.

Он густо покраснел.
- Что?
- Ты труп, парень. Они думают, что ты не сможешь здесь выжить.
- Это…

Он булькнул пивом, нечаянно уронив его на ковер.
- О черт, сэр, мне очень жаль…

Я схватил кухонное полотенце, прихватил еще пару пива, вернулся и вытер ковер.
- Не беспокойся об этом. Здесь.

Он взял пиво у меня из руки и выпил его залпом.
- Черт возьми!

Он швырнул пустую банку на стол. Я принес ему еще одну, и он начал с ней возиться. Теперь его лицо стало мертвенно-бледным.
- Черт бы меня побрал.
- Что?
- Черт бы побрал флот. Да раздери флот всеми возможными способами.
- Послушай меня, Том, ты же офицер запаса. Скажи в ответ «да». Иди домой, делай деньги. Выбирайся из этой крысиной гонки.

Он покачал головой.
- Не выход.

Интересно – челюсть у парня оставалось твердой, когда он переживал это. У него была выдержка.
- Ладно, так что ты хочешь делать?
- Я хочу остаться в этом чертовом военно-морском флоте.

Он сделал паузу.
- Придурки.

Он посмотрел на меня и невольно рассмеялся.
- Черт бы меня побрал – это я придурок.
- Окей, молодой Том Уильямс, черт тебя заберет, можешь быть уверен.

Я проглотил остатки пива, сграбастал еще пару, открыл их, дал одно ему и сел нос к носу.
- Дик Лайонс говорит, что ты хороший парень. Мне нравится то, что я вижу. Что ты скажешь, если мы слегка поимеем флот?

Его глаза загорелись.
- Для меня звучит неплохо.
- Вот тебе распорядок. Мне нужен крутой администратор, и ты уже завербован. Ты будешь делать свою работу, а я буду тебя защищать. Отряд защитит тебя.
- Я в вашем распоряжении.
- Не так быстро. Это еще не все. Ты пройдешь физподготовку с отрядом. Ты приведешь себя в форму. И ты пройдешь отборочный курс.
- Иисусе…
- Ты получишь квалификацию офицера SEAL.
- Но…
- Я ничего не хочу слышать, Том. Второй отряд SEAL – это семья, и я хочу, чтобы ты был ее частью. Это означает, что ты должен пройти инициацию – то есть, отборочный курс. Так что будешь худым и злым. Работай со мной и я буду работать с тобой. А потом мы вернемся и найдем тех жалких ебаных членососов, дерьмоголовых козложопых мудаков, которые кинули тебя, и проделаем им новые сфинктеры.

Парень рассмеялся моим смехом. Он поднял руку, плюнул на ладонь и протянул мне.
- Договорились, шкипер.

Я сделал то же самое.
Он воспринимал меня всерьез – и мы его тоже восприняли всерьез.
«Квалифицированная» кают-компания немилосердно издевалась над ним. Но, по моему приказу, они практиковали Первый морской закон Эва Барретта. Они показывали ему приемы этого ремесла и шаг за шагом знакомили с основами подводного плавания и подрывного дела, прыжками с парашютом и тактикой нетрадиционного ведения войны. Том тренировался с бойцами каждое утро, выжимая из своего тела больше, чем он когда-либо думал возможным из него выжать. Он делал все – бегал, плавал, лазал по канату, упражнялся в стрельбе.
Через 6 месяцев он был готов и мы отправили его на отборочный курс. Он легко справился и мы, примерно через год после того, как он поднялся на борт, встретили его дома в октябре 1975 года, приколов «Будвайзер» к его кителю.
У этой истории есть постскриптум. Когда 30 ноября 1990 года Том Уильямс прошел по красной ковровой дорожке вдоль натянутых корабельных канатов к трибуне в Доме Собраний на военно-морской базе Литтл-Крик, приветствуя его прозвучал сигнал «Прибытие командира на борт» и старший боцманат прокричал: «Капитан второго ранга, военно-морской флот США, прибыл!».
40 минут спустя, когда он уходил, сигнал зазвучал снова: кланг-кланг, кланг-кланг. Но на этот раз старшина объявил: «Второй отряд SEAL, к отходу!» - и Том Уильямс гордо отдал честь и прошествовал по красной ковровой дорожке в качестве шестнадцатого командира Второго отряда SEAL.
После того, как я принял командование, мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что мало что изменилось в том, как флот рассматривал специальные методы ведения войны в целом и отряды SEAL частности. Наши задачи ставились идиотами из Вашингтона, которые были либо корабельными офицерами, либо подводниками-атомщиками; офицерами, которые понятия не имели о возможностях SEAL или ограничениях таких элементов, как рельеф, погода, или то, что стратег и философ XIX века фон Клаузевиц называл «трениями» - туман войны, который является причудливым способом переформулировать закон Мерфи: «Все, что может пойти не так, пойдет не так».
Результатом такого расплывчатого мышления в Пентагоне было то, что во время учений нам давали задание типа «нейтрализовать противника, пройдя 10 километров через болотистую местность за 5 часов».
Вы не можете продвигаться через враждебную территорию по болоту со скоростью 2 клика в час даже на катере, не то что пешком.
Неужели никто из этих людей не пробирался через дельту Меконга, обходя мины-ловушки, ямы с кольями-пунджи и растяжки? Подразделение флота, которое я возглавлял, не было заострено на одном конце, выкрашено в правильный цвет и названо в честь штата. А «нейтрализовать противника?»
- Значит ли это, что я могу убить этих ублюдков? Адмирал, Ваша Светлость, сэр?
- Нет, нас беспокоит тот имидж, который вы создадите в средствах массовой информации, если вы станете причиной большого количества жертв. Просто нейтрализуйте их.
- У вас есть какие-нибудь предложения, как мне это сделать? Адмирал, Ваше Важнейшество? Возможно, я смогу нанять роту проституток, чтобы занять их, пока я проберусь внутрь и свяжу их?
- Это ваша проблема, капитан 2-го ранга. Просто подайте свой план в трех экземплярах, подпишите каждый экземпляр, удостоверяя тот факт, что если есть какие-либо ошибки, они были вашей виной, а не нашей, а затем сожгите их, чтобы мы не оставили бумажного следа для средств массовой информации и Конгресса.
- Айе-айе, Ваша Милость.

Должен же быть лучший способ ведения дел. Командная цепочка была такой громоздкой, что мешала тому, что SEAL делают лучше всего. Итак, одной из моих первых целей было изменить то, как запросы поднимались вверх по лестнице, а приказы спускались вниз.
Это стало проще, когда во Вторую группу специальных методов ведения войны прибыл новый коммодор – капитан 1-го ранга по имени Дик Куган, из корабельных офицеров, но из тех, кто когда-то работал на реке Меконг. Так что он знал о SEAL, знал о действиях на реках и был открыт для новых идей. Более того, как выяснилось, он оставил жену и детей в Ньюпорте, штат Род-Айленд. Он был celibataire geographique, проживая в офицерском общежитии для холостяков, которое располагалось как раз напротив штаб-квартиры Второго отряда SEAL.
Одно время начальником штаба у Кугана был Скотт Салливан, из SEAL с Западного побережья. Что является достаточно существенным. Прежде всего, SEAL Восточного побережья не слишком высокого мнения о SEAL Западного побережья. Во Вьетнаме группы из Первого отряда SEAL были гораздо более пассивными чем мы, сидя в специальной зоне Ранг Сат на своих задницах, а не выходя в деревни и сельскую местность.
В США западнопобережники, как правило, более ориентированы на систему, чем те из нас, кто живет в Литтл-Крик. В терминах рок-н-ролла, если мы во Втором отряде SEAL были «Роллинг стоунз», то SEAL из Калифорнии были «Monkees».
Итак, Скотт Салливан открыл лавочку. Ему не нравилось Восточное побережье, ему не нравился Второй отряд SEAL, и я ему тоже не нравился. Я бы сказал, что на его вкус я слишком часто трахался. Я был слишком мокрым и диким. Мне не хотелось возвращаться в половине пятого домой, сидеть за обеденным столом напротив жены, интересуясь, как прошел ее день. Я не спрашивал «Разрешите» каждый раз, когда надо было моргнуть и у меня была отвратительная привычка идти прямо к коммодору, когда мне нужно было получить ответ на срочный вопрос. Это действительно нарушало чувство порядка и приличия Скотта.
Я приходил в 3-30, мне нужно было что-то от коммодора, и я пытался с ним увидеться. Чаще всего Скотт говорил:
- Он занят, Дик. Я займусь этим завтра.
- Но мне нужно знать это сейчас, Скотт.
- Ну, это невозможно. Он занят.

После одного слишком большого количества «это невозможно» я создал альтернативную систему.
Как вы помните, коммодор Куган жил в офицерском общежитии для холостяков, прямо напротив нашего штаба. Каждый день после работы Дик Куган приезжал, парковался, бросал портфель, шел в бар общежития выпить пива, а потом возвращался в свою комнату, чтобы сделать домашнюю работу, которую принес с собой. Он был не из тех, кто валяет дурака, поэтому все, что он делал – это работал.
Я созвал в своей каюте всех младших офицеров.
- Отныне – сказал я им – Мы несем коммодорскую вахту. Вы назначите себе расписание. Вы будете наблюдать, как он подъедет. Вы пойдете в бар общежития. Вы сядете на табурет рядом с коммодором и составите ему компанию. Вы, мать вашу, будете его развлекать. Вы будете ему рассказывать, вашу мать, истории о том, что мы делаем, и как замечательно мы это делаем. И каждый попавший на вахту коммодора офицер зайдет ко мне перед тем, как пойти на эту работу, просто на тот случай, если мне понадобится какой-нибудь лакомый кусочек от коммодора в этот конкретный день.

Я регулярно вел программу по связям с общественностью. Однажды вечером коммодор узнал о моей пиар-программе. В другой раз он узнал об учениях в Форт A.P. HILL. Потом он узнал о нашей новой тактике борьбы с повстанцами. Офицеры даже пригласили его поиграть с нами в военные игры, и он согласился. А однажды мне понадобилось смотаться в Форт-Брегг, в 240 милях отсюда. Я пил пиво с Куганом и спросил, не хочет ли он прогуляться.
- Конечно, Дик.

И мы отправились в путь. На следующее утро Скотт Салливан искал своего босса повсюду – кроме как со мной - он наблюдал за учениями сил специального назначения и изучал новые вещи о возможностях спецназа.
Обычно такие трюки выводили Скотта из себя. Салливан свирепел. Он терпеть не мог, когда я заканчивал разговор с коммодором после рабочего дня в баре общежития, а потом, на следующее утро, рассказывал ему о решениях, к которым мы пришли.
- Ты не можешь так делать – ныл он.
- Сделай это сам, Скотт – говорил я. - Читай по губам – я работаю не на тебя. Я работаю на коммодора.

Это рано пришло в голову. У меня было двое иностранных офицеров во Втором отряде, работавших по обмену. Один был британцем из SBS – специального лодочного эскадрона, с которым Ричи Кун служил в туре. Другим был немец из Kampfschwimmerkompanie, немецких боевых пловцов.
Я считал, что бойцы SEAL должны тренироваться вместе с другими подразделениями специального назначения НАТО, и я получил одобрение Дика Кугана на планы поехать в Европу и сделать именно это. Потом Руди, немец, который был прикомандирован к нам на год, предложил, что было бы здорово, если бы к нам приехала группа Kampfschwimmerkompanie и мы бы поехали в Пуэрто-Рико и поиграли бы там.
Поэтому он составил сообщение своему боссу – тот одобрил идею и отправил отряд немцев тренироваться вместе с нами. Но, будучи хорошим аккуратным немцем, он также связался с офисом министра обороны в Бонне. Бюрократы в Бонне пришли в ярость, потому что все делалось не по порядку и мало кто спрашивал: «А можно?».
От немецкого министра обороны в Пентагон поступило неприятное сообщение. Его передали главкому ВМФ. Главком ВМФ сказал: «Эй, там» - и послал молнию командованию Атлантического флота USLANTFLT, которое отбомбилось по COMNAVSPECWARGRU-2, где эстафету с благодарностью принял Скотт Салливан, который вызвал меня на ковер, и по заслугам надрал мне задницу.
- Кто ты такой, черт тебя возьми, чтобы просить офицеров по обмену отправлять сообщения их ебаному министру обороны, Марсинко? Ты может быть и не работаешь на меня, но эта чертова субординация еще применима к тебе – и когда речь заходит об обмене сообщениями, который является административной, а не тактической функцией, я твой господь, ты слышишь меня, черт тебя возьми, ясно и, черт бы тебя побрал, четко?

Он действительно держал меня за яйца.
- Айе-айе, сэр.
- Так что с этого момента, Марсинко, любые проклятые сообщения ты отправляешь через штаб – то есть, через меня. Понял?
- Но…
- Никаких «но». Ты безудержно нарушаешь субординацию. Ты пытался выставить меня дураком. Ты ткнул меня в это носом. Теперь пришло время расплаты. С этого момента каждое проклятое исходящее сообщение должно быть согласовано со штабом и завизировано мной, или оно никуда не отправляется.

После службы мы с Ричи Куном нашли себе кабинку в уютной таверне и поговорили об этом. Я рассуждал об убийстве. Он вернул меня на землю. Я описал уникальные формы пыток. Он, будучи превосходным старпомом, направлял мою энергию в более реалистичное и конструктивное русло. Мы пили пиво. Мы составили заговор. Мы строили планы.
Скотт надрал мне задницу в четверг. В пятницу мы не отправляли никаких сообщений. В следующие выходные я набрал текст для черновиков сообщений. К тому времени, как мы закончили, я набрал примерно 150. В 06.30 утра, в понедельник, я подписал их там, где было написано «Составил», проставил на каждом время, а затем отнес их в штаб.
- Доброе утро, Скотт.

Он увидел у меня четырнадцатидюймовую стопку бумаги.
- Какого черта…
- У меня для тебя есть парочка сообщений на подпись.
- Оставь их у моей секретарши. Я доберусь до них, когда у меня будет время.

Он посмотрел на меня с недоброй усмешкой.
- Как скажешь, Скотт. Но у них всех есть отметка о времени, и многие из них критичны по времени, поэтому, если они опоздают с получением, это отразится на твоих часах, не моих.

И я вышел.
К тому времени, как я вернулся в свою каюту, от него пришло сообщение, чтобы я немедленно вернулся в штаб.
- Да пошел он, – сказал я ординарцу. - Мы не на него работаем. Пусть подождет.

Через полчаса он перезвонил мне.
- Я отдаю тебе прямой приказ – вернись, черт тебя возьми, сюда и забери эти проклятые сообщения.
- Что сказать?
- Ты слышал меня ясно и четко, Марсинко – возвращайся, черт бы тебя побрал, обратно и это приказ.
- Извини, Скотт, но я не работаю на тебя, так что ты не можешь мне ничего приказывать. Что же касается сообщений, то я всего лишь последовал твоим руководящим указаниям. Ты хотел получать все наши сообщения – ты их получил. А теперь, придурок, мяч на твоей стороне. Тебе придется их отправить. Я не могу, потому что ты еще не подписал ни одно из них, и я составитель, а не согласующий офицер. И кроме того, Скотт, ты же наш штабной душнила. Так что занимайся своими ебаными бумагами – мне надо бежать к чертовой команде.
- Марсинко …
- Пошел ты нахер, капитан 2-го ранга. Чмокни себя в жопу, как мы привыкли говорить.

Он с воплями бросился к коммодору, но это ему не сильно помогло. Ему все равно пришлось подписывать каждое сообщение. И в тот же день рассыльный доставил мне из штаба листок бумаги с подписью Скотта, в котором говорилось, что я имею право снова лично отправлять свои собственные сообщения.
В тот вечер я сам принял коммодорскую вахту. Я подсел к Дику Кугану, который сидел за стойкой бара, заказал себе «Бомбей» со льдом и спросил:
- Ну и как дела, сэр?

Он как-то странно посмотрел на меня.
- Я слышал, что вы со Скоттом серьезно делали их сегодня.
- Господи, да я ничего не знаю об этом, коммодор. Ну знаете, он руководит Вашим штабом, а я – своей командой, и я стараюсь, чтобы все шло гладко.
- Сегодня все было не так уж гладко. Скотт мне сказал, что ты действительно перешел черту.
- Коммодор, иногда я следую его указаниям. Но когда мне не нравятся его указания, я получаю Ваши. Не думаю, что ему это очень нравится.

Куган рассмеялся.
- Наверное, ему это совсем не нравится.

Он заказал себе новый напиток и велел бармену налить мне второй «Бомбей» со льдом.
- Вот что я скажу тебе, Дик. - сказал он, нагибаясь к краю моего стакана. - Этот сукин сын ходил взад и вперед по квотердеку, плюясь кирпичами. Сегодня он действительно разговаривал сам с собой.

Я поднял бокал с джином и произнес за него тост.
- Просто делаю мою работу, сэр.

Глава 16

Я никогда не собирался наживать себе врагов. Но я всегда был агрессивным и целеустремленным существом, так что я делал все возможное, чтобы выполнить свою работу – и к черту последствия. Такое отношение никогда не делало моими друзьями большинство обычных офицеров флота, многих из которых я запугивал, принуждал, задавливал, угрожал, а, иногда, и вколачивал в бетон. И, все же, я преуспевал в системе. Одна из причин заключалась в том, что мои противники, обычно, недооценивали меня. Они видели только сильно пьющего, дерущегося в барах, безумца-под-огнем Марсинко. Они никогда не знали, что мои характеристики, данные мне в качестве штабного работника и атташе, говорили о той же компетентности, как из Вьетнама. Они думали, что если у меня обхват груди 35 дюймов, а длина руки только 32, и я сказал «fuck» адмиралам, то я всего лишь крупный недалекий змееед со сбитыми костяшками пальцев.
Конечно, я говорил «fuck» адмиралам, но не всем адмиралам – только тем, кто говорил «fuck» мне первым. Я, как известно, использую слова больше чем с одним слогом; я пишу связные документы в простых декларативных предложениях.
Это всегда служило моей цели – выводить людей из равновесия.
Я вывел Чарли из равновесия во Вьетнаме, жестко ударив его там, где они ожидали удара меньше всего. Я выводил из равновесия своих бойцов и офицеров, требуя сделать от них на 100 процентов больше, чем они рассчитывали. И я выводил из равновесия таких жопошников, как Скотт Салливан, сочетая непредсказуемость, бюрократические преследования, ненормативную лексику и скрытую угрозу грубого физического насилия для запугивания. Большую часть времени это было дело – дело, направленное на достижение политических результатов, но Скотт и ему подобные этого не осознавали.
Действительно, мои враги традиционно упускали из виду тот факт, что я всегда был политической тварью. Например, в самом начале своей карьеры, я обнаружил, что легче сбросить что-то на людей c большой высоты, чем проталкивать вверх по цепочке командования. Я высказал идею поступить в колледж адмиралу Питу, вместо того, чтобы спрашивать «Можно?» какого-нибудь капитана 2-го ранга; как атташе, я докладывал адмиралам, которые могли помочь военно-морскому флоту Камбоджи, вместо того, чтобы тратить свое время на младших офицеров, которые этого не могли – и когда я хотел взять Второй отряд для полного развертывания в Пуэрто-Рико, к примеру, я не стал писать докладную записку Скотту Салливану и просить его: «Пожалуйста, сэр, передайте это».
Я добился встречи со знакомым вице-адмиралом и продал ему идею о переброске Второго отряда SEAL на Руси-Роудс: полностью, с припасами и стволами, для десятинедельных полномасштабных учений. Моя логика была неопровержима: в сценарии войны между СССР и США мы не станем перебрасывать Второй отряд отделение за отделением. Вместо этого весь отряд будет переведен на передовую позицию.
Но до сих пор вся команда никогда не перебрасывалась сразу, и не кажется ли адмиралу, что пришло время проверить, возможно ли это?
- Абсолютно верно – сказал адмирал.
- Я прослежу, чтобы это было одобрено – сказал адмирал.

Так что я наблюдал, в качестве невинного свидетеля, как он сбросил мой план с трехзвездного неба вниз, на головы ничего не подозревающих младших офицеров. Когда коммодоры и капитаны 1-го ранга пришли ко мне и вопросили: «Что ты сделал, и почему ты причиняешь нам все это дерьмо?» я невинно посмотрел на них и спросил - «Я?».
Вот что я сказал. Конечно, все мы знали, что это не так. Вот что я подумал: «Parce que je suis un phoc et vous etes les phocees» (Да буду я тем, кто тюленит и будете вы теми, кого оттюленят, фр.)
Но у меня была правдоподобная отмазка – и я получил переброску для своей команды. Это тоже был полный успех: первое полномасштабное развертывание всего отряда SEAL и его вспомогательных механизмов. Тем не менее, офицеры, которых я обидел, вероятно, занесли мое имя в мусорную корзину «Что посеешь – то и пожнешь».
Меня обвиняли в высокомерии – и я признаю это. Меня обвиняли в том, что я тычу людей носом в навоз – и мне это нравится. Виновен по всем пунктам. Честно говоря, есть часть меня, которая всегда была саморазрушительной – часть, которая хочет «раскрыться низко», независимо от того, какие могут быть последствия. Отчасти это легко объяснить: мне нравится жить на грани, доводить себя до абсолютного предела, чувствовать себя бессмертным.
В бытность рядовым, мою склонность к саморазрушению можно было объяснить избыточностью (или глупостью) молодости. Будучи младшим офицером во Вьетнаме, я мог бы сослаться на жажду крови и экстаз боевой адреналиновой зависимости, если хотите. Но, как командир подразделения, я не имел никакого стоящего оправдания, чтобы играть в злонамеренные игры с начальством, которые будут преследовать меня позже. Но именно это я и сделал – и они, действительно, вернулись и ударили по мне. В большинстве случаев я сражался за своих людей – за их благополучие, комфорт или за то, чтобы они имели лучшее снаряжение и подготовку. В других случаях я собачился с моими собратьями-офицерами потому, что мне просто не нравилось их отношение.
Например, во время моего второго тура во Вьетнам, в 1968 году, командиром Второго отряда SEAL был капитан 3-го ранга Тед Лайон, или, как он педантично подписывал все свои рапорты, Эдвард Лайон III - преждевременно поседевший, аскетически худой, прямой, словно шомпол, марафонец, чья спартанская, аскетичная, уставная точка зрения казалась – по крайней мере мне – своего рода аскетическим менталитетом, который слишком часто является печальным продуктом властных внушающих чувство вины монахинь приходской школы.
Тед был хорошим командиром, потому что он оставил меня в покое и написал отличные характеристики («Динамичный, агрессивный офицер… атлетического сложения и прекрасной внешности… без колебаний рекомендованный к продвижению по службе, когда это будет необходимо», вот пример его прозы). Но, как у вождя бойцов SEAL, морского папочки, человека, на которого можно равняться, я обнаружил, что у него недостает тех невыразимых, смертоносных качеств охотника, которые делают великих воинов великими воинами. Когда я думал о Теде, что по правде говоря, случалось не так уж часто, я всегда представлял его с полным бумаг планшетом в руке, а не с М16.
Прошло 8 лет, наступил 1976 год. Теперь я был капитаном 3-го ранга и выполнял прежнюю работу Теда, командуя Вторым отрядом SEAL.
Он, капитан 2-го ранга, командовал UDT-21. Наши церемонии передачи командования были назначены на один и тот же день. Примерно за 2 месяца до того, как они должны были состояться, мне позвонил Тед.
- Дик, не мог бы ты изменить дату передачи командования? Я планировал использовать парадный плац, но, судя по календарю, вы уже забронировали его для своей церемонии. Мне кажется, что поскольку я старше тебя, ты мог бы сдвинуться с пятницы обратно на среду и позволить мне занять его.

Он говорил так… чопорно. Что было, то было. Тед был чопорным засранцем с планшетом для бумаг в руках, и я его терпеть не мог. Так что к черту его.
- Отвали – сказал я Теду. - Я это давно планировал.
- И я тоже.
- Ну, тогда тебе следовало спланировать все это получше, не так ли? Я застолбил этот ебучий плац, и так оно и останется. Если, конечно, ты не хочешь поделить его, там достаточно места.

Его голос стал ледяным.
- Нет, спасибо, Дик. Я должен буду использовать другое расположение.

Так он и сделал. Свою передачу командования он провел за зданием ангара автобазы – на маленькой, замасленной щебеночной стоянке. А я провел свою на безукоризненно ухоженном плацу, с трибунами и большим флотским оркестром, игравшим «Якоря подняты», когда прибыли гости.
Я забыл об этом инциденте. Тед Лайон – нет.
После того, как оставил Второй отряд, я провел 10 месяцев в Монтгомери, штат Алабама, посещая курс Воздушного командования и штабной работы ВВС на авиабазе Максвелл, одновременно я получал степень магистра политических наук в университете Оберна. Из Алабамы я переехал прямо в Вашингтон. Кэти и дети приехали 2 месяца спустя. Была открытая вакансия офицера в ОП-6, обозначение на флотском жаргоне для заместителя начальника отдела военно-морских операций, текущих планов и политики. Моя карьера была в режиме «удержания»: я не имел права на вторую командную должность и не имел достаточно выслуги в качестве капитана 3-го ранга, чтобы снова получить повышение. Поэтому мне нужно было найти службу, где я мог бы подождать, пока не стану капитаном 2-го ранга, собирая сеть морских папочек, которые мне понадобятся, чтобы прыгнуть до капитана 1-го ранга, а затем на небосвод флагманов.
Кроме того, я никогда не был в Пентагоне, и мысль о знакомстве с этими 17, 5 милями коридоров – не говоря уже о множестве дружественных адмиралов – казалась мне в то время хорошей идеей. Реальность ситуации отличалась от моих представлений. Действующие флотские офицеры, будь то капитаны второго ранга или капитаны 3-го ранга, занимали самые нижние ступени в бумажной кадровой лестнице, спускающейся от начальника военно-морских операций, командующего Navy и Объединенного комитета начальников штабов. Бюрократия Пентагона очень похожа на бюрократию Конгресса. Наверху, на Капитолийском холме, это могут быть члены, голосующие за законопроекты. Но пусть не будет недоразумений: именно сотрудники Конгресса выполняют закулисную работу; именно помощникам законодателя приходится вести большую часть междоусобных переговоров, которые делают возможными эти законопроекты; и именно сотрудники комитетов и подкомитетов разрабатывают точные формулировки законодательства. Мы, безликие создания, делали почти тоже самое для главкома Navy, точно так же, как другие офицеры из каждого вида вооруженных сил работали на своих начальников штабов. Каждый из нас представлял собой смесь научного сотрудника и лоббиста, который вел переговоры с нашими коллегами и пытался продать точку зрения нашего конкретного вида вооруженных сил.
Получив задачу, мы писали докладную записку для офицеров-планировщиков, которые были в основном капитанами 1-го ранга. Это были старшие сотрудники, те, кто рискнул бы отправиться на трех- и четырехзведочные небеса, чтобы доложить олимпийцам. Иногда младших душнил вроде меня приглашали нести чей-нибудь портфель, запустить слайд-проектор или взять в руки указку. Но общее правило заключалось в том, что оперативные офицеры редко – если вообще когда-нибудь – встречались лицом к лицу с адмиралами. Так обстоят дела в сети.
Если мы их не видели, то они видели наши документы: мы предоставляли практически все справочные записки для начальника военно-морских операций, когда он присутствовал на заседаниях Объединенного комитета начальников штабов. Мы, конечно, не докладывали главкому ВМФ – он получал информацию с ложечки от вице-командующего ВМФ или одного из многочисленных заместителей, помощников, или помощников заместителей главкома. Они, в свою очередь, получали доклады от офицеров-планировщиков. Мы докладывали офицерам-планировщикам. Это было что-то вроде детской игры в «глухой телефон».
Когда главком задавал вопрос, он падал на нас, как глубинная бомба. Мы должны были провести исследование и составить ответ. Наши начальники «рубили» или одобряли нашу работу и передавали ее наверх по служебной лестнице. На каждой ступеньке докладная записка или отчет получали новое согласование. Если они его не получали, то их отправляли обратно, для дополнительной доработки или изменения тона, или содержания.
Однако, я наслаждался двумя невероятными росчерками удачи, которые подняли меня выше и быстрее, чем я мог ожидать. Во-первых, мне посчастливилось работать на капитана 1-го ранга по имени Эйс Лайонс. Эйс был выпусником Академии, с бочкообразной грудью и тонкой талией, офицером с мостика лет сорока с небольшим, который три года проработал старшим адъютантом заместителя начальника военно-морских операций (по текущим планам и политике). Он был одним из золотых мальчиков флота – на быстром пути в адмиралы.
Но, в отличии от большинства тех, кто поднимал флаг на флагштоке, Эйс мыслил как воин и часто ругался как матрос. Я нашел обнадеживающим то, что он называл меня «жопа с ручкой» и понял, что делаю успехи, когда это прозвище изменилось на «дерьмоголовый». Мне не раз приходило в голову, что Эйс каким-то образом родня Эву Барретту.
Второй момент наступил примерно через 5 месяцев службы, когда мне дали дополнительное портфолио – разведданые. Офицер разведки уходил; он знал, что я был атташе, а это означало, что я знал о разведывательной работе. Более того, как оперативник спецназа, я понимал, насколько ценной может быть «горячая» разведка. Эйс дал мне свободу расширить операции спецназа в планах Объединенного комитета начальников штабов. Мне удалось познакомиться с большинством ключевых игроков на уровне четырех звезд. Работа в разведке дала мне настоящий ключ к власти в Пентагоне – закрытую информацию.
Теперь мне разрешили читать материалы, которые не мог видеть никто, кроме главкома или его заместителя. Это давало мне много времени для общения с ними обоими.
Каждое утро я приходил на работу на 2 часа раньше и читал телеграммы, просматривал сообщения ЦРУ и Разведывательного управления Министерства обороны и проверял перехваты АНБ. Затем я выделял наиболее важные разделы, поправлял галстук и шел на доклад к заместителю главкома по планам и политике, прямолинейному трехзведочнику Уильяму Кроу, который позже стал председателем Объединенного комитета начальников штабов.
Мне нравился Кроу - крупный, дружелюбный, похожий на медведя человек, имевший репутацию первоклассного, хотя и несколько книжного, администратора. В 1946 году он окончил Военно-Морскую Академию, получил степень магистра в Стенфорде, степень доктора философии в Принстоне и образование в качестве советника ВМФ Вьетнама. Несмотря на его учтивые манеры с подчиненными и мягкий кентуккийский акцент, он был одним из тех адмиралов, которым я мог сказать «fuck». Его кабинет на четвертом этаже кольца «Е» был огромен, и полки за его столом были заполнены огромной коллекцией шапок – от старых пожарных касок и французских беретов до шлемов английских «бобби» и клетчатых кепок для гольфа.
Прошло не более нескольких месяцев, прежде чем Кроу начал звонить мне каждый раз, когда ему было что-то нужно из разведывательных лавочек. Я стал псевдо-офицером антикризисного управления, имея дело с оперативниками из ЦРУ, АНБ, РУМО, НСБ – целым алфавитным супом шпионов. Мои допуски были астрономическими – кодовые слова, буквы – что позволяло мне видеть все - от спутниковых фотографий высокого разрешения до подводных перехватов.
Конец 70-х был временем перемен в разведывательном сообществе. Директор ЦРУ при президенте Джимми Картере, адмирал Стенсфилд Тернер, переориентировал приоритеты с агентурной разведки - HUMINT, как ее называют на сленге, на перехват сигналов, сбор технической информации и электронное наблюдение, которые известны как SIGINT, TECHINT и ELINT соответственно.
Безличная природа этих видов разведки, вероятно, понравилась удаленному Тернеру, подводнику-атомщику, который был одним из тех людей шаблона Хаймана Риковера, которые предпочитают статистические модели реальной жизни, потому что они аккуратнее и не жалуются. Но тут есть одна проблема: война не подчиняется никаким статистическим закономерностям. Война совершенно непредсказуема. Это непрерывная серия неудач, каждая из которых хуже предыдущей.
Даже самые нижние из солдат Второй мировой знали это. «Как дела, солдат?» - SNAFU, ответят они. Ситуация нормальная, все хреново. Или TARFU – все действительно паршиво. Или FUBAR – все безнадежно развалено. Но детишки Тернера не знали ни что такое SNAFU, ни TARFU, ни FUBAR, потому что они никогда не потели, лежа в засаде и ожидая появления Чарли, наблюдая, как ситуация превращается в дерьмо.
Самый большой недостаток разведки техническими средствами заключается в том, что она опирается на статистические модели. Допустим, у США есть шпионский спутник в воздухе. И допустим, что объект наблюдения скрыт от его камер низкой облачностью. Тогда чаще всего – потому что вам нужны немедленно разведданные – вундеркинды берут кадры из предыдущих проходов и разрабатывают симуляцию.
- Так было раньше, - говорят они, - так же должно быть и сейчас.
Кроме того, вундеркинды – математики, аналитики и профессора, и они никогда не были под обстрелом. Они не понимают приманки и обмана; они не понимают воли противника к победе или гения одного конкретного командира. Они не могут сказать вам, выдержит ли пористость песка, на который вы смотрите, вес самолета С-130 или только «Арава» с укороченным взлетом и посадкой. Или песчаный участок в двухстах милях внизу – это на самом деле бассейн с зыбучими песками, образовавшийся всего 2 недели назад.
Поэтому, передавая краткие сводки разведданных Кроу и его группе, я часто добавлял свои собственные идеи – собранных из других источников – давая им лучшее представление о доступных альтернативах, добавляя как оперативники спецназа могли представить информацию, которую не могли дать ни спутниковая система, ни высоколетящий «Блэкбирд» SR-71. К концу 1978 года мы с Биллом Кроу стали называть друг друга по имени: он называл меня Диком, а я его адмиралом.
4 ноября 1979 года иранские боевики захватили посольство США в Тегеране и взяли в заложники весь его дипломатический персонал. Восемь дней спустя Объединенный комитет начальников штабов поручил генерал-майору Джеймсу Воту сформировать оперативную группу – она называлась ГАТ – группа антитерроризма – которая должна была разработать военный вариант спасения заложников. Я был назначен в ГАТ как один из двух представителей флота.
Мне инстинктивно нравился Вот. Это был медленно говорящий, хладнокровный южнокаролинец, костлявый, с подвывающим акцентом десантник, бывший стрелок, служивший во Второй мировой войне, Корее и Вьетнаме. Он никогда не чувствовал себя комфортно в костюме или парадной униформе, но носил полевую форму, будто она была специально для него сшита. Вог выглядел и говорил, как мои старые парни из восьмого взвода во Вьетнаме – Фрэнк Сколлиз или Хосс Кучински – люди, которые, казалось, всегда испытывали боль, но просто продолжали идти и идти.
Чтобы возглавить спасательную операцию был выбран полковник Чарли Беквит, которого я впервые встретил во Вьетнаме. «Заряженный Чарли», как его часто называли, был одним из лучших воинов Армии в нетрадиционных боевых действиях. Матерщинник, растягивающий слова ветеран сотен операций сил специального назначения, Чарли понял, что существует потребность в элитном, мобильном, хорошо обученном подразделении для борьбы с терроризмом, проведения хирургически точных операций в тылу врага, сбора разведданных и предоставления нетрадиционных сценариев конфликтов с низкой интенсивностью. Подразделение, которое он задумал и создал для выполнения этой работы, называлось SFOD-D – оперативный отряд «D» сил специального назначения или, чаще, отряд «Дельта».
Председатель ОКНШ, генерал ВВС Дэвид Джонс был совершенно неподходящим человеком, чтобы отвечать за любую миссию, требующих использование возможностей спецназа. Он обладал личностю, которая гарантировала бы ему успех в любой крупной корпорации. Он был высок, хорошо сложен, ярок – даже ученый, и по слухам талантливый, хотя и холодный, менеджер. Однако никто и никогда не называл его харизматичным лидером.
Генерал Джонс любил обсуждать варианты. Бесконечно. В какой-то момент он приказал нам написать и кратко изложить ему сорок два отдельных варианта спасательной операции, каждый из которых был более неправдоподобен, чем предыдущий. Один из его вундеркиндов придумал вариант с вертолетом, в котором заложников освобождал отряд, совершивший аварийную посадку на крышу посольства. А как они смогут эвакуироваться? Ага – ты только что нашел один маленький изъян в плане!
Как и большинство военных аппаратчиков, Дэйви Джонс брезгливо относился к мысли о потерях. Я обнаружил это, когда мы планировали операцию по проникновению, чтобы проверить пористость песка на посадочной площадке, которую мы называли «Пустыня Один». Это испытание было необходимо, чтобы проверить, выдержит ли грунт вес полностью загруженного С-130.
Кто-то задал очевидный вопрос:
- Что произойдет, если пара иранцев появится, когда вы будете проводить испытания?

Без раздумий я сказал:
- Вы убиваете членососов.

В комнате воцарилась тишина. Лицо Дейви Джонса окаменело.
Он бросил на меня свирепый взгляд и если бы только взглядом можно было привлечь к судебной ответственности, я был уже сидел в тюрьме Ливенворта, приговоренный к каторжным работам.
- Как ты мог даже подумать об этом?

Как же я мог не подумать об этом? Я попытался отвлечь его.
- Извините, генерал, но если там кто-то есть, то он нарушает иранский комендантский час, и поэтому все, что я сделаю – это выполню волю аллаха.

Председатель не счел меня забавным. Но я видел, как Джим Вог подавил смешок.
Джонс отменил мою диверсионную схему, потому что он считал, что это вызовет слишком много жертв среди иранцев. Одной из потенциальных проблем, с которыми столкнется «Дельта», будут иранские ВВС.
План спасения предусматривал доставку заложников вертолетом из Тегерана на неиспользуемый иранский аэродром Манзария, расположенный примерно в получасе лета от Тегерана. «Дельта» и заложники были уязвимы – во время посадки, полета вертолета и пересадки – для ударов ВВС. Моя идея состояла в том, чтобы разбомбить тегеранский аэропорт – который использовался для военных вылетов, чтобы «Дельту» и заложников нельзя было преследовать. Я разработал удар с воздуха одним самолетом, который назвал «Атака деревянных солдат».
Это была настоящая операция "Будь Проще, Дурачок": С-130, с которого я и двое других бойцов SEAL сбрасывали десятки снаряженных взрывчаткой железнодорожных шпал, прикрепленных к парашютам. Деревянные солдатики должны были взорваться при ударе. Десятифутовые воронки, которые они оставят на взлетно-посадочных полосах, выведут объект из строя.
Будут сброшены и другие, более мелкие заряды - трубы, набитые пластиковой взрывчаткой, которые могут уничтожить любой наземный личный состав. Трубы будут обмотаны цепями, которые разорвутся и разлетятся, когда взорвется С-4, как великанская картечь, совсем как огромные мины «Клеймор». Раскаленные звенья цепей могли повредить вспомогательное оборудование, пробить и поджечь топливные баки, а также вызвать всеобщий хаос. У другой группы деревянных солдат будут прикреплены связки петард, так что когда они будут спускаться, они будут это делать со звуком бр-р-р-р-р-р, как будто высаживаются десантники с автоматами «Томпсон».
Доставленная должным образом посылка выведет Тегеранский аэропорт из строя. Не менее важно было и то, что это послужит отвлекающим маневром, пока Чарли и его парни из «Дельты» будут врываться в посольский комплекс в центре города.
А если иранцы нас собьют, ну что же, тогда мы потеряли бы один С-130, пятерых пилотов и 3 бойцов SEAL – не о чем говорить.
По соображениям безопасности – например из-за того, что Советы постоянно прослушивали большой объем сообщений в этом районе – Чарли Беквит перевел «Дельту» из ее штаб-квартиры в Форт-Брегг, недалеко от Файеттвилла, штат Северная Каролина, в меньшую и более безопасную тренировочную зону - «Дельта» звала ее Кэмп-Смоки, хотя на самом деле это был Кэмп-Пири, огромный полигон ЦРУ для подготовки шпионов, лазутчиков и оперативников под прикрытием. «Ферма», как ее называют в мире шпионов, представляет собой участок земли площадью 25 квадратных миль, к северо-востоку от Уильямсбурга, штат Вирджиния, между федеральным шоссе №64 и Джеймс-Ривер. Именно там ЦРУ построило для Чарли и его людей макет здания посольства в Тегеране, чтобы они могли отрепетировать каждый свой шаг, как только перелезут через стену.
Тем временем я совершенствовал свой проект деревянных солдатиков. После работы в Пентагоне я садился за руль или улетал, встречался с бойцами SEAL, которых отобрал себе в помощники – с парой рядовых из Второго отряда, по имени Ларри и Боб – и мы принимались за работу, часто на всю ночь. В «темную сотню» я улетал обратно на север – чтобы успеть прочитать и уточнить ежедневную разведывательную сводку для адмирала Кроу до начала официального рабочего дня в 08.00.
Чарли Беквиту понравилась идея деревянных солдатиков. Девиду Джонсу – нет. Чтобы покончить с этим – и с чем-нибудь подобным – председатель издал нелепое постановление: «Вы не должны убивать», сказал он своим солдатам.
Второй – и более значительный – провал был в части агентурной разведки. Короче говоря, ее просто не было. Насколько я могу судить, в Иране у ЦРУ не было ни одного оперативника на месте. Мы смогли получить фрагменты информации через иностранные посольства, и в Иране еще оставался большой контингент иностранных граждан – турки, немцы, французы, ирландцы, канадцы – но не было организованной сети, и никто не поставлял «горячую» информацию, необходимую команде оперативников спецназа для проведения спасательной операции. Поэтому одна из целей ГАТ состояла в том, чтобы внедрить в Иран как можно больше операторов, чтобы иметь по крайней мере несколько активных на местах. Каждый вид вооруженных сил был проинструктирован искать говорящих на фарси и, учитывая требования безопасности спасательной операции, я был выбран в качестве «выключателя» от ВМФ для всех потенциальных лазутчиков. Моряков, говоривших на фарси, отбирали с помощью компьютерного поиска. Им было приказано оставить свои подразделения – без объяснения причин – и лететь в Вашингтон. Более десятка моряков появились на различных столичных аэродромах. Я встречался с ними, приводил их к себе домой, приводил к клятве – и подписи под обязательством хранить тайну, а затем передавал их раздельщикам мяса из штаба Вога.
Некоторые были отвергнуты, другие предпочли не идти добровольцами. Среди тех, кто действительно решил стать частью миссии, был капитан ВМФ из Аннаполиса, который согласился вести грузовик, набитый бойцами «Дельты» в Тегеран.
Два бойца SEAL также были отобраны в качестве лазутчиков. Оба работали на меня, когда я командовал Вторым отрядом SEAL. Один – я назову его Клейн – был американцем в первом поколении, выросшим в немецко-говорящей семье. Он был тайно переправлен в Иран как немецкий бизнесмен и его информация о комплексе посольства оказалась бесценной. (Он был «благодарен» за то, что был брошен после разгрома в «Пустыне Один» - без намека на то, что произошло. Будучи бойцом SEAL, а потому уверенным в себе, он прошел пешком 600 миль от Тегерана до турецкой границы, перебрался в безопасное место и отправился на поиски тех придурков-вундеркиндов, бросивших его на произвол судьбы с жаждой убийства в глазах. Невероятно, но Клейн, чья разведывательная информация в реальном времени была критична для миссии, никогда не был вознагражден за то, что он сделал. Ни медалей, ни благодарностей, ни повышения по службе, ни даже «молодец». Я не могу винить его за то, что он ожесточился.) Вторым бойцом SEAL был маленький парень по имени Джоуи, которого переодели монахом. Его следовало бы назвать Братом Диком, потому что он был дамским угодником. Джоуи пробыл на земле недолго – всего несколько дней. Но он сделал свое дело и ушел чисто.
Ночь на 24 апреля 1980 года, была вероятно самой длинной в моей жизни. Нас было около 40 человек, набившихся в специальное защищенное помещение разведки – на втором этаже Пентагона, сразу через коридор от большой ситуационной комнаты Объединенного комитета начальников штабов с ее экранами, размерами в стену, современными коммуникациями, техно-свистелками и электронно-перделками.
Там, на другой стороне коридора, была обитая толстым войлоком дверь.
Председатель Объединенного комитета начальников штабов Джонс и остальные члены комитета сидели в своих мягких вращающихся креслах, что-то чертили в своих личных блокнотах или делали то, что обычно делают четырехзведные.
Мы, младшие действующие офицеры, планировщики, шпионы и спецназовцы, сидели на литом пластике и работали до головной боли, усугубляемой передозом кофеина. Наше спецзащищенное помещение было фактически контейнером размером 16 на 30 футов, подвешенным внутри большего помещения, чтобы исключить любое применение подслушивающих устройств. Мы вошли в него, только пройдя через 3 контрольно-пропускных пункта специального оперативного отдела, каждый из которых был укомплектован вооруженной охраной. В спецзащищенном помещении были приподнятые полы, низкие потолки и флуоресцентные лампы, придававшие всему зеленоватый оттенок. В центре стояли 2 длинных стола для совещаний. На столах (вместе с коллекцией заплесневелых кофейных чашек, засыпанных крошками бумажных тарелок и набитых окурками пепельниц) стояло с полдюжины маленьких квадратных динамиков. Динамики были прикреплены к кабелям, которые тянулись через пол к стенным разъемам.
Два динамика были помечены как АНБ. Они должны были озвучивать перехваты электронной разведки Агентства Национальной Безопасности. Остальные передавали сообщения из Вади-Кены, Масиры, «Пустыни Один» и Тегерана, где у одного из американских агентов на земле была своя радиостанция PRC-101, подключенная к спутниковой сети. Все они работали на одной частоте, так что мы слышали передачи «Дельты», болтовню пилотов вертолетов и комментарии генерала Вога – все одновременно.
У одной стены стояли столы, за которыми мы, офицеры группы антитерроризма, расположились лагерем с тех пор, как вошли в банду в ноябре прошлого года. Другая стена была увешана картами, схемами и фотографиями намеченных районов. Прямо перед стеной, на верхних роликах были черные шторы, которые можно было задернуть, прежде чем кто-то, без соответствующего допуска войдет в спецзащищенное помещение. Там стояла пара пюпитров для докладов, а под столами, у столов и вдоль стен лежали стопки папок и блокнотов, снабжавших нас справочной информацией об Иране, боевиках, иранских военных, заложниках, их семьях, а, также, бумагами с изложением сценариев всех мыслимых способов освобождения наших людей.
Я чувствовал себя уязвимым и беспомощным, сидя в одной рубашке на краю серого металлического стола и потягивая холодный кофе из бумажного стаканчика. Я чувствовал, что должен быть с «Дельтой» или проникнуть в Иран, чтобы помочь с миссией, вместо того, чтобы быть низведенным до кабинетной работы. С Чарли у нас был только один флотский офицер – капитан 1-го ранга, который вызвался добровольцем в качестве водителя грузовика – и никаких бойцов SEAL. Черт возьми, я тоже должен был быть там.
Мои глаза блуждали по комнате, затуманенной сигаретным дымом. В этот момент я понял, какое напряжение должно было быть у людей в центре управления полетами в Хьюстоне, когда лунный модуль покинул «Апполон-11» и начал свое падение на лунную поверхность.
Они ничего не могли бы сделать, если бы что-то пошло не так. Если что-то случится с «Дельтой», мы тоже ничего не сможем сделать. Я допил свой кофе, смял чашку и запустил ее по дуге в оливково-серую мусорную корзину в 10 футах от нас. Попадание. Два очка. Может быть, это было предзнаменование.
Мы слышали каждое движение «Дельты» через динамики. Наша защищенная спутниковая связь – SATCOM – транслировала американский треп. Иранские сообщения отслеживались и передавались в режиме реального времени большими ушами АНБ в Форт-Миде. Это было похоже на живое международное радиошоу, без дикторов и сценария. Мы слышали, как Чарли покинул Египет и прибыл в Масиру; мы слышали, как 8 вертолетов RH-53D покинули палубу авианосца «Нимиц» в Оманском заливе, по пути к месту встречи в «Пустыне Один», где они должны были забрать спасательную команду, которая сейчас летела из Масиры на транспортных самолетах МС-130. Мы услышали, как первый вертолет доложил «ноги сухие», когда он пересек иранское побережье к западу от Чах-Бахара.
Почти сразу же в Иране зазвонили в колокола. Военные аванпосты докладывали Тегерану о вторжении. Были выдвинуты подразделения ополчения. Реактивные истребители были подняты в воздух. Что, черт возьми, происходит? Как они так скоро о нас узнали?
Прошло долгих 5 минут, прежде чем мы поняли, что иранцы реагируют не нас – схватка шла на северо-западе, недалеко от иракской границы. Вдоль южного побережья, где мы действовали, все было в полном порядке.
Остальные вертолеты выкрикнули «ноги сухие», они были над сушей. «Дельта» уже преодолела половину расстояния до «Пустыни Один» на борту своих МС-130.
Пока они еще были в воздухе, у нас появились первые признаки опасности. Перехват АНБ сообщил нам, что у одного из вертолетов возникли механические проблемы. Мы слушали, как поврежденный вертолет на авторотации приземлился в пустыне и его экипаж был подобран другим RH-53D. Два других вертолета попали в песчаную бурю и сбились с курса. Что же, потеря одного-двух вертолетов была предвидена. Мы все еще находились в режиме SNAFU – все нормально, все хреново.
Первый этап высадки «Дельты» в «Пустыне Один» прошел гладко. И тут заработал закон мистера Мерфи. Мимо посадочной площадки проехал иранский автобус. Он был остановлен и его 45 или около того пассажиров были задержаны под охраной. Через несколько мгновений с другой стороны, показался бензовоз. Он был остановлен выстрелом, но водитель прыгнул в другую машину, которая ехала по дороге и скрылся. Тем временем пламя от горящего бензовоза поднялось в пустынное небо более чем на сотню футов.
Мы дошли до стадии TARFU.
- А что нам делать с иранцами из автобуса? - спросил кто-то из «Пустыни Один» генерала Вога в Египте.

Я ответил за него.
- Убейте этих сукиных детей.

Мои коллеги недоверчиво на меня посмотрели.
- Просто шучу – сказал я им.

Я вовсе не шутил.
Вог передал приказал отправить их на С-130 и вернуть после операции.
Теперь в бестелесных голосах, звучавших в наших динамиках, было настоящее смятение. Все шло не по плану. Там было слишком много элементов. Там было несколько самолетов. Были пилоты вертолетов, которые, несмотря на свою подготовку, все еще испытывали дискомфорт, выполняя дальние полеты над пустынной местностью.
На месте в составе командной цепочки был Руби Голдбер, наземный командир от ВВС на «Пустыне Один», отвечавший двухзвездному армейскому генералу в Египте, который был осаждаем полчищами трех- и четырехзвездочников из Вашингтона. Это нарушало самое важное правило, которое я знал о специальных операциях – делайте их как можно более простыми, дурачки, и они, вероятно, сработают.
У меня были очень плохие предчувствия по поводу того, что происходит в Иране.
И все же – это должно было сработать. Мы занимались этим уже 5 месяцев.
Это был Суперкубок и Мировая серия, все в одном флаконе.
За соседним столом парень из ЦРУ, которого я назову Джонсом, разочаровано покачал головой.
- Знаешь, ты был прав, - тихо сказал он.

Джонс был старомодным воином, который боролся против растущей бюрократии ЦРУ и ее технологических пристрастий под руководством Стенсфилда Тернера. Мы говорили на одном языке.
- Это будет форменная бойня - сказал он.

Я кивнул в знак согласия, хотя ни Джонс, ни я не хотели, чтобы это было правдой.
Только 6 из 8 вертолетов прибыли в «Пустыню Один»; только 5 были в состоянии лететь. План всегда предусматривал, что как минимум шестеро из них доставят «Дельту» к месту укрытия, а затем прибудут в Тегеран и подберут заложников и их спасателей. Чарли решил дать отмену. Это было его решение. Генерал Вог в Египте хотел, чтобы он продолжал. Как и другие, включая меня. Но вы не сомневаетесь в человеке на земле. Это было решение Чарли, и он решил все отменить. Он говорил как человек, только что потерявший лучшего друга, когда объявил, что возвращается домой.
А потом случилось настоящее дерьмо. Один из вертолетов, маневрируя, чтобы пополнить свои топливные баки для долгого обратного полета к «Нимицу», врезался в самолет-заправщик ЕС-130, в который только что загрузилось «синее» подразделение «Дельты». Вертолет и самолет взорвались огромным огненным шаром. Миссия прошла весь путь до FUBAR.
Сжав кулаки, онемев от ужаса, некоторые из нас глотали слезы, мы слышали крики и хаос – звуки храбрецов, горящих заживо. Затем, после того, что казалось вечностью криков, беспорядка, взрывов и опустошения, мы услышали, как оставшиеся С-130 оторвались от земли и то, что осталось от «Дельты», полетело обратно в Масиру.
Сказать, что мы все были в печали в этой прокуренной комнате с спертым воздухом, было бы грубым преуменьшением. Это было немыслимо.
Мы только что провалили операцию, на планирование которой ушло полгода, а финансирования – миллиарды. И не было никакого способа спасти ее. Фингал под глазом, который Соединенные Штаты вот-вот получат в мировом мнении, будет лечиться долго-долго.
Предполагаемая доминирующая сверхдержава мира только что выполнила удар по воротам кучки тряпкоголовых террористов без подготовки, в одно касание, по скользящей шайбе и забила в собственные ворота. Бай-бай, оревуар, чао, алоха, адиос, сайонара. Завтрашнего дня не будет.
Честно говоря, я мало что помню о той ночи. Да, надо было кое-что еще сделать. Спасательная работа – например, вернуть назад агентов, которых мы забросили в Тегеран. Но я почти ничего не помню из того, что было сказано, или из того, что я сделал, или кто-то еще. Помню, мне захотелось проломить кому-нибудь голову о стену, но я никак не мог понять, чью голову я хочу разбить.
Даже смерть Ришера не подействовала на меня так сильно, как разгром в «Пустыне Один». Ришер был ответственен за себя – его убило собственное безрассудство. И кроме того, это случилось в бою. Люди умирают в бою. В «Пустыне Один» мы все приложили руку к смерти людей, которые умирали безо всякой причины; храбрецов убивали прежде, чем им позволяли сделать то, чему их учили.
Сверху до низу, это была одна огромная бойня. Одна большая потеря.

Глава 17

В кино звуковая дорожка превращалась в «Несбыточную мечту» из «Человека из Ламанчи» и доблестные солдаты восставали из пепла, шли и побеждали. В реальной жизни так не бывает. В реальной жизни солдаты умирают. В реальной жизни боги на Капитолийском холме и в Белом доме требуют человеческих жертвоприношений. Так что Чарли Беквит и Джим Вог были возложены Дейви Джонсом и остальным начальством, хотя не на них заканчивался мостик.
Чарли – не политик – не понимал, что происходит, пока не стало слишком поздно. Я встретил его, когда он шел по коридору кольца «Е» примерно через неделю после «Пустыни Один». Его глаза смотрели одурманено, взглядом на 2 тысячи миль.
- Дик, - сказал он, указывая на офис Объединенного комитета начальников штабов большим пальцем, - Эти парни только что бросили меня в бою.

Этот опыт стал настоящей, большой зарубкой на кривой обучения и для меня тоже. Я видел, как они выпотрошили Чарли Беквита, хорошего и жесткого мужика, который пошел и поставил свою жизнь на карту, потому что он верил в миссию и верил в своих людей, но ему не дали шанса сделать все по своему. А затем, забрав большую часть контроля и управления, большая бюрократическая машина обвинила его в своих ошибках.
- Ага, - голос в моей голове, который всегда звучал как Эверетт Э. Барретт, прорычал мне, - Марсинко, ты, тупоголовый Чудак, если они тебе когда-нибудь дадут подобную возможность, они отдерут тебя так же сильно, как они отодрали Чарли Беквита.

И никто не пел «Несбыточную мечту» (или что еще, если уж на то пошло), при работе над операциями «Снежная птица» и «Медоед», вторым комплексом планов по спасению американских заложников в Иране, начавшейся 26 апреля 1980 года, всего через 2 дня после «Пустыни Один».
Одновременно по приказу министра обороны Гарольда Брауна была организована совместная оперативная группа, или СОГ. Мандат предусматривал планирование и проведение военных операций, направленных на противодействие террористическим актам, направленных против Соединенных Штатов, их интересов или граждан. Хотя СОГ будет включать в себя подразделения армии, военно-морского флота и ВВС, каждый вид вооруженных сил будет находиться вне своей обычной административной цепочки подчинения, подчиняясь вместо этого армейскому генералу в Fort Bragg, North Carolina.
Идея была довольно радикальной для вооруженных сил. Это означало, что вместо обычной работы по отдельности и часто в прямой конкуренции друг с другом, войска, приданные СОГ, будут работать вместе. Контроль и управление будут объединены. Левая рука будет знать, что делает правая. Или, как я проповедовал своему взводу SEAL во Вьетнаме, будет целостность подразделения. Поговорите мне об революционной концепции!
Я был назначен в СОГ в качестве офицера от военно-морского флота и помог сформулировать первоначальный язык, который определял ее миссию и организацию. Я работал в подвальном офисе в недрах Пентагона что – учитывая настроение здания – меня вполне устраивало.
Тремя этажами выше меня Чарли Беквит также помогал набрасывать документы СОГ. Объединенное командование специальных операций было тем, о чем Чарли мечтал многие годы. Будучи лояльным типом армейских сил специального назначения, Чарли разработал свою версию СОГ вокруг уникальных способностей «Дельты». Но так как он был также реалистом, Чарли понял, что СОГ также будет нуждаться в SEAL для целей на морских объектах: танкерах, круизных лайнерах и военных ресурсах, таких как военно-морские верфи, авианосцы и атомные подводные лодки.
Я также считал, что SEAL должны быть вовлечены, но не в качестве дополнительного подразделения под чьим-то большим пальцем. Я был убежден, что весь отряд SEAL был необходим для СОГ. Поэтому, когда в мае 1980 года на моем столе появился первый черновик штатных документов, я слегка изменил прозу Чарли. Как и было сказано, в штатном расписании было указано «подразделение SEAL». Я вычеркнул слово «подразделение» и заменил его словом «команда».
Разница в значении этих двух слов была огромна.
Подразделение SEAL было небольшой группой – один или два взвода – которое станет морским вспомогательным подразделением отряда «Дельта», поставив флот в невыгодное положение вспомогательного подразделения армии. Действительно, в то время как СОГ была разработана, чтобы уменьшить межведомственное соперничество, на карту было поставлено определенное количество эго и гордости военно-морского флота, независимо от того, во что министр обороны или кто-либо еще, возможно, хотели бы верить.
Команда SEAL означала автономное подразделение SEAL, с собственным командиром. Команда SEAL станет равноправным игроком в СОГ, наряду с «Дельтой» и Первым крылом специальных операций ВВС.
Я передал расписание дальше. В следующий раз, когда оно попало на мой стол, слова «команда SEAL» были еще там. В середине июня Объединенный комитет начальников штабов должен был проголосовать за окончательный проект меморандума Объединенного комитета начальников штабов. В случае одобрения, что было практически верным делом, он будет направлен в качестве доктрины всем командующим основных театров действий, а также руководителям военных разведывательных служб. Новая команда SEAL будет отлита в граните.
Конечно, внеся свои редакторские правки, я создал одну крошечную, незначительную проблему: не было никакой существующей команды SEAL, которая могла бы стать частью СОГ. Поэтому, прежде чем план вступит в силу, я должен буду ее создать.
Тогда встал вопрос, какие бойцы SEAL должны стать частью СОГ? В военно-морском флоте уже была организована специальная контртеррористическая подготовка для SEAL. На Западном побережье четыре из двенадцати взводов Первого отряда SEAL прошли курс контртеррористической подготовки. На Восточном побережье Второй отряд SEAL выделил 2 из 10 своих взводов для задач контртеррористической подготовки. Молодой капитан 3-го ранга, которого я назову Полом Хенли, офицер, который руководил программой КТ во Втором отряде, называл свои взводы контртеррористической подготовки МОБ-6 или Мобильность-6.
Несмотря на то, что на Западном побережье было обучено больше бойцов SEAL, чем на Восточном, контртеррористические операции Пола Хенли были спланированы и выполнены лучше, чем что-либо на Западном побережье. Одна из причин этого была в том, что в Первом отряде оперативники проходили подготовку и затем возвращались в свои обычные взводы.
На Восточном побережье МОБ-6 всегда работал как единое целое. Мне это нравилось. Это указывало на то, что МОБ-6 обладает целостностью подразделения.
Кроме того, поскольку Второй отряд SEAL действовал в основном (но не исключительно) в странах НАТО, МОБ-6 проводили совместные учения с британским специальным лодочным эскадроном, SBS; немецкой Gremschutzgruppe-9, GSG-9, французской CIGN (подразделением быстрого реагирования национальной жандармерии); итальянской группой специального проникновения GIS; боевыми пловцами датского королевского флота; а также контртеррористическими подразделениями из таких стран как Турция, Испания и Бельгия. Мне это тоже понравилось.
На Западном побережье контртеррористическая подготовка строилась главным образом вокруг навыков стрельбы. Командир МОБ-6, Пол Хенли, также улучшал навыки своих людей в стрельбе. Но в отличии от SEAL Западного побережья, его взводы МОБ-6 также поднимались на борт кораблей, аналогично группам SBS. Они экспериментировали, взбираясь на нефтяные вышки в Северном море. Они практиковались в спасении заложников и нейтрализации захватчиков. Хенли обучал своих людей также, как это делал бы я, если бы все еще командовал Вторым отрядом. Но насколько хороши бы они не были, в МОБ-6 было только 2 взвода. Мне нужно было по меньшей мере 6 взводов, чтобы сформировать ядро новой команды. Это означало, что 4 взвода должны были прибыть с Западного побережья или из личного состава Второго отряда, не входящих в МОБ-6. Командирам это совсем не понравится. Тем не менее, это, что было нам нужно: 6 взводов phoques (тюленей, фр.). Тюлень шесть. Мерзкие ебать их тюленята. И террористы будут оттюленены.
Мой номинальный босс, капитан первого ранга Джим Бейкер, настолько привык к моим вылазкам в мир «черных» программ и спецназа, что у него выработалась привычка время от времени поглядывать на мою работу, прикрывая глаза и разводя в стороны пальцы на полдюйма.
- О, господи – говорил он. - Ричард, что ты со мной делаешь? Дай мне взглянуть.

Как только он видел, что я написал, он снова закрывал глаза.
- Не хочу ни знать, ни видеть.
- Тогда как же нам поступить с этим невидимым и неизвестным документом, который наводит на мысль о убийствах и хаосе?

Я всегда спрашивал вежливо.
- Подделай мою подпись и отправь наверх.

После этого мы хохотали до упаду.
Однако эту докладную записку, я оставил при себе. Капитан Бейкер обычно проскальзывал за мой стол и пытался подглядывать, но я ему этого не позволял. Я переворачивал бумаги, прежде чем он успевал что-либо увидеть, вскакивал со стула и усаживался на них.
- Ты скотина – говорил он, пытаясь сдвинуть меня в сторону. - Я выше тебя по званию. Дай посмотреть.

Я беспомощно пожимал плечами.
- У тебя есть три звезды?
- Ричард…
- Ты ел кобру?
- Ричард…
- Джим, эту докладную могут читать только люди, во-первых, с тремя звездами на плечах или, во-вторых, евшие кобру.

Я помахал обложкой в его направлении.
- Видишь?

Бейкер вернулся к столу.
- Ты меня доведешь до сердечного приступа, Ричард.

Он наблюдал, как я засовывал свою маленькую записку в секретную папку с кодовым словом и яркой полосой длиной в полтора дюйма, цвета фиолетового дыма от гранаты, идущей по диагонали спереди и сзади. Он к этому привык.
Большая часть моей работы была связана с шпионажем.
- О, я понял – это такого рода записка.

Я подмигнул ему и махнул папкой в его сторону.
- Правильно, капитан 1-го ранга. Я мог бы рассказать тебе, что здесь, но тогда мне пришлось бы тебя убить.

Он покраснел как свекла и захихикал:
- О боже, хорошо, хорошо, ладно, ладно. Я ничего не хочу знать. Я никогда тебя не видел. Я даже не знаю как тебя зовут.

Зажав папку под мышкой, как футбольный мяч, я взбежал по пяти подвальным ступенькам и зашагал по коридору четвертого этажа кольца «Е», мои ботинки выбивали следы на мраморном полу.
Подойдя к офису Билла Кроу, я остановился. чтобы перевести дух.
Я собирался сыграть в покер с очень высокими ставками, и хотел казаться спокойным. Кроу был тогда заместителем начальника военно-морских операций по планам и политике. Несмотря на то, что он был подчинен заместителю начальника военно-морских операций, адмиралу Джеймсу Уоткинсу, Кроу вытеснил Уоткинса как ближайший и наиболее доверенный советник командующего ВМФ Томаса Хейворда. Это было естественно: Кроу руководил операциями, а Уоткинс был главным администратором. Таким образом, отношения Билла Кроу с главкомом больше напоминали отношения старпома, чем помощника-администратора – менее формальными и более разговорными. Как бы то ни было, по слухам из Пентагона, Кроу фактически заменил Уоткинса в качестве главного орудия главкома ВМФ. Если бы я хотел получить благословение главкома для своего плана, мне сначала надо было получить согласование Билла Кроу.
Я открыл дверь в апартаменты Кроу. Один из его адъютантов, капитан 1-го ранга, поднял глаза от стола в другом конце комнаты. Я помахал папкой перед его носом, чтобы он мог разглядеть характерную фиолетовую полосу.
- Надо увидеть Старика. Всякие кодовые слова.

Он махнул мне рукой, чтобы я проходил. Я проскользнул в адмиральский салон и закрыл за собой тяжелую дверь.
Кроу поднял глаза от его стола.
- Заходи, Дик.

Он указал мне на стул перед его столом.
- Причаливай. Что у тебя сегодня на уме, кроме твоей прически?

Я положил перед ним папку.
Адмирал Кроу опустил очки на переносицу, закинул ноги на стол, подвинул записку к животу и медленно прочитал ее, хмуро глядя на страницы.
Он поднял голову.
- Кто-нибудь знает об этом?
- Нет, сэр, я работаю над этим сам.

Он хмыкнул и вернулся к чтению. Я в это время изучал огромную коллекцию шляп, которые стояли на полудюжине полок позади стола Кроу.
Наконец, он закончил. Очки для чтения были сдвинуты вверх, пока не оказались на лбу, прямо над бровями. Он внимательно посмотрел на меня, его лицо мне ничего не говорило, а затем расплылся в широкой улыбке.
- Мне это нравится. Это доведет Армию до сердечного приступа. Я могу гарантировать, что главкому это тоже понравится.

Он посмотрел на меня и для убедительности хлопнул ладонью по столу.
- Сделай это, Дик, поторопись с этим.

То, что я создал, было новым подразделением SEAL, посвященным исключительно борьбе с терроризмом – оно станет равноправной частью СОГ, наряду с «Дельтой» и спецназом ВВС, с международными морскими обязанностями. Не то, чтобы я подразумевал, что наша работа остановится на отметке прилива. Пока мы носим воду в наших флягах, мы будем находиться в морской среде – или достаточно близко, для меня.
Я назвал подразделение Шестым отрядом SEAL. Шесть, потому что там уже было 6 взводов, прошедших контртеррористическую подготовку. И шесть, потому что это число заставило бы Советы поверить, что где-то есть еще 5 отрядов SEAL. Погибель вам, русские.
Шестой отряд SEAL будет тощим и злым – 75 рядовых и 15 офицеров. Они будут выглядеть как гражданские. Измененные стандарты внешнего вида: длинные волосы, серьги, бороды и усы – будут поддерживаться, так что они сойдут за работяг в любой точке мира. Языковые навыки будут поощряться. В отличии от Первого или Второго отрядов SEAL, деятельность которых была ограничена географически, Шестой отряд SEAL будет готов к развертыванию в любой точке мира с базы в Вирджинии за 4 часа.
Первоначальная миссия Шестого отряда состояла в том, чтобы присоединиться ко второй операции по освобождению заложников, которая планировалась, хотя и не была запланирована. Цель Шестого отряда – скрытно проникнуть в Иран, где мы уничтожим ряд иранских военных объектов непосредственно перед второй попыткой спасательной операции «Дельты». Но конечная контртеррористическая миссия Шестого отряда будет гораздо более масштабной. Как я уже писал в своей записке, для команды было крайне важно подготовиться практически к любому сценарию на море.
В моем предложении уверенно говорилось, что Шестой отряд SEAL будет действовать через 6 месяцев после того, как мы получим разрешение начать процесс отбора – 6 месяцев для 90 человек, чтобы перейти от старта к преодолению звукового барьера.
Я верил, что это возможно. Я даже составил календарный план на первый год подготовки Шестого отряда SEAL. На бумаге было 12 месяцев и 365 дней, и я потратил неделю, пытаясь уложить 408 дней обучения в эту 365-дневную коробку. Я решил, что люди будут спать в самолетах.
Конец весны и начало лета 1980 года были потрачены на то, чтобы сгладить логистические детали, продумать бюджет и списки снаряжения, и проработать как можно больше мелочей. Проект «Шестой отряд» держался в строжайшем секрете и я работал в бюрократическом вакууме, но даже в этом случае в сообществе специальных методов ведения войны флота ходили слухи, что что-то затевается. Закончив работу в Пентагоне, я отправлялся в Литтл-Крик, три с половиной часа.
Визиты были неформальными: я проводил время с главными старшинами Второго отряда SEAL и за кружкой пива задавал вопросы. «Как бы ты сделал это, шеф?» или «Если вам пришлось бы сделать то-то и то-то, как лучше всего сделать это тихо?».
Ночь за ночью я проводил на кухне моего старого друга, главстаршины по имени Мак, которого знал с тех пор, как мы проходили обучение в UDT. Работая над испачканными кофе стопками желтой линованной бумаги, Мак, чиф-петти-офицер, которого я звал Пальцы и я, набросали требования к материально-техническому обеспечению для новой команды SEAL. Мы также набросали предварительный бюджет и организационные схемы и составили списки закупок новых и замечательных игрушек для мужчин, чтобы поиграть с ними. Мы разработали тренировочный цикл, в котором две команды по три взвода в каждой сменяли друг друга по непрерывному графику стрельб, прыжков, подводных работ и контртеррористических учений по спасению заложников. Если Шестой оторвется от земли, решил я, Мак должен стать его главстаршиной. Он был крепкой, жилистой маленькой пташкой.
Его сардонический, часто насмешливый стиль управления будет держать бойцов в тонусе; его долгий командный опыт будет поддерживать вращение шестеренок. Я также хотел, чтобы Пальцы был на борту. Оба сказали, что придут поиграть, хотя Мак горько жаловался на прыжки с парашютом. Он всегда ненавидел выпрыгивать из совершенно исправного самолета.
Я также много внимания уделил тому, что Пол Хенли сделал с МОБ-6. Хенли только что повысили до капитана 3-го ранга и он был в процессе перевода на Западное побережье, где он был назначен старпомом учебного подразделения BUD/S в Коронадо. Он посетил меня в моем подвальном убежище, как раз перед тем, как он и его жена Мерилин уехали в Калифорнию. Он прибыл, чтобы встретиться с менеджерами по личному составу в управлении кадров и пожаловался мне на свое новое назначение. Я никогда не работал с Полом, но мне он понравился. Он был бы, как я уже рассчитывал, идеальным старпомом для Шестого отряда SEAL.
У Пола была настоящая история успеха: он был выпускником Военно-Морской Академии, который пробился наверх из бедного трудного ирландского района Филадельфии под названием Фиштаун.
Пол был невысоким парнем, темноволосым и с резкими чертами лица, но крутым забиякой, с которым лучше не связываться.
Он совершил ошибку, сказав своим кураторам на первом курсе в Аннаполисе, что хочет стать боевым пловцом. Ни за что. Выпускники Академии, как ему сказали, не становятся змееедами. Если вы хотите добиться успехами, вы должны водить корабли. Так что, после того как он в 1970 получил «шпалу» энсайна, Пола отправили служить на корабли.
Он все равно попал на BUD/S и даже попал туда по лучшей из причин, насколько я мог судить: драка. Однажды вечером он был в клубе младших офицеров, под названием «База» и ввязался в драку между капитаном 2-го ранга, который слегка перебрал с соусом и парой больших, опасных, с полузащитников размером лейтенантов, которые решили добавить несколько новых шрамов на лице кавторанга. Пол уложил обоих летех на пол и вывел кавторанга из клуба до того, как появился береговой патруль. Не прошло и трех месяцев, как он уже был на отборочном курсе BUS/S, результат телефонного звонка одного кавторанга другому кавторангу.
Пол добился много для парня, который был в SEAL меньше десяти лет. Он был опытным парашютистом – членом парашютной сборной ВМФ. Он прослужил двадцать шесть месяцев в Kampfschwimmers, западногерманской роте боевых пловцов, базирующейся в Экернфорде, на Балтийском море и свободно говорил по немецки. Вежливый, хорошо ладящий со своими людьми и всеми уважаемый, он вероятно, получит должность командира, как только станет кавторангом. Но у Пола был менталитет воина и он ненавидел мысль о двухлетнем назначении, которое будет держать его прикованным к письменному столу, за написанием рапортов о тупых стажерах, которые только что упали с бревен и вывихнули лодыжки.
В последнюю неделю июня он сидел в моем подвальном кабинете и жаловался на свою печальную судьбу.
- Что же мне теперь делать, Дик?

Я пожал плечами, я не собирался рассказывать ему о Шестом отряде – пока.
- Ты отправишься туда и будешь делать свою работу.
- А что с МОБ-6?
- А что с ними?
- Я только что привел их в форму. Мы только начали подходить к некоторым интересным сценариям. Я рассказывал им о тактике абордажа SBS? Корабль в пути. Ну, я ее переделал и…

Я прервал его:
- Слушай, парниша, у тебя есть хороший младший офицер, чтобы возглавить МОБ-6. Подумай об этом, как о зарабатывании очков.

Он уехал в Калифорнию, но продолжал вопить и брыкаться.
Вряд ли он знал, что я приготовлю для него, если все пойдет по плану.
Согласно плану, это также означало, что я должен был внести некоторые изменения в свое собственное расписание. Меня выбрали для обучения в Национальном Военном колледже в Форт Лесли Макнейр, на 1980-81 учебный год. Отбор в Военный колледж – это практически обязательное условие для продвижения до капитана 1-го ранга, коммодора, а затем вверх по служебной лестнице до звания флагмана. Курсы преподаются выдающимися преподавателями. Его коллегии - «командно-отобранные» элита вооруженных сил, госдепартамента и ЦРУ. Военный колледж – это нечто большее, чем просто академический год с низким давлением и заполненным общественным графиком, он позволяет сформировать профессиональные связи, которые принесут солидные дивиденды позже в карьере, когда то, кого вы знаете, так же важно, как и то, что вы знаете.
Я был готов к году развлечений и игр. Как и Кэти. Наши дети были подростками и не нуждались в постоянной материнской опеке, которую она обеспечивала так долго. Я служил на флоте почти двадцать два года и в начале 1980 года Кэти начала просить меня подумать об отставке. Я мог понять ее беспокойство: это было похоже на то, как если бы она подписалась на 20 лет разлуки в качестве флотской жены, но она не была уверена, что сможет продержаться тридцать. Этого следовало ожидать – тридцать лет долгий срок, чтобы жить в постоянной эмоциональной и физической разлуке. Но в глубине души Кэти также знала, что я еще не готов к отставке, так что год в Военном колледже казался отличным компромиссом. Это будет 12-месячный отпуск. Мы могли бы расслабиться, найти время друг для друга и наслаждаться коктейльными приемами, пикниками, поездками и другими привилегиями в Форт Макнейр.
Но, честно говоря, я воспринимал Шестой отряд SEAL в качестве его командира и я не собирался отдыхать, пока не добьюсь своего. Учебный год в Военном колледже начинался в августе. Я ничего не сказал Кэти, но в последнюю неделю июня я попросил о встрече с Биллом Кроу.
- У меня проблема, адмирал – сказал я ему.
- Давай поговорим, Дик.
- В следующем году я должен поступить в Военный колледж.
- Именно туда тебе и надо идти – перебил он. - Признайся, Дик, тебе нужно отдохнуть. Год в Макнейр пойдет тебе на пользу.
- Я в этом не сомневаюсь, сэр. Но как вы знаете, я в последние несколько недель работал над концепцией Шестого отряда SEAL и мы до сих пор не знаем, кто будет командиром. Тот, кого вы выберете, может повлиять на мое решение, идти туда или нет.
- Ну, я думаю, что если бы присматривали, ты был бы в коротком списке. Ты квалифицирован, чтобы возглавить Шестой отряд. Но Дик, никто еще не думал о выборе будущего командира.
- Ну адмирал, если говорить прямо, я бы хотел, чтобы меня включили в этот список.
- Я в этом не сомневаюсь. С другой стороны, Дик, ты прошибаешь стены уже 2 года и может быть, было бы лучше, если бы ты уделил время себе и своей жене. Наслаждайтесь Военным колледжем. Расскажи им там о змеедах.
- Если Вы считаете, что я должен следовать именно этому курсу, адмирал, я так и сделаю. Но сэр, я занимаюсь этим делом почти 3 года, с момента падения Шаха до «Пустыни Один».
- Я это знаю.
- Сэр, и если говорить откровенно, адмирал, все что касалось специальных методов ведения войны, было настоящим козлиным дерьмом. Чарли Беквит провалился, потому что люди вокруг него не имели ни малейшего представления о том, что такое специальные методы ведения войны или как использовать людей. Черт возьми, адмирал, такие идиотские мысли идут со времен Вьетнама. Мои бойцы SEAL всегда подчинялись каким-то тупицам, которые не знали, что мы делаем или как мы это делаем. Может я ошибаюсь, может это мое ебаное эго, но я верю, что смогу реально изменить ситуацию, когда мы попробуем во второй раз. Я знаю людей. Я знаю это сообщество…

Он заставил меня остановиться.
- Да, я знаю, знаю. Но Дик, мы действительно не думали об этом. Теперь, когда я знаю, что ты заинтересован, я подниму этот вопрос. Помни однако: окончательное решение о командире для Шестого отряда SEAL остается за главкомом ВМФ, а не за мной.
- Вы думаете, мне следует поговорить с адмиралом Хейвордом, сэр?

Он протер стекла очков, внимательно осмотрел их и снова одел.
- Не думаю, что это могло бы как-то тебе повредить.

Он насмешливо посмотрел на меня.
- Но Дик…
- Сэр?
- Мудрый совет. Не используй «козлиное дерьмо» как существительное с адмиралом Хейвордом.

Я засмеялся, отдавая честь.
- Айе-айе, сэр.

Но я знал, что Кроу говорит серьезно. Если бы хотел командовать Шестым отрядом – а я хотел этого больше, чем чего-либо в своей жизни – я знал, что у меня будет только один шанс попросить адмирала Хейворда об этой работе.
Я тщательно обдумывал свои действия и слова, прокручивая в голове ряд сценариев, пока не убедился, что о чем бы Хейворд меня не спросил, я отреагирую должным образом. Через неделю меня попросили отнести разведывательный пакет в каюту главкома. Это была та самая возможность, которую я так долго ждал.
Я передал папку и встал перед его столом. Главком был высоким сухопарым морским летчиком, который всегда выглядел так, как будто должен был носить огромные солнцезащитные очки в авиаторской оправе. Крупный, добродушный, лысеющий Билл Кроу излучал простодушие; Том Хейворд излучал формальность.
- Прошу прощения, сэр.

Он поднял глаза и посмотрел на меня.
- Да?
- Простите за то, что прерываю Вас, сэр, но я хотел спросить, не окажете ли Вы мне огромную личную услугу и не дадите ли совет?

Я надеялся, что это вступление сработает с главкомом. Обычно адмиралы любят давать советы. Но Том Хейворд не был обычным адмиралом. Он был единственным в своем роде в военно-морском флоте.
Ты не стоишь рядом и не стреляешь покурить у главкома.
Мое задание состояло в том, чтобы доставить ему бумаги, а затем быстро и бесшумно удалиться.
- Конечно, Дик.

Он не сводил с меня глаз, пока я стоял по стойке «смирно». Он не предложил мне сесть.
- Сэр, - спокойно сказал я, - Я не знаю, известно ли Вам об этом, но мне приказано в августе явиться в Национальный Военный колледж.

Я надеялся, что мое колотящееся сердце не выдаст меня. Я чувствовал, как кровь пульсирует в висках, запястьях и груди.
- Я этого не знал. Поздравляю.
- Благодарю Вас, сэр. Но видите ли, теперь на линии новая команда – Шестой отряд SEAL. И я хотел спросить Вас, сэр, не будете ли Вы так любезны, посоветовать мне, рассматривать ли мне себя в качестве потенциального кандидата. Если бы меня рассматривали, какое из назначений Вы бы мне рекомендовали принять – Военный колледж или Шестой отряд SEAL?

Главком откинулся на спинку стула с высокой спинкой и сложил ладони шпилем.
- Я знаю, как много ты работал, Дик – сказал он. - Я знаю, что ты был под сильным давлением. И я знаю, сколько часов ты потратил на это.

Он не сводил с меня глаз. Как будто выслеживал цель.
- Как дела у тебя в семье?

Отличный вопрос. Подтекст был понятен: выдержит ли ваш брак еще 2 года постоянной разлуки или распадется?
Я почти наверняка знал, что распадется – Кэти и я уже были не в лучших отношениях – но я был готов использовать этот шанс, чтобы заполучить эту команду. Я решил парировать удар.
- Ну, сэр, я женат на военно-морской жене и у меня двое военно-морских детей.

Его брови поднялись на одну восьмую дюйма, потом все вернулось в норму.
- Звучит неплохо, - сказал он.

Он помолчал, потом продолжил.
- Ну, Билл Кроу сказал мне, что ты его человек, потому что уже некоторое время несешь нагрузку, связанную с контртеррористической подготовкой. Но это будет трудная работа. Вопрос в том, Дик, какое назначение ты бы предпочел?

Оно будет моим, если я попрошу. Невыразимое спокойствие овладело мной – то самое спокойствие, которое я знал в бою. Время замедлилось. Я упивался каждой миллисекундой. Я вспомнил некоторых людей, которые довели меня до такого невероятного положения. Эв Барретт, Б. Б. Уитэм. Игл Галлахер и Джим Финли и Патч Уотсон и Рон Роджер из отделения «Браво», моя первая боевая команда – Гарри Хамфрис, Хосс Кучински, Фрэнк Сколлиз и Горди Бойз из замечательной чокнутой шайки убийц из восьмого взвода. В тот же миг, я оказался снова в Тяу Док, держа тело Кларенса Ришера в своих руках. Найдутся ли в новом подразделении такие же как он? Возможно. Смогу ли я принять этот вызов? Принять такое давление? Черт побери, да, мог бы. Я знал, что вся моя жизнь была потрачена на подготовку к этому единственному шансу из миллиона снова стать настоящим воином, у руля подразделения, которое я создал по своему образу и подобию.
Я посмотрел главкому прямо в глаза. Мой голос был ровным и спокойным.
Я говорил формально, потому что это, что нравилось главкому.
- Сэр, Вы же знаете, что я был бы горд быть первым командиром Шестого отряда. Командование – это первое, что приходит в голову каждому моряку и это командование будет особенным для меня, потому что я так много сделал для его создания.

Главком кивнул.
- С удовольствием, Дик. Я бы хотел, чтобы ты стал первым командиром Шестого отряда SEAL.

Фейерверк гремел в моем мозгу, настоящий праздник Четвертого июля, но я не подавал и намека на взрывы.
- Большое спасибо, сэр. Тогда, я думаю, что Военный колледж больше не является предметом обсуждения.

Глава 18

В июле 1980 в Литтл-Крик состоялась конференция по специальным методам ведения войны. Я принял в ней участие. Я много слушал, но мало говорил. Я очень хотел бы сказать коммодорам Дэйву Шайбли и Теду Лиону – что я должен был сформировать новую команду, и после 15 августа буду совершать набеги за свежим мясом на их территорию. Но главком приказал мне не говорить ни слова о Шестом отряде SEAL, и мое согласие было вопросом здравого смысла и элементарной математики. Тэд и Дейв были каперангами и, как ни крути, четыре «шпалы» плюс четыре «шпалы» не равняются четырем звездам.
Работая над бюджетом подразделения, я начал осознавать всю глубину лояльности военно-морского флота Шестому отряду. Учебных патронов на 90 человек Шестого отряда SEAL было запланировано больше, чем на весь Корпус морской пехоты США. Общий бюджет на первый год для Шестого отряда SEAL был больше, чем для SEAL Западного и Восточного побережья вместе взятых – примерно столько же, сколько стоят 2 истребителя F-14.
Но деньги мало что значат без правильных людей. 16 августа, на следующий день после того, как подразделение официально было «создано» на бумаге, я поехал в Литтл-Крик, чтобы начать опрашивать потенциальных членов команды. Я нанес визит вежливости коммодору Второй группы специальных методов войны военно-морского флота Теду Лайону.
Тед был все таким же чопорным, как и тогда, когда мы поссорились из-за плаца в Литтл-Крик. Ему не слишком понравилось, как я выгляжу. Я отпустил волосы и бороду, поэтому был необычайно лохмат. Вместо накрахмаленной униформы я надел джинсы, рубашку с расстегнутым воротом и спортивную куртку. Мои начищенные ботинки давно исчезли. Вместо этого на мне были потрепанные кроссовки.
Я опустился в кресло в его спартанском, тщательно обставленном кабинете.
- Доброе утро, Тед.

Он отдал формальное приветствие.
- Кавторанг.

Это будет тот еще денек. Я встал и отдал в ответ честь.
- Сэр.

Может быть, я и сказал «сэр», но подумал «ублюдок».
Я объяснил, что делаю в Литтл-Кри, и что я немедленно начну опрос потенциальных членов команды.
Тед покачал головой.
- Нет, Дик, никаких бумаг на этот счет не было. И, в отличие от других, я делаю все по инструкции.

Он постучал костяшками пальцев по столу, подчеркивая каждый слог.
- По уставу.

Я вытаращился на него.
- Ты же не серьезно?
- О да, еще как. Да кто ты такой, черт возьми, чтобы врываться сюда и сеять хаос? Эта команда не будет реагировать на такое поведение. Здесь мы действительно соблюдаем некоторые формальности. Так что отныне, если тебе что-то нужно, Дик – если отныне тебе вообще что-то нужно, Дик – изложи это в письменном виде. Пошли по цепочке командования. Отправь в штаб, который оценит твое предложение. Если штаб одобрит, то твое предложение будет отправлено наверх, для принятия соответствующих мер.
- Ну и пошел ты к черту, Тед.
- И не смей так со мной разговаривать. В отличие от тех дней, когда каждый из нас был командиром части, теперь я твой непосредственный начальник.

На самом деле, он не был. Я бы не стал отчитываться перед Тедом – он не входил в цепочку командования Шестого отряда. Однако Тед считал, что все тюлени Восточного побережья, включая Шестой отряд, входят в его административную компетенцию. И он был полон решимости заставить меня повиноваться. Сейчас было не место и не время, чтобы переть на него.
Поэтому я встал, стиснул зубы и отдал честь.
- Айе-айе, коммодор. Итак, какие документы Вам нужны, сэр, чтобы я мог начать собеседование с потенциальным личным составом для моей новой команды?

Тед ухмыльнулся.
- Докладной записки с визой от главкома ВМФ, направленной на согласование через командование Атлантического флота и командующего надводными силами Атлантического флота и группы специальных методов войны военно-морского флота, будет достаточно – если ты сможешь ее заполучить.
- Знаешь что, Тед – сегодня суббота. Пойду выпью пива с ребятами. Я вернусь на следующей неделе и мы поговорим.

В следующую среду, в 09.15 возвышенный коммодор Эдвард Лайон III недоверчиво качал головой, читая «молнию» от адмирала Хейворда, которую я направил прямо к Теду. Она была согласована с командующим Атлантическим флотом и командующим надводными силами Атлантического флота, и командующим группы специальных методов ведения войны военно-морского флота, как и приказал Тед. Суть телекса была проста: «Ты, жопа с ручкой, убирайся с дороги Марсинко, или я тебя раздавлю, как жука. Дайте ему все, чего он хочет. Следуйте полученным указаниям. Люблю-целую. Адмирал Томас Хейворд, главнокомандующий ВМФ».
Ненависть, с которой Тед смотрел на меня, была невероятной. Неудивительно. Его дочь, которая работала барменом, видела, как я пил с несколькими бойцами SEAL в выходные и сообщила об этом папе, который начал нашу встречу, отчитывая меня за якобы нарушение правил оперативной безопасности. Но, несмотря на взгляды и обвинения, Тед ничего не мог поделать. Три часа спустя я проводил собеседование с кандидатами в Шестой отряд SEAL.
Я провел 4 дня, оценивая моряков из Второго отряда SEAL и команд UDT в Литтл-Крик. Для многих из тех, кто служил под моим началом 6 лет назад, это был шок. Они помнили командира, который носил коротко подстриженные виски - «белые стены», требовал, чтобы бойцы отряда сбривали все волосы на лице и приказывал своим офицерам носить визитные карточки. Теперь их опрашивал парень, больше похожий на Лобо, человека-волка, который настоятельно советовал им держать свои волосы нечесаными и прокалывать уши.
Что я там искал? Стрелков, конечно. Если вы не можете убить плохого парня, все остальное – FUBAR. Второй вопрос – как лучше добраться туда, где находятся плохие парни?
Остров Ило-ило научил меня этому: кто собирается стучать в переднюю дверь и глотать пули, когда можно вломиться через заднюю дверь и накормить всех свинцом. И пакет опций включает в себя все виды забавных способов добраться до задней двери: вы можете приплыть под водой или на лодке или прилететь на вертолете, вы можете вскарабкаться или прыгнуть с парашютом.
Третий вопрос: какие люди смогут войти в заднюю дверь легче всего? Подонки. Подонки с профсоюзными навыками – водители грузовиков, крановщики, каменщики, электрики, грузчики. Но я искал не просто каких-то подонков. Мне нужны были мотивированные подонки, парни, которые стараются изо всех сил. Я просмотрел записи каждого кандидата в BUD/S, чтобы увидеть, какое они заняли место в своих классах. В то время, как номеру первому, возможно, все удавалось легко, парень, который был 77, вероятно, скулил как сучка все время, проведенное в воде, не любил ползать по грязи и ненавидел подрывное дело – но он никогда не сдавался. Опыт научил меня, что бородавочники, которые все это выдерживают, в бою лучше, чем эти ваши естественные газели.
Я сделал свой отбор – чуть меньше половины отряда. Остальные приедут в Шестой из Калифорнии. Я позвонил Полу Хенли в Коронадо.
- Пол – старпом, как дела? Как служба?
- Неплохо. Жить можно.

Я хихикнул.
- Потрясающе. Как насчет того, чтобы пожить моим старпомом?
- Что…
- Я серьезно. У меня есть для тебя работа.
- В чем дело?
- Не могу говорить по телефону. Завтра я лечу в Сан-Диего, проводить собеседования.

Я дал ему номер рейса.
- Встретимся в аэропорту, я все объясню. И скажи Мэрилин, чтобы начинала собираться. Твоя задница окажется на Востоке меньше чем через 2 недели.

1 сентября был День Труда. 2 сентября я покинул Пентагон, чтобы принять новое командование. Я получил теплые проводы от адмирала Кроу, засвидетельствовал свое почтение контр-адмиралу по имени Арт Моро, который устроил мне несколько забегов с препятствиями, когда я собирал Шестой отряд SEAL и позвонил Эйсу Лайонсу, который получил свою вторую звезду и возглавлял мобильный отряд материально-технического обеспечения Седьмого флота в Тихом океане. Моей последней остановкой была каюта главкома. Билл Кроу отвел меня туда.
Том Хейворд встал из-за стола и обошел его кругом.
- Я хотел бы поблагодарить Вас, сэр, за предоставленную возможность командовать Шестым отрядом SEAL.
- Ты был лучшим человеком для этой работы, кавторанг, - сказал Хейворд.
- У Вас есть какой-нибудь последнее напутствие для меня?

Главком взял мою руку торжественно, но тепло пожал ее.
- Да, Дик, - сказал он.
- Все сводится к следующему: ты не подведешь. Это приказ.

Когда в 20.00 я въехал в ворота Литтл-Крик, меня уже ждала кучка моих будущих бойцов. Это было похоже на возвращение домой Папы-Медведя – бесчисленные «Папа, папа, что ты мне принес?».
Мы пошли в частный клуб рядом с базой, управляемый Братским Орденом UDT/SEAL, и за несколькими упаковками пива я сказал им в общих чертах, что попрошу их не ожидать большого отпуска между следующим утром и, ох, 1996 годом. Лица вытянулись.
- Я сказал, что это будет тяжкая работа парни. Я не говорил, что это будет весело.
Я взял барную салфетку, ручку и нарисовал глобус, обрамленный старомодным унитазным сиденьем в виде подковы. Над рисунком я написал «PHOC-6» а снизу W.G.M.A.T.A.T.S.
- Это эмблема подразделения, - сказал я, когда салфетка пошла от человека к человеку.
Кто-то спросил меня, что все это означает.
- Phoc – означает «тюлень» на французском. Глобус означает, что наша миссия охватывает весь мир, а буквы снизу означают: «Мы видели больше задниц, чем унитазное сиденье».

В ту ночь нас было около 30 человек - «основное ядро» Шестого отряда SEAL, офицеров, старшин и рядовых.
Это была одна из лучших вещей в Шестом отряде – никакой кастовой системы в моем подразделении. Если человек был достаточно хорош, чтобы вместе с ним умереть, он был достаточно хорош, чтобы вместе с ним есть, пить и трахаться.
Шестой отряд SEAL будет управляться в соответствии с Первым морским законом Эва Барретта и Первым законом целостности подразделения Марсинко: к черту всех, кроме нас.
Пол Хенли сидел рядом со мной, слушал и почти ничего не говорил.
Это было в порядке вещей. Он был Инь для моего Янь. Я был архетипичным – громким, тупым и несносным; он был тихим и глубоким. Пол не видел боя, но все остальное работало на него: языковые навыки, антитеррористическая подготовка, мозги и ему было 28 или 29. Прощай «корветт», здравствуй «универсал». В моей книжке это было плюсом – ребенок требовал ответственности.
После того, как Индейский Еврей закончил OCS, я подергал за несколько ниточек и отправил Еврея во Второй отряд SEAL. Шестой отряд SEAL был в разработке, и я хотел, чтобы он стал частью посылки. Получив назначение в Литтл-Крик, Еврей будет лежать на полке, пока Папочка Подрывник не вернется домой.
У рядовых, обменивавшихся в тот вечер историями в клубе, прошлое было столь же разнообразным, как и у офицеров. Я выбрал их за молодость и выносливость, за боевой опыт, языковые способности и агрессивность. А пару салаг выбрали потому, что Шестой отряд, как и все подразделения, нуждался в пушечном мясе.
Малыш Рич был одним из них. Когда я проводил собеседования с предполагаемыми членами Шестого отряда SEAL, я бросил взгляд на круглое, наивное детское лицо Рича, неуклюжее высокое тело, кулаки размером с окорок и рассмеялся:
- Что, черт возьми, заставляет тебя думать, что ты сможешь это потянуть, салага?
- Я знаю, что смогу, сэр.

Я отрицательно покачал головой.
- Ты же обычный маленький грубиян, вишенка. Если я тебя возьму, ты будешь расходным материалом, малыш. Если там будет веревка, по которой нужно будет вскарабкаться, и кажется, что она вот-вот оборвется, ты тот, кто пойдет наверх, чтобы проверить. Если нам понадобится выбросить парашютиста из самолета, чтобы проверить ветер – ты будешь им.

Я бросил на него свой взгляд Человека-Акулы Безумного Отто и пошевелил бровями.
- Как это тебе покажется?
- По-моему, это звучит чертовски забавно, капитан второго ранга.

Он стукнул кулаком по столу для пущей убедительности.
- Рассчитывайте на меня. Черт, сэр, я всегда хотел быть ебучим бойцом SEAL – и теперь, когда им стал, я хочу быть лучшим ебучим бойцом SEAL на свете. Так что, если это означает, что меня убьют в вашем подразделении, а не сидеть где-то с большим пальцем в жопе, я скажу – пусть будет так.

Конечно, я взял его – а кто бы не взял?

Rogue Warrior / Разбойник-воин - Richard "Dick" Marcinko - часть 4

Других я отобрал просто потому, что они были сумасшедшими. Я прикинул, что если мы собираемся прыгать из самолета на высоте 35000 футов в свободное падение, а потом еще 15 планировать на парашютах, то быть сумасшедшим определенно необходимо.
Ты хочешь быть сумасшедшим? Окай – там был Змей, прошедший в темпе вальса среди лучших в своем курсе. Змей был темноволосый петти-офицер третьего класса. Бывший десантник из 82-й воздушно-десантной дивизии и квалифицированный радист, Змей сочетал в себе природные атлетические данные со значительной силой и воображением. Мне он нравился, потому что не пытался перехитрить тебя – он просто каждый раз превосходил тебя.
Рыжик-Пыжик был еще одним петти-офицером 3-го класса. Рыжик был спелеологом с тихоокеанского северо-запада, специализировавшийся на стрельбе и женщинах. Он был смертельно опасен и в том, и в другом. Рыжик получил свое прозвище от итальянцев, во время двух операций SEAL в Средиземном море. Его медно-рыжие волосы вечно торчали во все стороны, почти как петушиный хвост. Местные жители в Неаполе и Риме показывали на него пальцем и восклицали на пиджин-инглиш: «Мистера Рыжика-Пыжика!»
Прозвище прижилось.
Ларри и Фрэнк были моими Золотопыльными близнецами. Они познакомились как напарники во время BUD/S и стали близки, как братья. Несмотря на то, что Ларри работал во Втором отряде SEAL в Вирджинии, а Фрэнк был направлен на BUD/S в Коронадо, штат Калифорния, они все равно начинали и заканчивали предложения друг друга без затруднений.
Но поговорим о противоположностях. Золотопыльный Ларри имел грязно-светлые волосы и лицо, выглядевшее так, будто он пережил слишком много драк. Золотопыльный Фрэнк был темноволос и выглядел как более массивная версия актера Марка Хармона. Ларри был угрюм – в экстазе он выглядел так, будто у него в жизни никогда не было ни одного счастливого момента. Фрэнк был жизнерадостным, с улыбкой в глазах, из тех парней, которые слоняются по барам и непринужденно беседуют с дамами.
Навыки Ларри включали в себя специализацию по вооружениям (он помогал мне делать моих деревянных солдатиков для рейда в Иран) и воздушным операциям – он мог управлять самолетом. Он видел бой как морской пехотинец, так что я знал, что он нажмет на курок, если придется. Более того, недолгое время я был его командиром во Втором отряде SEAL. Он прибыл как раз в тот момент, когда мы с моим преемником менялись командованием. Я не очень хорошо знал Ларри, но он произвел на меня впечатление надежного и уравновешенного человека – первого, кто приходит и последнего, кто уходит.
На самом деле, если существовал какой-то тип человека, которого я представлял себе всякий раз, когда думал об архетипическом планконосце Шестого отряда SEAL, то это был Ларри. Он был из моряков в традициях Эва Барретта, петти-офицера 2 класса, который никогда не прекращал работать с подчиненными ему людьми.
Ларри был создан для Шестого отряда прежде, чем появился отряд.
Золотоносный Фрэнк был неизвестной величиной, насколько я мог судить. Но однажды вечером, когда я проводил собеседование с личным составом в Литтл-Крик, Ларри поручился за мастерство своего кореша, написал имя своего Золотопыльного близнеца на промокшей салфетке и сунул мне ее в карман.
- Он служит инструктором на курсе BUD/S, шкипер.

Когда я появился в Коронадо, чтобы заняться своей вербовкой, салфетка лежала передо мной на столе. Вошел Фрэнк.
- Имя?

Он назвал его мне. Он никогда меня раньше не видел и не знал, чего ожидать. Я исполнил перед ним свой номер безумного капитана второго ранга. Я поднял грязную салфетку и сделал вид, что пытаюсь ее прочитать. Вертел ее во все стороны, морщась и громко ломая голову над чернильными кляксами.
- Тебя зовут не Фнннунк Фунннннуфф?
- Никак нет, сэр.

Он повторил свое имя.
Я окинул его критическим взглядом, потом снова посмотрел на салфетку. Отрицательно покачал головой.
- А ты уверен, что тебя зовут не Фнннунк Фунннннуфф?
- Да, сэр.
- Твой номер социального страхования?

Он назвал его.
- Ты кореш Ларри.
- Ага.

Я скомкал коктейльную салфетку и трехочковым броском отправил ее в ближайшую мусорную корзину.
- Ты получил эту работу. А теперь убирайся отсюда.
- Э-э, кавторанг…
- Чего?
- Что за работа?
- Ты хочешь сказать, Ларри тебе не рассказал?
- Нет, сэр, он только сказал, чтобы я пришел, и если спросят, не нужна ли мне работа, сказать «да».

Фрэнк оказался в полном порядке. Он стал летчиком. И он помогал нам оттачивать нашу работу с парашютом и снайпинг, так как он был изобретательным и опытным парашютистом и метким стрелком. Но в ту, первую, ночь в Литлл-Крик я надрал ему задницу. Он явился в футболке с эмблемой SEAL.
- Эй, дерьмоголовый…

Я схватил его за возмутительную одежду.
- Ты знаешь, что значит «оперативная безопасность»?

Скачки был выбором Пола. Бывший чемпион штата по борьбе, он ушел из ВМФ и убирал урожай в Огайо, когда я позвонил ему и обрисовал возможности, если он снова вернется на службу. Через несколько дней он уже был в Литтл-Крик, улыбаясь своей фирменной улыбкой в ярд шириной во все здоровенные зубы. Крупный, сильный и устрашающий, Скачки был одним из тех редких людей, которые не знают страха. Лучше всего было то, что он мог летать на чем угодно – от крошечного «Пайпера» до 727 «Боинга», он забирался в кабину и через несколько минут поднимал нас с земли.
Пальцы был старшиной, который знал меня достаточно долго, чтобы называть меня Подрывник Дик и помнить почему. Он не очень-то походил на архетипического бойца SEAL. Он даже в насквозь промокшем состоянии весил не более 150 фунтов (68кг), с ушами, как у Дамбо, большими голубыми глазами и метаболизмом, который работал так быстро, что он, вероятно, сжигал сотню калорий каждый раз, когда моргал. Специалист по обезвреживанию взрывных устройств, он мог сосчитать только до девяти, используя свои пальцы, за что и получил свое прозвище. И у него был рот, который не переставал двигаться.
У Пальцы было, по крайней мере, одно мнение по любому вопросу. Иногда у него было 2 или 3 мнения. Конфликтовали они или нет, не имело значения – через некоторое время мы поняли, что в нем уживалось несколько личностей. Он был стрелком и мародером, боевым трудоголиком, которого оценивали на «двойку» по внешнему виду – он всегда выглядел как настоящий подонок – но на «5 с плюсом» по результатам. Он помог нам с Маком планировать Шестой отряд и был именно той жопой с ручкой по системам аудивизуального наблюдения, которого я искал.
Шестой отряд SEAL должен был постоянно базироваться примерно в 30 милях от Норфолка. Однако наши здания не будут достроены еще почти год. А пока нам нужно было где-то повесить шляпы, сложить наше снаряжение, принять телефонные звонки и потерпеть. Литлл-Крик был удобным и привычным для большинства из нас местом, поэтому мы устроились в двух курятниках в пятнадцати ярдах позади штаб-квартиры Второго отряда SEAL. По крайней мере, они мне показались похожими на курятники – деревянные строения времен Второй мировой войны, шириной в сорок и длиной в восемьдесят футов (прим. 12х24м), построенные на бетонных плитах. Один из них использовался для собраний Клуба Жен; в другом было логово волчат-скаутов с базы.
Все мы - я, мой старший помощник, мой оперативный офицер и главстаршина моей команды, Мак, делили пространство в одной комнате. Я забрал себе лучшую мебель: серый металлический стол на трех ножках, который мы вытащили из кучи хлама и качающееся вращающееся кресло.
Комплект Пола был похож, но в еще худшем состоянии. Украшения наших стен достались нам от волчат-скаутов, за исключением коллажа, где какой-то умник прилепил мое лицо на туловище четырехзвездного главкома ВМФ.
Наше расположение не было идеальным – и не только потому, что наши каюты были тесными и плохо подходящими для наших нужд. Расположение было слишком заметным. В конце-концов, мы якобы были сверхсекретным подразделением. Мы были одеты в гражданскую одежду; я приказал своим людям снять пропуска базы с их автомобилей, выдав им вместо этого пропуска на магнитных полосах, которые они прикрепят, как только въедут в ворота. Мы приходили и уходили во внеурочное время – в Шестом отряде SEAL не было ничего военного – и я хотел именно этого. Но менее чем в ста футах от нас бойцы SEAL из Второго отряда, одетые в зеленую униформу, смотрели, разинув рты, как колонны грузовиков подкатывают к нашим сараям, выгружая штуковины ящик за ящиком. Я смотрел через сетчатый забор, отделявший мальчиков от мужчин и цыкал на них.
- Не возжелай – говорил я им укоризненно.

А возжелать было чего. Имущество, скапливающееся в наших сараях выглядело как смертоносная высокобюджетная версия «Заграничного плавания». Ботинки из гортекса. Парашюты. Альпинистское снаряжение. Шлемы и защитные очки. Рюкзаки и багажные мешки из баллистического нейлона. Лыжи. Акваланги. Гидрокостюмы. Камуфляж для любой окружающей среды, от Арктики до пустыни. Револьверы «Смит-энд-Вессон» .357 калибра из нержавеющей стали, чтобы они не заржавели, когда мы с ними будем плавать. Автоматические 9-мм пистолеты «Беретта». Пистолеты-пулеметы ХК, с глушителями и без них. Автоматические карабины с глушителями «Мини-14» Рюгера .223 калибра из нержавеющей стали. Снайперские винтовки. Оглушающие гранаты. Взрывчатка C-4. Мины «Клеймор». Радиоуправляемые дистанционные детонаторы. И сотни тысяч патронов.
Мы установили на крышах антенны и развернули собственную сеть защищенной связи. Мы использовали «уоки-токи», влагозащищенные портативные рации, спутниковую связь и спутниковые мини-тарелки. Каждому человеку был выдан защищенный пейджер. Когда тот сработает, он должен появиться, готовый к развертыванию и полностью экипированный, в течение 4 часов. Если бы была мобилизована вторая миссия по спасению заложников, мы были готовы выдвигаться – даже если бы еще не закончили нашу подготовку.
На обустройство ушло 2 недели. Я привез Кэти и детей из Вашингтона. Все, что они знали, это то, что Военный колледж вылетел в окно, и у папы была новая работа, о которой он не мог говорить – но, святые угодники, папа – твои волосы и борода определенно становятся длинными. Люди, прибывшие с Западного побережья, должны были найти жилье, транспорт и приспособиться. Тренировки, однако, начались сразу же, как только мы намекнули, что придется много полазать, так что ребята сразу начали ходить в тренировочный зал базы и работать на силу с верхней частью тела. Мы также начали работать с огнестрельным оружием. Большинство бойцов SEAL считают себя отличными стрелками. Я же, с другой стороны, помнил, как плохо обстояли дела у отделения «Браво» второго взвода, перед тем как мы отправились во Вьетнам в 1967, когда я и мои пятеро Дениэлов Бунов попали всего двумя пулями из 360-ти в медленно движущийся кусок фанеры размером 6 на 8 футов.
Стрелки Шестого отряда SEAL должны быть в состоянии сбить свои цели одним-двумя выстрелами из любого положения. Это означало, что наша стрельба должна быть инстинктивной и точной. Чтобы достичь этой цели, я разработал программу, в ходе которой каждый боец Шестого отряда должен был отстрелять минимум 2500 патронов в неделю, каждую неделю. Это было больше, чем большинство бойцов SEAL отстреливает за год.
Были затруднения, но, по моему настоянию, мы начали с самых основ. Каждый вечер, когда закрывался пистолетный тир в Штабном колледже вооруженных сил, мы собирали группы и работали с 17.00 до 23.00. В течение первых двух дней мы даже не использовали боеприпасы. Люди развешивали силуэтные мишени на каждой дорожке, а затем практиковались в прицеливании и спуске своих «Смит-энд-Вессонов» 66-й модели калибра .357 из нержавеющей стали. Мы начали «в сухую» на 3 ярдах, затем продвинулись на 5 ярдов, 7, 10, 15, и наконец, 20 ярдов. Упражнение было примитивным, начиналось медленно, становясь быстрым: глядишь в прицел, прицеливаешься, потом стреляешь. Прицеливаешься, потом стреляешь. Прицеливаешься, стреляешь. Прицеливаешься - стреляешь.
На третий день мы снова попробовали эти упражнения, затем повторили их с боевыми патронами. Мы тщательно осматривали каждую мишень, чтобы определить, кто сильно кренится, стреляя высоко «в час»; кто сжимал слишком сильно, что сгруппировывало выстрелы ниже-влево или ниже-вправо; кто ожидал отдачи, дергая пистолет или ломал запястье слишком высоко или слишком низко. Были отмечены проблемы и внесены исправления. Не прошло и недели, как ребята уже стреляли метко. Теперь им оставалось только научиться стрелять на поражение.
Мы сделали дверные проемы из деревянных брусков два на четыре дюйма и брезента. И мы снова начали без патронов, обучая людей входить в дверь поодиночке, затем парами, затем группами по четверо, и наконец, группами по 6 человек. Они сплетались в смертельной, сложной хореографии, пока все не овладели искусством танцевать через дверь и входить в комнату, не будучи убитыми или попадая в напарника перед собой. Мы начали обсуждать тактику зачистки комнаты, определения друга или врага.
И пока одна группа SEAL работала над входом, другая группа, двумя дорожками дальше по стрельбищу, работала над основами стрельбы, выпуская патрон за патроном по силуэтным мишеням.
Но теперь я добавил новый элемент. Мы приклеивали по карточке 3 на 5 дюймов на каждый силуэт, иногда на голову, иногда на туловище, плечо, пах или шею.
Очки начислялись только в том случае, если они попадали в карточку – любые другие отверстия в мишени означали, что им придется начинать все сначала. Я также поощрял людей разбиваться на пары и соревноваться в стрельбе на пиво. Золотопыльные близнецы, Фрэнк и Ларри, были естественными и голосистыми соперниками. Мак и Пальцы встали в пару, поддевая друг друга, когда они дырявили бумагу. Старпом Пол, чья короткая стрижка в стиле морпеха красиво обрастала кудрявыми локонами принца Вэлианта, перестреливался с Евреем. А Змей соревновался против Рыжика-Пыжика - я сквозь перестрелку слышал, как они поносили друг друга– и помоги Господи бедному балбесу, промахнувшемуся по карточке.
На второй неделе мы начали, очень осторожно, посылая по одному парню за раз, двигаться по стрельбищу, используя боевые патроны. Это было нечто новое для всех. Одно дело – прицелиться и выстрелить, когда смотришь на силуэт. Совсем другое дело, когда вы к нему двигаетесь, пригибаясь или бегом. К концу недели я смог добавить в сценарий дверные косяки и наблюдать, как четыре бойца SEAL одновременно «входили» в зону и зачищали ее боевыми патронами.
Работа не обходилась без проблем и опасностей. В помещении не было надлежащей вентиляции, поэтом нам приходилось регулярно прерываться, чтобы его проветрить. А бетонные стены и пол делали это место подверженным рикошетам. Было несколько близких звонков и мои ребята получали небольшой ушиб или два, когда мы стреляли боевыми патронами под углами, для которых объект не был спроектирован. Тем не менее, это все, что у нас было, поэтому мы его использовали.
Каждый вечер, после того, как заканчивали, мы колонной выезжали из ворот № 5, подъезжали к бульвару Вирджиния-Бич, сворачивали налево и через 3 квартала останавливались перед ветхим одноэтажным складом, выкрашенный в неопределенный и неопределяемый темный цвет. Это было наше постоянное пристанище, бар, который мы посетили в первую ночь, когда я прибыл в качестве командира Шестого отряда. Это было послеобеденное совместное заведение, управляемое братским орденом UDT/SEAL. В двух скудно обставленных, тускло освещенных комнатах пребывали автоматы для игры в пинбол, карточные столики, пара баров и микроволновка для разогрева сэндвичей и пиццы; вместе с дружелюбной группой действующих и отставных боевых пловцов, поклонниц SEAL, подружек и даже, по случаю, жены или двух. Заведение было открыто всю ночь. Если и было какое-то одно место, где была выстроена целостность подразделения Шестого отряда SEAL, то в течении первых трех недель сентября 1980 года это был этот бар.
Поскольку мы только стреляли, все пропахли свинцом и порохом – не так резко, как от кордита, но это говорило о том, что нам было весело. Мы были как бы под кайфом от упражнений, и парни с Восточного побережья играли в головоломку с бойцами SEAL с Западного побережья и наоборот – вроде как в первый день в детском саду, где ребятишки решают, кто будет первым играть в песочнице. Женщин было много – и они были доступны. Кроме того, мы были новичками в квартале и старожилы хотели проверить нас. Проверка обычно проходила с помощью кулаков и стульев.
Я наблюдал, как формируется партнерство – кто с кем корешится; я сидел у стойки бара, потягивая свой «Бомбей» с камнями и делал в уме заметки - кто умеет обращаться с выпивкой, а кто - нет. Я замечал, кто из моих парней в Шестом отряде были агрессивны, а какие были пассивны. Когда случалась драка, я стоял в стороне и позволял ей происходить, вмешиваясь и разнимая людей, только если казалось, что они вот-вот нанесут серьезный урон. Первые ласточки были хороши. Мои люди могли драться между собой, но как только вмешивались чужаки, они набрасывались на них и втаптывали в пол.
Пока отряд набирал физическую форму, Пол и я оттачивали график тренировок. К четвертой неделе сентября мы сделали в Литлл-Крик все, что могли. Большая часть снаряжения была доставлена – а то, что осталось, можно было перенаправить. Теперь предстояла серьезная работа: наша первая поездка во Флориду, где в укромном уголке авиабазы ВВС Эглин мы всерьез приступим к тренировкам.
События давили так плотно, что я даже еще не провел полное собрание отряда. Так что, за два дня до нашего отъезда во Флориду, я занял аудиторию базы на вечер и собрал отряд. Я выставил у дверей Пола и главстаршину отряда Мака, чтобы они отгоняли посторонних.
Затем я поднялся на сцену. За моей спиной висел огромный американский флаг. Если это была версия заставки фильма «Паттон» в варианте Шестого отряда, то сходство на этом заканчивалось. Мне не хватало револьвера с рукояткой из слоновой кости, начищенных кавалерийских сапог, не говоря уже о сверкающей каске. С бородой и длинными волосами, я больше был похож на дикаря.
И мой способ доведения своих мыслей до аудитории несколько отличался от гортанного рычания Джорджа К. Скотта.
Я посмотрел на своих бойцов, рассевшихся по первым десяти рядам аудитории.
- Пошли вы все на хер, задиры, - сказал я вместо приветствия.

Раздались редкие смешки. Я ходил взад и вперед, выискивая лица. Мне понравилось то, что я увидел.
- Джентльмены, - сказал я, - это будет не шутка.

Послышался одобрительный ропот.
- Вы знаете, для чего мы здесь – для борьбы с терроризмом. А что такое борьба с терроризмом? Это значит, что мы трахнем их прежде, чем они трахнут нас.

Дюжина мужчин зааплодировала.
- Прямо сейчас – ответил я, - Самое время, да, черт возьми?

Я махнул рукой собранным бойцам SEAL.
- Вы все талантливые спецназовцы. Вы все – на данный момент – одаренные стрелки. Вы заполучили кучу кисок…

Я был прерван смехом.
- А теперь мы отправляемся в путь и заставим себя еще раз все это доказать.

Редкие аплодисменты и свист.
- Но прежде, чем мы это сделаем, я хочу вам кое-что сказать. Первое. Вам не обязательно должно нравиться все, что вы делаете. Дело в том, что мне плевать, нравится вам все что вы делаете или нет. Все, что вам нужно, это сделать это. Второе. Вы и есть система, джентльмены. Мостик кончается на каждом из вас. Я купил для вас ваше собственное снаряжение и вы будете заботиться о нем. У вас, придурков, лучшие игрушки, какие только можно купить за деньги. Если ваше оборудование вышло из строя, то это потому, что вы облажались – а не оно. Так что я не приму никаких проклятых оправданий - «механизм не сработал, сэр» или «я получил неисправный акваланг, сэр» или «я нес не то оружие, сэр». Вы и есть чертова система. Провал ложится на ваши плечи. Я не приму никаких оправданий. Ни от кого. Меня прислал сюда главком ВМФ Хейворд. И знаете, что он сказал, джентльмены? Он сказал: «Дик, ты не подведешь». Так что я не допущу провала, джентльмены и вы не провалитесь.

Я расхаживал взад-вперед перед флагом.
- Для Шестого отряда SEAL я нахер отменяю правила. Вы это уже видели на стрельбище. А теперь слушайте: каждый из вас всегда будет носить оружие. На службе, вне службы, в свободное время – даже если вам выпал шанс потрахаться – в дороге, где угодно. Вы, джентльмены, станете живым воплощением «ношу ружье, готов к путешествиям». Почему? Потому что чем больше вы привыкнете к весу и положению пистолета, тем менее очевидным он станет. Тем меньше вы будете думать об этом. Тем больше он станет частью вас. Когда мы будем действовать тайно – а, поверьте мне, мы будем действовать тайно – я не хочу, чтобы вы игрались с кобурой, куда вы засунули ваш револьвер .38 калибра, так что какой-нибудь тупоголовый дерьмоголовый плоскозадый обезьян из службы безопасности аэропорта в Уагадугу ловит вас за руку и бросает в яму. Этого, блядь, не случится в мою смену. Слушайте внимательно, джентльмены, потому что вы еще услышите эти слова: безопасность выброшена в окно. Мы будем тренироваться так же, как будем драться – яйца в кулак. Это означает, что некоторые из вас получат травмы во время тренировки. Некоторые из вас могут умереть. Это реальность. Но мы будем прикрывать друг другу спину. Мы будем заботиться друг о друге. Если ты облажаешься и потеряешь своего напарника, я потеряю тебя. Поверьте мне, просто допустите несчастный случай со смертельным исходом и я вышвырну вас. Вы станете историей. Ваша преданность, прежде всего, должна быть отдана вашему напарнику, вашему отделению, вашему взводу и отряду. Я - закон, джентльмены, – и мой закон прост. Это чертова целостность подразделения.

Воцарилась абсолютная тишина. Хорошо. Я завладел их вниманием.
Я сгорбился и перешел в режим Крестного отца, говоря со сносным акцентом Вито Карлеоне.
- Этот отряд… он будет похож на чертову мафию. Я… капо ди капо тутти, Падрон. Я делаю предложения, от которых никто не отказывается. И я… я забочусь обо всех. Более того – мы одна семья. И ты никогда не говоришь о семейных делах вне семьи. У тебя проблема – приходишь ко мне. Прежде чем ты пойдешь куда-нибудь еще, ты сначала придешь ко мне.

Я подошел к закрытому пюпитру справа на сцене и откинул черную шторку, открывая большую карту Ирана.
- Мы получили задание. Мы еще даже не подразделение, но у нас есть миссия – и это нормально для курса. Хорошо, вы видите карту. Вы знаете, где это. Вы знаете, кого там до сих пор держат. Мы на дежурстве. Наш номер был опубликован.

Я сменил изображение, показывая список из 7 целей, которые нам было поручено нейтрализовать, пока отряд «Дельта» шел за заложниками. Я показал их все, одну за одной.
- Такова наша задача, джентльмены. Это тоже дерьмово – настоящая бойня, если хотите знать мое мнение. Но знаете что? Нам не обязана нравиться наша миссия – мы просто должны ее выполнить. Так что, когда тренировка становится жаркой и тяжелой, и вы думаете «Я устал» или «Старик слишком давит», или ты боишься, что мы слишком быстро едем и это будет ебаная мясорубка, запомните – это не должно вам нравиться. Вы просто должны это сделать. Теперь вы знаете, в чем заключается наша миссия. Каждый раз, когда вы проходите в тренировочном режиме, я хочу, чтобы вы думали о том, как вы собираетесь применить эту тренировку на цели. Каждый раз, когда вы думаете, что я слишком к вам строг, думайте об этих целях. Каждый раз, когда вы хотите расслабиться, думайте об этих целях. Вот и вся чертова история, в двух словах, джентльмены. Все сводится к следующему: я даю вам инструменты. Я даю вам поддержку и прикрываю спину. Если случится дерьмо, я возьму его на себя. Если будет критика, я приму ее за вас. Все, о чем вам нужно беспокоиться – это как хорошо справиться со своей работой, вы можете делать все, черт возьми, что угодно. И оставьте этих членосососущих пилоткодышащих дерьмоголовых пентагоновских мудил-крючкотворов для меня. Это моя ебаная работа. Мне это тоже не должно нравиться. Все, что я должен сделать, просто сделать это.

Глава 19

Меня часто спрашивали, хочу ли я когда-нибудь признать себя виновным, за то, что я столько лет играл с системой.
Разве я не чувствовал себя виноватым за то, что использовал так много мата? Разве я не чувствовал себя виноватым в том, что использовал силовые методы, чтобы получить то, что хотел? Разве не чувствовал себя виноватым, заставляя своих начальников есть дерьмо?
Мой ответ был один и тот же: виновен – абсолютно.
Виновен по всем пунктам обвинения. Виновен в том, что ставил своих людей выше бюрократической ерунды. Виновен в том, что потратил столько денег, сколько смог достать, чтобы обучить своих людей должным образом. Виновен в том, что готовился к войне вместо мира. Во всем этом я действительно виновен.
Mea culpa, mea culpa, mea maxima, ебать, culpa.
Так что, пока мои люди летели во Флориду, чтобы начать «грязную дюжину» тренировок на авиабазе ВВС Эглин, я боролся с бюрократией за то, как будет управляться Шестой отряд SEAL и где он впишется в цепочку командования. Они должны были прыгать с самолетов, спускаться на веревках из вертолетов и стрелять до посинения. Мне пришлось вести бумажную войну, страница за проклятой страницей. Мне это не нравилось. Но я это сделал.
На схемах Шестой отряд подчинялся командующему Объединенным Командованием Специальных Операций – JSOC – бригадному генералу Дику Шолтесу, который находился в Форт-Брегг. Он в свою очередь, отвечал перед Национальным Командным Органом, управляемым Объединенным комитетом начальников штабов. Мой философский взгляд на то, как работает эта пирамида, был прост: президент мной владеет, Объединенный комитет начальников штабов мной управляет и JSOC говорит мне, когда я могу вламываться в окна. Насколько я понимал, административная цепочка командования ВМС могла выполнять только одну функцию для Шестого отряда SEAL – функцию трех «З», типа: «Замри, заткнись, заплати».
Организационно это был SURFLANT – Surface Force Atlantic – Надводные силы Атлантического флота – мой финансовый менеджер. Именно там оплачивались все счета Шестого отряда SEAL. Но, согласно бюрократии флота, SURFLANT и Шестой отряд SEAL не могли общаться напрямую. Вместо этого был вставлен организационный интерфейс. Почему? Это был хороший вопрос, на который у меня нет ответа. Одно из объяснений, которое я придумал, состояло в том, что командование надводных сил Атлантического флота не могло говорить на языке SEAL, а я, якобы, не мог разговаривать на языке флота. Как бы то ни было, интерфейсом, предназначенным встать между нами было SURFLANT-2, которой командовал коммодор Тед Лайон.
Тед не говорил ни на языке SEAL, ни на флотском. Но он бегло говорил на канцелярской тарабарщине. Чтобы сделать ситуацию еще более приятной, Тед убедил себя, что он был важным компонентом в моей линии субординации.
Мы дрались. Он видел во мне упрямого помоечного кота, которого нужно было заставить подчиняться, поэтому он дергал меня за цепь при каждом удобном случае. Я видел в нем недалекого бумагомараку, и, когда он пытался дернуть, выгрызал из него куски. Он подвергал сомнению практически все специальное снаряжение, которое я покупал, напоминая Вашингтону, что оно было не принятым на снабжение и не нужным. Я заказал немецкие беспузырьковые дыхательные аппараты «Драегер» для Шестого отряда, Тед заявил, что мы не можем их приобрести, потому что, во-первых, они были зарубежными закупками, а во-вторых, у нас были уже принятые на снабжение в подразделениях аппараты «Эмерсон». Я перепрыгнул через него и заполучил «Драегеры».
Затем я закупил немецкие пистолеты-пулеметы Heckler & Koch MP5 калибром 9 мм. Он снова пожаловался.
- Почему иностранное оружие? Мы же можем взять MAC-10, за треть цены.
- Потому что Хеклер-Кох лучше, Тед. Они точнее. Они устойчивее. Они хорошо подходят для нашей миссии.
- Я категорически против этого.

Он позвал своих раввинов, а я своих. Шестой отряд SEAL получил МР5.
Военно-морской флот выделил нам 4 джипа «Игл», как тактические оперативные машины.
Мы использовали их, но честно говоря, они нам не слишком помогали. Для учений в Штатах они были хороши. Но за границей было трудно найти запасные части для «Иглов». Кроме того, в тех регионах мира, где мы будем играть, даже просто вождение американской машины привлекает к вам чрезмерное внимание. Итак, используя пару контактов в Бонне, я закупил 2 сделанных на заказ бронированных седана «Мердседес» 500-й серии и 4 джипа «Мердседес», за 160 000 долларов, со скидкой более 60 процентов. Снаружи седаны выглядели как большие автомобили, распространенные в Европе, на Ближнем Востоке и во всех Америках. Но внутри они были приспособлены для немецкого антитеррористического подразделения GSG9, со скрытыми амбразурами, таранными бамперами, скрытыми полицейскими огнями, сиренами и системами связи. У джипов были турельные башенки на крышах и другие прелести.
Тед пришел в ярость. Но я запихнул «Мердседесы» ему в глотку, закрыл рот, зажал челюсти и заставил проглотить.
В перерывах между схватками с Тедом, я заглядывал к своим людям, когда они проходили тренировочный цикл. К середине октября все они получили квалификацию по прыжкам HALO – прыжкам с большой высоты с низким раскрытием (даже главстаршина отряда Мак, которого пришлось выпихивать с трапа С-130 во время его первого прыжка).
Мы также начали работать над быстрым спуском по канату, который был способом доставить 6 человек на палубу с высоты 60 футов менее чем за 4 секунды.
Концы, которые мы использовали, были британскими – мягкие скрученные нейлоновые лини обратного плетения, которые позволяли тормозить себя руками. В отличие от спуска по канату, когда используется линь, пропущенный через обвязку, быстрый спуск был просто контролируемым падением. К примеру, если бы мы захотели выполнить быстрый спуск по линю на подзор кормы движущегося корабля, наш вертолет подошел бы на уровне гребней волны с кормы, чтобы избежать обнаружения. Его звук будет заглушен кораблем. Затем, в последний момент, вертолет быстро поднимался или делал «свечку» над кормой, зависал, пока выбрасывались 2 троса и 6 человек спускались по ним, затем делал быстрый разворот и исчезал.
Техника требует посекундного расчета времени и первоклассного пилотирования. Пилот вертолета должен компенсировать изменение веса, когда сбрасываются тросы и по ним спускаются люди. Он также должен двигаться вместе с океанскими волнами. Пятифутовые волны могут означать неприятный десятифутовый прыжок с конца троса, если пилот облажается. Стрелковые упражнения тоже прогрессировали: команда с каждым днем становилось все более точной. Поначалу мне удавалось постоять за себя с любым из людей Шестого отряда. Теперь, проведя пару часов на стрельбище, я сам проставлялся пивом. Экипажи лодок из 7 человек стреляли теперь так много – в пределах 3000 выстрелов на человека в неделю – что у некоторых «Беретт» образовались трещины в рамках и производителю пришлось их так сильно модифицировать, что у Шестого отряда SEAL, по сути, появились пистолеты, изготовленные на заказ.
Не все шло гладко. У нас был первый несчастный случай со смертельным исходом на тренировке в Эглине. Это произошло во время упражнений по зачистке помещения с боевыми патронами, а жертвой стал один молодой боец SEAL американо-китайского происхождения, которого я назову Донни Ли.
В отдаленном углу Эглин мы вкопали столбы 4 на 4 ярда, между которыми натянули брезент, имитируя комнаты. В комнатах, которые мы могли настроить так, как хотели – большие, маленькие, прямоугольные, квадратные, трапециевидные – также были дверные косяки и фанерные двери. Внутри полотняных стен были установлены силуэтные мишени, изображающие террористов и их заложников. Задача упражнения заключалась в том, чтобы пары бойцов SEAL заходили в комнаты и «чистили» их, убив плохих парней и не причинив вреда заложникам. Эта тренировка была обычной для команд по спасению заложников. На самом деле, Чарли Беквит использовал почти такую же технику при обучении «Дельты» несколько лет назад.
Цель состояла в том, чтобы развить скорость наших стрелков и отточить их интуицию. Оперативник, который может отличить хорошего парня от плохого за секунду, абсолютно бесполезен. Гражданские могут отличить хороших парней от плохих примерно за восемь десятых секунды.
Оперативники антитеррористических групп должны действовать с шагом в долю секунды – и их решения должны приниматься инстинктивно и правильно.
Спасение заложников – это также тщательно поставленное упражнение. Посекундые движения репетировались месяцами почти во всех возможных комбинациях, так что если происходит событие «А», оперативники инстинктивно реагируют «Б». В этот конкретный день мы начали работать с револьверами. Это существенно, потому что мы носили свои .357 невзведенными и стреляли самовзводом.
После перерыва группы перешли на «Беретты». Это полуавтоматические пистолеты. При зачистке помещения мы носили их с боевым патроном в патроннике и взведенным курком, что превращало их в оружие одинарного действия. Величина давления на спуск, необходимого для выстрела из взведенного пистолета одинарного действия, значительно меньше, чем в режиме двойного действия. Кроме того, мы изменили порядок, в котором люди входили в дверь. Обычно пара бойцов входила в дверь в одной и той же последовательности. Но иногда мы меняли их местами – потому что в реальной жизни действует закон мистера Мерфи. Мы хотели быть готовыми к тому, что может пойти не так – потому что, в самом деле, все это действительно пойдет не так.
Донни все утро был на подхвате. Теперь он входил в дверь первым. Его напарник, которого я назову Джейк, последовал за ним, споткнулся, наклонился вперед и выпустил одну пулю в спину Донни Ли.
Рана оказалась не смертельной, и его быстро доставили в госпиталь. Я приехал сразу после того, как его вкатили в операционную. Донни был хорошим парнем – немного зеленым, но его инстинкты были в порядке. У него всегда была наготове улыбка и он сделал бы все, о чем его попросили. Что меня так сильно расстроило в этой неудаче, так то, что это было сделано с ним, а не им самим. Совершенно подавленный, я сидел на больничной кушетке, держа в руках бумажный стаканчик с кофе из автомата, и ждал, пока выйдет доктор, чтобы вынести вердикт. Он был оптимистичным. Я почувствовал некоторое облегчение.
Примерно через два дня мы перевезли Донни в госпиталь военно-морского флота – где доктора настояли на том, чтобы снова его вскрыть. После второй операции парнишке стало хуже – кто бы мог подумать, ведь его дважды за неделю вскрыли от носа до кормы. Я все еще был расстроен из-за несчастного случая, но заставил себя принять тот факт, что боец Шестого отряда SEAL может погибнуть на тренировке. Но я сдержал свое слово своим людям: не прошло и 24 часов, как напарник Донни Ли, Джейк, перестал быть членом Шестого отряда SEAL. На самом деле, Джейк даже не был больше бойцом SEAL. Я приказал перевести его в другой род службы военно-морского флота. Он совершил тягчайший грех для бойца SEAL – ранил своего напарника. Если бы мы были на настоящей операции, не думаю, что Джейк бы ее пережил.
Мы привезли мать Донни с Гавайев. Ситуация была для нее самой тяжелой. Она понятия не имела, что делал Донни, и не могла понять, как он пострадал. Хуже всего было то, что я ничего не мог ей сказать.
- Как он был ранен? - спрашивала снова и снова миссис Ли.
- На тренировке.
- Какой тренировке?
- Простите, мэм, я просто не могу сказать.

Примерно через неделю у Донни развилась тяжелая стафиллококовая инфекция. Потом он впал в кому. Каждый день в госпитале я наблюдал за парнишкой в его респираторе по нескольку часов. Я уже привык орать на него.
- Вставай, черт тебя возьми, Донни Ли - кричал я.

Часто, когда я делал так, он дергался. Миссис Ли приходила в восторг.
- Он слышит тебя, он слышит тебя, - говорила она мне.

Она была мамой: до самого конца она не сдавалась.
Смерть Донни не нарушила темпа и интенсивности наших тренировок. Я не мог этого допустить. В реальном мире вы не останавливаетесь, не сосете палец и не говорите, говорите, говорите. Не тогда, когда перед тобой стоит миссия. Все эти голливудские фильмы, где какой-нибудь парнишка умирает на тренировке, а его лучший друг впадает в панику и не может летать (на ум приходит «Top Gun») или делать свое дело – полная чушь.
Если люди не могу справиться с этим, они знают, что должны будут уйти. Не через месяц, неделю или день, а через час или минуту.
В элитных подразделениях вы не даете второго шанса; не балуете людей и не проводите много времени, играя с ними в психолога. Вот почему они в первую очередь являются элитными подразделениями. Люди идут добровольцами в отряд «Дельта» или Шестой отряд SEAL, потому что хотят делать то, что никто до них еще не делал. Они не идут добровольцами за медалями, славой или похвалой. Они добровольно идут на это, потому что хотят выйти за пределы любого опыта, который получили раньше – и либо преуспеть, либо умереть, пытаясь это сделать. Это не преувеличение. Это простой факт.
Итак, смерть или не смерть, мы продолжали работать. Важно было не останавливаться. Я хотел, чтобы Шестой отряд раздвинул рамки ограничений – чтобы иметь возможность вломиться в заднюю дверь врага так, как никто никогда не делал этого раньше. Я разбил команду на 2 группы – Синюю и Золотую – и пока Синие ехали в Луизиану и практиковались залазить на нефтяные вышки в Мексиканском заливе, Золотые ехали в Аризону, где я арендовал 30 миль воздушного пространства, и мы начинали учиться прыжкам HAHO – с большой высоты с ранним раскрытием.
Эта техника имела для меня смысл. Вот ты плохой парень. Ты слышишь самолет. Ты смотришь вверх. Кучка придурошных жоп с ручкой из SEAL выбрасывается на тебя. Ты их снимаешь, пока они летят вниз. «Тюленей» поимели. Но в случае с HAHO самолет летит на высоте 30000 футов, и, может, на 20 миль в стороне. Ты его никогда не увидишь. Ты его никогда не услышишь. А потом вдруг: «Привет, с Первым апреля, ублюдок. У тебя спина белая.»
Мы начали использовать парашюты в качестве парапланов; мы купили мини-баллоны с кислородом, чтобы не потерять сознание, закрепили фонари на наших шлемах и компасы на запястьях. Мы прыгали ночью со «Старлифлеров» С-141, летевших так высоко, что без компасов невозможно было отличить огни Феникса от огней Тусона. Во время дневных прыжков HAHO один из моих лучших парашютистов, парень, которого я назову Нестле, словил отказ примерно на 20000 футов. Он попытался срезать – то есть, отстегнуть свой неисправный парашют, перейти в свободное падение на пару тысяч футов, а затем раскрыть запасной. Он успешно срезал, но его запасной парашют тоже отказал.
Смерть была зарегистрирована как несчастный случай со спортивным парашютом на частном объекте, откуда мы взлетели, и тело Нестле было доставлено в морг. Затем, через несколько часов, местный репортер начал задавать вопросы о 40 или около того, «спортсменах-парашютистах», которые арендовали целый аэродром и выпрыгивали из больших черных пташек, у которых даже не было опознавательных знаков. Это были мы. Меня даже не было на месте, но Трейлер Курт и еще один из моих быстро соображающих офицеров, провели напряженный день. В конечном итоге, они похитили тело Нестле из местного морга и доставили его на военную базу, прежде чем власти и пресса добрались до них. Шестой отряд SEAL был не в том положении, чтобы нас кто-то допрашивал.
К тому времени, как я появился, Золотая команда уже возобновила свои тренировки с прыжками HAHO. Люди знали, что не могут позволить себе сбиться с шага, поэтому они этого не сделали. Их спокойная яростная решимость продолжать заставляла меня гордиться – что является простым способом сказать сложную вещь.
Позвольте мне пояснить. Как боец SEAL, вы не тратите много времени на философствование о том, что вы делаете. Как говорится в рекламе, «Вы просто делаете это». Но те из нас, кто был бойцом SEAL, знают, что значит «делать это» - мы знаем, как продолжать играть через боль. Мы знаем, что смерть – это всегда реальная возможность. Таковы факты жизни. Но мы на них не задерживаемся.
Спортивные комментаторы – особенно те, кто освещают игры НФЛ – тратят много времени на разговоры о том, как игроки играют со сломанными костями, растяжениями и вывихами суставов. Сами игроки не слишком много говорят. Они просто стискивают зубы и бьют по линии. Таковы и бойцы SEAL.
С прыжками HAHO и HALO в загашнике, я начал спрашивать себя, как еще мы могли бы зайти к плохим парням через заднюю дверь.
Мне пришло в голову, что скрытое проникновение можно эффективно осуществить, выпрыгнув из коммерческого самолета. Все, что вам нужно сделать, это отклонить самолет от намеченного курса на несколько минут из-за «неисправности двигателя» или «падения давления в кабине».
К примеру: скажем, нам поручено проникнуть в Ливию и взорвать завод химического оружия, которого, по словам Каддафи, не существует, или нанести удар по тренировочному лагерю глубоко в Ливийской пустыне и уничтожить две дюжины террористов Абу Нидаля. Решение: мы реквизируем – с помощью местного правительства, конечно, – регулярный рейс «Египт Айр» или «Роял Айр Марок», который проходит через ливийское воздушное пространство в непосредственной близости от объекта, который мы хотим посетить. Власти ссаживают пассажиров, но самолет взлетает по расписанию – с нами на борту. Как только он приближается к району цели, пилот объявляет об уходе с эшелона и снижает самолет, скажем, с 39000 до 32000 футов в течении нескольких минут, а затем отклоняется от курса примерно на 50 - 100 миль. В нужный момент Шестой отряд выходит за дверь. Затем пилот сообщает, что все неполадки устранены и возвращается на прежний курс. Тем временем мы пролетим еще 40 миль, соберемся, ударим по заводу или убьем террористов, а затем тихо эвакуируемся. Погибель тебе, Муаммар.
Никто из военных не делал ничего подобного. Поэтому я арендовал у «Брениф Айрлайнс» 727-й и пару пилотов, и, со Скачками на месте второго пилота, мы пролетели над сельской Аризоной и попрактиковались в прыжках из самолета. Для Дикки эти упражнения тоже не были развлечением, но я дал слово своим людям, что никогда их не попросят сделать то, что я не сделаю первым. «Я не прикажу тебе трахнуть кого-нибудь, кого сам не стал бы трахать и я не собираюсь приказывать идти тебя туда, куда я сам не пойду», вот как я это сформулировал. Поэтому я выпрыгнул из самолета с Золотой командой, возродил себя «Бомбеем» и «Бен Геем», полетел в Луизиану и пошел на восхождение на нефтяную вышку с Синей. Потом я уполз обратно в Литтл-Крик, где Тед Лайон использовал меня как свою личную боксерскую грушу.
Он был не одинок. Секретность, окружавшая Шестой отряд, повлияла на мою домашнюю жизнь больше, чем любая другая работа, которую я когда-либо имел.
Кэти не могла наслаждаться никакими привилегиями или социальными бонусами, которыми обычно пользуется жена командира – такими, как близость к вершине поддерживающих порядок на базе, уважение молодых жен и большая осведомленность. Я был совершенно секретен. Я был в дороге. Она не только была отрезана от обычных офисных сплетен, но и большую часть времени проводила одна. Когда я командовал Вторым отрядом SEAL, я тоже часто бывал в разъездах. Но тогда она могла делиться своими проблемами с другими молодыми матерями. Теперь она была старше большинства офицерских жен, наши дети стали подростками – и не нуждались в ней так сильно – и она не знала, что я делаю, и не могла говорить о том, о чем могла бы догадаться.
Суть в том, что наши отношения пострадали.
Мы ссорились по любому поводу. Мы отдалились друг от друга. Дом стал местом, где можно было оставить свои сумки, постираться и остаться на пару ночей. Это был не дом. Но я не собирался позволять своей личной жизни влиять на мою команду. Вы не должны позволять своим чувствам к жене и детям мешать выполнению работы – если вы это сделаете, вы можете стать небрежным, а небрежность с моей стороны могла привести к смертельным исходам.
Дело не в том, что браки не могут и не переживают сильного давления команд, подобных Шестому отряду SEAL на своих командиров. Чарли Беквит и его жена Кэтрин прекрасно справились с формированием и развертыванием отряда «Дельты». Брак Пола Хенли пережил формирование Шестого отряда. Но слабые браки, каким, вероятно, стал мой, возможно, обречены. И, честно говоря, я в то время вовсе не был заботливым мужем.
Я понимаю, что доставил жене много хлопот. Я знаю, что создал военно-морскому флоту Экседрин Головоболь Номер Шесть. Сам факт того, что Шестой отряд SEAL был секретным подразделением, порождал проблемы, достаточные для того, чтобы добавить любому административному офицеру седых волос.
Официально Шестого отряда SEAL даже не существовало. Может, я и был командиром, но без команды. Я числился директором гражданского исследовательского центра в районе Тайдуотера, примерно в тридцати милях от Норфолка. Во-вторых - Шестой отряд путешествовал почти 100 процентов времени. Ни одно военно-морское подразделение никогда не проводило так много времени в дороге – оставаясь, по большей части, на гражданских объектах. Мы пользовались – и злоупотребляли – арендованными машинами, летали коммерческими рейсами (с контрабандой оружия на борту) и бронировали себе номера в отелях и мотелях без военных удостоверений. Может, мы и тренировались в Эглине, но останавливались в полудюжине мотелей в этом районе, а не на самой базе. Канцелярские придурки заскулили. Я сказал им, чтобы они засунули свои жалобы подальше.
Логистика Шестого отряда SEAL превратилась в административный и бухгалтерский кошмар. Представьте себе, что вы пытаетесь следить примерно за 80 парнями, путешествующими 29 дней в месяц под вымышленными именами. Там было огромное количество квитанций, стопки ваучеров и пачки заявлений, подлежащих проверке. Путаница усугублялась тем, что мы имели дело, в основном, с наличными деньгами, чтобы не оставлять бумажного следа (мы, в конце-концов, были якобы секретным подразделением). И когда мы путешествовали по военным приказам, мы использовали поддельные удостоверения, несуществующие знаки различия подразделений и подписывали квитанции всевозможными именами – ни одно из них не было нашим.
Такие вещи, вероятно, создавали флотским бухгалтерам постоянную крапивницу. Я знал по личному опыту, что они выдали Теду Лайону Экседрин Головоболь Номер Шесть.
Даже если мы не использовали коммерческие ресурсы, мы создавали ВМФ проблемы. ВВС тогда только начинали развертывание гигантских транспортников С-5А и гигантский самолет мог взять весь отряд и все снаряжение в один рейс, в то время как путешествие на С-130 или С-141 требовало нескольких самолетов, и мы все должны были одновременно заботиться о целостности подразделения, помните? Мы с полдюжины раз отрабатывали погрузку, потом реквизировали С-5А и ВВС доставили нас в Луизиану, где мы приземлились недалеко от Нового Орлеана на пункте резерва военно-морского флота.
Мы не позаботились о предварительном предупреждении или «разрешите приземлиться, сэр». База узнала о нас, когда наш С-5А – а это чертовски большой самолет – приземлился, подрулил к стоянке, открылась передняя часть и более полудюжины легковых и грузовых машин, набитых длинноволосыми подонками, размахивающими автоматическим оружием, высыпали наружу и проехали через главные ворота, даже не поздоровавшись.
Был, конечно, один мудила-офицер, которой кинулся по взлетной полосе, чтобы поприветствовать и зарегистрировать нас.
Он пыхтел и сопел, и отчаянно размахивал планшетом.
- Кто вы такие? Откуда взялись? Кто сказал, что вы здесь можете приземлиться? Куда вы следуете?
Я послал ему воздушный поцелуй, показал несколько фальшивых удостоверений личности, подписал его бумаги именем Дуайта Дэвида Эйзенхауэра и сказал, чтобы он отвалил.
- Не беспокойтесь насчет всего этого, лейтенант.

Затем я вдавил педаль газа в пол и исчез. Каким-то образом, весть о нашем визите дошла до Литтл-Крик и я создал прикрытие для Шестого отряда, «Фрипорт Марин Корпорейшн».
Там были визитные карточки и бланки, и мы требовали корпоративной скидки, когда регистрировались в гостиницах для отдыха и арендовали автомобили. Я подружился с майором полиции по имени Билли По, который командовал группой быстрого реагирования полиции штата Луизиана. Билли раздобыл нам техпаспорта и водительские лицензии, чтобы мы могли поменять вирджинские номера на машинах, которые только что привезли из Литтл-Крик и регистрироваться в отелях и мотелях с соответствующими луизианскими номерами. Может быть, каджуны (луизианцы французского происхождения) и не возражали против того, чтобы мы делали то, что делали, но военно-морскому флоту это совсем не понравилось.
В последние дни 1980-го все пошло наперекосяк. У нас с Тедом Лайоном была изрядная доля стычек- сражений по всем вопросам, начиная от закупок и заканчивая структурой командования, и я выиграл каждую из них. Он поквитался способом, который знал лучше всего: на бумаге. Как коммодор, Тед написал мою характеристику. То, что он сочинил для осени и зимы 1980 года, было произведением искусства.
«Капитан 2-го ранга Марсинко это немыслимо увлеченный инновациями офицер, который многого добился в Шестом отряде SEAL» - написал Тед. Но его беспокоило, продолжал он, что «Марсинко, однако, постоянно проявлял черту, которая очень беспокоит офицера-докладчика и командование нашего рода войск; в частности, он безгранично не соблюдает субординацию… отношения, которые существуют между неоперившейся командой кавторанга Марсинко и остальными в структурах специальных методах войны, можно было бы описать как «Мы делаем так, как мы хотим» или «Кому вы здесь нужны». Я считаю, что это люди прямо отражает таковое у того, кто их возглавляет… Однако кавторанг Марсинко должен соответствовать порядку, принятому в военно-морском флоте и мои усилия направлены на то, чтобы он это сделал.»
Теперь Тед снова вызвал меня в свой кабинет, вызвал на ковер, который я слишком хорошо знал и высказал мне еще одно свое мнение.
- Дик, внешний вид людей под твоей командой позорит флот.

Я объяснил – как мне показалось, терпеливо – что Шестому отряду SEAL было дано разрешение действовать в соответствии с измененными стандартами внешнего вида.
- Есть измененное, а есть неприемлемое. Твоя команда неприемлема. Я хочу, чтобы ты их привел в порядок.
- А как же гражданский вид, который они должны иметь, Тед? Они должны быть в состоянии сойти за рабочих, или студентов или…
- Пусть наденут парики – перебил он.
- Отличная идея, Тед. Только один пришедший на ум момент. Я просто вижу, как они в свободном падении, с 25000 футов, надевают свои ебучие парики. Или – как насчет того, если они влетают на тросе в окно - «Извините, мистер Террорист, но мне нужно поправить парик, прежде чем я тебя грохну.»
- Дик…
- Что это за тупоумная дерьмоголовая идея, Тед? Эти парни должны будут проходить через иностранные аэропорты или пункты пограничного контроля, где стоит ебаная тайная полиция – и ты хочешь, чтобы они носили чертовы парики? Ты что, совсем спятил?

Он ощетинился.
- Я говорю о поддержании хоть какой-нибудь дисциплины. Твои люди выходят из-под контроля.

Он нахмурился.
Что-то на его столе лежало неровно. Тед осторожно сдвинул стакан с заточенными карандашами на полдюйма, возвращая его на место. Потом он вернулся ко мне.
- Послушай Дик, я не говорю о коротких висках. Но измененные стандарты внешнего вида означают волосы, которые касаются ушей, а не усы Фу Манчу и «конские хвосты». Это оскорбительно для военно-морского флота. Они слишком выделяют твоих людей. Что приводит меня ко второй проблеме. Я получаю жалобы от других командиров – у них начинаются трудности с собственными людьми. Шестой отряд SEAL оказывает плохое влияние и разрушает всю базу.
- Очень жаль, Тед. Я кажется припоминаю, что когда я командовал Вторым отрядом SEAL, у меня было твердое правило – никаких волос на лице, и я его придерживался. Если нынешний командир не может справиться со своими людьми, это его проблема, а не моя.

Тед закатил глаза и отпустил меня. Примерно через неделю я обнаружил, что он получил длинную служебную записку от командующего надводными силами Атлантического флота, адмирала Дж. Д. Джонсона, в которой жаловался на стандарты внешнего вида в Шестом отряде и требовал, чтобы Тед что-то с этим сделал. Я не мог доказать, что Тед подстроил жалобу адмирала, но догадывался, что стоит за этим именно он.
Что же, были способы управиться с коммодором Лайоном. Один из первых уроков, который я усвоил во Вьетнаме, был таков: «Не жди, пока враг сам придет к тебе – иди на врага». Конечно, коммодор Эдвард Лайон III не знал такой тактики. Он никогда не участвовал в боях во Вьетнаме. Погибель тебе, Тед.
Я позвонил бригадному генералу Ричарду Шолтесу, командующему объединенным командованием специальных операций – JSOC – в Fort Bragg. Шолтес был настоящим боссом. Как и в случае с Биллом Кроу, мы с Шолтесом обращались друг к другу по имени.
- Генерал, - сказал я – я тут получил целую кучу критики от нашей жопы с ручкой в виде коммодора Теда Лайона. Как насчет того, чтобы провести проверку личного состава? Вы – оперативный командующий и если у нас слишком длинные волосы или наше расположение не соответствует требованиям, это зависит от Вас, чтобы мы встали по стойке «смирно», а не от Теда.

Шолтес согласился и сказал, что появится в следующую субботу, в 9.00. Как правило, проверка внешнего вида проводится на плацу. Но, поскольку Шестой отряд был секретным подразделением, мы провели свою в одном из двух курятников, на задворках Второго отряда SEAL.
В пятницу весь отряд приводил в порядок расположение – офицеры и рядовые, вместе – сгребая сухие листья и сосновые шишки. Я подумал было обрамить дорожки пивными банками в стиле Эва Барретта, но решил, что в этом случае будет лучше меньше, да лучше. Затем мы как можно тщательнее вычистили курятники, хотя ничего не могли сделать, чтобы улучшить то, что было изначально дерьмовой ситуацией.
В субботу в 07.00 я собрал всю команду, одетую по форме «А» - парадная синяя униформа и медали. Офицеры были при шпагах и носили белые перчатки. Мы были впечатляющей группой: один из моих главных старшин, Майк Т., получил медаль Почета Конгресса во Вьетнаме. Он носил ее на шее.
Там было множество других наград, от Бронзовых и Серебряных звезд до различных медалей «За отличие», наград за участие в кампании и Пурпурных сердец.
Я никогда не был поклонником медалей. Во Вьетнаме Дрю Дикс и Гарри Хамфрис отправились спасать медсестру Мэгги и кучу других гражданских лиц во время битвы за Тяу Док. Армия наградила Дрю Медалью Почета за его действия в тот день.
Я представил Гарри на Бронзовую звезду, хотя когда узнал, что Армия дала Дрю, я повысил ее до Серебряной звезды. Насколько я мог судить, Гарри просто выполнял свою работу в качестве бойца SEAL и к черту медали. Другие, однако, были впечатлены наградами. Итак, мы все надели все медали, которые у нас были. Я заставил отряд несколько раз встать в строй, по стойке «смирно», просто чтобы убить время. Лязг металла у них на груди походил на звякание металлофона. Мы обсудили некоторые детали, затем я проскользнул на свое рабочее место в курятнике и стал ждать появления Дика Шолтеса. Мне хотелось побыть с ним наедине пару минут.
Дик Шолтес не был спецназовцем – на самом деле, хотя он и закончил школу сил специального назначения, он всегда отказывался носить зеленый берет. Он был гораздо более старомодным солдатом, обычным грубым воином, который с гордостью носил свою заколку восемьдесят второй воздушно-десантной дивизии на галстуке и пряжку ремня всякий раз, когда переодевался в гражданскую одежду. У меня всегда было чувство, что он был немного разочарован тем, что ему дали под командование JSOC. Он бы предпочел возглавить воздушно-десантную дивизию. Но, если он и был разочарован, мы не могли этого сказать по его стилю руководства - поддерживающего и жопопинательного.
Ровно в 09.00 генерал Шолтес прибыл из Форт-Брегг, его большой вертолет приземлился на главной посадочной площадке в Литтл-Крик.
Я послал одного из своих административных душнил, чтобы его встретить, объяснив, что я был в форме и поэтому не мог появиться на базе. Чтобы добраться до наших курятников, ему пришлось пройти через территорию Второго отряда SEAL, которая была не слишком-то вылизана.
Генерал Шолтес все внимательно записал и вошел в переднюю дверь моего штаба. Я отдал честь.
- Сэр.
Он ответил на приветствие, окинув взглядом мою форму, шпагу, белые перчатки, Серебряную звезду, четыре Бронзовых звезды и волосы на моем лице человека-волка.
- Хорошая борода, Дик. Ты всегда позволяешь своим бровям расти до щек?
- Только когда мне позволено изменить стандарты внешнего вида или в джунглях, сэр.
Он пожал плечами.
- Звучит неплохо.
Он начал внимательно осматриваться и его лицо нахмурилось.
- Никаких покрытий – ничего на полу?
- Не-а.
- И на стенах тоже ничего нет?
- Мне очень жаль, сэр.
- Эти столы выглядят как мусор.
- Так и есть, генерал.
- Господи, Дик. Ну и гадюшник. И это все, что они тебе могут дать?
- Я рад, что Вы заметили. Этот кабинет я делю со старпомом, начальником оперативного отдела и моим главстаршиной отряда. Если хотите, я покажу гальюны. Они оба смывают по команде, во всяком случае, в 50 процентах случаев.
- Пропустим это – сказал Шолтес. - Кофе у тебя есть?
- Да, сэр.
- Ну и как дела идут – за исключением расположения?
- Неплохо.

Я налил кружку и передал ему.
- Я не возражаю против этого гадюшника только потому, что мы переедем на нашу постоянную базу, как только они закончат строить там наши объекты. Кроме того, генерал, мы здесь редко бываем. Если посмотреть на задний двор, то там не найдешь ни одной нефтяной вышки, на которую можно было бы взобраться, ни одного корабля, на который можно было бы высадиться. И оперативная безопасность не позволяет нам бросить якоря на базе амфибийных сил. Мы уходим далеко в океан, чтобы преследовать корабли. Мы стреляем во Флориде, прыгаем в Аризоне и карабкаемся в Луизиане. Кроме того, здесь слишком много бойцов SEAL. Они знают нас, мы знаем их – и от этого у всех трудности.
- Согласен. А что насчет этой ерунды с субординацией?
- Думаю, мне придется с этим смириться.

Шолтес согласно кивнул.
- Крупные организации – сказал он – Испытывают трудности с невиданными доселе делами. Они живут по уставу. Они живут по твердым правилам. Но в твоем случае, Дик, нет никакого устава. В войне специальными методами нет правил – или, по крайней мере, нет правил, понятных любому, чья карьера была потрачена на традиционное мышление. Взять хотя бы Теда Лайона…
- А мне обязательно это делать?

Он засмеялся.
- Я думал, у тебя контры с ним. Смотри, Тед, вероятно, смотрит на вас так же, как штабные офицеры смотрят на что-то или кого-то необычного, как на какого-то бродячего слона, топчущего всю их территорию. Он обращается с вашими запросами так же, как с записками о заказе большого количества туалетной бумаги или шариковых ручек. У таких людей нет видения – они не могут понять, почему миссия, которую вам поручили, дает вам какой-то приоритет. Они хотят, чтобы ты стоял в очереди с остальными.
- Умом я понимаю это, сэр. Но жить с этим становится все труднее, день ото дня.
- Понял тебя, – сказал Шолтес.
- Дело в том, генерал, что все это куча проклятых тупоумных гадских идиотств, вроде этого причесочно-стандартного дерьма, которое привело Вас сюда сегодня.

Я рассказал Шолтесу о предложении Теда, чтобы Шестой отряд носил парики.
- Этот парень действительно выглядит тугодумом.

Он допил кофе и встал.
- Ну, Дик, давай приступим.

Мы вышли в проулок между курятниками. У двери я крикнул:
- Прибыла группа проверки!

Дверь открылась изнутри. Ее открыл Майк Т.
Генерал оглянулся на меня через плечо.
- Сукин ты сын – сказал он с улыбкой на лице.

Затем он отдал честь Майку. Протокол требовал, что всем, награжденным Медалью Почета, отдают честь. Майк ответил на приветствие, с широкой улыбкой на лице.
Я услышал, как внутри Пол скомандовал:
- На палубе - смирно!

И звук команды, вставшей «смирно» как один человек – банг.
Я стоял у плеча Шолтеса.
- Сэр, - сказал я, - мы готовы к смотру.

Так что он ходил взад и вперед вдоль шеренги, останавливаясь у каждого бойца, чтобы осмотреть его медали и проверить стандарты прически.
Никто не носил сережек и конских хвостиков, все были вымыты и причесаны. Они не выглядели симпатичными, но выглядели вполне презентабельно.
Минут через 8 или 10, генерал увидел достаточно и остановился перед отрядом.
- Пусть они встанут «вольно», Дик.

Я кивнул Полу.
- Отряд – вольно.
- Я рад быть здесь, - сказал Шолтес. - Рад потому, что горжусь вами, мужчины – горжусь тем, как далеко вы продвинулись за столь краткое время. Горжусь тем, что вы посвятили себя выполнению трудной миссии, которую, я знаю, вы выполните так, как вам прикажут. И горжусь тем, что вы выглядите в отличной форме.

Он прочистил горло.
- Я впечатлен наградами, которые вы носите. Для меня очевидно, что вы знаете свою службу и хорошо с ней справляетесь. Однако, я опечален условиями, в которых вы здесь живете. Я сделаю все возможное, чтобы помочь вашему командиру исправить ситуацию. Вы, джентльмены, приобретаете опыт, которого нет ни у кого в мире. Продолжайте в том же духе и да благослови вас господь.

На следующей неделе мне сообщили о «молнии», посланной генералом Шолтесом адмиралу Джонсону. Суть послания была такова: «Уважаемый адмирал, я рад сообщить что провел успешную проверку личного состава Шестого отряда SEAL. Люди соответствовали моим стандартам внешнего вида, учитывая секретную миссию мирового масштаба, порученную им для выполнения. Однако я был потрясен условиями жизни их отряда в Литтл-Крик. Еще более меня ужаснуло плачевное состояние комплекса Второго отряда SEAL, через который мне пришлось пройти, чтобы посетить Шестой отряд SEAL. Количество банок из под содовой и пива, окурков и прочего мусора на земле было шокирующим и серьезным доказательством того, что эти детали не заботят должным образом власть предержащих. Мне кажется, что вместо того, чтобы беспокоить Шестой отряд SEAL, административная линия COMNAVSPECWARGRU-2 под командованием коммодора Эдварда Лайона III могла бы лучше потратить свое время на решение вопросов, которые ее действительно касаются. Далее следуют сильные выражения. Люблю-целую и пошли вы на хер, ваши кореша из JSOC.»
Снова погибель тебе, Тед.
В перерывах между тренировками, Пол и я устраивали головоломные игры с нашими любимыми маленькими мальчикам. Например, мы проводили день в океане в 25 милях от берега, носясь через 12-футовые волны на наших бостонских вельботах, работая над техникой абордажа. Высадка на корабль, идущий со скоростью, скажем, 20 узлов, была простой. Все, что нам нужно было сделать, это незаметно подогнать наши лодки к большому, огромному кораблю, прицепить стальную лестницу на 30-футовом шесте и взобраться наверх. Конечно, волны били по нашим вельботам как сумасшедшие, трап был холодный и скользкий, и мы должны были быть готовы выстрелить в любого, кто выглянет из-за кормы, когда мы поднимались на борт.
А если кто-то из нас подскользнется и упадет, винт, который, пока мы взбирались, крутился у нас между ног, превратит несчастного в котлету.
С моей точки зрения, такие действия были проще простого – если это люди делали, я тоже поднимался по концу, или вылазил из люка, или падал в воду. Тем не менее, по причинам, которых я никогда не мог объяснить, ребята возвращались в Литтл-Крик измученными этими веселыми, игривыми 14-часовыми экскурсиями. Так что я освобождал их от командирской вахты в баре Братства Ордена – причудливый способ сказать, что я собираюсь выпить с ними – и позволял им пойти домой, чтобы повидать своих жен и подружек пару часов, пока мы с Полом выпьем наедине пива. Потом, когда мы уже почти слышали звуки секса и засосов, мы сигналили общий сбор и смотрели, как быстро они прибудут обратно на базу. Люди ненавидели меня за это, но это был способ держать их в тонусе – видеть, кто явился, а кто выключил свой пейджер, пока он занимался сексом; или кто забудет свое оружие или парашют.
После дюжины пробежек вхолостую, весь отряд был зол на меня, за то, что я кричал «Волк!», в то время когда они думали, что имеют право на несколько часов отдыха. Тем хуже для них – единственный способ добиться успеха в развертывании по тревоге – это практиковаться, практиковаться и практиковаться. Они сплачивались и стонали, и обзывали меня такими словами, о которых Эв Барретт даже не помышлял. Но они упорно трудились – и остались на борту. За 3 года, что я был командиром Шестого отряда SEAL, единственными людьми, которые покинули отряд, были те, кого я отстранил. Несмотря на ужасный график, отсутствие передышек и невероятное давление, мой коэффициент удержания был 100 процентов.
И у нас, время от времени, даже было время повеселиться. Мы приняли участие в соревнованиях по стрельбе с «Дельтой» в Fort Bragg и выступили более чем достойно. На самом деле, они отобрали для соревнования своих лучших стрелков, в то время как я послал Пола и кого-то еще, кто был на этой неделе в Литтл-Крик. Официально соревнование закончилось вничью. Но мы победили – и они это знали. Конкуренция была хороша для обоих подразделений, потому что, на самом деле, не было никого, кто бы даже близко подобрался к нам.
Конкуренция была естественной: «Дельта» была более чем в 2 раза больше Шестого отряда SEAL, и мы с Чарли бесконечно спорили обо всем, начиная от численности моего подразделения и заканчивая выбором оружия («Дельта» использовали в качестве своего основного пистолета .45-е, в то время как Шестой отряд использовал 9-мм и .357), управлением и тактикой. Я полагал, что «Дельта» находилась под чрезмерным влиянием официальных административных и учебных структур британской SAS; Чарли считал, что Шестой отряд SEAL находился под чрезмерным влиянием братьев Маркс. Мы согласились не соглашаться и соревнования по стрельбе не доказали ничего, кроме того, что мой лихорадочный и хаотичный график тренировок был столь же эффективен, как и его более контролируемый и жесткий.
Однако в одной области между «Дельтой» и Шестым отрядом существовало полное сотрудничество и полное согласие: подразделения обменивались важнейшей информацией об оружии. Пули, специальные боеприпасы, подрывные заряды, светошумовые и оглушающие гранаты – как только кто-нибудь из Шестого услышит о чем-то новом, они позвонят в «Дельту», чтобы узнать, не испытывалось ли это в Fort Bragg. И люди из «Дельты» сделают то же самое для нас.
Хотя мы практиковались в высадке на движущиеся корабли, Шестой отряд никогда не проводил полномасштабных штурмовых учений на гражданском пассажирском лайнере, захваченном террористами. Этот сценарий казался нам логичным (а также Фронту Освобождения Палестины - террористическая группировка, связанная с Ираком, Сирией и Ливией, которая захватит круизный лайнер «Акилле Лауро» 5 лет спустя). Поэтому я позвонил своему другу, которого назову Итальянским Жеребчиком, старшему офицеру команды по спасению заложников ФБР. Мы с Жеребчиком познакомились, когда он был инструктором по вооружениям в академии ФБР в Квантико. Он стал частью неофициальной разведывательной сети, которую я создал за годы работы в Пентагоне. Бывший полицейский офицер со Среднего Запада с телосложением культуриста, специалист по оружию и обладающий потрясающий чувством юмора, Жеребчик и я быстро подружились. Большинство агентов ФБР, которых я когда-либо встречал, вели себя как страховые агенты. Этот Жеребчик был штангистом, любителем вечеринок – настоящий охотник за кисками – и чертовски хорошим стрелком. Если кто-то и знает, где мне найти напрокат Корабль Любви, так это он.
- Я все проверю и свяжусь с тобой через пару дней, дружище – сказал мне Жеребчик.

Через несколько дней он позвонил с хорошими новостями: норвежская круизная компания была готова одолжить нам Корабль Любви, шедший пустым между Джексонвиллем и Майами. Жеребчик сказал, что команда корабля, свободная от вахт, сыграет роль «пассажиров», его агенты ФБР будут изображать плохих парней – ценный урок для них – и Шестой отряд сыграет роль кавалерии.
Мы организовали полномасштабную операцию, отслеживая лайнер, когда он вышел из Джексонвилля и пошел в сторону южных морских путей, слушая как ударили «террористы» - экипаж передавал ложный сигнал бедствия, а террористы захватили радио, чтобы передать свои требования. Мы установили командно-диспетчерский пункт, окружили район незаметными судами-наблюдателями (мы знаем, что они были осторожны, потому что парни Жеребчика из ФБР искали нас, но так и не увидели), и когда мы были готовы, пошли на перехват.
Я находился в командном вертолете, руководя экипажем катера, который должен был закрепить вытяжной линь на корме Корабля Любви, наблюдая за происходящим из кормового люка. У меня была связь, позволявшая мне вещать, подобно гласу господнему в наушниках всех игроков одновременно. Пол, у которого была новая радиогарнитура, подчеркивающая его прическу Доблестного Принца, отвечал за 6 моторных катеров. Пулеметчики на одном из вельботов и снайперы на двух маленьких вертолетах могли подстрелить любого из «танго» ФБР, который бы нас заметил. Мы убьем их прежде, чем они успеют предупредить своих приятелей или расстрелять заложников.
Мы ударили по кораблю в 22.00, когда видимость была лучшей для нас (у нас были приборы ночного видения) и худшей для террористов (у них таких не было). Все было спланировано до секунды. Каждый человек знал, что ему делать. Но никто не помнил, что мы были не одни в нашей миссии: мистер Мерфи и его коварный закон тоже отправились на эту прогулку. Если мы не будем одновременно осторожны и удачливы, то скоро попадем в зону TARFU.
Ладно, класс, давайте посмотрим, как «тюленей» оттюленили. Я с ужасом наблюдал, как мои маленькие вертолеты со снайперами едва не устроили столкновение, потому что пилоты не общались должным образом друг с другом. Я увидел, что катера приближаются не под тем углом – проклятые «танго» их сразу засекли. Затем «Блэкхок», на котором был я, слишком быстро «вспыхнул» над кормой Корабля Любви и мои «Похмельные детишки» перелетели через поручни раньше, чем снайперы успели их прикрыть.
- Нахуй это.

Я сбросил наушники, ухватился за толстый нейлоновый трос и сам прыгнул за борт – как раз в тот момент, когда я ухватился за канат, «Блэкхок» задрал нос и начал отваливать от корабля. Дерьмо.
Мистер Мерфи захихикал.
- Марсинко, ты тупорылый жоподырный придурок – ебаные пилоты вертолета видели, как ушли 6 человек – они понятия не имеют, что ты тоже на тросе.

Я посмотрел вниз. Подо мной была палуба, но уже не такая большая. Я бросил трос и пролетел последние 12 футов или около того, ударился о палубу на подъеме волны и как только корма упала, я заскользил к планширу, яростно суча ножками, но безрезультатно. Это было похоже на скольжение по чертовой дорожке для боулинга.
- Ах ты дерьмоголовый – злорадствовал мистер Мерфи. - Это же круизный лайнер, с натертыми воском палубами.

Мистер Мерфи был прав: мы никогда не думали о вощеных палубах. Корабли военно-морского флота не вощат палубы.
Мы потеряли элемент внезапности, так что «террористы» были готовы нас встретить, и устроили большую перестрелку. Вопрос о том, кто кого убил, не был проблемой, поскольку мы использовали специальные канадские тренировочные патроны – Simmunition FX, наполненные флоуресцентным красным маркировочным составом, поэтому, когда в кого-то попадали, мы знали, что он был подстрелен. Красная краска также помогла нам понять, чего стоила вся эта наша целевая работа с карточками 3 на 5 дюйма.
Как только мы вступили в бой, ситуация улучшилась. Бойцы SEAL двигались в своих заранее отрепетированных «танцах», зачищая каюты и салоны, спасая заложников и «убивая» плохих парней.
Они выглядели как смертоносные демоны, когда с затемненными гримом лицами роились на корабле, в своих камуфляжных униформах, капюшонах балаклав и перчатках. Наши системы связи работали, так что мы знали, где все находятся, и что делает каждая команда. Наша стрельба стоила своих денег – она была намного лучше, чем у «террористов» ФБР. Итак, несмотря на то, что мы потеряли 3 бойцов SEAL, мы уничтожили меткими выстрелами всех плохих парней. На мой взгляд, три потери – вполне приемлемый показатель для первых учений.
Мы многому научились во время нашего круиза на Корабле Любви. Например, хотя мы убили всех плохих парней, которые в нас стреляли, у нас не было достаточно людей на борту, чтобы допросить всех пассажиров и убедиться, что вокруг нет «спящих» террористов. Бойцов SEAL не хватало даже на то, чтобы взять корабль под охрану, не говоря уже о том, чтобы иметь дело с ранеными заложниками и одновременно допрашивать истерящих пассажиров. Я понял, что если мы когда-нибудь сделаем это по настоящему, то Шестому отряду понадобится поддержка «Дельты» или ФБР.
После учений Жеребчик и я прошлись по всем пунктам, чтобы посмотреть, где все пошло правильно, а где нет. Он, например, был обеспокоен тем, что Шестой отряд SEAL не сохранял улики, а просто двигал все вокруг.
- Дружище, ты не можешь так делать – настаивал он. - Если вы собираетесь вернуть судно обратно в территориальные воды США, следователи должны будут следовать рекомендациям Министерства юстиции, иначе эти подонки уйдут.
- Если они еще будут в живых.

Жеребчик улыбнулся.
- Подловил.

Тем не менее, факт оставался фактом: если бы мы захватили корабль в международных водах и нам приказали доставить нескольких террористов живыми, мы должны быть безупречны в том, как мы выполняли свою работу и обращались как с уликами, так и с подозреваемыми. Я сделал себе пометку и попросил людей запомнить формулу Миранды – хотя было сомнительно, что мы когда-нибудь произнесем это вслух. Единственное предупреждение, которое я хотел сделать террористу, было «С Первым апреля, ублюдок».
Со временем фактор «крика волка» стал чем-то вроде проблемы. Наши тренировки были усложнены рядом ложным тревог, в которые мы были вовлечены JSOC, а затем был дан отбой. Однажды это был угон самолета. Другой раз это был теракт. В третий раз это была пара сумасшедших кубинцев.
Дошло до того, что я собрал всех и произнес речь, сказав, что мы собираемся надрать ебаные задницы и захватить кое-кого и трахнуть всех террористов, и трахнуть всех коммунистов, и вообще порвать ебаный мир, кроме Шестого отряда SEAL. Я и вправду завелся.
Тогда Доблестный Принц встал и сказал: «На самом деле, командир хотел сказать следующее...» и истолковывал мои разглагольствования и бред, и объяснил, что все, что у нас есть – это предварительные указания и ничего еще не решено и так далее, и тому подобное, и не давал мне грызть ковер и делать из себя ебаного дурака. Это было так плохо, что я звонил в JSOC, пожаловаться на то, что они снова и снова дают нам отбой. Я не хотел больше никаких учений. Я хотел первую ночь отделения «Браво» на реке у переправы «Джульет». Мне нужен был остров Ило-ило. Я хотел восьмой взвод в Тяу Док, я хотел, чтобы Шестой отряд SEAL пошел и убил кучу узкоглазых.
Мы не могли пойти и убить кого-нибудь в Иране. Была заключена тайная сделка и, когда в день инаугурации 1981 года Джимми Картер летел обратно в Плейнс, штат Джорджия, 53 американских заложника были освобождены захватившими их террористами-шиитами. Вот и вся наша первоначальная миссия в рамках второй попытки по освобождению заложников. Это оставляло нам нашу роль в борьбе с терроризмом.
Я думал, что наше время наконец пришло позже, в январе 1981 года, когда «Мачетерос», пуэрториканская террористическая организация, взорвала кучу самолетов рядом с Сан-Хуаном. Я получил сообщение от JSOC о похищенном ядерном устройстве и морской среде – острове Вьекес, где я обучался как подводник. Ситуация выглядела неплохо. Все признаки были налицо: свежие разведданные от АНБ; сбор и переброска в реальном времени – и массовый ночной прыжок HAHO 56 человек и десятимильное планирование к нашей цели, чего раньше не делало ни одно подразделение.
Мы собрались. Мы пошли. Но Вьекес тоже оказался выстрелом вхолостую. Учение – то, что они называли миссией полного профиля.
Когда мы с Полом сидели в баре Братского Ордена (на следующий день после того, как мы вылетели домой из Пуэрто-Рико) мне пришло в голову, что это может быть отрадным для людей, хотя, в конечном счете, неблагоприятно для нашей карьеры, если мы нападем с боевыми патронами на штаб-квартиру JSOC.
Пол допил пиво и заказал еще по кружке.
- Не волнуйся, босс, скоро нам повезет.

Глава 20

Прошло много времени, прежде чем Шестому отряду SEAL повезло.
Несмотря на повторяющуюся президентскую риторику о том, что террористы могут бежать, но не скроются, между октябрем 1980 года, когда был сформирован Шестой отряд SEAL и июлем 1983 года, когда я сдал свое командование, были сотни террористических инцидентов – и США мало что сделали, чтобы воспрепятствовать любому из них. Дело было не в том, что у нас не было людей или возможностей для этой работы. Более того, Шестой отряд SEAL мог нанести упреждающий удар по террористам, если имелись надежные разведданные о том, что американская цель вот-вот будет поражена. Тот факт, что было так много атак и не было никаких действий со стороны Шестого отряда, говорил мне о том, что либо наш разведывательный аппарат был испорчен без возможности восстановления и не способен добывать свежую информацию, необходимую для нанесения удара первыми, либо у администрации не было ни мужества, ни воли, чтобы действовать.
Кроме того, Рональд Рейган рассматривал терроризм через свою собственную идеологическую призму, вместо того, чтобы рассматривать его через чистое стекло воина. Он рассматривал террор как побочный продукт борьбы Востока и Запада, еще одну форму суррогатной войны, которую Советы вели против Запада, а не как более зловещую борьбу анархии против порядка, культуры против культуры, воинов против разбойников, социопатов против общества – которая переживет Холодную войну. Но он ошибся.
Итак, Шестой отряд SEAL тренировался, репетировал и отрабатывал – все яйца в кулак. Но мы не вели никаких настоящих действий против терроризма. Мы играли в поездах, самолетах и автомобилях. Мы поехали в Вашингтон, округ Колумбия и попрактиковались в спасении заложников из поезда метро – национальная столица позволила «Дельте» и Шестому отряду играть в новой системе городского метро, после того, как она закрывалась на ночь. Мы посетили Атланту и атаковали различные типы самолетов на узловых объектах «Истерн Айрлайнс». Мы реквизировали гоночную трассу в Калифорнии и потратили недели, совершенствуя технику каскадеров – каждый трюк, от бутлегерских разворотов до контролируемых лобовых столкновений.
Мы ходили в школу альпинизма– люди были настолько хороши в скалолазании, что когда мы заселялись в отель и я отправлял их по комнатам, они зачастую взбирались туда по наружным стенам зданий. Отряд отправился в Германию для совместных учений с коммандос GSG-9 генерала Рики Вегенера. Мы играли в военные игры с британцами, французами и итальянцами. Но мы ничего не сделали по-настоящему. Четыре моих лодочных экипажа (помните, что во взводе есть 2 лодочных экипажа, вы снова столкнетесь с этим) провели 6 месяцев в Египте, где они обучили некоторых из армейских рейнджеров президента Мубарака антитеррористическим действиям. Сессия была лишь умеренно успешной. Их навыки были – если говорить чрезвычайно мягко – сырыми. Несмотря на то, что мы работали с самыми элитными рейнджерами, мы обнаружили, что их меткость неудовлетворительна, их физическое состояние второсортно, а их мотивация отсутствует.
Одной из причин этих недостатков была система военных каст Египта – в Египте, как и в большинстве стран третьего мира, с солдатами, которые были в основном крестьянами, обращались как с рабами, в то время как с офицерами, многие из которых были политическими назначенцами, обращались как с князьями. Часто офицеры даже не утруждали себя явкой на тренировку, полагая, что когда дело дойдет до критической ситуации, воевать будут рядовые, а не они.
Концепция офицеров, идущих в первых рядах, была неизвестна; фраза «целостность подразделения» не переводилась с языка SEAL на арабский.
Я решил мотивировать офицеров своим собственным тонким способом, ударив нескольких капитанов и лейтенантов перед их людьми, когда они не могли или не хотели делать дело должным образом. Это привлекло внимание офицеров. Это также вызвало пару мигреней в Президентском дворце, который отправил «молнию» в посольство США – меня вежливо, но твердо попросили воздержаться от мордобоя египтян. Я воздержался. (Мне следовало бы позволить продолжать мои рукоприкладные методы, потому что, по крайней мере, они работали. Так уж случилось, что ни мы, ни другие подразделения специального назначения, которые посещали Каир для обучения, помощи, воспитания, тренировок или образования, не могли принести египетским военным большой пользы. Когда дело наконец дошло до кризиса в 1985 году и египетские «коммандос» набросились на захваченный самолет «Эджиптэйр» на Мальте, они убили 57 захваченных в заложники пассажиров и уничтожили самолет, который пытались спасти, на что с ужасом смотрели американские советники по специальным операциям).
Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мое настроение, вероятно, не улучшилось из-за компрессионного перелома правой ноги во время прыжка HAHO, как раз перед тем, как нас перебросили в Каир. Вся нога была несколько болезненной, и египтяне, которым сложно было управлять малыми катерами даже при самых благоприятных условиях, продолжали бить своими планширами по больной ноге каждый раз, когда мы отрабатывали проникновение и отход по воде. Пол хотел, чтобы я пошел к врачу. Я отказался – я мог жить с болью, и я беспокоился, что, как только окажусь в медицинском учреждении, врачи могут объявить меня непригодным для прыжков, плавания и стрельбы с моим отрядом. Не прыгая, не плавая и не стреляя я считал, что не имею права командования – и я не собирался отказываться от Шестого отряда SEAL, пока мы не завершим хотя бы одну настоящую миссию против террористов. Поэтому я страдал молча, хотя мой мерзкий нрав часто выдавал мое отвратительное физическое состояние.
За это могли поручиться несколько черно-синих офицеров египетской армии.
С положительной стороны, наши 6 месяцев в Египте дали нам возможность немного узнать об арабском менталитете – по крайней мере, египетском арабском менталитете – и это был также шанс украдкой взглянуть на корабли в Суэцком канале и поработать над нападениями в гавани против реальных враждебных целей – ничего не подозревающих иностранных судов в Порт-Саиде или Суэце. Все наши находки пошли в досье. Кто знает, придется ли нам когда-нибудь действовать в Египте тайно, или Египет останется дружественным к США? Кроме того, Шестой отряд SEAL выполнял дипломатическую миссию – и, как я узнал в семидесятых годах в школе военной разведки, все военные дипломаты – шпионы, поэтому, обучая наших курсантов, мы также создавали наши оперативные файлы и тактические базы данных. И пока мы играли, мы наблюдали, как израильтяне и Советы играли с нами в разведывательные игры, пытаясь понять, что, черт возьми, куча жоп с ручкой из военно-морского флота делает в Египте, кроме того, что учит египтян плавать и карабкаться по якорным цепям.
Из-за нашей международной роли мы тренировались с антитеррористическими подразделениями по всему миру. Вполне вероятно, что если нас призовут по-настоящему, мы будем координировать наши действия с иностранными войсками, и чем больше мы работали в прошлом, тем легче будет, если на кону будут стоять жизни заложников. Я уважал их всех – британскую SAS, французскую GIGN, итальянскую GIS, норвежских боевых пловцов специальных операций; все они были первоклассными. Но часть, с которой мы, вероятно, наиболее сблизились, была немецкая Grenzschutzgruppe 9, GSG-9. Ей командовал тощий, хитрый бригадный генерал Ульрих Вегенер. GSG-9 участвовала в боевых действиях в Могадишо, Сомали, где в октябре 1977 года они спасли 91 пассажира и экипаж угнанного самолета «Люфтганза» 737. В 1979 году группы подразделения вылетели в Саудовскую Аравию, где фундаменталисты-шииты захватили заложников в Большой мечети в Мекке.
Вегенер, тогда еще полковник, консультировал саудовцев по тактике, хотя в конце-концов GIGN, а не GSG-9 атаковала объект.
Я познакомился с Вегенером в 1979 году. Он приехал в Вашингтон, чтобы сделать доклад в ОКНШ об антитеррористических операциях, и я наблюдал, как он вошел в комнату для докладов, прямой, как шомпол, в безупречной форме пограничника. Его уверенный в себе язык тела беззвучно кричал: «Я знаю, что мне нужно сделать – и я, черт возьми, это сделаю». И я тоже – через 20 минут после начала доклада полковника Вегенера я был готов пройти парадным шагом через кирпичную стену и записаться добровольцем в его подразделение. Позже я влез в список приглашенных на одну из вечеринок, организованных в его честь разными генералами и помощниками секретарей, и познакомился с другим Ульрихом Вегенером.
Этот счастливый воин называл себя Рики, а не полковником. Он был общительным, утонченным офицером, который правильно держал свой бокал и снимал своим обаянием колготки с генеральских жен.
Позже, когда мне удалось убедить его посетить несколько лучших салунов Вашингтона, я обнаружил, что он любит стучать по полу ковбойскими сапогами, слушая музыку в стиле кантри, рассказывать о себе анекдоты, пить пиво в больших количествах (жалуясь, что оно слишком легкое по сравнению с mit der gutt schtuff в Германии) и в высшей степени прост в обращении. Мы с ним всю ночь бродили по барам Старого города от Александрии до Джорджтауна, веря, что это любовь с первого взгляда. К тому времени, как на рассвете мы разделили двойные порции яичницы с ветчиной, картошкой фри по домашнему и хорошего крепкого кофе, мы не только все еще относились друг к другу с уважением, но и обменялись тайными рукопожатиями с опознавательными кольцами и поклялись, что если когда-нибудь представится возможность иметь значимые совместные отношения в будущем, мы это сделаем.
Вот так, в ноябре 1982 года, я очутился посреди ледяного, как ведьмины сиськи, Северного моря. Вцепившись в поручень наполненной выхлопными газами рубки морского буксира немецкого военно-морского флота в темноте-выколи-глаз, более чем в 30 милях от ближайшей суши, я наблюдал, как 20-футовые волны похлопывают моих бойцов SEAL и коммандос Рики, когда они пытались убедиться, что 6 бостонских вельботов, которые мы принайтовали на палубе, не смыло за борт вместе с сорока двумя воинами-счастливчиками – объединенной ударной группой SEAL и GSG-9, направляющейся на нефтяную платформу B/44, расположенную у берегов Дании в 58 милях к северо-западу от острова Зюльт. На борту платформы (которая в ходе сегодняшнего утреннего мероприятия стала известна как Грязное Имя, в память о неприлично сложной, мучительно болезненной полосе препятствий, которая едва не убила меня во время учебного курса в UDT) нас ждали западногерманские солдаты, игравшие роль как заложников, так и террористов. Наша цель состояла в том, чтобы атаковать под покровом темноты, уничтожить «террористов» и освободить «заложников».
Просто как кусок пирога, верно? Шестой отряд SEAL и раньше штурмовал нефтяные платформы. Мы тренировались в Мексиканском заливе и у юго-восточного побережья Тасмании, где мы разработали эффективные методы восхождения и лучшие способы, чтобы занять огромные скелетоподобные структуры. Просто как кусок пирога. Сегодня ночью не было благоухающих вод Мексиканского залива.
Мы столкнулись не только с ледяной погодой, но и самой грубой комбинацией моря и ветра, которую я когда-либо встречал.
Боже, как я ненавидел океан в такие моменты. 40-метровый буксир продолжал вздыматься из воды и с грохотом погружаться обратно с серией дребезжащих, сотрясающих кости, килевых толчков. Каждый раз, когда мы поднимались в воздух, я хватался за поручень. Это было похоже на удар по яйцам – независимо от того, как тяжко вы тренируетесь, получая пинок по яйцам, это больно каждый раз, когда это происходит.
Снаружи воздух был ниже нуля, с холодным ветром, который опускал его ниже минус двенадцати по Цельсию. Весь буксир был покрыт льдом. Эта была самая холодная вода, которую я когда-либо видел и самая коварная. Атлантика имеет свои длинные волны – поднимающие вас из воды достаточно высоко, чтобы увидеть горизонт, а затем бросающие вниз глубоко и быстро, заставляя хвататься за планшир в мгновенной панике, когда вы летите как на американских горках вниз, вниз, вниз. Тихий океан с его 60-футовыми стенами воды и впадинами, глубиной в мили, вызывал уважение у поколений моряков, включая меня. Но нет вод, которые были бы столь противны, столь скверны, столь жестко сжимающими ваше очко в заднице, как в Северном море. Это был восторг мазохиста: страдание во всей его красе.
Вам нужны доказательства? Производители бостонских вельботов категорически заявляют, что их катера невозможно перевернуть. Чушь собачья. Грош цена. В течении первого дня испытаний у берегов Германии мощные волны Северного моря, коварные течения и сильные ветры трижды переворачивали и/или опрокидывали наши вельботы, делая бойцов SEAL и GSG-9 мокрыми и замерзшими, пока они выравнивали свои катера и вызывали буксир. Волны полностью поднимали катера над водой, а, затем, их подхватывали штормовые ветры и взбитая ветром вода и переворачивали, как блинчики. Наши замерзшие, промокшие и переохлажденные братишки-немцы думали, что мы специально переворачиваем катера – какой-то сумасшедший обряд инициации американцев – пока мы не объяснили, что это не было частью сценария.
Потом они ругали нас за то, что мы пытались загнать квадратные лодки в воду с круглыми отверстиями.
Капитан буксира презрительно посмотрел на мой зеленоватый цвет лица и закурил трубку, наполнив и без того отравленную атмосферу рубки отвратительным запахом крепкого черного табака. Он и его команда получали профессиональное удовольствие от нашего очевидного дискомфорта.
Я выбрался наружу и направился к кормовой надстройке. Трейлер Корт, Пыжик и Скачки, облаченные в термобелье, английские сухие костюмы с капюшонами и сапогами, поверх которых они надели черные разгрузочные боевые жилеты SEAL, работали на канатах, удерживающих вельботы. Змей, на усах которого образовались сосульки, перепроверял альпинистское снаряжение в катерах. Он, Трейлер и Пыжик были сегодня моими ведущими скалолазами – и они знали, что у них есть своя работа на сегодняшнюю ночь.
Я крикнул вниз:
- Все в порядке?

Змей показал мне большой палец.
- Вас понял, шкипер. Но будет адски холодно, когда мы будем подниматься по этим ебучим стойкам и трубам.
- Ты подписался добровольцем играть со взрослыми, жопа с ручкой. Ты мог быть обычным матросом.

Змей ухватился за поручни у моих ног, подтянулся и перекувырнулся через поручни туда, где стоял я.
- Ни в коем случае, шкипер. Кто, черт возьми, захотел бы оставаться на борту ебаного корабля?

Он, конечно, был прав – 6 месяцев без выпивки и девок были самым страшным проклятием для всех моряков флота, а Змей, бывший десантник, не был создан для такой жизни.
Так что вместо этого он был промокшим, наполовину замерзшим и покрыт коркой льда, выполняя извращенную тренировочную миссию, которую мы с Рики Вегенером разработали, чтобы как можно ближе приблизиться к реальным вещам, не допуская ненужных жертв. Мы с командиром GSG-9 сходились во мнениях по этому вопросу. Он, как и я, верил, что если учения не будут находиться на самой грани оперативной безопасности, они не помогут людям выжить в реальных жизненных ситуациях. Мы оба несли груз того, что убивали людей на тренировках.
Но – мы уже говорили об этом в прошлом – не было вины, тревоги и стресса лидерства, вызывающего мигрень и зубовный скрежет. Это была неотъемлемая часть ответственности, которую мы добровольно на себя взяли. Никому из нас это не нравилось, но мы оба это делали.
Мы плыли уже почти 4 часа – хотя мне казалось, что прошла целая вечность – и я с трудом вернулся в рулевую рубку, где капитан сказал мне, что мы почти на стартовой позиции, в трех милях от буровой установки.
- Но фрегаттен-капитан – капитан второго ранга – мы хотим обойти цель, по крайней мере дважды, чтобы убедиться, что это правильная установка, ну и чтобы вы могли увидеть, как течение повлияет на ваши маленькие лодки, да?
- Утвердительно.

Я не собирался ему противоречить. Он знал эти воды. Я был новой пробкой, качающейся в незнакомом пруду.
Как только мы увидим, как ведут себя течения, мы сможем решить, в каком направлении выдвигаться.
Я снова прошел на корму и объяснил ситуацию бойцам.
На их лицах отразилось разочарование. Трейлер Корт высказался первым.
- Какого черта мы должны ждать, шкипер? Давайте просто пойдем.
Раздался хор остальных, из «правильно» и «о». Я понял их точку зрения. Что угодно было лучше, чем избиение, которое мы получили на борту буксира. Но сейчас было не время импровизировать. Нам придется оценить течение и ветры, прежде чем мы пойдем.
Через полтора часа мы начали спускать лодки на воду.
Это было проще сказать, чем сделать – в целом, спуск занял больше часа. Было достаточно сложно спустить вельботы на воду, не разбив их корпуса в клочья о буксир. Еще труднее было попасть в цель 42 стрелкам – засечь волну, а затем спрыгнуть, нагруженным взрывчаткой, оружием, боеприпасами и альпинистским снаряжением надеясь, что вас не снесет в воду 50-узловым ветром.
Я перелез через поручни. Подо мной качался и переваливался вельбот. В быстрой последовательности мой разум перебирал возможные варианты. В какую сторону я прыгну/упаду/поплыву, если промахнусь мимо катера? Если я войду в воду, должен ли я буду больше беспокоиться о винтах на вельботах или гигантских винтах буксира? Если меня унесет за корму, затягивающая сила буксира засосет меня вниз и превратит в котлету? Сколько боли я смогу вынести? Какого черта я здесь делаю?
Когда я прыгнул, до меня с кристальной ясностью дошло, почему Рики Вегенер – не будь дураком – вежливо отказался от поездки на лодке в пользу игры в качестве наблюдателя на борту буровой платформы. Его доставили вертолетом, в светлое время. Вот почему он носил звезды, а я шрамы.
Почти через час мы, наконец, загрузили всех - 42 озлобленных и недоброжелательных стрелка - в маленькие катера. Может быть и не те, что были расписаны на бумаге, но, по крайне мере, они сошли с проклятого буксира и направились к цели. Которая, будучи нейтрализована, обещала, что они получат теплую одежду и холодное пиво – если проживут так долго. В последнюю минуту на борту буксира было решено, что на каждом вельботе пойдет по 3 человека: рулевой, радист и стрелок, способные открыть ответный огонь, подобрать пловцов для спасения и закрепить тросы, чтобы удержать маленькие лодки рядом с буровой установкой и буксиром. Таким образом, оставшиеся 24 стрелка оказались в ласковом Северном море – 12 пар пловцов, по две на каждую из опор буровой установки.
Море было настолько скверным, что мы часто теряли платформу из виду даже на расстоянии в тысячу метров и должны были полагаться на наших оперативников на борту буксира, работающих с транспондерами, которые мы несли, и экраном радара, чтобы нас направить. Обычно, в нормальных условиях, мы подходили к нефтяным вышкам под разными углами, чтобы обеспечить успешное скрытное нападение. Однако, в этом море мы старались держаться в пределах видимость друг от друга, чтобы ни одна лодка не потерялась.
Мы повернули к огромной платформе – ее огни все еще слабо светились в темноте. Я посмотрел на часы: 01-45. Казалось, что мы провели в катерах несколько часов, хотя, намного позже, когда мы проводили разбор, то узнали, что потребовалось всего 50 минут, чтобы добраться до места старта пловцов.
Насколько там было плохо? Настолько плохо, что даже приятно было оставить вельботы и скользнуть в ледяную воду.
По крайней мере, в воде тебя не хлестал ветер. Я поправил маску и перелез через планшир с концом в руках. Каждая пара пловцов держала по одному. Идея была в том, чтобы обернуть концы вокруг опор платформы, чтобы мы не дрейфовали. Я хмуро смотрел на возможность пропавших без вести.
Я поплыл к одной из громадных опор платформы - от нее можно было дотянуться до укосин, позволяющих подняться на палубу и к жилым отсекам. Платформа над моей головой напоминала футуристическую космическую станцию – десятиэтажный скелет из бетона и стали. Я потянулся к одной из массивных колонн, но волна пронесла меня мимо нее. Черт. Я поплыл против течения. Теперь меня подхватила быстрина, утащила под воду и швырнула на покрытую ракушками стальную сваю. Я вынырнул на поверхность, сплевывая воду. После двух попыток мне удалось обмотать конец вокруг скобы. Сделав это, я понял, что мистер Мерфи приехал с нами на платформу: вся металлическая поверхность буровой платформы была покрыта слоем льда толщиной примерно в одну восьмую дюйма.
Я быстро собрал своих лучших скалолазов – Трейлера, Змея, Пыжика и Скачки и объяснил ситуацию. Они должны найти путь наверх, а затем сбросят спелеологические лестницы, с титановыми крюками, которые позволят подняться остальным. Пыжик пошел первым, извиваясь на гладкой цилиндрической поверхности опоры, ругаясь так, что мог бы гордиться даже Эв Барретт. Шум не имел значения – при 50-узловом ветре никто ничего не мог услышать, и мы были уверены, что никто из террористов нас так скоро не ждал. Я взглянул на часы: 02-25. Немного отстаем от моего расписания. Я месил воду. Я размышлял о существовании, которое для себя выбрал. Я ждал, казалось, целую вечность.
- Ебаааать!

Тело Пыжика вылетело из темноты. Он упал на воду в 5 ярдах от меня, с противным шлепком. Я подплыл к нему, уверенный что он мертв или без сознания, или что он сломал себе спину. Он лежал в воде и шевелил пальцами. Затем его маленькие рыжие усики дернулись под маской. Наконец он застонал.
- Дерьмо. Там чертовски скользко.

Он был в порядке, слава богам. Я выдавил из себя улыбку. Я закатил глаза к небу.
- Вставай, придурок, вставай. Ты должен идти туда.

Я указал головой наверх.
Он перевернулся, по собачьи подплыл к опоре и начал снова – маленький паровозик, который смог. На этот раз он снял свои резиновые перчатки.
- Мои руки скользили.
- Ты потеряешь малость кожи.
- Ну и что – зато это даст мне сцепление.

Затем Змей, Скачки и Трейлер тоже начали подниматься. Именно Трейлер, наконец, поднялся достаточно высоко, чтобы закрепить первую спелеологическую лестницу, которая выглядит как одна из тех штук, по которым поднимаются воздушные гимнасты, и я дал знак первым шести людям начать подъем. Вскоре за ними последовали еще 3 спелеологические лестницы, каждая из которых была закреплена титановым крюком. Я жестами приказал остальной команде начать штурм.
План был воплощением операции «Будь проще, дурачок». Мы взбирались по спелеологическим лестницам, чтобы преодолеть вертикальные опоры. Затем, как только мы доберемся до самого каркаса надстройки, мы поднимемся наверх, перелезем через поручни и уничтожим плохих парней. Двадцати четырех из нас было достаточно, чтобы ударить по всем основным зонам платформы одновременно.
Я наблюдал, как двое из GSG-9 затаскивали себя наверх по шторм-трапу Скачек, и в этот момент они упали. На высоте 20 футов их накрыл мини-торнадо и крюк вылетел из ниши. Они свалились обратно в воду, привязанные к концу своего напарника, вынырнули на поверхность, подплыли к опоре и закрепились. Лестница ушла на глубину 6 футов – дерьмо случилось.
Я попытался прикинуть стоимость. Каждый титановый крюк был равен цене на билет «Конкорда» из Нью-Йорка в Лондон.
Я махнул фрицам плыть к шторм-трапу Рыжика и дал им знак подниматься. Когда я увидел, что с ними все будет в порядке, я последовал за ними – последним, кто поднимался. На полпути я выдохся. Какого черта тут делает старик? Я висел в 40 футах над бурлящим морем и смотрел на часы: 05-18. Потребовалось более трех часов, чтобы добраться от начальной позиции до позиции выхода в атаку.
Пыхтя и обливаясь потом, несмотря на морозный воздух, я перебрался через перила и наблюдал, как все заняли свои заранее подготовленные позиции в так называемом режиме международной команды – смешанные пары стрелков. На палубе не было никакого движения, кроме обычных звуков ветра и моря, а, так же, шипения, стонов, скрежета и хрипов пневматического, гидравлического и электрического оборудования. Может быть, подумал я, мистер Мерфи свалился с лестницы и этот сукин сын утонул. Я подал знак рукой. Трейлер и Малыш Рич, каждый с немецким стрелком-напарником, прикрепили взрывчатку к главному люку. Еще один из моих смертоносных стрелков, взрывоопасный маленький задира, которого я звал Крошка Карлос, вместе со Змеем, бойцом SEAL размером со шкаф, которого я звал Хо-Хо-Хо, Пыжиком и их немецкими камрадами, заблокировали иллюминаторы, аварийные люки и генераторы.
Это было слишком просто – никаких признаков плохих парней.
Неужели нас подставили? Неужели это все город-ловушка? Я включил передатчик.
- Пошли!

Это было ебаное Четвертое июля, День взятия Бастилии и чертов юбилей Королевы одновременно. «КАБУ-УМ!» - заряды пробили люки, «Ка-БАМ!» - ребята забросили в рубку светошумовые гранаты и вошли, быстро и тихо.
Я последовал за ними, крепко держась за плечо Трейлера. Его «Смит-Вессон» был наготове. За электрической панелью, скрытой дымом от вспышки, послышалось какое-то движение.
Трейлер инстинктивно обернулся, взмахнул своим .357 и выдал 3 выстрела специальными маркирующими патронами.
- Умри, ублюдок.

Три красные звезды появились на груди плохого парня. Справа от него было еще какое-то движение. Напарник Трейлера – немец, развернул свой ХК Р7 и достал террориста двумя 9-миллимитровыми восковыми пулями в горло. Даже с защитой, которую он носил, этот сукин сын будет иметь проблемы с дыханием еще несколько дней.
- Чисто – объявил Трейлер по рации.

Теперь Карлос, Змей, Хо-Хо-Хо, Рич, Скачки и другие, начали методично, отсек за отсеком, прочесывать главные помещения буровой платформы. Я связался по рации с буксиром и «Уалерами» и приказал им сходиться. На заднем плане слышались разрозненные двух и трех-патронные очереди из пистолетов и пистолетов-пулеметов.
- У меня есть заложники – живые.

Это был голос Золотопыльного Ларри.
- Но они опутаны проводом.

Дерьмо. Они были заминированы. Где, черт бы побрал, детонатор? Он с электроцепью или радиоуправлением? Было это…
Раздался безошибочно опознаваемый голос Пыжика.
- Мне достался членосос с детонатором. Он спал и засунул его под свой матрац. Развяжи их, Ларри.

Мы закончили учения в 07-30. Посредники (трое немцев и трое американцев) подсчитали: двое плохих парней убиты, трое ранены, 8 захвачены. Два хороших парня ранены. 12 заложников освобождены, никто не пострадал. В общем, неплохое рабочее утро.
Я нашел Рики на камбузе, трудящимся над дымящейся миской супа из бычьих хвостов, в свободной руке у него был ломоть черного хлеба, намазанный белым немецким маслом, а у локтя – кружка черного кофе.
- Развлекаетесь, герр генерал?

Он посмотрел на меня с недоброй улыбкой. Ах ты, головка от члена.
- Это было интересное утро. Хороший прогресс.

Он сделал паузу и набрал полную ложку супа.
- Но эти учения – они всегда вызывают у меня зверский аппетит.

Он закусил черным хлебом.
- А у тебя?

А у меня? Я стоял там в своем резиновом костюме, с мокрой бородой, с замерзшими ободранными пальцами и ноющими суставами.
Я облегчился в костюм – обычная практика во время операций и от меня несло уборной.
- Ах ты, никчемный сукин сын, дерьмоголовый ебанный ублюдок. Ты сидишь, жрешь свой ебаный суп и ржаной хлебушек, попиваешь свой горячий ебаный кофеек, а я отмораживаю свою несчастную задницу в твоем ебаном Северном море, и ты меня же еще спрашиваешь, как насчет меня? Да пошел ты на хер, герр генерал.

Он разразился хохотом.
- Сдается мне, членоголовый, если ты простишь мой французский, что сегодня утром ты настоящий «тюлень».

Сукин сын был прав. Но ведь это он носил звезды, а я - шрамы.
Наш визит к GSG-9, возможно, сделал нас замерзшими и чертовски больными.
Но, по крайней мере, мы могли играть с теми, кто нам нравился. Вскоре после того, как мы вернулись в Штаты, меня вызвали в штаб-квартиру JSOC и сообщили, что для тайной операции в Ливане требуется подразделение из состава Шестого отряда SEAL. В Ливане мне никто не нравился.
Но зимой 1982 года в Ливане находились части американского военно-морского флота, входившие в состав многонациональных сил, которые были направлены туда сразу после массовых убийств в лагерях палестинских беженцев «Сабра» и «Шатила», где фалангистские ополченцы отомстили за убийство своего харизматичного лидера Башира Жмайля, убив в сентябре прошлого года примерно тысячу безоружных палестинских мужчин, женщин и детей.
Так что JSOC и – неохотно – Госдепартамент решили, что 2 урезанных лодочных экипажа из состава Шестого отряда SEAL (12 человек вместо 14) будут тайно переброшены в Бейрут. Наша миссия будет заключаться в оценке возможных террористических угроз американским целям, обследовании позиций посольства и морских пехотинцев и выработке предложений по улучшению ситуаций. Как это и случалось раньше, я должен был осуществить развертывание прямо перед Рождеством.
Я тщательно сделал выбор. Конечно, я возьму с собой Пола и Дюка. И я подумал, что Индейский Еврей хорошо впишется. Были включены Золотопыльные близнецы, как и Змей, Скачки, Пальцы, Рыжик и большой бородатый сукин сын, которого я звал Хо-хо-хо из-за того, как он смеялся. Я также взял нашего любимого салагу, пушечное мясо из рядовых, Малыша Рича (я сказал ему, что нам понадобится доброволец, на случай, если мы попадем в беду и надо будет кого-нибудь бросить на съедение волкам. Он спросил, не взять ли ему с собой красную шапочку. «Если будет хоть немного похожа на куфию», - сказал я, «упакуй ее».)
Дожди рано пришли в Ливан в 1982 году, было сыро и холодно, когда я, одетый только в легкую куртку и свитер с высоким воротом, пробирался через переполненный международный терминал аэропорта Бейрута. Я перекинул рюкзак через плечо, взял в руку дорожную сумку и позволил людскому потоку нести меня к таможне и иммиграционным стойкам.
Я летел из Норфолка в Вашингтон, из Вашингтона в Нью-Йорк, из Нью-Йорка в Париж. Я переночевал в Париже и ухватил немного праздничного веселья – я никогда так и не узнал её имени, но она была вьетнамкой и очень красивой – потом встал в 5 утра и взял такси до аэропорта Орли, расположенного в получасе езды к юго-востоку от города, откуда ночным рейсом «Мидл Ист Айрлайнс» отправился в Бейрут. Я путешествовал налегке: ручная кладь и маленький пистолет .380 калибра, который было легко спрятать, когда я проходил через металлодетектор.
Наше оборудование связи, тяжелое оружие и специальные штуковины путешествовали с Дюком, Ларри, Фрэнком и Малышом Ричи. Им предстояла самая легкая поездка: рейсом командования ВВС с авиабазы Сигонела на Сицилии, спокойная ночь с холодным пивом, а затем ранний утренний перелет на борту военно-морского самолета С-2 «Грейхаунд», который доставил их на летную палубу авианосца США «Индепенденс» недалеко от ливанского побережья. Оттуда мой квартет бойцов SEAL должен был проникнуть на берег вместе с отрядом морской пехоты. Потом они переоденутся, затеряются в толпе и отправятся на север в город. Я должен был забрать их вместе с багажом от терминала аэропорта через семьдесят два часа.
Пол, Скачки, Рыжик и Змей должны были вылететь в Амстердам, а оттуда добираться поездом до Афин. Они пробудут там пару дней, чтобы убедиться, что они «чисты», а затем полетят на Кипр, где сядут на паром до Бейрута. Через 84 часа они будут на Музейном перекрестке – одном из немного мест, где можно пройти между Восточным и Западным Бейрутом, не попав под обстрел. У Еврея, Хо-хо-хо и Пальца был самый окольный и опасный маршрут: Лондон, Париж, Франкфурт – и Дамаск. Оказавшись в сирийской столице, они возьмут такси и отправятся в Бейрут по суше, а затем поселятся в отеле «Саммерленд», расположенном на пляже к северу от аэропорта.
В этом конкретном боевом патруле я был передовым дозорным. Я действовал в одиночку, в течение дня или около того, изучая местность, организуя транспорт, подыскивая подходящие безопасные дома и наблюдая за… чем угодно. Я улыбнулся усатому чиновнику, который поставил мне штамп в паспорте. Прежде чем я прошел иммиграционный контроль, в мой ирландский паспорт я вложил пастельно-розовую с желтым пятидесятифунтовуюливанскую банкноту. Теперь у меня была двухмесячная виза, а 50 фунтов исчезли.
- Шукран – спасибо тебе.
- Ауфван – добро пожаловать.

Я поднялся по трапу к наружным дверям. Казалось, снаружи были беспорядки, но это была обычная суета, естественная для аэропортов третьего мира от Каира до Карачи. Особенность Ливана заключалась в том, что здесь все были вооружены до зубов.
Трое таксистов подрались из-за меня, и я сдался победителю, невысокому темноволосому человеку с единственной густой бровью и кривой улыбкой под плохо починенной заячьей губой. Он повел меня к тому, что когда-то могло быть «Шевроле». Я пошел вперед, глядя, как он, поводя плечами, скачет передо мной. Мы подошли к машине. Он помолчал и повернулся. Массивная бровь приподнялась почти на целый дюйм.
- Куда двигаемся?
- Отель «Коммодор», Игорь.

Он показал мне большой палец.
- Сахафа – пресса? Журналист?
- Да. Сахафа. «Ирландский Ежедневный Флагшток». Слышал о таком?

Я наблюдал, как он одарил меня, как я предположил, насмешливым взглядом.
- Нет, мистер.
- Ничего страшного, никто не слышал.

Я забрался на пассажирское сиденье, бросил багаж на заднее и с трудом захлопнул дверцу.
- Как тебя зовут, хабиби?
- Хабиби? Вы говорите по арабски?
- Нет, только несколько слов. Я могу сказать тебе, чтобы ты пошел на хер и спросить, где писсуар.
- Этого достаточно.

Шофер повернулся ко мне, и его улыбка стала еще более нелепой из-за состояния его губы. Он тронулся с места, не обращая внимания на поток машин по обе стороны от нас.
- Зови меня Абу Саид, хабиби. Саид Абу Саид.

Он покачал головой, потянулся назад и похлопал по моему багажу.
- Да, хабиби – пожалуйста, не делай так – это вводит в соблазн. Положи его себе под ноги, пожалуйста.

Я как следует уложил свой багаж, когда такси опасно вырулило из аэропорта. Мы миновали 2 ливанских блокпоста и двинулись на север по разделенной дороге, ведущей в город. Два «Вольво», которые, казалось, устроили гонки в сотне ярдов впереди нас, внезапно отскочили друг от друга. Один из них опасно вильнул, развернулся на 180 градусов и съехал на обочину шоссе. Другой «Вольво» свернул на обочину и резко затормозил. Оба водителя вышли, размахивая пистолетами. Абу Саид вдавил педаль в пол и промчался мимо разборки. Добро пожаловать в Бейрут.
Нам помахали при проезде через контрольно-пропускной пункт морской пехоты, где с незаряженными М16 дежурили ребятишки с румянцем во всю щеку. Одним из идиотских «правил открытия огня», которые продвигали бюрократы в Вашингтоне, было то, что морским пехотинцам не разрешалось защищать себя. Я оглянулся через плечо. Они были легкой добычей. Я обернулся и увидел перед собой городскую россыпь разбомбленных, выпотрошенных руин.
- Бурдж аль-Бараджне – палестинский лагерь, - объяснил Абу Саид, когда мы проезжали мимо. - Израильтяне не любят.

На перекрестке он свернул налево, и, вскоре, свернул направо, объехав то, что осталось от транспортного кольца. Вывеска на здании слева от меня гласила, что мы только что проехали кувейтское посольство. Затем мы миновали что-то похожее на футбольный стадион.
- Спортивный центр – объяснил он. - PLO использовала его для вооружений. Израильтяне бомбят – сирийцы стреляют из танков. Все – ка-бу-у-м.

Мы проехали дальше. Справа от меня дома, сплющенные как оладьи, загромождали ландшафт.
- Лагерь «Шатила» - пояснил водитель. - Ататоефк – фалангисты…

Он провел пальцем по горлу.
- Убили здесь много палестинцев.

Мы свернули налево, потом направо, потом налево, двигаясь по жилым районам узкой дорогой, вдоль которой стояли припаркованные машины и располагались жилые дома, которые, казалось, пережили войну без особого ущерба. Мы снова повернули и передо мной прямо по левому борту внезапно открылось удивительное пространство зелено-голубого Средиземноморья. Даже при всех разрушениях вид был впечатляющим – это, должно быть, был невероятный город, прежде чем ливанцы решили совершить национальное самоубийство. Я сел поудобнее и расслабился. Через несколько сотен ярдов кузов тряхнуло и почти сразу же где-то позади нас грохнул взрыв. Я обернулся и увидел коричнево-черный дым, поднимающийся из жилого района, который мы только что покинули.
- Что это было?

Абу Саид свернул на тротуар и остановился. Он вышел из машины и оглянулся на дым.
- Бомба в машине, - сказал он, как ни в чем не бывало. - Опасно.
- Охуеть.

Он вернулся в кабину, сгорбился над рулем, захлопнул дверцу и включил передачу.
- Охуеть, хабиби.

Мы уже пробирались вверх по крутой узкой улице, которая прорезывала городской каньон на склоне холма, а затем слалолом шла вниз по другой стороне, проскальзывая между пешеходами и припаркованными автомобилями, когда пара пожарных машин, завывая сиренами и не обращая внимания на встречное движение, промчалась в противоположном направлении. Затем стал виден еще один, более крутой, холм. И, задымив радиатором, такси с хрипом подъехало ко входу в отель. Я дал Саиду Абу Саиду сто ливанских фунтов. Он поклонился и усмехнулся.
- Шукран, хабиби. Пусть у Вас будет хороший отдых – и мирный.
- Спасибо, - сказал я Абу.

Я наклонился, чтобы поднять свой багаж.
- Мне понадобится водитель на несколько дней. Ты свободен?

Он утвердительно кивнул.
- 300 американских долларов в день – и еще 50 долларов каждый раз, когда мы пересекаем Зеленую линию под огнем.
Я протянул ему руку.
- 250 в день – и по 50, когда мы пересекаем Зеленую линию под огнем, не получив ни одного ранения.
Он рассмеялся.
- Сказано и сделано. Мне подождать тебя, хабиби?
- Нет, увидимся завтра в 8 утра. Сегодня я хочу устроиться, а потом пешочком пойду осматривать достопримечательности.

Я подхватил свои сумки, вошел в вестибюль «Коммодора» и бросил их на пол у регистрационной стойки.
Впереди и слева от себя я увидел уютный бар из красного винила и стеклянную дверь, ведущую к тому, что казалось двором и бассейном.
У «Коммодора» была международная репутация. Это была журналистская гостиница в стиле Старого света - рай для расходных счетов. Счета из бара оформлялись как «прачечная», счета из ресторана - «услуги телекса» или «междугороднего телефона». То же самое можно было проделать с золотом или драгоценностями – можно было их купить для гостей и вставить в счет за проживание. Даже винный погреб был знаменит: сомелье «Коммодора» мог поставить почти что угодно – лишь бы успели напечатать этикетку.
Я зарегистрировался, бросил свои сумки в обшарпанной комнате с окнами на задний двор, зашел в бар, выпил пару «Бомбеев» и отправился прогуляться.
Из «Коммодора» я вышел на Хамра-стрит, торговое сердце Западного Бейрута. Французские десантники с автоматами на шее патрулировали тротуары, прогуливаясь парочками. Их присутствие, должно быть, успокаивало: Хамра-стрит гудела. Машины и такси пронзительно сигналили непрерывной какофонией кошачьих воплей. Лавочки фаст-фуда оживленно торговали жареными цыплятами с хрустящей корочкой, шавермой и фалафелем.
Стойки с напитками выдавали фраппе. Лавочники, давным давно покинувшие свои лавки из-за бомбежек и обстрелов, выкладывали свои товары и занимались торговлей прямо на тротуаре.
Несмотря на мирную движуху, кучки молодых людей в джинсах, кожаных куртках и с не слишком хорошо спрятанным оружием слонялись поодаль от жилых домов и витрин магазинов, испуская те же самые флюиды, которые я ощущал, наблюдая за мистером Чарли в дельте Меконга более 10 лет назад. Я купил эклер в кондитерской и был поражен, увидев в подвале нечто похожее на фабрику по производству бомб, когда дверь подвала магазина приоткрылась. Обрывок информации встал на место. Бейрут был точно таким же, как Вьетнам, где мирная хижина часто скрывала вход в тайник с оружием в секретном туннеле под ней. Окай, ливанец – погибель тебе. Человек-Акула прибыл.
С помощью карты я проложил себе маршрут к Американскому университету, побродил вдоль ворот и стен, затем медленно прошел мимо бетонных развалин, где кустами росли бугенвили, а изредка попадались уличные кошки, тощие и злобные, и вприпрыжку припустил к берегу – на Авеню-де-Пари, где семиэтажное американское посольство выходит к морю.
Я прошел мимо посольства, реликта тех дней, когда посольства были открыты и, подобно публичным библиотекам, не охранялись, задержался на несколько минут, чтобы посидеть и полюбоваться безжалостным ветхозаветным небом, бескомпромиссным и упрямо синим, а затем продолжил свою прогулку. Не потребовалось много времени, чтобы понять, что охрана посольства в козлиной заднице. Вдоль подъездной дорожки были навалены мешки с песком, чтобы уберечься от выстрелов с улицы. Но если бы террористы вышли на незащищенную подъездную дорожку с машиной, груженой взрывчаткой, взрыв будет направлен прямо в посольство, а не отклонен от него. И к парадному входу мог подъехать любой: не было никаких мощных барьеров, чтобы не пропускать машины, только легкие баррикады и бочки из-под топлива, набитые песком. Большинство ливанских охранников снаружи были вооружены пистолетами, но ничего более мощного. Морпехи и их дробовики были внутри, где они были нужны меньше всего.
Остаток дня я бродил по улицам, изучая местность между посольством и отелем, подыскивая квартиры, которые мы могли бы использовать как убежище. Проблема была в том, что я не мог прочитать надписи на арабском «Сдается» или понять, что такие вообще были. Сумерки наступили рано, сразу после 16.30, и когда на улицах стало темно, я вернулся в «Коммодор» с его дружелюбным баром. Поднявшись в номер, я тщательно проверил свой багаж: его уже обыскали. Это было нормально – в нем не было ничего, что могло бы рассказать кому-либо обо мне, кроме того, что у меня не было бритвы, мои книги в мягких обложках были британскими изданиями и у меня был чистый репортерский блокнот. Спустившись вниз, я даже не успел сесть на табурет, как бармен уже поставил передо мной двойной «Бомбей» с камнями. В моем номере, возможно, были грязные потертые ковры, паршивая сантехника и откидная кровать, но бар был строго на 5 звезд. Все дело в приоритетах – а у «Коммодора» были свои приоритеты.
В 8 часов следующим утром Абу Саид был перед отелем, мотор громко стучал. Я прыгнул на переднее сиденье.
- Йалла, пошли.
- Куда?
- Кофе. Отвези меня в лучшую кофейню, которую ты знаешь.
- Будет сделано, хабиби.

Абу Саид влажно улыбнулся сквозь усы, нажал на акселератор и покатил вниз по склону холма к набережной.
Мы ехали на юг по Прибрежной дороге к Халде. Ехали – это очень мягко сказано. Абу Саид водил, как боец SEAL. Шоссе было дорогой с раздельными полосами, и всякий раз, когда поток на юг был для него слишком медленным, он перескакивал разделитель, включал свои фары, жал на клаксон и вел по встречной северной полосе, делая обходные маневры, петляя по обочине и меняя полосу, когда легковые машины и грузовики сворачивали, чтобы уйти с нашего пути. Примерно в 6 кликах к югу от аэропорта, он свернул на изрытую колеями грунтовую дорогу, проскочил еще половину клика и с визгом остановился перед маленьким безымянным магазинчиком, окна которого были прикрыты двойным слоем мешков с песком.
- Лучший кофе в Бейруте. Кофе моего кузена.
- Потрясающе. Теперь, Абу Саид, будь так добр, присоединись ко мне. Мне нужна твоя помощь и твой совет.

В тот день вездесущий Абу Саид помог найти мне 2 квартиры: одну для моего «новостного агентства», вторую для моих «фотографов» и «техников», которые должны были прибыть на следующий день. Я заплатил аренду за месяц, плюс еще за один месяц в виде бакшиша, всеохватывающем подкупе-подмазывании-ускорении-халяве-чаевых, которые смазывают колеса по всему Ближнему Востоку и завладел двумя связками ключей. Я выписался из «Коммодора» и бросил свои сумки в большей из двух квартир. И я нанял еще одного из бесчисленных кузенов Абу Саида в качестве второго водителя. Это дало нам 2 псевдо-«Шевроле» и двух усатых водителей по имени Абу Саид, поэтому я быстро начал называть одно «Такси Альфа» и второе «Такси Браво».
К закату третьего дня команда прибыла в аэропорт целой и невредимой. Я подхватил Дюка, Ларри, Фрэнка и Малыша Ричи в аэропорту, подобрал Пола, Змея, Пыжика и Скачки на Музейном перекрестке и отправился в отель «Саммерленд», который находился недалеко от пляжа к западу от «Шатилы», где нашел Еврея, Хо-хо-хо и Пальцы, державших оборону в баре. Мне потребовалось почти 2 часа, чтобы отделить их от трех восхитительных молодых существ, которые хотели поехать с нами.
Конспиративные дома – вернее, конспиративные квартиры – не могли бы быть расположены лучше. Один из них стоял на набережной, не далее чем в 600 ярдах от американского посольства; четырехкомнатная квартира на 3-м этаже выходила окнами на Средиземное море, на север, с видом на Джунию, опорный пункт христиан-маронитов. Вторая квартира находилась рядом со штаб-квартирой Детского фонда ООН.
Она была меньше, но уютнее. И давала нам хороший доступ к заднему входу в посольство.
Связь была важна. Группа Дюка привезла с собой несколько защищенных раций и мы организовали 3 отдельные сети. Одна из них обеспечивала связь между квартирами; другая, использующая миниатюрные передатчики, предназначалась для использования на улице. У нас была даже спутниковая тарелка и спутниковые телефоны, так что мы в случае необходимости могли связаться с JSOC. Всегда настороже, Дюк принес новую игрушку – ручной шифратор. Чтобы использовать его, вы набирали шифрующий код, а затем записывали сообщение на пленку. Вы звонили по открытой линии – можно пользоваться телефонами-автоматами, гостиничными линиями, чем угодно – а потом проигрывали пленку. Принимающая сторона записывала сообщение на пленку и использовала тот же цифровой код для расшифровки сообщения.
Комбинации можно было менять ежедневно или даже ежечасно, если это необходимо.
Условия нашей работы были жесткими. Посольство знало, что сюда прибывает группа из JSOC для оценки ситуации, но диплодинки из посольства не хотели иметь с нами ничего общего. С их точки зрения, охрана посольства была в полнейшем порядке и беспокоиться было не о чем; это был веселый сезон, и ла-ла-ла.
Нахуй – мы их спасем, несмотря ни на что.
Я разделил всех на пары. Пол и Дюк, Змей и Пыжик, Золотопыльные близнецы, Ричи и Хо-хо-хо, Еврей и я. Задача состояла в том, чтобы выяснить, существует ли террористическая угроза и если да, то как ей можно противостоять. Мы уже знали, что по морским пехотинцам вели снайперский огонь из трущоб шиитов, обращенных к аэропорту. Так что для оценки целей я отправил Пола и Дюка на разведку района с одной стороны, Золотопыльных близнецов с противоположной, Змей, Пыжик, Еврей и я сосредоточились на посольстве. Две другие пары обычно выслушивали и вынюхивали, оценивая настроения в городе и пытаясь определить конкретные проблемные области.
Конкретные – чушь, весь город был проблемной областью. На следующее утро мы с Евреем отправились на тихую прогулку по аккуратно подстриженным дорожкам, проходившим через Американский университет Бейрута, находившийся позади посольства. У Еврея была камера с автофокусом, и для любого прохожего он был просто еще одним придурком, делающим случайные снимки. Однако то, что он на самом деле делал, было классической оценкой цели: создание визуальной «легенды», демонстрирующей, насколько незащищенной была тыловая часть посольства, и как легко было ее взломать с любой стороны.
Мы гуляли, разговаривали и делали фотографии около часа, а потом решили найти место перекусить. Выйдя из маленькой лавки на Бхаази-стрит, Еврей повернулся ко мне.
- Улыбнись…

Он поднял камеру. Я помахал рукой.
- Привет.

Он резко отвернулся и мы пошли дальше по улице.
В мгновение ока 6 подростков – четверо с пистолетами наизготовку и двое с АК-47 бросились на нас из переулка, что-то быстро бормоча по арабски, указывая на камеру Еврея и подавая нам знак остановится.
Еврей приготовился защищаться. Я остановил его движением брови – мы не хотели никаких неприятностей средь бела дня на людной улице. Я поднял руки и прислонился спиной к стене. Еврей сделал тоже самое.
- Что случилось? - я ободряюще улыбнулся бандитам.

Никакой реакции.
- Parlez vous franfais?

Один из детишек ответил мне на французском с сильным акцентом.
- Ты кто такой?
- Je suis journaliste. Сахафа, пресса.

Он перевел своим друзьям. Их это не впечатлило. АК нацелились на наши глотки. Я отметил, для протокола, что переводчики огня стояли на автоматическом, а детишки держали пальцы на спусковых крючках. Я попытался вспомнить, сколько фунтов составляет усилие, чтобы спустить курок АК. Я решил что это мелочь, которую я не хочу вспоминать.
Говоривший по-французски снова повернулся ко мне.
- Твой друг фотографировать секретный военный объект.

Я сказал Еврею, что он сделал.
- Стыдись, придурок – упрекнул я его.

Еврей опустил голову и что-то пробормотал себе под нос. Затем он вскрыл заднюю часть камеры, достал пленку, вытащил ее из кассеты, размотав весь рулон.
- Спроси их, все ли теперь в порядке – потому что если это не так, я собираюсь замочить этих козлов.

Франкоговорящий забрал пленку Еврея. Оружие было опущено.
- Что за объект нам попался? - спросил я.

Мальчик указал на витрину магазина.
- Ополченцы жить здесь. Мурабитун.
- Это секретный объект?

Мальчик серьезно кивнул.
- Вся улица принадлежать Мирабитун.
- А соседняя улица? - я указал на запад.

Он помотал головой.
- Держать Амаль – шиитские ополченцы, - пояснил он.
- А там что? - я указал на восток.
- Одна улица Мирабитун, следующая улица – Сирийская национальная партия.

Он указал на трущобы за Хамрой.
- Там Хезболла – партия ополчения шиитов.

Я грациозно склонил голову.
- Шуркан. Merci beacoup.

Мы с Евреем повернулись и пошли прочь.
- Прямо как в проклятом Южном Бронксе, - сказал Еврей. - Каждая улица это территория другой банды.

К концу первой недели мы уже знали, что «они» следят за посольством. Но мы не знали, кто такие «они».
Было слишком много тревожных шаблонов – одни и те же легковые машины, проезжающие мимо в неурочное время; одни и те же бородатые лица, останавливающиеся, как будто подсчитывая сколько охранников на посту; одни и те же грузовики и такси, прощупывающие боковые ворота и парадный вход, чтобы проверить, остановят ли их.
Я установил несколько собственных шаблонов. Мы наблюдали за посольством 24 часа в сутки, используя камеры, бинокли и пассивные очки ночного видения. Змей и Пыжик, которым выпадала ночная смена, стали приходить и уходить, карабкаясь вверх и вниз по внешней стороне жилого дома. Таким образом, они не тревожили бандитов, которые часто спали на лестничной клетке и никто не услышит лифт, когда они выйдут или зайдут.
Из того, что мы могли сказать, в Западном Бейруте было примерно две дюжины отдельных вооруженных группировок, не считая многонациональных сил ООН, израильтян, сирийцев или нас. Сюда входили ополченцы, частные армии, уличные банды, просто головорезы и закоренелые террористы, так что у нас был полный спектр возможностей для выбора плохих парней.
К началу второй недели нашего пребывания в Бейруте мы слышали, как взорвалось с полдюжины заминированных автомобилей. Пару раз мы спешили на место происшествия, чтобы посмотреть, насколько велик ущерб. Он был значительным. Упакуйте в «Мердседес» сто килограммов взрывчатки, столько же гвоздей и другого металлолома, взорвите его в людном районе в час пик и вы можете нанести приличный ущерб. Есть также что-то врожденно ужасающее в концепции заминированных автомобилей. Любой автомобиль может стать одним из них. Они предназначены для убийства невинных людей в ужасающей манере; они почти незаметны без специального оборудования; и они могут быть подорваны с помощью часового таймера, пульта с инфракрасным сигналом или с помощью дистанционного радиоуправляемого устройства.
Арсенал, доступный якобы разоруженным бейрутским ополченцам, был впечатляющим. Но ни танк, ни реактивный гранатомет, ни миномет, ни даже гаубица не производили такого ужасающего удара, как заминированный автомобиль.
Набеги Пола на трущобы Южного Бейрута также привели к пессимистическому прогнозу.
- Морских пехотинцев втягивают в бои, которые они не могут закончить, - сказал он.

Пол объяснил, что морские пехотинцы столкнулись с шиитскими и друзскими партизанами. С юга, по его словам, израильтяне вели разведку огнем, обстреливая шиитские трущобы в Хай-эль-Селлуме. Морские пехотинцы стояли в низменности, рядом с аэропортом, в то время как ополченцы удерживали возвышенности на холмах к востоку. Это само по себе было безумием. Но, по заключению Пола, правила открытия огня из десяти пунктов, которыми руководствовались морские пехотинцы, были безумием абсолютным:
«Когда вы находитесь на посту, в мобильном или пешем патруле, заряженный магазин должен быть примкнут к оружию, затвор закрыт, оружие на предохранителе, патрон в патронник не дослан. Не досылайте патрон в патронник, если только это не приказано уполномоченным офицером, если вы не вовлечены в непосредственную самооборону, где разрешено открывать огонь на поражение.»
- Единственная инструкция, которую они не дали этим несчастным ублюдкам такова: «Когда начнется стрельба, наклонитесь, просуньте свою голову между ног и поцелуйте себя в жопу на прощание».
Охрана морской пехоты, заключил Пол, была столь же скверной, как и посольства.
Мы отпраздновали Сочельник пробежкой с целью подслушивания и вынюхивания и заглянули в посольство, чтобы посмотреть, насколько близко мы сможем подобраться незамеченными. Ответ был не слишком хорош: Пальцы, Дюк и Малыш Ричи смогли установить достаточно «зарядов» - мы использовали пластиковые бутылки с водой – чтобы превратить все здание в груду бетонных развалин, и никто их не видел и не остановил. Ларри и Фрэнк взяли кусок пластиковой трубы размером с базуку и обошли здание со стороны пляжа, оставив пластиковую трубу нацеленную на офис, где, как мы полагали, находилась резидентура ЦРУ.
Змей и Пыжик забрались по задней стене посольства, обошли ее и оставили записку размером 4 на 6 дюйма на закрытом окне. Там было написано: «Парни тут были и всех вас поимели». Мы с Полом снова занялись парадным входом. Если бы мы были убийцами, это была бы настоящая бойня. Ливанские охранники спали, морские пехотинцы были внутри, и безопасность посольства была просто шуткой. Даже египтяне справились бы лучше.
На Рождество мы накрыли стол в большой конспиративной квартире с видом на море, пируя жареным цыпленком, картошкой фри и пивом, пока мужики обсуждали, как «танго» ударят по посольству.
- РПГ – сказал Пыжик – Это лучший выбор оружия в регионе – каждое ополчение имеет их сотни.
- К тому же, – добавил Фрэнк, – С помощью РПГ можно попасть куда угодно – вломиться в любую квартиру и нацелиться на чертов офис посла.
- Не на его офис, - поправил Пол. - На офис его секретаря – вон тот, с окном наружу.
- Как скажешь, шкипер, - сказал Пыжик. - Я имею ввиду, что их много, они просты в использовании и эффективны.
- Вы можете легко скоординировать атаку РПГ, - вмешался Малыш Ричи. - Ударить двадцатью, даже тридцатью одновременно – это вызовет панику.

Пальцы открыл бутылку «Хейнекена» и сделал долгий медленный глоток. Он рыгнул и вздохнул.
- Я бы сделал по другому.
- Как по другому? - Рыжик обмакнул куриную ножку в чесночный соус и принялся жевать.
- Атака РПГ, Пыжик. Мне кажется, если уж ты собрался врезать по посольству, то надо врезать сильно.
- Партизаны обстреливали посольство в Сальвадоре из РПГ. - сказал Змей.
- Они их и на Филлипинах использовали. Ну и что? Это ничего не значит. - Пальцы был непреклонен. - Во-первых, они были партизанами, а не террористами. Во-вторых, у них не было ничего потяжелее.
- Ну и что? - Рыжик отправил трехочковым кость в мусорную корзину.

Хо-хо-хо оценивающе заметил:
- Думаю, Пальцы прав. РПГ это возможно, но у них тут есть и минометы, плюс у Амаля есть куча бронетранспортеров, оставленных PLO и один или два танка.
- У Хезболлы тоже есть танки, – сказал Дюк. - И, может быть, даже гаубицы.
- Дерьмо, - сказал Пол. - У этих чертовых фалангистов брони больше, чем у ливанской армии – но что это доказывает?
- Это доказывает, - сказал Еврей, - что это место – адская пороховая бочка.

Золотопыльный Ларри сидел на угловом подоконнике, тихо потягивая пиво, и общаясь со Средиземноморьем. Он повернулся, чтобы бросить меланхоличный взгляд на остальных.
- Я вам открою маленький секрет, ребята, - протянул он. - Если бы я был гребаным «танго», я бы не стал портить свою гребаную тактическую внезапность какой-нибудь долбаной РПГ. Если хочешь привлечь чье-то внимание, ты врежешь ублюдку между глаз чертовым брусом 2 на 4 дюйма. Вы устроите самый большой взрыв, который сможете устроить – и это будет адская ебучая заминированная машина, и это проклятая правда, и это все, что она написала.

Он снова вернулся к наблюдению за своим морем.
Я расхохотался.
- Ну, спасибо, черт бы тебя побрал, шеф.

Я допил свое пиво.
- Джентльмены, - сказал я, - это возможно самое длинное замечание, которое мы когда-либо слышали от Ларри, возможно - вообще самое длинное замечание, которое кто-либо когда-либо слышал от Ларри. Поэтому к нему надо отнестись с уважением.
- Ну, он прав, - сказал Пальцы.
- Держу пари на свою жопу, что он прав, - сказал я. - Заминированная машина – это то, что они используют. Так что, давайте займемся обратным проектированием: они хотят зайти в заднюю дверь Дяди Сэма, а мы не хотим их туда пустить. Как это сделать?

Через 5 дней мы получили ответ. Я перезвонил техномагам по своему спутниковому телефону и объяснил проблему.
Они прислали нам 2 черных ящика и одну страницу с инструкцией.
Концепция была достаточно проста: бомбы с радиоподрывом получают сигнал на определенной частоте.
Если вы будете вести передачу в диапазоне частот, используемых в устройствах радиоуправления и попадете на активную, детонатор активируется и бомба взорвется.
Черные ящики имели радиус действия в 1000 футов. Вопрос был в том, сработают ли они.
Был только один способ проверить. Мы с Полом взяли по одному, упаковали их в нейлоновые рюкзаки, а потом он, Пальцы, Ларри и я отправились на неспешную прогулку по Западному Бейруту. Я ехал с Абу Саидом Альфой, Пол взял Абу Саида Браво.
Мы ехали медленно. Ларри сидел на заднем сиденье, его дипломат, приспособленный для ношения пистолета-пулемета ХК МР5К покоился на коленях. Все, что должен был сделать Ларри чтобы выстрелить – это нажать на спуск на рукоятке дипломата. На чемоданчике была наклеена эмблема телевизионной новостной компании. Я сидел впереди, рюкзак на коленях, черный ящик был включен.
Мы проехали по Комиче Аль-Мазраа до северной окраины Факахани, района, где располагались офисы PLO во время длительной оккупации ей Ливана. Теперь в наименее разрушенных зданиях появились новые жильцы – ливанские мусульмане. По словам Абу Саида, многие из них были бедными шиитами. Оттуда мы отправимся на юг, к Бир-Хассану и Бир-Абеду, двум беднейшим шиитским районам. Это было вполне подходящее место для изготовителей бомб.
- Чего ты хотеть в первую очередь? - спросил Абу Саид.
- Показать моему коллеге старые офисы PLO, - сказал я. - Он телевизионный продюсер из Америки, очень важный человек, что называется, большая пушка.

Я даже сказал это с невозмутимым видом.
- А, большая пушка.

Ливанец хмыкнул.
- Я брать тебя с собой.

Мы свернули с шоссе, направляясь к лабиринту разбомбленных домов, бункеров и офисов, которые когда-то были домом для легионов Ясира Арафата. Улицы, все еще усеянные обломками и массивными кусками бетона, были, тем не менее, заполнены людьми.
Абу Саид указал на обугленный дом справа.
- Здесь был один из офисов Арафата.

Ларри хмыкнул.
- А там – через дорогу – еще офисы PLO.

Ларри выглянул в открытое окно.
- А кто сейчас здесь живет?
- Здесь живут шииты. Шииты, потерявшие свои дома.

Мы объехали квартал, пока Абу Саид указывал на другие бывшие объекты PLO. Затем он снова повернул на юг, и мы двинулись к старому лагерю «Сабра».
В двух кварталах впереди трехэтажное здание внезапно взорвалось, как вулкан. Большой красный огненный шар поглотил дом; грохот взрыва был оглушительным; ударная волна подбросила наше такси на фут в воздух.
- Иисусе – Ларри нырнул на пол, когда в крышу машины врезался бетонный осколок.
- Разворачивай машину и жди меня здесь.

Я выскочил из машины и побежал в сторону взрыва. Ларри последовал за мной, с дипломатом наизготовку. Чем ближе я подходил, тем жарче становилось.
Пламя было повсюду. Полдюжины автомобилей подбросило в воздух как спичечные коробки; там, где раньше был жилой дом, теперь зияла воронка глубиной около 30 футов, заполненная горящими обломками. Десятки ливанцев, некоторые кусками, лежали на улице. Двое мужчин пытались взломать дверь горящего фургона, в котором, как в ловушке, оказались две женщины. Когда пламя поднялось выше, они бросили свои усилия; люди смотрели, с ужасом и отвращением, но не в силах оторваться, как пламя пожирало женщин.
Вдалеке послышались сирены и гудки. Пара пикапов с 20-мм зенитками, прикрученными в кузове, выкатились на улицу, двое наводчиков, одетых, как мне показалось несколько странно для артиллеристов – в короткие кожанные куртки с подкладкой и дизайнерские джинсы, вслепую палили в воздух.
Они, должно быть, решили, что это была израильская бомбежка.
Я схватил Ларри за плечо, и мы пошли обратно к такси.
- Это было на самом деле или это кино снимали? - спросил я, когда мы протискивались между истерящими ливанцами.
- Разве это имеет значение, босс?

Я остановился, чтобы оглянуться на бойню.
- Теперь уже нет.

Моя просьба о встрече со старшим из американским консулов была удовлетворена, но неохотно. Чтобы обеспечить оперативную безопасность, пришли только мы с Полом, и мы попытались изменить нашу внешность на случай, если наблюдатели снимали на фото или видео приходящих и уходящих.
Нас провели в огромный кабинет на одном из верхних этажей. Через несколько минут прибыли консул и его помощник.
Он был еще одним дипломатом, будто отобранным на эту роль для кино: высокий, седовласый, с аристократической внешностью. Он явно не хотел присутствовать на этой встрече и не скрывал этого.
Нас представили друг другу. Он холодно пожал руки мне и Полу, потом сел на диван и стал ждать, когда мы начнем представление.
Я захватил с собой наш черный ящик, а также кое-какие собранные нами сведения о состоянии безопасности посольства.
- Сэр, мои люди и я провели почти 3 недели, обследуя ваше расположение, и мы считаем, что вы уязвимы для атаки.
- Если Вы так считаете, капитан 2-го ранга, уверяю Вас, что я приму это к сведению.
- Мы следили за вашей системой безопасности, в ней зияют дыры.

Он прочистил горло.
- Каким-то образом, капитан 2-го ранга, это посольство сумело устоять в гражданской войне в Ливане, которая не прекращается с 1975 года. Мы вынесли PLO, сирийцев и израильтян. Мы все еще здесь. Теперь приехали вы, провели 3 недели в стране – мгновенно став экспертами – вы говорите мне, что моя система безопасности имеет «зияющие дыры». Позвольте напомнить Вам, кавторанг, что я знаю эту страну, этих людей и знаю и доверяю своим подчиненным. С безопасностью посольства все в порядке. Это моя позиция.
- Но за последние несколько недель ситуация изменилась, сэр. Наши опросы показывают, что американцы начинают восприниматься как союзники маронитов, а не как честные посредники, защищающие всех ливанцев. Есть недовольство в шиитских, суннитских и друзских общинах и…

Он прервал меня.
- Я все прекрасно понимаю, кавторанг, насчет здешней политической ситуации. И хотя ситуация несколько изменилась, наша позиция в области охраны не нуждается в изменениях.
- При всем моем уважении, сэр, я думаю, что ваша ситуация вот-вот станет совершенно иной.

Дипломат покраснел.
- Кавторанг, нет необходимости…
- Наша оценка ситуации указывает на высокую вероятность того, что посольство в ближайшем будущем окажется в эпицентре взрыва заминированной машины. Поэтому, я настоятельно рекомендую, сэр, изменить схему подъезда к посольству, усилить вооруженное присутствие по периметру и использовать устройства, подобные этому.
Я указал на ящик.
- Что это такое?
- Это широковещательный радиопередатчик, который передает сигнал на частотах, обычно используемых для подрыва заминированных машин. Его радиус действия составляет около тысячи футов. Мы предлагаем Вам установить пару таких на крыше. Таким образом, любая заминированная машина с радиоподрывом в окрестностях взорвется раньше, чем они подойдут достаточно близко, чтобы нанести какой-либо ущерб посольству.

Он недоверчиво посмотрел на меня.
- Вы хотите сказать, что мы уничтожим бомбу в машине до того, как она попадет в посольство?
- Да, сэр.
- Но это же приведет к жертвам.
- Да сэр, но…
- Это неприемлемо, - заявил он.
- Что такое?
- Сопутствующие потери. Мы не можем допустить жертв. Неизбирательные жертвы плохо скажутся на нашем дипломатическом имидже.
- Простите мой французский, но на хер ваш дипломатический имидж. Мы говорим о том, чтобы сохранить жизнь Вам и вашим людям.
- Но не таким образом.

Старший консул посмотрел на черный ящик с отвращением.
- Такие вещи… неправильны. Это неподходящий способ вести дело, кавторанг. Такие устройства были бы несправедливы по отношению к ливанскому населению, и я отказываюсь иметь с ними что-либо общее.

Он встал.
- А теперь прошу меня извинить. Спасибо что зашли, капитан 2-го ранга. Надеюсь, Вы и ваши люди благополучно доберетесь домой.

Ну и нахуй его и всех дипломатов. В тот же день мы упаковали свои игрушки, проехали через линию морпехов, предъявили свои флотские удостоверения, переправились на «Индепенденс» и были отправлены в Сигонеллу, а затем обратно в Норфолк.
Старший американский консул не был в числе 63 погибших, когда 18 апреля, примерно через 90 дней после того, как мы покинули Бейрут, террорист-смертник за рулем грузовика, нагруженного взрывчаткой, превратил его семиэтажную дипломатическую сказку в руины. Он отделался едва ли не царапиной, что говорит кое-что о везении, которое иногда сопутствует дуракам. У заминированных машин есть резервные радиодетонаторы, на случай, если водители-самоубийцы струсят в момент истины. Если бы наши черные ящики находились на его крыше, бомба, по всей вероятности, была бы взорвана до того, как ее протащили через пару хлипких баррикад прямо к парадной двери посольства.
Но, как он сказал, во время нашего доклада, наши черные ящики могли привести к жертвам среди гражданского населения Ливана. И не дай бог, если погибнут ливанцы, когда вместо них могут умереть американцы.

Глава 21

Я сдал командование Шестым отрядом SEAL капитану первого ранга Бобу Гормли в июле 1983 года. Я не собирался уходить, но я занимал этот пост уже 3 года (большинство командований длится 2 года), и я начал улавливать серию тонких намеков, что военно-морской флот хотел видеть меня где-нибудь еще.
Насколько тонкими были эти намеки? Один пример. Буквенные оценки на характеристиках похожи на школьные. «А» отлично, «F» неудовлетворительно. Тед Лайон регулярно ставил мне «B» и «C». Он засыпал меня комментариями вроде: «Хотя кавторанг Марсинко все еще находится под моим административным управлением, он находится под оперативным управлением командующего Объединенного командования специальных операций и именно последний может лучше всего сказать, стоят ли достижения Шестого отряда SEAL того, чтобы оставить в должности его командира, который щеголяет авторитетом и негативно воздействует (вне пределов своего командования) на поддержание порядка и дисциплины».
Вице-адмириал Д. Д. Джонсон, командовавший надводными силами Атлантического флота, регулярно принимал сторону Теда, пока Дик Шолтес не провел проверку нашего внешнего вида. После визита Шолтеса отношение Дейва Джонсона изменилось. Он стал поддерживать и помогать мне – и отписывал мне по поводу каждой неудовлетворительной характеристики от Теда. Адмирал Джонсон подал рапорт с особым мнением.
«Шестой отряд SEAL это совершенно секретный отряд с прямым подчинением Белому дому и Объединенному комитету начальников штабов» - говорилось в ответе Джонсона. «Нет другой такой организации, как эта. Таким образом, его структура, процедуры и обучение должны были быть задуманы без использования ролевой модели. Ему пришлось преодолеть неизбежную инерцию «системы», приспособленной к менее насущным требованиям. Ему часто приходилось выходить за пределы системы, чтобы уложиться в жесткие временные рамки создания Шестого отряда SEAL. Он неизбежно вызывал поднятие бровей. Я не представляю, как он мог бы избежать этого. Делающие и говорящие часто расходятся во мнениях… к сожалению, строго засекреченный характер этого проекта, вкупе с запутанной цепочкой командования, должен был заставить капитана второго ранга Марсинко получить менее чем восторженную оценку его непосредственным начальством».
Но все похвалы вице-адмирала Джонсона не могли помочь в долгосрочной перспективе. Истеблишмент SEAL хотел меня убрать. Итак, в своей последней характеристике в качестве командира Шестого отряда SEAL я получил оценки «H» и «I» - настолько низкие, что они были зашкаливающие. Вы получите литеру «H», если командующий ВМФ застанет вас на том, что вы изображаете зверя с двумя спинами с его женой, в его постели, в день их годовщины.
Вы получите «I», если лишите девственности четырнадцатилетнюю дочь главкома ВМФ на бильярдном столе в местном салуне, под одобрительные возгласы благодарной толпы похотливых бойцов SEAL.
Я получил свои «H» и «I» за то, что к 1983 году я сделал больше, чем просто грубо обошел Теда Лайона. Что я сделал с Тедом, я повторил с коммодором COMNAVSPECWARGRU-1 в Коронадо, Дейвом Шабли, и его преемником, Каталом «Ирландцем» Флинном. К 1983 году я разосрался, угрожая, отталкивая, провоцируя, оскорбляя и портя отношения с коммодорами сил специальных методов войны флота на обоих побережьях. Что касается меня, то я действовал вполне оправдано – у меня была миссия, которую я должен был выполнить. По их мнению, я перешел все границы. Я забрал их лучших людей. Пока они выкраивали каждый пенни, я – в их глазах – раскуривал сигары от подожженных стодолларовых купюр. У меня были все самые красивые игрушки. Хуже всего было то, что я разрушил их систему. Я относился к своему самому младшему по званию матросу с большим уважением, чем к большинству капитанов первого ранга и коммодоров сил специальных методов войны. Я ел и пил со своими рядовыми и старшинами; я устраивал шумные вечеринки; я говорил «fuck» флагманским офицерам.
Были телефонные звонки, служебные записки и совещания. Решение было принято – и в июне 1983 года мне сообщили, что меня собираются заменить и сказали, кто меня заменит. Я всегда надеялся, что Пол Хенли пойдет по моим стопам. Но этому не суждено было случится. Менее чем через 4 недели меня не стало. У меня не было права голоса в этом вопросе. Решение о моем уходе было принято командованием флота по инициативе коммодоров сил специальных операций и их начальников штабов. У меня не было права голоса. Я также никак не мог повлиять: мой командир был армейским бригадным генералом. Он мог защищать меня, пока я был командиром Шестого отряда. Но он не мог помешать военно-морскому флоту меня убрать. Погибель тебе, Подрывник.
Было немного от обычных церемоний, которые предшествуют смене командования и никакой ностальгии, esprit de corps и товарищества. Я не получил ни памятной таблички, ни каких-либо других подарков, обычно даримых уходящим, потому что мои бойцы не знали, что я ухожу, чтобы успеть их сделать.
Не было ни красной ковровой дорожки, ни старшего боцманата, провожающего меня на берег, ни корабельной рынды, ни перчаток, ни шпаг, ни блеска и шика на моей церемонии. У меня был большой плац и флотский оркестр, когда я покинул Второй отряд SEAL в Литтл-Крике. Эта смена командования проходила за закрытыми дверями на нашем сверхсекретном объекте в Дам Нек. Я был в штатском. Я говорил меньше 10 минут, пересказывая некоторые физические и бюрократические трудности, через которые мы вместе прошли в Шестом отряде.
Потом мы с Бобом зачитали наши приказы. Я солгал, когда дошел до той части, где говорилось о том, что готово передать командование. Но это не имело значения. Слова были сказаны. Передача власти была завершена. Все было кончено. Я чувствовал себя опустошенным, одиноким, преданным, разъяренным. И все это, как я полагал, не без оснований: во многих отношениях я провел большую часть своей взрослой жизни, готовясь командовать подразделением, подобным Шестому отряду SEAL, и вести его в бой. Я осуществил большую часть своей мечты – я задумал, спроектировал, создал, оснастил и обучил то, что я считал лучшей группой воинов в истории нации. Но теперь меня оттеснили в сторону, прежде чем я смог достичь цели, которую всегда считал самой важной – вести своих людей в бой. Я чувствовал себя обезглавленным.
Я повел горстку людей в офицерский клуб Дам Нек, пропустить чего-нибудь холодненького, а потом… я ушел.
Да, я часто бываю резким и несносным. Но даже мои враги признают, что Шестой отряд SEAL был самым хорошо обученным, смертоносным и боеспособным из всех когда-либо созданных антитеррористических подразделений.
Да, мы нарушили правила. Черт – да мы просто скомкали правила и выбросили их в окно. Но правила, которые мы выбросили, были написаны для авианосных боевых групп и атомных подводных лодок, а не для отделений из 7 человек. Как SEAL мы должны были написать свою собственную книгу правил – импровизированную Библию доктрины неконвенциональной войны. Это было достаточно сложно в системе, которую исторически было сложнее развернуть, чем линкор на полной скорости. Проблема усугублялась еще и тем, что Шестой отряд SEAL не только переписал устав обычного военно-морского флота, но также послал к черту устав SEAL. Шестой отряд SEAL никак не вписывался в систему военно-морского флота. Мы были сиротами, изгоями, париями – и я был главным парией. Когда меня отодвинули в сторону, в Шестом отряде все начало меняться.
Боб придерживался дресс-кода в стиле Теда Лайонса: никаких усов Фу Манчи, никаких хвостиков, никаких сережек. Волосы могли касаться воротника, но не опускаться ниже его. Мужчины, которых я выбрал из-за их внешности подонков, теперь начали напоминать отбросы яппи.
Однако более важным для успеха миссии Шестого отряда SEAL было изменение стиля руководства, которое установил Боб. Он был пассивным, а не активным командиром. Я всегда шел впереди. Боб шел сзади. Он оставался в своем кабинете и посылал людей в поле. Он не тренировался вместе с ними. Он с ними не пил. Он с ними не общался. При Бобе Гормли целостность подразделения не распространялась на его командира.
Я слышал об этих тревожных событиях, но издалека. Мне предстоял тридцатидневный отпуск, и я хотел использовать его весь. Я не мог вспомнить, когда в последний раз получал тридцатидневный отпуск. Моя жена гостила у своей семьи в Нью-Джерси, а я провел месяц, нанося новый слой краски на наш дом. Это упражнение пошло мне на пользу – оно помогло избавиться от некоторого разочарования, которое я испытывал. Затем, отдохнувший и загорелый, я поехал в Вашингтон. Военно-морской флот все еще должен был мне год обучения в Национальном Военном колледже, и пришло время этим заняться.
Вот только я не попал в Национальный Военный колледж. Никто не предупредил меня, что меня бортанули. Собственно, если бы не некоторые старшины, которые шепотом говорили о том, что должно было произойти, я бы появился в Форт-Макнайр, зарегистрировался и испытал бы позор, когда мне бы публично сообщили, что военно-морской флот удалил мое имя из списка обучающихся. Но моя разведывательная сеть Шестого отряда SEAL все еще действовала. Поэтому меня предупредили и я там не появился. Вместо этого, я отправился в управление вооруженных сил по личному составу и столкнулся там с контр-адмиралом, которого знал несколько лет. Я буду звать его Дейв. Он не выглядел счастливым, увидев меня.
- Я слышал, что не попадаю в Национальный Военный колледж.

Дейв хмыкнул, откашлялся и, наконец, заговорил:
- Ну, Дик, политика заключается в том, чтобы не посылать туда людей без 95 процентных шансов, что они получат повышение до капитана первого ранга.
- Это относится ко мне?
- Выходит, что так. У тебя в личном деле есть Статья 15 – официальное письмо с выговором.
- Я подаю аппеляцию. Мне сделали выговор за автомобильную аварию, в которой я даже не был за рулем. Мой водитель вел машину, а не я.
- Вопрос кто в этом виноват не уместен. В письме говорится, что твой водитель был на дежурстве более 8 часов – это слишком долго для него.
- Мы не пробивали наши табели в шесть часов, Дейв.
- Я знаю. Но правило есть правило. Ты его нарушил и тебя поймали. Кроме того, все это дело прошлое. Суть в том, что твоя аппеляция не будет удовлетворена. Ты не будешь учиться в Национальном Военном колледже.
- Это забавно.
- Почему?
- Потому что я еще не подал аппеляцию. Как, черт возьми, они могут отклонить то, что еще даже не написано?

Дейв слабо улыбнулся.
- Эй, кавторанг, это уже выше моей должности.
- Так что мне просто отвалить, да?

Он пожал плечами.
- Слушай, Дик, у тебя отличное личное дело. Ты набрал много очков. Я могу добыть тебе что-нибудь классное на Гавайях. Или в Норфолке – штабная работа до 1998 года. Затем ты уходишь в отставку с 30 годами безупречной службы.
- Звучит очень уютно.
- И даже лучше – мы говорим о загородном клубе. Норфолк был бы идеальным местом. Это близко к вашему дому. Ты можешь приходить поздно и уходить рано – будешь сидеть дома у бассейна каждый день в 15.00. Подберешь себе недвижимость. Подготовишь себя к выходу в отставку.
- Не обижайся Дейв, но иди ты нахуй. Я не собираюсь идти домой и умирать. Еще нет.
- Все зависит от тебя. Но если бы ты был умнее, ты бы последовал моему совету.
- Блядь, ты знаешь меня уже 15 лет, и я никогда не был очень умным, адмирал, – вот и вся моя адская проблема. Я просто один из тех дураков, которые любят работу.

Мой бывший босс, Эйс Лайон, перевелся обратно в Пентагон. Последние 2 года Эйс, получивший звание вице-адмирала – три звезды – командовал Вторым флотом и его зона ответственности простиралась от Карибского до Северного моря. Теперь он получил место Билла Кроу в качестве заместителя главкома по планам и политике. Эйс Лайонс был, по сути, оперативным боссом всего военно-морского флота США.
Пошел прямо к нему в каюту и поплакался ему в плечико. Он, как военно-морской папочка, каким он всегда был, усадил меня к себе на колени, погладил по голове, вытер нос и сочувствующе покудахтал.
Затем он дал мне пинка под зад и посоветовал найти какую-нибудь работу.
К осени 1983 года Эйс позаботился о том, чтобы я был надежно упрятан в переполненном углу командного центра военно-морского флота Пентагона - шумной, переполненной серии кают на четвертом этаже кольца «D», где я работал одним из потных кабанчиков, которые постоянно отслеживали морские перемещения и кризисы по всему миру. Однажды в сентябре я поднял глаза и увидел стайку белок-разведчиков, которые вылезли из своих защищенных норок с секретными данными и принялись изучать морские карты, висевшие на стене. У меня в голове зажегся маленький красный огонек. Обычно эти парни не покидали своих рабочих мест, если только они не выиграли Суперкубок, или какая-нибудь международная катастрофа четвертого класса не была неизбежна. В сентябре было еще слишком рано для Суперкубка.
Я прокрался по комнате и с трудом протиснулся в группу.
- Эй, парни! Какую страну мы сегодня теряем?

Мой юмор не был оценен по достоинству. Но, прежде чем меня прогнали, один из бельчат обернулся, и я услышал слово, которое не должен был слышать: «Гренада».
Я попробовал свою версию остроумного ответа.
- Гренада? Что там происходит – карнавал?

Нет ответа.
- Да ладно вам, парни, если есть хоть малейший шанс на то, что у вас есть киска, я хочу быть включен.

Тишина.
Я удалился, вежливо бросив им в спину «слушаю вас», направляясь обратно к столу, где стоял защищенный телефон.
Они никогда не должны были меня помещать в командный центр с защищенной линией и компьютерным справочником, который содержал приоритет вызова. Это делало кражу информации слишком легкой. Через 3 часа, 7 старшин и кучку младших офицеров у меня было довольно хорошее представление о том, что должно было произойти. Мы собирались вторгнуться на Гренаду, и Шестой отряд SEAL должен был участвовать в операции.
Черт! Я сдал командование меньше чем за 90 дней до этого. Я все еще считал Шестой отряд своим подразделением. Черт побери, я же его комплектовал и оснащал. Я обучил этих людей. Я превратил их в лучших стрелков и грабителей в мире. А теперь кто-то другой поведет их на войну. Это было чертовски неправильно. Нет в мире справедливости.
6 минут спустя я уже сидел в каюте Эйса, умоляя дать мне возможность отправиться в каком-нибудь качестве, в любом качестве – помогать, наблюдать, советовать, докладывать – что угодно, только не сидеть на заднице в комнате без окон и слушать доклады, поступающие по рации.
- Я уже делал это раньше, Эйс, – во время «Пустыни один», и я поклялся, что никогда больше так не встряну.

Вице-адмирал Джеймс А. Лайонс-младший ответил мне так деликатно, как я того заслуживал:
- Пошел на хер, мудила. Ты остаешься тут. Через 5 минут после того, как ты выйдешь за дверь, ты начнешь считать, что ты тут главный и тебе придется чертовски дорого за это заплатить. Черт возьми, Дик, ты теперь не главный – ты теперь отстранен. Теперь ты работаешь здесь – на меня. Так что тащи свою жопу обратно в командный центр Navy, где тебе самое место.

Заметив отчетливую гримасу недовольства на моем лице, Эйс смягчил удар.
- Окай, окай – слушай, Дик, держись в курсе. Я назначу тебя главным докладчиком по Гренаде для министра по делам ВМФ.

Докладчиком, черт бы побрал. Поджав хвост, я вернулся в свой угол и нахмурился. Но держался в курсе событий. Чем больше я узнавал о Гренаде, тем больше съеживался. Поговорим о козлиной жопе мирового класса.
Как это было спланировано? Плохо. Насколько я мог восстановить – и как я докладывал министру по делам военно-морского флота Джону Леману – вот что произошло:
- Кстати, а где находится Гренада, адмирал?
- Будь я проклят, если знаю. Возьмите карту, каперанг, я как-то слышал это название – может быть, оно есть в одном из наших планов операций на островах.
- Да, вот оно в атласе, сэр, но, черт возьми – у нас нет ни одной тактической карты, ни даже навигационной карты.
- Отлично, дуй в центр города, в туристическое агентство и найди какие-нибудь чертовы туристические карты. Им-то точно пришлось их сделать.

И именно это они, черт бы их побрал, и сделали.
- Вот разведсводки, адмирал, командующий вооруженными силами США в Атлантике, командующий Атлантическим флотом США.
- Черт. Какого дьявола граждане США учатся там в медицинской школе? Чему, черт бы их побрал, они учатся? Колдовству? Вуду? Эй, какого хрена там делают все эти кубинцы? Почему мы не знали о них раньше? Как же мы это пропустили? Что за способ испортить мне выходные! Черт возьми, каперанг, мы же с женой должны были участвовать в парном турнире по гольфу, и это придется отменить. Я буду дома по уши в дерьме.
- Ну, сэр, есть еще одна маленькая проблемка, только что появившаяся. Кажется, мы полагаем, что эти вот кубинцы держат этих вот студентов в заложниках на этом самом острове.
- Ну и кто, черт возьми, занимается заложниками, каперанг?
- JSOC занимается, сэр. Отряд «Дельта». Шестой отряд SEAL.
- Ну, тогда садись на ебаный телефон и вызывай их. И вот еще что, каперанг, вызывай морпехов. Они занимаются островами. Иводзима, Гуадалканал, Окинава – ну, ты помнишь. Насколько я помню, у нас есть амфибийная группа морской пехоты быстрого реагирования, которая как раз собирается отправиться через лужу в Бейрут. У меня есть отличная идея. Давайте отправим их на Гренаду и дадим по дороге поучаствовать в боях. Пусть запачкают свои ботинки. Пусть поссут в кусты. Тогда они будут готовы к встрече с этими тряпкоголовыми в Средиземноморье.

За одни славные безумные выходные план был вычищен, надраен, причесан и изменен, чтобы задействовать JSOC – и, вуаля, – дело пошло!
Но на каждом С-141 «Старлифтер», летящем на юг с армейскими рейнджерами, на каждом самолете связи и управления EC-135, на каждом танкодесантном корабле и каждом корабле-доке амфибийной группы морской пехоты, на каждом военном самолете, вертолете или корабле США злонамеренный безбилетник умудрялся прокрасться на борт незамеченным. Его звали Мерфи, и его слово было законом.
- JSOC было хорошо организовано и подготовлено для проведения операций по освобождению заложников. Подразделения JSOC имели специальное снаряжение, вспомогательные средства и, самое главное, собственную защищенную сеть связи.
Мерфи: Подразделения JSOC не могли связаться с командиром конвенциональных сил оперативной группы (на море) или морской пехоты.
- Шестой отряд SEAL должен был быть переброшен способом воздух-море на военный корабль ВМС США у берегов Гренады.
Мерфи: Никто не сказал пилоту, что он не был над целью, когда тот сигнализировал о снижении. Никто не предупредил бойцов SEAL о сильном ветре над поверхностью и сильном волнении. Никто не проверил, находится ли корабль в нужном месте.
В результате четверо хорошо подготовленных членов моего Шестого отряда SEAL утонули в море. Они не были убиты в бою. На самом деле, что делало их смерть преступной, так это то, что у них вообще не было шанса кого-либо убить. Они прыгнули с более чем ста фунтамиснаряжения в море с волнами высотой 12 футов и утонули. В этом мире нет ни малейшей справедливости.
Я доложил министру ВМС Леману об их смерти. Я рассказал ему о Бобе Шамбергере, планконосце Шестого отряда SEAL. Он был старшиной, командиром экипажа, настоящим отцом для своих людей. Он заставлял срыгивать их младенцев, вытаскивал их из тюрьмы, помогал им с личными и профессиональными проблемами и погиб из-за Мерфи. И я рассказал ему о Кадьяке, который только что стал отцом. Малыш был горд, как павлин, что теперь у него появился наследник, еще один будущий член Шестого отряда SEAL. Он тоже погиб от рук Мерфи. Вместе с ними погибли еще двое стрелков. Четверо воинов из Шестого отряда SEAL теперь стоят вечной вахтой на дне океана, ожидая следующего призыва на новую войну.
- Местные члены правительства острова были заранее уведомлены о готовящихся действиях, несмотря на то, что было общеизвестно, что большинство из них находились под контролем GDI – кубинской разведки. Сеньор Мерфи получил известие заранее и сообщил кубинцам о Гренаде, так что они были готовы к встрече с гринго.
- У ЦРУ не было постоянных агентов или оперативников на Гренаде. Но «Христиане в действии» знали, что делать. Мерфи позаботился о том, чтобы планирование скрытых операций взяли на себя два ветерана превратившейся в бойню операции «Пустыня один», подполковник Дик Гадд, к тому времени в отставке, и действующий полковник ВВС Боб Даттон (оба позже прославятся в рамках скандала «Иран-контрас»)
Мистер Здравый Смысл говорил:
- В последний раз, когда эти ребята пытались организовать операцию, это не сработало.
Мерфи отвечал:
- Не волнуйся, они справятся.
Мистер Здравый Смысл говорил:
- Но ведь они офицеры ВВС, а кубинцы находятся на земле.
Мерфи отвечал:
- Ну чё ты, я ж тебе говорю – они справятся.
- Первый самолет «Старлифтер» с штурмовой группой десантников, с вооруженной до зубов ударно-штурмовой группой рейнджеров, промахнулся с заходом, потому что компьютеризированная бортовая система сброса вышла из строя. Так что самолет №1 ушел на второй круг и рейнджеры на втором С-141 выпрыгнули первыми.
Мерфи: Второй самолет был заполнен клерками и поварами – ротой тылового обеспечения рейнджеров, чье оружие, вероятно, даже не было заряжено.
- Генерал ВВС, отвечавший за доставку одного из вертолетных подразделений для «Дельты» и бойцов SEAL, решил, что не следует нарушать ограничения по снижению шума на соседнем острове и вылетать до рассвета. Он не хотел никого будить. Кроме того, генерал, вероятно, полагал, что таким образом спецназовцы смогут атаковать свои цели средь бела дня и будут лучше их видеть. Результаты, которые очень понравились Мерфи, включали в себя большое количество раненых в бою и подбитых вертолетов.
- Бойцы SEAL атаковали и успешно захватили радиостанцию острова. После нейтрализации захваченного противником объекта, они сообщили по рации, что их миссия закончена и где части, которым они должны передать объект?
- Войска? Вы хотите, чтобы кто-то пришел и действительно взял под свою ответственность вашу цель? Извините, капитан-лейтенант, это не входит в наши планы. Почему бы Вам и вашим людям не выйти из боя и не вернуться на ваши корабли.
- И как это сделать, сэр?
- Почему бы не вплавь, капитан-лейтенант?

Именно так, черт возьми, они это и сделали.
Даже после того, как остров был занят, мистер Мерфи не сдавался. Каким-то образом он обманом заставил вице-адмирала Джо Меткалфа, командующего оперативной группой, отправить домой слишком много сувениров в виде автоматов АК-47. Разоблачение оплошности Меткалфа в прессе стоило ему четвертой звезды и вынудило преждевременно уйти в отставку.
Как я выяснил для министра военно-морского флота Лемана, главным победителем в операции «Правое дело» был сеньор Мерфи. Несмотря на то, что студенты-медики были освобождены без потерь, четверо бойцов SEAL погибли без всякой причины, командование и управление потерпели полное фиаско, стрелки «Дельты» и Шестого отряда SEAL использовались вместо хирургически точных действий в стиле специальных методов боевых действий как ударные части, потери из-за небрежности и глупости исчислялись десятками, а военно-воздушные силы функционировали, скорее, как профсоюз лифтеров, чем как боевой отряд пилотов. Этого было достаточно, чтобы меня стошнило.
В начале 1984 года меня вызвали в каюту Эйса.
- Знаешь, что было моей головной болью во Втором флоте? - спросил он.
- Приезжие конгрессмены?
- Не строй из себя умника, Дик. Я говорю о настоящей причине для головной боли.
- Нет, сэр.
- Хорошо я тебе расскажу. Дело в том, что военно-морской флот, как институт, настолько сосредоточен на советской угрозе, что мы не тратим ни времени, ни сил на борьбу с другими, возможно, не менее опасными потенциальными противниками.

Я молча кивнул. Я не зря был командиром Шестого отряда SEAL последние 3 года.
- Терроризм.
- Умница.

Он побарабанил костяшками пальцев по столу.
- Мы военно-морской флот мирного времени, Дик, и мы думаем как военно-морской флот мирного времени. Это создает определенные обязательства, когда речь заходит о борьбе с терроризмом. Немцы, итальянцы, французы, британцы – все они ежедневно имеют дело с терроризмом. Британский флот изучает не только советскую угрозу, но и угрозу ИРА. Французы должны беспокоиться о баскских террористах и «Прямом действии». Немцы - «Роте Армее Фракцион» и Баадер-Мейнхоф. Итальянцы? «Красные бригады». А мы пока просто беспечно идем вперед. А потом вдруг все это дерьмо попадает в вентилятор – какой-то мудак взрывает посольство в Бейруте, или мы получаем разведданные, что иранцы собираются атаковать Шестой флот с помощью дронов-камикадзе или дистанционно управляемых катеров, и мы начинаем беситься, потому что мы не готовы.
- Ну, адмирал, - сказал я, - одна из самых больших проблем, с которой я столкнулся в Шестом отряде, заключалась в том, чтобы убедить чертову командную цепочку, что антитеррор – это то, что нужно флоту.
- Какова обычная реакция?
- Много дыма и зеркал. Большинство командиров было больше озабочены тем, как я играю на их территории, чем тем, взорвет ли их штаб-квартиру какой-нибудь тряпкоголовый. Это было так же плохо, как во Вьетнаме. Знаешь, я и мой взвод появлялись в каком-нибудь лагере спецназа в глуши, и этот ебаный командир начинал жаловаться на то, что мы едим его пайки, пользуемся его питьевой водой и не дай бог, если нам понадобятся пули и гранаты.
- Это было похоже на: «Мы точно сражаемся с одним врагом?»
- Точно.

На лице Эйса появилась кривая усмешка.
- Это как раз проблема.

Он встал и начал расхаживать по комнате.
- Система, - сказал он, – имеет тенденцию становится статичной, неподвижной, негибкой. Это опасно. Мы, как командиры, склонны реагировать, а не инициировать. Это тоже опасно. Почему опасно? Потому что эти условия ведут к самоуспокоенности. А самодовольство – это самый страшный враг, который только может быть у военных.
- Айе-айе, сэр.
- Можешь в задницу себе засунуть свое «айе-айе, сэр».

Эйс положил обе руки ладонями вниз на стол и наклонился вперед, словно гордый проповедник за кафедрой.
- Суть в том, мой мальчик, что мы не готовы. Военно-морской флот к этому не готов. У военно-морского флота есть 30 ебаных руководств о ебаных общественных отношениях, но ни одного ебаного листка бумаги о том, что делать, если мы столкнемся с возможностью террориста-смертника или дистанционно управляемого катера, наполненного «семтексом». Мы ставим штампы «Совершенно секретно» на миллионы бумаг, но наши самые чувствительные объекты открыты для атаки 24 часа в сутки.

Я начал понимать, к чему он клонит.
- Послушай, - продолжал Эйс, начав похлопывать ладонями по столу в такт словам, - кто отвечает за безопасность военно-морского флота? Бюрократы. Идиоты из канцеляристов. Они думают обо всем пассивно. Сколько у нас замков? Сколько футов цепи вы используете, чтобы запирать ворота каждую ночь? Сколько контрольных списков? Так, черт побери, нельзя вести охрану, Дик.

Он стукнул кулаком по столу
- Вы не можете заставить людей изменить свое отношению к терроризму – вы должны подтолкнуть их. Вот почему я хочу встряхнуть всю систему. Вот почему я хочу встряхнуть вольер военно-морского флота так, как его никогда раньше не трясли. Я хочу, чтобы командиры наших баз увидели, насколько они на самом деле уязвимы. Я хочу засунуть это к ним – и пусть они учатся на своем опыте, учатся чему-то, что они положат в ящик стола и не забудут. Я хочу покончить со всем этим чертовым самодовольством. Эта угроза реальна. Я это знаю. Ты это знаешь – и им пора тоже это знать.

Он посмотрел на меня с тем же восторженным и зловещим выражением лица, какое бывает у больших начальников, когда они замышляют новый и злобно коварный способ поиграть в игры разума с ничего не подозревающими офицерами.
- Иди и напиши мне адскую служебную записку. Разработай мне подразделение для проверки уязвимости флота против террористов. Приходи с ней в следующем месяце. А теперь убирайся отсюда и принимайся за работу.

Я назвал его «Красная ячейка», хотя официально оно числилось в книгах как OП-06 «Дельта». В отряде было 14 планконосцев, трое офицеров и 11 рядовых – один взвод, два лодочных экипажа, 7 пар пловцов. Это была классическая структура SEAL.
13 из нас были из Шестого отряда SEAL. Единственным аутсайдером был рыжеволосый нью-йоркский ирландец с детским лицом по имени Стив Хартман, получивший 2 Серебряные звезды за секретные миссии в Лаосе и Северном Вьетнаме как боец отряда глубокой разведки морской пехоты.
Хартман не был оперативником в формальном, военном понимании этого слова – он никогда не служил в спецназе или SEAL. Однако он был злоумным от рождения, чьи таланты включали взлом замков, гонки на мотоциклах, прыжки с парашютом и драки в салунах. У него были черные пояса по трем различным стилям карате и достаточно возможностей, чтобы использовать их все с пользой для себя.
Хартман был единственным из нас, кроме меня, кто когда-либо ел сырые обезьяньи мозги. У него также был также умный рот системы Mk1. mod 0, который он приобрел надлежащим образом: сидя на коленях своей бабушки по материнской линии. Бабушка Ноэль держала полицейский салун в Джексон-Хайтс, районе в Квинсе, где знают, как загнуть. Она держала бейсбольную биту под стойкой бара – и умела ей пользоваться.
Вам бы понравился Хартман. Может, он и не был бойцом SEAL, но говорил он по флотски, что означало, что он ругался как старшина, и он бывал на атомных подводных лодках. Это означало, что он может быть передовым дозорным – в конце-концов, он был тем, кто светится в темноте. Но, самое главное, поскольку мы поддерживали старую традицию Шестого отряда SEAL стрелять на пиво и обед, он стал (пока его стрелковые навыки не улучшились, что заняло около месяца) постоянным источником выпивки и закуски для остальных.
Из Шестого отряда я утащил капитана третьего ранга Дюка в качестве старпома «Красной ячейки» и капитан-лейтенанта Трейлера Корта. Я бы с удовольствием взял к себе Пола Хенли, но его уже перевели в другое место и он был недоступен. Среди рядовых были Рыжик-Пыжик, Малыш Рич, Скачки, Змей, Щекастик, Хо-хо-хо, Золотопыльные близнецы Фрэнк и Ларри, и парнишка, которого я звал Минкстер, умник по имени Арти Ф. и мой любимый труподел-оружейный эксперт Док Трембли. Их тоже не нужно было уговаривать пойти поиграть со мной. Боб Гормли развел в Шестом бюрократию. Там урезались часы по отработке вышибания дверей и увеличивались на бумажную работу, стрижку и игру в рэгби. Командир хмурился, увидев что отряд пьет и веселится, как парни обычно это делали.
Змей снова хотел носить серьги. Малыш Рич, считавший всех офицеров придурками, громко жаловался на всю эту бумажную волокиту. Пришло известие, что если кто-то несчастлив, то может уйти. Он ушел – и приплыл прямо в мои объятья. Остальные услышали, что я собираю новую команду, и один за другим прибежали ко мне – папочка, папочка, можно я тоже поиграю?
Это был классический случай того, как корабли покидали тонущую крысу.
Кроме того, у меня была идеальная работа для моих любимых мерзавцев. После почти года подготовки, штатных расписаний и бюрократической борьбы, я смог собрать своих бойцов и произнести тайное слово: «Мы будем террористами». Для этих воинов-нонконформистов это было идеальное задание: за исключением поддержания их квалификации SEAL в подводном плавании, прыжках с парашютом и подрывных работах, мы были сами по себе. Не было ни формального цикла обучения, ни организованной программы. Каждый человек отвечал за то, чтобы поддержать в форме себя и свои способности.
Моя личная ситуация тоже была приятной. Несмотря на «H» и «I» в моих характеристиках, в феврале 1985 года я, наконец-то, надел мундир капитана 1-го ранга. Мой послужной список – по поводу которого возникли некоторые разногласия – был тщательно изучен юридическим помощником Эйса Лайона, капитаном первого ранга Морисом Синором. Синор потратил сотни часов в течении практически 5 месяцев, изучая мои характеристики, взвешивая мои плюсы и минусы. По его мнению (и несмотря на интенсивное враждебное лоббирование со стороны коммодоров командования групп специальных методов ведения войны флота с западного и восточного побережий, а, также, большого контингента капитанов первого ранга и одно- двух- зведных адмиралов, с которыми я спорил) я заслужил право на повышение. Эйс, следуя инструкции, отправил выводы Синора адмиралу Рону Хейсу, заместителю главкома ВМФ, который, после того как его штаб согласился с выводами Синора, одобрил мое повышение. После Эйс сказал мне: «Дик, это, вероятно, единственный раз за последние несколько лет, когда система абсолютно работала в твою пользу». Он был недалек от истины.
Временно или нет, но я был четырехполосным. И еще кое-что: я работал на Эйса Лайонса, и – через него – на главкома ВМФ. Я истолковал это так, что я не подчиняюсь приказам и не терплю никакого дерьма от кого-либо еще. Самоуверенный – бессмертный, как и до смерти Ришера – я чувствовал, что мое подразделение имеет иммунитет к аппаратчикам, бухгалтерам и тому вирулентному штамму мудачества, который поражал большую часть флота. Насколько я мог судить, не было ни одного одно- двух- трех- или четырехзведочного адмирала, кроме главкома ВМФ, который мог бы наложить на нас лапу. Мои друзья обвиняли меня в том, что я живу в мире фантазий, что меня вполне устраивало.
«Красная ячейка» была приписана к Пентагону, но нашей настоящей штаб-квартирой был бар на Восточной Дюк-стрит, под названием «Стрелок МакГи», где взвод собирался почти каждый вечер, чтобы выпить, подраться и повыпендриваться друг перед другом. Делать было больше нечего: к 1985 году мы с женой расстались. Это было правильное решение. Мы с Кэти отдалились друг от друга. У нас больше не было ничего общего – я был полностью сосредоточен на своей работе, а это означало, что большую часть времени я путешествовал.
Когда я, наконец, вернулся в Вирджиния-Бич – Кэти отказалась переезжать в Вашингтон, я предпочитал общество других бойцов SEAL обществу жены, поэтому я находил предлоги, чтобы прийти домой попозже и уйти пораньше. Я проводил много времени в полудюжине баров Вирджинии-Бич, где тусовались бойцы SEAL. Действительно, ужин в доме Марсинко – те несколько раз, когда я был поблизости – проходил в неловком болезненном молчании. Наше совместное пребывание было настолько ужасным, что Кэти, вероятно, приветствовала мое отсутствие. Дети выросли и смогли смириться с разрывом.
Мы все обсудили, и я съехал. Она взяла дом в Вирджинии-Бич и виделась со всеми нашими старыми друзьями. Я переехал в однокомнатную квартиру в Старом городе в Александрии и начал существование холостяка. Квартира была маленькая, но недалеко от Пентагона – и нашей неофициальной штаб-квартиры в «Стрелке». Змей и его жена Китти даже сняли квартиру на Дюк-стрит напротив «Стрелка», пентхаус с двумя спальнями, который они делили с Рыжиком-Пыжиком. Почти каждую ночь Рыжик и Змей взбирались на крышу здания, чтобы попасть домой. Подъем часто становился гонкой, на которой остальные из нас делали ставки, наблюдая, как они карабкаются со стоянки «Стрелка МакГи». Если Змей и Рыжик возвращались домой в неподходящий по мнению Китти час – а это случалось довольно часто – она увеличивала уровень сложности, запирая дверь террасы, что заставляло их висеть снаружи, удерживаясь пальцами, пока они взламывали окна. Когда это случалось, добровольцы иногда совершали восхождение, чтобы помочь несчастным бойцам SEAL.
Если «Стрелок» стал штаб-квартирой «Красной ячейки», мир был нашей игровой площадкой. Мы могли действовать как настоящие террористы: путешествовать инкогнито, тайно проносить оружие на борт коммерческих рейсов, проверять цели до того, как нанести удар, затем покупать материалы для наших бомб в хозяйственных магазинах, или красть то, что нам нужно с военно-морских баз, импровизировать подрывные заряды и делать бомбы самостоятельно. В конце-концов, когда мы были готовы, мы звонили с серией угроз в адрес объекта и организовывали наши удары. (Игра в террористов не является чем-то новым для боевых пловцов. Самый первый раз из них был в Форт-Пирсе, штат Флорида, в 1943 году. Тогда они назывались S&R, разведчики и рейдеры, и тогда они организовали «выпускное» учение с проникновением и похищением адмирала в налете на штаб Седьмого округа военно-морского флота в Майами. И это во время полной боевой готовности!).
Иногда мы использовали военный транспорт, чтобы добраться до нашей цели. Но, по большей части, мы были подобны революционным партизанам председателя Мао Цзэдуна, «пробирающимися сквозь массы, как рыба сквозь воду». На самом деле, одной из главных забот главкома ВМФ адмирала Джеймса Уоткинса заключалась в том, сможем ли мы взять с собой достаточно снаряжения на гражданские самолеты. Ему не о чем было беспокоиться – я доказал это однажды осенним вечером. Я только что вернулся из Лос-Анджелеса, где проводил быстрое обследование системы безопасности, и Эйс приказал мне как можно быстрее подняться в каюту главкома.
Я явился в джинсах, рабочей рубашке, блейзере и кроссовках и меня немедленно провели внутрь. Адмирал Уоткинс сидел за своим столом, Эйс сидел напротив него.
Я отдал честь.
- Сэр?

Уоткинс поднял на меня глаза.
- Меня беспокоит, что ваша группа OП-06 Дельта летает коммерческими авиалиниями, каперанг. Новые меры безопасности в большинстве аэропортов не позволят вам эффективно перемещать «Ячейку», тем более, что Эйс сообщил мне, что вы будете брать с собой оружие и снаряжение.
- Не думаю, сэр.
- Почему нет?
- Ну, адмирал…

Я сунул руку в карман джинсов и, вытащив оттуда заряженный короткоствольный револьвер .38 калибра, положил его на стол главкома.
- Так уж получилось, что я только что прилетел из Лос-Анджелеса.
Теперь я снял ремень. В пряжке был спрятан трехдюймовый кинжал.
- И я нес, - я достал из заднего кармана пару наручников, - все это.
Я вытащил из куртки складную пружинную дубинку. Она присоединилась к остальным штуковинам на столе.
Адмирал Уоткинс смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
- И все это вы везли коммерческим рейсом, и вас не задержали?
- Айе-айе, сэр.

Он рассмеялся.
- Свободны, каперанг. Не забудьте свои игрушки.

Он повернулся к Эйсу.
- Эйс, я рад, что парень на нашей стороне.

Во Вьетнаме я усвоил, что лучше всего бить Чарли через черный ход; теперь я стану Чарли и буду бить флот через его собственный черный ход. Миссия «Красной ячейки», как мы и предполагали с Эйсом, состояла в том, чтобы проверить уязвимость баз, узлов связи и управления, оперативных центров и военно-морских сил. Они действительно собирались заплатить нам за то, чтобы мы вынесли мозг людям – это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Несмотря на мои надменные речи перед людьми, Эйс составил толстую книгу рекомендаций, чтобы быть уверенным, что «Красная ячейка» действует в соответствии с правилами. Флотский юрист путешествовал с подразделением, чтобы убедиться, действуем ли мы в рамках закона. Каждый сценарий тщательно разрабатывался, чтобы выявить слабые места базы, затем одобрялся – сначала Эйсом, потом заместителем главкома ВМФ Хейсом и его штабом, и, наконец, командующим военно-морскими силами того театра, где мы будем действовать. Эйс слишком хорошо знал мою склонность к импровизациям: «Отклонитесь от того, о чем мы договорились, и ты со своими парнями станешь историей» - предупредил он меня. Я ему поверил. И – по большей части – я выполнял его приказы.
Каждый из командующих базой также будет заранее проинформирован о том, по каким целям и когда мы будем наносить удар, чтобы они могли усилить безопасность. Если бы это было необходимо, посредники использовали бы правила о количестве жертв на учениях, где мы использовали бомбы, направленные против личного состава. И чтобы помочь каждой базе исправить все, что было не так, каждое учение будет записываться на видео. Используя оборудование для условий низкой освещенности и бывших оперативников SEAL в качестве операторов, мы давали телевизионные наглядные уроки о том, как не надо иметь дело с террористами. Видеозапись также служила неопровержимым доказательством того, что ячейка сделала то, о чем мы говорили – ни один командующий базы не сможет оспорить, где мы были, а где - нет.
- Идея – прорычал Эйс, - не в том, чтобы вы, придурки, палили и хватали как кучка безумцев. Идея состоит в том, что мы учим военно-морской флот как усложнить жизнь террористам. Они как проклятые домушники. Если террористическая группа проводит оценку целей на двух базах и одна из них выглядит подготовленной, они ударят по менее подготовленной базе. Это то, что мы хотим донести до понимания командующих базами.

Ранней весной 1985 года «Красная ячейка» провела генеральную репетицию в Норфолке. Местность была знакомой, так что операция не требовала большой предварительной работы со стороны «Красной ячейки». Настоящая работа заключалась в том, чтобы найти способы включения съемочных групп в наши террористические «атаки». В конце-концов, мои люди не только должны были пройти через кордоны безопасности – каждая операция также должна была быть записана на пленку. К счастью, в качестве операторов были наняты 3 бывших моряка из Шестого отряда SEAL, и они могли красться и подглядывать почти так же хорошо, как «Красная ячейка». Всего за несколько дней нам удалось обрушить опустошение на Второй флот и штаб-квартиру Атлантического флота бомбами, минами-ловушками и дымовыми гранатами – и записать большую часть этого на пленку.
После Норфолка я созвал собрание «Ячейки» в «Стрелке» и поднял тост с «Бомбеем» за своих парней.
- Окай, задиры, мы во всем разобрались – теперь время отправляться в дорогу.

Главком ВМФ Уоткинс был подводником на атомоходах. Так где же начать нашу серию хлопков с притопом, как не в Нью-Лондоне, штат Коннектикут, родном доме для атомных подводных лодок класса «Трайдент» и «Огайо». Я посетил Нью-Лондон и проинформировал соответствующих командующих, которые не были в восторге от нашего предстоящего прибытия. Несмотря на их прохладный прием, мы разработали ряд сценариев, которые были согласованы вверх и вниз по командной цепочке. Наконец, в начале июня, мы отправились на север, чтобы их навестить.
База – точнее две базы – располагались на берегу Темз-ривер, примерно в шести милях к северу от пролива Лонг-Айленд.
Верхний объект содержал обычные флотские вещи, необходимые для существования – офицерское общежитие, тыловые службы, кинотеатр, военторг и казармы, а, также, узлы связи и управления для обеих баз. Что более важно, там же был арсенал с боеприпасами – где хранилось тактическое оружие- такое, как торпеды, и более тайное - ядерное оружие. Ниже по реке был укрытия, где стояли подводные лодки класса «Огайо» («Трайденты» были слишком велики, чтобы проходить под мостом федерального шоссе 1-95, и швартовались в другом месте).
Мы открыли лавочку в Гротоне, штат Коннектикут, чуть дальше по дороге и приступили к сбору информации. База, как вскоре выяснилось, была открыта настежь. Насколько широко? У нее не было настоящих ворот, только въезд. По оси север-юг между верней и нижней базой шли железнодорожные пути. Заборы из проволочной сетки, чтобы люди не забредали с правой стороны дороги на базу, сгнили и проржавели. Вдоль самого восточного периметра верхней базы никакого забора не было вообще – только 100-футовый сланцевый утес, усеяный кустарником, гвоздичным перцем и чертополохом. У его подножия было здание арсенала, окруженное в один ряд сетчатым забором высотой 8 футов.
Мы придержали 3 дня. Щекастик пошел в магазин скобяных изделий и купил 3 пакета штуковин, которые он превратил в зажигательные устройства, бомбы и мины-ловушки. От «бомб» тянулись растяжки к фотовспышкам; мины-ловушки и зажигалки в качестве «взрывчатки» тоже имели фотовспышки.
Я взял напрокат небольшой самолет, и Скачки провел нас под мостом 1-95, замочив колеса в Темз-ривер, когда мы низко спикировали. Мы прожужжали над стоянками подводных лодок. Никто нам даже не помахал. Мы арендовали катер и подняли советский флаг на его носу, затем проплыли мимо базы, в то время как открыто записывали на видео подводные лодки в их сухих доках, фиксируя секретные детали их конструкции. Сухие доки были открыты и незащищены – если бы мы решили протаранить одну из подводных лодок, ничего бы нам не помешало.
Затем Минкстер – у которого был лучший арабский акцент – позвонил с первой угрозой. Он набрал центральный коммутатор Нью-Лондона.
- Военно-морская база подводных лодок, чем я могу вам помочь?
- Ага – сказал Минкстер – это «Движение за свободную эякуляцию Палестины». Освободите всех наши пленных, или вы, сионистские неверные, пострадаете.

Затем он повесил трубку, как раз когда бедный оператор собирался сказать «Что-о-о-о-о?».
В ту ночь база была в полной боевой готовности. Морские пехотинцы патрулировали линию ограждения у главного въезда. У боковых ворот, где единственная дорога вела к госпиталю базы, стояли пикеты военно-морской охраны. Датчики движения вокруг здания арсенала были включены. Но датчики защищали только две стороны здания. В конце-концов, кто будет так невоспитан, чтобы выдать два притопа три прихлопа сзади?
Рейдеры Рики – вот кто. Пока мы с Щекастиком наблюдали с вершины, Фрэнк, Ларри, Змей и Пыжик быстро спустились вниз по склону, бесшумно пробираясь через широко раскрытую «заднюю дверь».
Я подтолкнул Щекастика локтем.
- Это как будто снова остров Ило-ило. Все следят за входной дверью, а мы стреляем и хватаем на заднем дворе.

После того, как квартет бойцов SEAL осуществил проникновение в защищенную зону, мы спустили съемочную группу, которая расположилась, чтобы заснять действие.
Вставляйте кассету. Ларри и Фрэнк нырнули под сетчатый забор и прокрались с одной стороны здания арсенала; Рыжик и Змей пошли в другую сторону. Часовой с дробовиком, в патронник которого не был дослан патрон, велел им остановиться. Прежде чем он среагировал, Змей «застрелил» его из пистолета с глушителем и тот упал. Посредник признал его убитым. А потом началось самое интересное. Рыжик заминировал пару баллонов с пропаном. Затем они со Змеем вскрыли замок боковой двери и установили взрывчатку с таймером рядом с зоной подготовки ядерного оружия. Среди торпед были спрятаны еще СВУ – самодельные взрывные устройства.
В довершении всего Ларри и Фрэнк повесили на здании арсенала огромный плакат, сделанный из простыни. Надпись гласила: «БА-БАХ! Любим-целуем, Движение за свободную эякуляцию Палестины». Потом все взобрались на скалу, мы запрыгнули в машины, припаркованные на самом видном месте у обочины, и уехали.
После успешно проделанной ночью работы, мы отправились на более серьезную террористическую вечеринку. В одном из баров, которые мы осмотрели, мы подобрали пару наиболее симпатичных сотрудниц «Дженерал Дайнемикс». Пока они танцевали грязные танцы с Пыжиком и Золотопыльным Фрэнком, я стащил их удостоверения. Гибель вам, дамочки.
Мы без проблем добрались до верхней базы. На второй день мы нанесли удары по госпиталю, коммуникационному узлу и зданию штаба, и все это без сопротивления. Причина была очевидна с самого начала: подводники – очень организованные люди.
Они работают по контрольным спискам. Как только что-то было проверено, оно вычеркивается из списка и больше не проверяется. Террористы не работают по контрольным спискам, они поражают цели по возможности. Так что мы подождем, пока это место не проверит охрана, а затем ударим по нему, уверенные, что нас никто не будет поджидать.
То же самое оказалось верным и для стоянок подводных лодок. Так что на День Второй я отправил Минкстера, Малыша Рича, Скачки и Умника Арти примерно на четверть мили вверх по реке, к затону для яхт. Там они переоделись в гидрокостюмы, сложили одежду в непромокаемые мешки и поплыли к стоянкам подводных лодок. Они взобрались на сваи, снова переоделись, повесили сумки на пирсе и принялись за работу. Во-первых, они нашли часовых, которые спокойно пили кофе в своих будках и заставили их замолчать. Затем они спрятали взрывчатку за рулями одной атомной подводной лодки. Они поднялись на борт еще одной подводной лодки класса «Огайо» и разместили подрывные заряды в рубке управления, в ядерно-реакторном отсеке и торпедном отсеке. Когда их останавливали, они выходили из положения, называя себя обслуживающим персоналом из «Дженерал Дайнемикс». Никто не спрашивал у них удостоверения личности, а если бы и спросил, они бы показали удостоверения, украденные мною прошлой ночью. Они бы помахали ими – большие пальцы удобно прикрывают фотографию – и никто бы ничего не заподозрил.
Бойцы SEAL закончили свою работу, снова надели гидрокостюмы и поплыли по реке вверх к яхт-клубу, где мы их подобрали.
Затем мы все вышли и отошли.
Командующий базы, капитан первого ранга, был недоволен, когда мы показали ему записи. Его босс, двухзведный командующий эскадрой, которого я назову адмирал Самоуверенность, был еще менее очарован.
- Каперанг, - заявил он, - это учение было нечестным и не должно засчитываться. Ваши люди играли не по правилам.
- По каким правилам, сэр?
- Ну, вы спустились со скалы, чтобы напасть на мой арсенал. Вы никогда не говорили мне, что вы это сделаете – только сказали, что нападете на него. Вы плыли вниз по реке и поднялись в доки, когда атаковали подводные лодки. Если бы мы знали, что вы придете с той стороны, мы бы уже ждали. Мы не можем поставить людей следить за всем.
- Я уверен, что Абу Нидаль или Народный фронт освобождения Палестины примут во внимание Ваши взгляды, если решат нанести удар по базе, сэр.
- Не умничайте тут передо мной, каперанг.
- Нет, сэр. Даже не смею думать об этом, сэр.
Командующий базы пристально на меня посмотрел.

- Ваши так называемые террористы позвонили и сказали, что они собираются ударить по PX. Мы были готовы, но они этого не сделали.
- Нет, капитан первого ранга, вместо этого мы атаковали центр связи.
- Это неправильно.
- Послушайте, джентльмены, давайте я вам все объясню. Террористы не действуют по каким-либо правилам. У вас здесь хорошая миленькая база, и она, вероятно, работает очень эффективно. Но в том, что касается безопасности, вы чрезвычайно уязвимы. Вы не проявляете никакой инициативы – на пленках, которые главком с удовольствием посмотрит, потому что, как вы знаете, он из подводников-атомоходчиков, показано, как я подорвал 2 ваши атомные подводные лодки и если бы я захотел, я мог бы подорвать их все.

Адмирал Самоуверенность ощетинился.
- Это совсем другое дело. Каперанг, ваши люди не имели права подниматься на борт атомных подводных лодок. У них нет допуска.
- Тогда почему вы нас не остановили?
- Это нечестный вопрос.
- Адмирал, нечестность не имеет с этим ничего общего. Мы согласились, что подводные лодки были честной добычей. Лучшая защита от вражеских подводных лодок – держать их в порту. Таким образом, все, что нужно плохим парням – это вывести из строя один руль управления или один винт – и ваш многомиллиардный ядерный флот закупорен.

Я бросил украденные удостоверения на стол Самоуверенности.
- Возможно, вы захотите их вернуть.
- Господи, - выдохнул он, - вот это…
- Адмирал, - перебил я, - у морских пехотинцев, которые охраняют ваш главный въезд, не используются те же радиочастоты, что и у охранников, патрулирующих периметр базы. Охранники могут связаться с вашей службой безопасности, но не со службой следственного управления военно-морского флота на пирсе. Никто не носит заряженного оружия. Никто не останавливает незваных гостей. Ваши заграждения по периметру всего 6 футов высотой. И любой может приплыть по реке на стоянку подводных лодок. Безопасность здесь отстойная.

Самоуверенность стал раздражительным.
- Не нарушайте субординацию, каперанг.

Он уже начал выводить меня из себя, но я придержал язык.
-Адмирал, я не нарушаю субординации. Заместитель главкома по планам и политике беспокоится о безопасности твоего объекта. Я думаю, у него есть веские причины для беспокойства, потому что безопасность здесь действительно отстойная – и это именно то, что я собираюсь указать в своем отчете.

Когда я уходил, добрый адмирал уже строчил письмо Эйсу с жалобой на меня. Это должно было стать первым из многих, которые Эйс обо мне получит.

Rogue Warrior / Разбойник-воин - Richard "Dick" Marcinko - финал

Мы за неделю проделали хорошую работу. Мы показали косяки на базе подводных лодок и дали сотрудникам службы безопасности пищу для размышлений. Нам даже удалось разозлить адмирала, что я воспринял как комплимент. Я бы с удовольствием продолжал терроризировать его все выходные, но местная регата на Темз-ривер заставила нас отменить наши планы. Эйс твердо придерживался определенных правил: мы можем иметь всех вокруг, связанных с военно-морским флотом, но не невинных гражданских лиц. Тем не менее, это был слишком хороший уик-энд, чтобы просто поехать домой. Поэтому вместо того, чтобы вернуться в Вашингтон, мы поехали на север в Массачусетс, чтобы устроить двухдневный загул.
Один из членов нашей гражданской съемочной группы был планконосцем Шестого отряда SEAL – высокий бывший лейтенант, известный как Сенатор.
Его военно-морская карьера была прервана несчастным случаем на тренировке в Шестом отряде, когда он потерял глаз. Теперь он работал с консалтинговой фирмой по вопросам обороны, которая организовывала видеосъемку атак «Красной ячейки».
У родителей Сенатора был большой дом прямо на пляже в Южном Массачусетсе, примерно в сорока минутах езды от Бостона, и мы поехали туда. Мы купили достаточно пива, чтобы потопить ялик и провели выходные, поедая кукурузу, лобстеров и мидий, приготовленных прямо на пляже в 48-часовой безостановочной вечеринке.
Вечеринка? Это превратилось в Марди Гра. По мере того, как празднование становилось все более громким и шумным, начали появляться соседи.
Женщины глазели на мускулистых бойцов SEAL. Бойцы SEAL кадрили хорошеньких женщин. Пыжик влюбился. Мы боролись друг с другом и швыряли в прибой всех, до кого могли дотянуться, особенно хорошеньких юных созданий. Мы играли в морской волейбол, который является полноконтактным видом спорта. Мы сделали дорожки из пустых пивных банок в стиле Эверетта Э. Барретта, чтобы продемонстрировать наши таланты в ландшафтном дизайне.
И мы приготовили еду бойцов SEAL. Мы вырыли огромную, покрытую водорослями яму, в которой пекли омаров, моллюсков, кукурузу и картофель. Позже, после достаточного количества пива, шестифутовое ложе из углей пригодилось для прогулок по огню.
Один из нас предпочитал готовить свой собственный, уникальный рацион. Родители Сенатора зачарованно, с ужасом и изумлением наблюдали, как Золотопыльный Ларри действительно приводил себя в наилучшее расположении духа. Он довел себя пивасиком до квинтэссенции веселья Золотопыльного Ларри, а затем отправился бродить в одиночестве по пляжу. Через некоторое время – никто не смог точно сказать – он вернулся, неся мертвую чайку. Он молча постоял, угрюмо глядя в костер, который мы развели, и откусил птице голову.
- Что делает этот парень? - спросил папа Сенатора, наблюдая за чавкающим Ларри.
- Он готовит тартар из морских чаек – терпеливо объяснил Дюк.

Остальную часть команды пришлось физически удерживать от начала охоты на падаль, чтобы найти еще больше мертвых существ для поедания их Ларри. Это была долгая, долгая ночь.
В воскресенье утром, когда все пришли в себя, мы взяли напрокат катер для ловли омаров, наполнили ее пятью или шестью ящиками пива и провели утро, крейсируя вдоль побережья. Примерно после третьего ящика Змей решил, что он поедет на плоскодонке, которую буксировал краболов. Он спустился по буксирному тросу и устроился там, с парой упаковок пива. Остальные довольствовались тем, что лежали на солнышке, глядя на огромные дома, возвышавшиеся над далеким пляжем. И тут Трейлеру Корту пришла в голову блестящая идея:
- Прыжок и подъем – крикнул он.
- Бойцы SEAL, в воду!

Приказ есть приказ. Надо подавать пример. Не дожидаясь ответа, я перемахнул через носовой поручень и бросился в Атлантику, нырнув головой вперед и поплыв под водой от левого борта лодки. Вау – вода была чертовски холодной, настолько, что могла заставить мои яйца лопнуть. Я вынырнул на поверхность, и начал барахтаться в воде, как раз вовремя, чтобы увидеть большую мускулистую руку Змея, летящую на меня словно дубина. Он схватил меня за горло и швырнул в плоскодонку.
- Благодарю, - прохрипел я.
- В любое время, кэп.

Змей указал на Золотопыльного Ларри и тот сорвался с носа головой вперед.
- Лучше пошевеливайся, кэп, а то скоро будет очередь Ларри.

Волоча нижнюю часть тела в воде, я пробирался по пятидесятифутовому буксирному тросу обратно в лодку. При этом полоскании, прежде чем я, наконец, перелез через поручень, я потерял свои теннисные туфли и один из носков.
Измученный, я на четвереньках ощупью пробирался вперед.
- Как это было, кэп? - спросил Рыжик.
- Это было как персиковый утенок, Рыжик. Почему бы тебе тоже не попробовать?

Я лежал на спине на передней палубе краболова, холодный, мокрый и соленый. Мой бумажник хлюпал. Моя обувь уплыла.
Отпечатки пальцев Змея были видны как пять засосов на моей шее там, где он одной рукой вытащил меня из воды. Мое адамово яблоко пульсировало от боли. Но солнце ярко светило, и небо было голубым, и кто-то стоял надо мной, капая пиво в мой открытый рот.
Я подумал: «Господь поместил меня на эту землю, чтобы я мог быть здесь и делать это с этими людьми – моими людьми». Это было абсолютно, неопровержимо, совершенно, полностью черт его возьми, идеально.

Глава 22

Гражданская жизнь, День труда отмечает конец летних каникул, время, когда, хотя время года еще не сменилось, есть это невыразимое чувство грядущих изменений – внутреннее чувство, что вот-вот что-то произойдет. Именно это произошло с «Красной ячейкой» в выходные в День труда 1985 года. Мы провели хорошую весну и прекрасное лето, встряхивая команды и обескураживая командующих по всей стране.
Лучше всего было то, что чувствовал себя столь же близким к людям в «Ячейке», как и к своей первой команде во Вьетнаме - отделению «Браво» второго взвода. За исключением того, что вместо Патча Уотсона, Орла Галлахера, Рона Роджера, Джима Финли и Джо Кэмпа – которые были самой сумасшедшей кучкой стрелков-мародеров, каких я когда-либо знал – у меня было 14 парней, которые могли стрелять и хватать ничуть не хуже – и летать на своих собственных самолетах и вертолетах, выполнять прыжки HAHO с высоты семи миль, оснащенных с тщательностью отобранными вкусняшками, о которых мы даже не мечтали во Вьетнаме, и иметь адмиралов способами, доселе неизвестными в истории флота.
Но перемены определенно витали в воздухе. Эйс Лайонс только что получил известие о своем повышении. Ему предстояло получить четвертую звезду и отправиться на Гавайи, где он стал главнокомандующим Тихоокеанским флотом.
Последствия этого шага были огромны. Быстрый просмотр главкомов или заместителей главкомов ВМФ показывал, что многие из них служили в Седьмом флоте, возглавляли Тихоокеанское командование или были назначены главнокомандующими Тихоокеанским флотом. Таким образом, существовала вероятность, что перемещение Эйса в конечном счете приведет к его выбору в качестве главкома ВМФ.
Однако, оглядываясь назад, можно сказать, что повышение было эффективным – даже коварным – способом вытащить Эйса из города и из петли власти. Он воспринимался большей частью военно-морского истеблишмента, который в основном состоял из бюрократов-атомщиков, как нарушитель спокойствия, подстрекатель толпы и жесткий человек.
Эйс, возможно, и был способен представлять военно-морской флот на переговорах с Советами в Москве, по поводу инцидентов на море в 1984 году [21 марта 1984 года советская атомная подлодка К-314 проекта "Ерш" протаранила в Японском море авианосец Kitty Hawk. Оба корабля получили серьезные повреждения. Удар винтов подлодки пришелся в район цистерны с авиационным топливом американского корабля. К тому же на Kitty Hawk имелось несколько десятков ядерных боеприпасов, а у К-314 - две торпеды с термоядерными боеголовками. Стабилизатор и гребной винт "Ерша" прорубили в корпусе авианосца 40-метровую пробоину.], но дома он представлял твердолобую, казалось бы, несговорчивую точку зрения, которую другим четырехзвездочным адмиралам было сложно переварить.
Что больше всего их беспокоило в Эйсе, так это имевшийся у него менталитет воина. Он был дерзок и нетрадиционен. Он мог ругаться как старшина, он уважал людей, которые служили под его началом, он настаивал на том, что надо встряхнуть систему, и он не боялся называть вещи своими именами. Это сочетание делало его слишком большой угрозой для слишком многих. Таким образом, Эйса повысили с его штабной должности по планам и политике, где он не командовал большим количеством людей, но то, что он говорил и делал, имело существенное влияние на весь военно-морской флот США 24 часа в сутки. Вместо этого его отправили в Гонолулу, где он командовал более чем 250000 человек личного состава и управлял годовым бюджетом в размере более 5,5 миллиардов долларов, но был благополучно удален из политического мейнстрима.
Что еще более важно, так это то, что касалось меня и моих маленьких операций «Красной ячейки». Теперь Эйс будет в 6000 миль от возможности прикрыть тыл Подрывника Дика.
Конечно, ужасные последствия перевода Эйса не сразу дошли до меня. Ни в коем случае. В самом деле, если бы в 1985 году я так же остро ощущал опасность попасть в засаду, как в 1967-м, у меня на затылке волосы встали бы дыбом и я бы бродил по коридорам Пентагона с заряженной винтовкой М-16. Но этого не случилось. Мне было слишком весело. Мы с ребятами собирались провести выходные в День труда 1985 года с Рональдом Рейганом. Ну, на самом деле, мы были не с президентом, а с его самолетом. Борт ВВС №1 размещался на военно-морской базе Пойнт-Мугу, примерно в 125 милях от президентского ранчо в Санта-Барбаре, когда там отдыхали Рейганы. Со всей дополнительной охраной вокруг, это казалось прекрасной возможностью поиграть в наши фирменные развлечения и игры.
Командиром базы в Мугу был военно-морской летчик по имени Горди Накагава. Горди дважды был военнопленным: сначала как интернированный во время Второй мировой войны, а затем как военно-морской летчик, когда его захватили вьетконговцы. Я любил и восхищался Горди. В отличии от большинства командиров баз он серьезно относился к безопасности. Он даже сформировал команду специального вооружения и тактики на Пойнт-Мугу – она была необычна тем, что в ней были и мужчины, и женщины – которых он любовно называл своими Рэмбо и Рэмбеттами.
Горди Накагава был стрелком мирового класса и игроком, и ему нравилась перспектива того, что его люди получат возможность сыграть рок-н-ролл с «Красной ячейкой», когда борт №1 будет на земле. У Секретной службы была иная точка зрения.
- Мы не играем в игры, - сказали они. - Точка.

Я пожал плечами. Как угодно. Просто потому, что они не хотели играть с нами, не означало, что мы не могли играть с ними.
Мы перебросили всю «Ячейку», за исключением Хартмана, которого оставили присматривать за офисом, в Калифорнию, за что он так меня никогда и не простил. К счастью для него, «Стрелок» в День труда был открыт.
Мы с Горди остановились именно на этих выходных, потому что даже с бортом №1 на взлетной полосе база будет напоминать Сонную Лощину. Работа не присутствует в лексиконе военно-морского флота по выходным – особенно в длинные праздничные выходные. Тревога никогда не была профилактическим словом на флоте по воскресеньям, когда все отсыпаются. Это исторический факт: помните Перл-Харбор?
«Ячейка» прибыла за 10 дней до начала народных гуляний, просочившись коммерческими авиарейсами в Лос-Анджелес и Санта-Барбару. Парни арендовали с полдюжины машин, от «каддилаков» до пикапов. Мы поехали в Мугу и остановились в том же мотеле, которым пользовались Секретная служба борта №1 и служба безопасности ВВС. Это позволяло нам следить за оппонентами – тем временем, тяжелое снаряжение и съемочная группа прибыла на борту самолета ВМФ, который летел на военно-морскую авиабазу Аламеда.
Устроившись, «Красная ячейка» начала осматривать базу. Я оставался на заднем плане, играя Абу Нидаля, позволяя «Ячейке» действовать в собственном темпе. Люди знали, что наша цель – проверить каждый элемент аппарата безопасности базы, но вопрос о том, как именно они это сделают, оставался на них. Я мог бы предложить некоторые детали или разработать особенно злобную операцию, которую я хотел бы увидеть выполненной особым образом. Но, по большей части, они были предоставлены сами себе.
Моя главная роль заключалась в наблюдении, чтобы я мог помочь внести предложения после учений. Так что я проводил время с Горди, чтобы узнать, чем занимаются его люди, или отправлялся на патрулирование с Бобом Лазером, начальником службы безопасности Пойнт-Мугу, чтобы показать ему, на что ему стоит обратить внимание. Большую часть времени, однако, я дрейфовал между моими командами, наблюдая за приготовлениями и держа их на длинном поводке, когда они изобретали новые и хитрые способы для получения удовольствия в извращенной форме.
Рыжик-Пыжик (я всегда думал, что пора его переименовать в Рыжика-Бомбежника) «одолжил» десятискоростной велосипед и объехал каждый участок дороги рядом с Пойнт-Мугу. Блуждания привели его к редко используемым задним воротам позади взлетно-посадочной полосы. К своему великому удовольствию, он обнаружил, что широкие ворота заперты простым замком и цепью. Он купил болторез, перерезал цепь, поглубже спрятал замок и заменил его своими цепью и замком.
Дюк тем временем арендовал лодку на местной пристани. Он и Ларри катались вдоль берега, разглядывая женщин, загоравших топлесс. Они также сделали съемку береговой линии Пойнт-Мугу с точки зрения вероятных позиций наземных датчиков. Через полевой бинокль они, также, следили за командой быстрого реагирования базы и патрулями охранников. Служба безопасности военно-морского флота и морская пехота выполняли свои предсказуемые, словно по часам, дежурные обходы. «Террористы», как и настоящие плохие парни, делали подробные записи.
Чтобы обеспечивать целостность своего подразделения, «Красная ячейка» массово проверяла местные бары и салуны. И мы снова получили ценную информацию. Кто и где пил? О чем сплетничали? Какие нашивки носят люди? Часто, когда передовой дозор находился внутри, смешиваясь с толпой и поглощая холодное пиво, джин «Бомбей» или другие разнообразные высококачественные напитки, двое или трое замыкающих оставались на парковке, снимая наклейки с ветровых щитков и бамперов, чтобы «Ячейка» могла использовать их на наших собственных арендованных машинах.
К вечеру пятницы мы были готовы. Ячейка прощупала базу в поисках слабых мест. Многие из них были найдены.
Это была детская забава – перелезть через забор посреди бела дня, да еще рядом с главными воротами. Как?
Скачки проехал мимо ворот, сигналя и ругаясь на охранников, бросив пару пакетов с молоком в их направлении, когда проезжал мимо. Йа-ху-у – все смотрят на Скачки.
Тем временем, в 10 футах от них, Хо-хо-хо и Док Трембли перепрыгнули через восьмифутовый забор и побежали прочь. Гибель вам, привратники.
Это были основы. Мы также взломали клеммные коробки и прослушивали телефоны. Мы отслеживали полицейские радиочастоты с помощью сканеров «Биркэт». Мы составили свои собственные тактические карты с кратчайшими путями, задними дверями и маршрутами отхода. Цели были оценены, отобраны и расставлены по приоритету.
Борт ВВС №1 уже приземлился и встал на стоянку в отдаленном углу поля, окруженный пиджаками из Секретной службы и «синими одеялами» из ВВС – личным составом подразделения охраны в голубых беретах. Нам было все равно - 20 человек охраняют самолет или 200.
Затем мы приступили к работе. Для базы, которая якобы находилась в состоянии боевой готовности, это место, казалось, едва дышало. Часовые смотрели телевизор под своими навесами. Взлетно-посадочная полоса с ее F-18 “Хорнет” была пуста. Охранники приходили и уходили по расписанию.
Никто не занимался делом. Даже телефонистка, принявшая угрозу Минкстера от имени «Движения за эякуляцию Палестины», не работала на всех оборотах.
- Это «Движение за эякуляцию Палестины». Если израильтяне не освободят 173 наших политических заключенных в течение 2 часов, ваш объект будет залит американской кровью. Мать всех войн начнется на вашей проклятой сионистской территории.
- Не могли бы вы повторить это название по буквам, звонящий?
- Это Э как в эякуляции, Я как в эякуляции...

Минкстер бубнил в трубку со своим лучшим акцентом Ясира Арафата.
Ах да, Пойнт-Мугу был похож на сонный городок в Южной Калифорнии за несколько часов до начала рабочего дня. Именно поэтому мой собственный партизанский основной личный состав миссии, капитан-лейтенант Трейлер Корт, одетый в украденную униформу капитана второго ранга вместо черной пижамы и куфии, зарегистрировался в пятницу вечером в 19.00. Он подъехал к воротам и объяснил охранникам, что должен явиться на службу во вторник, но приехал пораньше, чтобы провести выходные в офицерском общежитии и не платить по счету в мотеле. У Трейлера было удостоверение, украденное нами в баре пару дней назад, но в этом не было необходимости: ленивцы из службы безопасности военно-морского флота пропустили его, ничего не проверив.
Он направился прямиком в офицерское общежитие для холостяков, пробрался в неиспользуемую комнату и распаковал оружие, приборы ночного видения, радиооборудование и взрывные устройства, которые мы тайком пронесли на базу. Затем он воспользовался своим карманным шифратором, чтобы позвонить нам по телефону из своей комнаты и сообщить, что берег чист. Отлично. Я отправил Хо-хо-хо, Скачки и Малыша Рича, одетых в модные черные шмотки через забор. Никто их не видел и не останавливал. Они зашли в комнату Трейлера, переоделись в рабочую одежду, взяли взрывное оборудование и вышли, чтобы украсть снарядный погрузчик, который мы, сидя у автопарка, приметили накануне.
Троица подъехала на снарядном погрузчике к складу боеприпасов и ворвалась внутрь. Они загрузили его с помощью вилочного погрузчика паллетами с ярко-синими муляжами 500-фунтовых бомб, которые там нашли. Бомбы они оснастили дистанционно управляемыми детонаторами и минами ловушками, накрыли громоздкий груз маскировочным брезентом и отвезли весь груз обратно на стоянку офицерского общежития, где за ним мог приглядывать Тейлор.
Затем, выглядя столь же невинными, как Huey, Dewey, и Louie (племянники мультперсонажа Дональда Дака), они неторопливо вышли через главные ворота, помахав на ходу охранникам.
Тем временем Фрэнк и Змей переоделись в гидрокостюмы для своего собственного варианта тихого вечернего проникновения. Рыжик отвез их к месту по шоссе тихоокеанского побережья, прямо над природным заповедником, который располагался на северной оконечности базы. В сопровождении бывшего товарища по Шестому отряду, нашего оператора по имени Нейл, они проплыли немного вниз по небольшой реке, пока не достигли болотистого заповедника. Парни попытались проникнуть прямо через него, но их остановила грязь глубиной в 4 фута. Поэтому они изменили курс и пошли по сухопутному маршруту, огибая периметр заповедника, двигаясь по пластунски на юго-восток методичным, болезненным переползанием.
Примерно через 800 ярдов медленного движения ползком, когда они пробрались через дренажную трубу, которую служба безопасности забыла заблокировать решеткой или экранами, террористы столкнулись с патрулем Рэмбо / Рэмбетт. Четверка из отряда SWAT в черной форме патрулировала периметр базы. Бойцы SEAL молча лежали в футовой болотной траве, а ботинки полицейских проходили в нескольких дюймах от их носов.
Один из спецназовцев присел на корточки на краю дренажной трубы и закурил сигарету. К нему присоединился еще один. Тем временем Фрэнк, Змей и Нейл были заняты тем, что старались не обращать внимания на муравьев, ползающих по лицам, не прикрытых гидрокостюмами. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Рэмбо и Рэмбетты, наконец, продолжили свое патрулирование, но не раньше, чем один из полицейских нечаянно оставил отпечаток своего ботинка на зачерненной руке Фрэнка.
Оставшись одни, они продолжили свою миссию. Медленно двигаясь, Змей, Фрэнк и Нейл прокрались по дренажной канаве вдоль рулежной дорожки.
Змей и Фрэнк вломились в ангар, переоделись в найденные там комбинезоны, вышли на взлетную полосу и засунули взрывчатку в воздухозаборники полудюжины истребителей F-18. Нейл записал все это на пленку, используя ночной объектив. Выполнив задание, они направились прямо к задним воротам, отперли их, выскользнули наружу и снова заперли ворота. Рыжик поджидал их – в конце-концов, это было время «Миллера».
Минкстеру и Щекастику не нашлось времени для «Миллера». Они были в первый день моим пушечным мясом. Мне нужна была диверсия, чтобы убедиться, что Фрэнк и Змей смогут пробраться на взлетную полосу. Поэтому я отправил их на склад топлива, на другом конце базы, где они произвели достаточно шума, чтобы вызвать ответную реакцию.
Это было важно: я хотел посмотреть, кто поднимет тревогу. Будут ли это охранники-подрядчики, полиция Министерства обороны или направят Рэмбо/Рэмбетт? А когда копы поймают плохих парней, как они с ними поступят?
Мы следили за передвижениями властей по нашим сканерам полицейского диапазона. Трейлер, сидевший с прибором ночного видения на крыше офицерского общежития, мог дать нам беглый комментарий о том, кто двигался и куда направлялся. Это было похоже на фильм о путешествиях.
Полиция Министерства обороны догнала Щекастика и Минкстера как раз в тот момент, когда они «закладывали» взрывчатку. Они выдали себя, намеренно пройдя через область, богатую на датчики. Копы окружили моих ребят и схватили их. Затем наскоро обыскали, надели наручники, кинули на заднее сиденье автомобиля и отвезли в полицейский участок Министерства обороны, расположенный за пределами базы Пойнт-Мугу.
Вот только обыскали их не очень тщательно. У Щекастика в кармане был ключ от наручников и пистолет в паховой кобуре.
Его обыскивала женщина, которая, по понятным причинам, была сдержана в том, чтобы по-деловому ощупать его пах, тем более, что Щекастик подначивал ее на этот счет: «Эй, детка, как насчет смазки – давай, просто положи свою руку туда, где горячо и твердо».
Большая ошибка номер один. Щекастик был вооружен и очень опасен.
Оказавшись внутри участка, он с пользой использовал и ключ, и пистолет.
Во-первых, он освободил Минкстера. Затем, они вдвоем захватили всех полицейских, а также их участок. Теперь полицейским пришлось вызывать группу быстрого реагирования на помощь.
Тем временем, Дюк и Змей «взорвали» главную антенну Пойнт-Мугу. Все коммуникации между штабом Рэмбо/Рэмбетт и остальными службами быстрого реагирования прекратились, поскольку посредник решил, что взрыв «Красной ячейки» нанес достаточный ущерб, чтобы прекратить работу полицейского узла связи и управления. «Взрыв» также вывел из строя пожарную часть базы, которая уже была издергана ложными тревогами, генерируемыми «Красной ячейкой», предусмотрительно обеспеченные Рыжиком. Вот тебе и ночка началась.
С первыми лучами солнца обнаружился еще один сбой системы безопасности. Мы, террористы, были свежими – мы все немного отдохнули. Силы безопасности, напротив, начали уставать – они не планировали отдыхать посменно. Горди создал команду, но у него не было скамейки запасных. Все были подняты сразу и все еще находились на дежурстве.
Это была большая ошибка номер два. Уставший полицейский – это беспечный полицейский. Сразу после рассвета, Хо-хо-хо, Рич и Скачки захватили полдюжины ранних завтракающих – включая женщин и детей – в кафетерии Мугу, который находился за пределами базы, чуть дальше по дороге от главных ворот. Они завязали пленникам глаза и передали их Золотопыльным близнецам в качестве человеческой валюты. Теперь полицейские оказались между пресловутым молотом и наковальней: было обычной практикой не обменивать захваченных копов, но женщины и дети были совсем другим делом. С измученными полицейскими переговорщиками была заключена сделка и сразу после 9.00 Минкстер и Щекастик были освобождены из полицейского участка.
Мы знали, что полицейские планируют поставить блок-пост в полумиле от него, потому что подслушивали их переговоры и телефонные звонки. Так что мы сделали неожиданное. Золотопыльные близнецы обменяли заложников на наших людей. Затем Фрэнк помчался в том направлении, которого никто не ожидал – прямо через главные ворота на базу.
Мы слушали крики отчаяния по полицейским рациям, затем – после первоначального замешательства – тон сменился на торжественно-восторженный. Теперь они верили, что «Красная ячейка» облажалась по-королевски – потому что машина для побега направлялась прямо к взлетно-посадочной полосе, с которой, как они знали, не было выхода.
Фрэнк и его арендованная машина, сопровождаемая тремя джипами, нагруженными Рэмбо и Рэмбеттами, повели веселую погоню по всей базе. Он промчался по глухим переулкам, славировал «против шерсти» по улицам с односторонним движением и развернулся назад, чтобы поиграть в «цыплячьи бега» с преследователями. Он вылетел на взлетную полосу и помчался прямо по ней. К тому времени, как он подъехал к задним воротам, в облаке пыли и с бодрым «Хей-хо, Сильвер», он, должно быть, выжимал уже под 150.
- Эй, - спросил Щекастик, - как мы, черт возьми, оторвемся?
- Не беспокойся, - ответил Фрэнк. - Вуаля!

Щекастик взглянул через лобовое стекло. Кто стоял у задних ворот? Мистер Рыжик, со своим десятискоростным велосипедом, цепью из закаленной стали и замком «Медеко» с ключом.
Пыжик отвесил поклон. Фрэнк проехал мимо. Пыжик закрыл ворота. Все разъехались. Мы получили замечательное видео Рэмбо и Рэмбетт, пытающихся сломать замок и цепь.
Что, конечно, было невозможно. Спецназу не выдали болторезов, и они не хотели таранить ворота и портить свои джипы, не говоря уже о порче государственного имущества. И снова настало время «Миллера».
В воскресенье мы играли в «Честер, Честер, хулиган» с местной полицией. Скачки, Док Трембли и Хо-хо-хо протолкались через вестибюль жилого комплекса семей рядового состава, расположенного в полумиле от главных ворот. Появление трех зловещего вида парней в черных футболках, джинсах и балаклавах, вооруженных автоматами, вызвало настоящие вопли у папочек и мамочек. Десятки людей позвонили в службу 911, чтобы сообщить об инциденте. Мы использовали жалобы, чтобы связать местную полицию, команду агентов ФБР, которые пришли поиграть, полицию Министерства обороны и два джипа с Рэмбо и Рэмбеттами Боба Лазера. Это выглядело как съезд полицейских за пределами жилого комплекса: дюжина автомобилей с мигалками и 4 правоохранительные организации, долго и громко спорящие о том, кто здесь, черт возьми, главный.
Нам, конечно, было без разницы, кто, по их мнению, здесь главный. Мы знали, кто здесь главный – мы сами. Итак, пока копы спорили, мы взорвали дымовые шашки в главном здании штаб-квартиры, на электростанции, в ценном оружейном складе Горди Накагавы и на складе горючего.
Погибель вам, копы.
Последовавшие взрывы вызвали на место происшествия местную пожарную охрану. Это обеспечило шестимильную пробку на шоссе Тихоокеанского побережья, проходившем за пределами базы. Почему несчастные отдыхающие и воскресные водители проклинали полицию? Потому что сотрудники службы безопасности перекрыли движение, чтобы каждую машину поблизости можно было проверить на наличие террористов. Между тем, медицинские учреждения в Пойнт-Мугу теперь были перегружены до предела. Госпиталь базы был предназначен для ежедневных болячек – они специализируются на ушных болях, носовых кровотечениях и вывихнутых лодыжках. Теперь они имели дело с десятками жертв «шоковых травм», «тяжелораненых» и «умирающих пациентов» и врачи начали говорить - «Ого, на это я не подписывался».
Горди Накагава наблюдал за хаосом из своего кабинета с кривой усмешкой.
- Проблема, - сказал я ему, - в дымоходной организации.
- А?
- Представь себе, что твоя база представляет собой ряд параллельных дымовых труб – дымоходов – окруженных по периметру забором. Ваша система безопасности подчиняется одной организации – следственному управлению военно-морского флота. Ваш медицинский дымоход отчитывается перед другой: военно-морским госпиталем в Bethesda. Ваш личный состав докладывает о прибытии в управление по делам личного состава. Ваше авиакрыло подчиняется военно-морской авиации. Они могут находиться на одной базе, и все могут вам подчиняться, но у каждого из них есть отдельные командные полномочия. Как террорист, я использую эту систему против вас. Я противопоставляю каждый сектор вашей базы другим секторам и результаты – я указал в окно на шумный затор – поистине великолепны.
Горди задумался.
- Хитрый дьявол, не так ли?

К утру понедельника мы закончили. Военно-морская авиабаза Пойнт-Мугу погрузилась в хаос, вплоть до анархии. Мы взорвали большинство наших целей без сопротивления. Местные копы настолько устали, что промахивались мимо дверей. Пожарные лезли на стены. Врачи были на грани того, чтобы устроить сидячую забастовку. ФБР собрало свои игрушки и отправилось домой, потому что никто не играл честно. Только Береговая охрана продолжала беззаботно ходить вдоль берега, даже не дрогнув.
Горди был в восторге от этих учений, потому что смог увидеть, где находятся его уязвимые места. Боб Лазер был счастлив, потому что смог позволить своим Рэмбо и Рэмбеттам взять яйца и сиськи в кулак. Их ошибки будут исправлены, и в следующий раз они будут намного лучше.
Я был в эйфории, потому что мои ребята тяжело работали, хорошо поиграли – и повеселились. Парочка даже умудрилась поспать, что было больше, чем я мог сказать о себе.
Пора было уже возвращаться домой. Но оставалась еще одна, сочная, неотразимая цель – Борт ВВС №1, который должен был вылететь около полудня, и она была слишком заманчива, чтобы ее можно было проигнорировать. Одетые в комбинезоны механиков Фрэнк и Щекастик забрались в снарядный погрузчик, который все выходные оставался припаркованным у офицерского общежития, и поехали в дальний угол поля, где заправлялся и обслуживался президентский 707-й. Они выбрались наружу и активировали взрывчатку, прикрепленную к поддонам с 500-фунтовыми бомбами. Просто для повышения внимательности, Щекастик установил еще один заряд: он заминировал водительское сиденье снарядного погрузчика.
Закончив свою работу, Фрэнк и Щекастик неторопливо вернулись в офицерское общежитие и переоделись в комнате Трейлера. Все трое собрали вещи в машину и подготовились к отъезду. Затем они поднялись на крышу общежития, чтобы посмотреть на результаты своей работы.
В качестве прощального дружеского жеста, мы также заложили взрывчатку в грузовике группы быстрого реагирования. Когда Минкстер по телефону сообщил Бобу Лазеру о нашей угрозе борту ВВС №1, практически все Рэмбо и Рэмбетты бросились к грузовику, который «взорвался» в облаке дыма. Посредники вынесли вердикт: 10 убитых, 10 раненых. Погибель вам, Рэмбо и Рэмбетты.
Когда выжившие бойцы группы специального вооружения и тактики, наконец, обнаружили снарядный погрузчик (им понадобилось больше часа, чтобы добраться до стоянки, примыкающей к борту ВВС №1), они подошли к нему с большой осторожностью. Вы бы могли увидеть тревожные взгляды в наших видеосъемках камерой с длиннофокусным объективом. Они собирались сделать все по учебнику.
Они оцепили территорию. Они вызвали команду разминирования. Они прибыли, и у них ушло 15 минут на консультации. Затем взрывчатка в кузове была осторожно обезврежена, провод за проводом. Когда бомбы были благополучно обезврежены, один из Рэмбо забрался в кабину, чтобы отогнать машину.
Ба-бах – наша мина-ловушка из дымовой гранаты взорвалась и «взорвала» весь поддон с 500-фунтовыми бомбами. Это была мечта боевого пловца, ставшая явью – живая иллюстрация из учебника по подрывному делу. Трейлер сообщил мне по рации, что вид с крыши общежития был впечатляющий.
- Шкипер, не хватало только титров: «Конец – производство Дика Марсинко, сценаристы «Красная ячейка».

Я взревел.
- Подожди, пока они не увидят чертов сиквел!

Сезон сменился с теплого и дружелюбного на холодный и морозный вскоре после того, как мы вернулись из Мугу. На прощальной вечеринке в честь Эйса Лайонса я познакомился с его преемником, моим новым боссом в OП-06, сухопарым лысеющим вице-адмиралом по имени Дональд Джонс. Я немного знал Джонса. Будучи сотрудником объединенного комитета начальников штабов, он помог мне перевести одноглазого оперативного офицера из Коронадо в Шестой отряд SEAL. Джонс был неотъемлемой частью мафии Коронадо, которая включала офицеров, которым я нравился – таких как Боб Стэнтон, капитан первого ранга, который научил меня писать служебные записки, когда я получил первую штабную должность в COMPHIBTRALANT – и офицеров, которым я не нравился, таких, как Катал «Ирландец» Флинн, злобный сукин сын, который был коммодором SEAL Западного побережья в то время, когда я формировал Шестой отряд. Джонс также был дружен с преемником Флинна, Ч-ч-чаком Леймоном, которому я нравился еще меньше, чем «Ирландцу».
Мало было того, что «Ирландца» вот-вот должны были назначить руководителем Naval Investigative Service (NIS) (Военно-морская служба расследований) – по мнению Эйса, он был слишком жестким и недалеким, чтобы брать на себя такую ответственность. Но теперь ОП-06 была передана приятному, но ни в коем случае не агрессивному адмиралу, летчику противолодочной авиации, чья почтительная личность была прямо противоположна тому, что требовала эта служба. Смысл жизни Эйса состоял в том, чтобы раскачивать лодку. Джонс был менее склонен поднимать волну.
Вечеринка Эйса проходила в офицерском клубе Форт-Майерса. Мы собрали несколько подарков – прощальным салютом Эйсу была заминированная бутылка водки – которые были преподнесены с большой помпой. После церемонии и речей наступило время ритуальных похлопываний по спине и горячих закусок.
Меня снова представили вице-адмиралу Джонсу. Он протянул мне руку для рукопожатия. Его хватка напоминала дохлую рыбу. Вместо приветствия он сказал: «Я удивлен, что Вы еще не в тюрьме».
Если бы я был проницательным, то понял бы, что работа на этого парня не станет одним из величайших удовольствий в жизни.
Я, однако, нашел разумный ответ и вернулся к своему «Бомбею». Первый звонок.
Примерно через месяц, я совсем забыл о приветствии вице-адмирала Джонса.
- Кто-нибудь хочет провести отпуск в Европе?

Рука Дюка взметнулась вверх. Как и Малыша Рича, и Хартмана.
- Очень жаль, задиры. Я уже составил список. Золотопыльные близнецы и Хо-хо-хо. Это будет короткая поездка, так что путешествуем налегке.

Мы летели военными самолетами. Первый рейс был в Лондон, где мы пересели на маленький двухмоторный самолет, чтобы сделать две остановки: в Сигонелле и в Неаполе. На этом рейсе у меня появился еще один друг, двухзведочный, который думал, что самолет в его полном распоряжении. Когда он увидел Ларри, Фрэнка, Хо-хо-хо и меня – одетых в джинсы, с длинными волосами и усами Фу Манчи, без единого «Айе-айе, сэр» - он пришел в ярость.
Адъютант осведомился, как обычно делают адъютанты, кто мы такие.
- Я выполняю поручение главкома ВМФ, - сказал я. - Пока.

Через минуту он вернулся.
- Где ваше официальное разрешение?

Я показал ему средний палец.
- Здесь. Чао.

Минутой позже он возник опять.
- Адмирал хочет видеть ваши удостоверения личности.
- Если адмирал хочет увидеть мое гребаное удостоверение личности, я буду счастлив, блядь, пойти и показать его нахуй. Но что касается остальных членов моей команды, то это не его дело.

Я назвал адъютанту имя и адрес вице-адмирала Джонса.
- Пожалуйста, все запросы отправляйте туда. А теперь, будь любезен, стань хорошим мальчиком и свали нахуй?

Двухзвездочный больше не задавал вопросов. Но Джонс получил письмо. В отличии от Эйса, он не отправлял жалобы в мусорную корзину. Он цеплялся за них.
Возможно, я выглядел слегка игривым, когда я сообщил своим людям, что мы едем в Неаполь. Однако причина нашего визита была далеко не легкомысленной. В Италии существовала реальная террористическая угроза. В 1981 году «Красные бригады» похитили бригадного генерала Джеймса Дозье в Вероне. Его продержали 42 дня, а потом он был освобожден итальянскими антитеррористическими подразделениями. В 1984 году «Красные бригады» убили Лемона Ханта, американского начальника многонациональных сил, контролировавших мирное соглашение между Израилем и Египтом. Эти и другие действия вызвали у Эйса Лайонса большую озабоченность по поводу уязвимости трехзведочного адмирала военно-морского флота США в Неаполе, которого я буду звать Мотт.
Несмотря на то, что Эйс стал главнокомандующим Тихоокеанским флотом, и больше не курировал «Красную ячейку», он хотел, чтобы я со своим подразделением занялся Неаполем – и я согласился.
Когда мы приехали, я увидел, что Неаполь был таким же оживленным, каким я его помнил. Я подумал о посещении нескольких мест, где бывал во время своего годичного тура, или баров, где бывал с Эвом Барреттом во время пребывания во втором взводе UDT-22. Но у нас было всего 5 дней, так что мы сразу приступили к работе.
Мы взяли напрокат 2 машины и мотоцикл и поехали к дому адмирала, чтобы понаблюдать за ним. Мы слонялись по улицам, ведущим к дому адмирала, уворачиваясь от неаполитанских такси, автомобилей, автобусов и велосипедов. Мы пару раз обошли его по кругу, чтобы узнать планировку. Потом мы позвонили в дверь.
Дверь открыла мисс Мотт. Это была привлекательная женщина, лет 30, с уверенной улыбкой и непринужденными манерами. Я представился, представил Ларри, Фрэнка и Хо-хо-хо, объяснил, кто мы такие и чем занимаемся. Казалось, она вздохнула с облегчением.
- Я говорила адмиралу, что мы уязвимы, - сказала она.
- Со всей этой активностью «Красных бригад» и похищениями мафии, я немного нервничаю. А теперь, когда захватили корабль - «Ахилл Лауро», кто знает, что будет дальше. Но NIS говорит, что мы здесь в полной безопасности. Дом обнесен высокой стеной, у нас есть два огромных сторожевых пса и нас повсюду возит вооруженный водитель.
- Для начала выглядит неплохо. Посмотрим, чем мы сможем помочь.

Адмирал спустился вниз и тепло приветствовал нас.
- Давай, я вам все покажу, - сказал он.

Он вывел нас наружу.
- Мы на вершине холма, и это хорошо, - сказал он. - И мы часть комплекса – вокруг нас флотские, так что если что-то случится, мы можем позвать на помощь.
- Может быть, - сказал я.
- А?

Я подошел к серой коробке, прикрепленной к стене, и открыл ее. Там был рубильник питания. Я повернул ручку вниз. Из глубины дома до меня донесся крик миссис Адмирал:
- Что случилось со светом?

Я снова включил рубильник.
- Вот тебе и электричество.
- NIS никогда этого не замечал, - сказал адмирал.
- Сценарий первый: они выключают электроэнергию. Вы выходите, чтобы ее включить. Они хватают Вас, запихивают в багажник своей машины, до автострады 5 минут езды – и та-да-а-м – Вы еще один генерал Дозье.

Лицо адмирала Мотта явно омрачилось.
Хо-хо-хо вскрыл крышку люка прямо перед воротами адмирала Мотта. Он поддел один край и приподнял стальной диск, так, как будто это было папье-маше.
Ларри и Фрэнк посветили фонариками в темноту.
- Сценарий второй: 10 килограмм пластита, чтобы удивить Вас, когда Вы войдете в свои ворота.

Лицо адмирала вытянулось еще на дюйм.
- Ваши водопроводные трубы тоже там. К ним легко получить доступ. Может быть, немного капнуть бактерий в водопроводную воду.

- Проклятье, – сказал адмирал – NIS тоже никогда мне об этом не рассказывало.
- Фрэнк, - сказал я, - покажи адмиралу, как легко нанести ему визит.

Фрэнк без труда перелез через стену, пересек лужайку перед домом, взобрался на увитую виноградом беседку и через 30 секунд был уже в окне адмиральской спальни. Он помахал нам рукой.
- Но NIS утыкали битым стеклом верхнюю часть стены, чтобы никто не смог перелезть через нее.
- Я предполагаю, они пропустили одно или два места.
- Хорошо. Собаки остановят любого, кто перелезет через стены.
- Ларри…

Ларри достал из сумки на плече 9-мм пистолет с глушителем.
- Экспансивные дозвуковые пули, - сухо ответил он. - Смертельно опасны для собак.

Адмирал Мотт наморщил брови.
- Что вы предлагаете, капитан первого ранга?
- Я составлю длинный список предложений, сэр, после того, как мы проведем полное обследование – через 5 дней. Но сейчас, почему бы Вам не поставить всех в боевую готовность, а NIS не взять ваш дом под охрану? А мы пока попытаемся взять Вас в заложники. И таким образом мы проверим остальные меры безопасности, которые предпринимает NIS.

Он пожал мне руку.
- Звучит заманчиво, каперанг. Я с интересом буду ждать вашего доклада. Я надеюсь увидеть Вас и ваших людей до того, как вы уедете.
- Думаю, Вы можете на это рассчитывать, сэр, - сказал я с понимающей улыбкой.

И база НАТО, и база ВМС в Неаполе уже были приведены в полную боевую готовность из-за инцидента с «Ахиллом Лауро», который произошел во время нашего пребывания в Неаполе. Но безопасность все равно была шуткой. В первую же ночь мы похитили адмирала Мотта. Он выступил с хорошо принятой речью в офицерском клубе на базе НАТО – событие освещалось по телевидению, не меньше. Его жена с гордостью наблюдала за происходящим. Мы следили за ним настолько пристально, что даже египтяне бы почувствовали неладное. NIS щелкали клювом. Мы фотографировали; мы задавали вопросы; мы просто вредили сами себе. Ничего. Ни единого укуса.
Вооруженный и опасный водитель адмирала Мотта тоже нас не видел. Мы прошли в офицерский клуб не предъявив удостоверений личности, говоря жестко и действуя так, будто владеем этим местом. Охрана нас пропустила.
Мы последовали за машиной Мотта на базу и, как только она свернула в холмы, столкнули ее с дороги, прижав к деревьям.
Ларри и Фрэнк выскочили из машины, натянув балаклавы на лица. Они усмирили вооруженного водителя, вытащили адмирала через дверь, связали и завязали ему глаза, а затем бесцеремонно швырнули в багажник своей машины.
Миссис Мотт совершенно обезумела. Это не было развлечением, на которое она подписывалась.
Хо-хо-хо вежливо помахал ей рукой, развернулся и умчался прочь.
- Чао, миссис Мотт – крикнул он.

Они отвезли адмирала к его дому – он на самом деле, приехал раньше, чем его жена – и высадили его. Ларри сказал мне, что он был ошарашен, но храбро улыбался и бормотал злые слова о NIS, когда, шатаясь, зашел в ворота.
В ту ночь Ларри и Фрэнк устроили засаду в саду Мотта, спрятавшись среди деревьев за высокими стенами. Ларри даже заглянул во двор и подружился с двумя огромными сторожевыми бульмастифами. Он привязал им на шеи записки в качестве доказательства того, что играл с ними. Затем, точно в 07.30 подъехала машина адмирала, чтобы отвезти его в офис. Водитель посигналил. Адмирал Мотт вышел из своей парадной двери и направился к воротам.
Ларри спрыгнул с дерева.
- Bon giorno, Ammiragho. (Доброе утро, адмирал – итал.)
- О нет, только не это.
- Si, Ammiraglio, ripetutamente. (Да, адмирал, опять – итал.)

Он ткнул адмирала пистолетом под ребра, и они двинулись к машине, не отставая друг от друга. Водитель и человек из военно-морской службы безопасности сидели на переднем сиденье. Ларри был вежлив. Они с адмиралом немного поболтали. Никто даже косо не взглянул.
Они вместе приехали на военно-морскую базу, миновали ворота, морских пехотинцев и поднялись на лифте в командный центр.
- А теперь откроем Ваш сейф и я посмотрю все оперативные коды, - предложил Ларри.
- Может быть, ты предпочтешь чашечку замечательного эспрессо?

Ларри отрицательно покачал головой.
- Нет, сэр. Но может быть, у вас найдется морская чайка?

Позже, в тот же день, Ларри и Фрэнк «отстреливали» офицеров.
Личный состав военно-морского флота постоянно предупреждали о тяжелых последствиях ношения униформы на работе и использования номерных знаков NATO на своих автомобилях. Но униформа была дешевле, чем цивильная одежда, а номера NATO означали легкую парковку в запретных зонах.
Итак, Ларри и Фрэнк взяли свои мотороллеры и стали ждать у ворот военно-морской базы. Они следовали за автомобилями с номерами NATO, управляемыми мужчинами в бежевых тужурках военно-морского флота – со знаками различия и всем остальным, поверх их гражданских рубашек. Они останавливались рядом на светофоре и приклеивали наклейку на стекло водителя. А потом с ревом выруливали на проезжую часть. На наклейках были дырки от пуль и надпись: «Вы еще один мертвый военно-морской придурок. Любим-целуем, Красные бригады». Кстати, эти наклейки было чертовски сложно отодрать.
Мы провели 5 плодотворных дней. Но поговорим о взволнованных адмиралах. К тому времени, как мы вылетели из Неаполя в Лондон и вернулись домой, адмирал Мотт проделал своим людям из службы безопасности новые дырки в заднице и послал шквал «молний» в штаб-квартиру NIS по поводу идиотов, якобы отправленых для обеспечения его безопасности. Возможно, он был доволен нашей работой, но офицер, отвечающий за этих «идиотов» в NIS, с другой стороны, был решительно не в восторге от нашего выступления. И, как назло, главным офицером был никто иной как «Ирландец» Флинн – старый и дорогой друг нашего нового босса, адмирала Джонса. Второй звонок.
Моя карьера умерла в тот день, когда Эйс уехал на Гавайи, но я этого не знал. Другие – да. Но только не я. Одурманенный собственным бессмертием, я продолжал играть в свою версию хардбола. Мой брак распался и «Красная ячейка» стала моей жизнью, моим существованием, моим смыслом жизни. Кроме того, у меня было все. Я носил 4 «полосы». Я собрал то, что считал самой лучшей командной воинов неконвенциональной войны в мире. Мы работали там, где и как я хотел работать; мы делали то, что я хотел, чтобы мы делали.
Впервые в моей карьере никто не дергал меня за поводок, никто не надевал на меня намордник и не привязывал.
Затем, Эйс ушел, чтобы стать главнокомандующим Тихоокеанским флотом и толстая защитная стена, прикрывавшая мою спину и фланги, исчезла.
Бывший заместитель Эйса, Фил Дур, пытался мне что-то подсказать, но я не слушал. Не прошло и недели после моего возвращения из Неаполя, как я столкнулся с Филом, когда шел по коридорам ОП-06, пытаясь что-то найти. Я давно его не видел – по крайней мере с тех пор, как Эйс уехал в Перл-Харбор.
Мне нравился Фил. Крупный, круглолицый парень, который двигался как поляк, таскающий снасти в Пенсильвании, он усердно и преданно работал на Эйса. Он хлопнул меня по плечу и спросил, как идут дела. Я в две минуты изложил ему нашу операцию в Неаполе, которая заставила его подавлять смешки. Тот факт, что мы дважды за 12 часов похитили адмирала Мотта, заставил его зарычать.
Затем он отвел меня в сторону.
- Дик, сделай себе одолжение.
- Конечно.
- Уматывай из города.
- Что…

Он ткнул большим пальцем в сторону двери ОП-06.
- Они больше не хотят тебя видеть. Ты их позоришь. Ты их огорчаешь. Адмиралы пишут на тебя жалобы и новичок воспринимает их всерьез. Эйс мог прикрыть твою задницу. А теперь этого не будет.
- Я уже большой мальчик, Фил.
- Они достанут вас. Они начинают расследование, инициированное вашими старыми «друзьями» с Западного побережья.
- Это все полная чушь. Кроме того, мне нечего скрывать. Я могу ответить на все, что они выдвинут против меня.

Он прижал меня спиной к стене коридора.
- Ты можешь быть самым крупным парнем во всей ебаной общаге, но это нихера не будет значить. Поверь мне, Дик, они подвесят тебя сушиться.
- Ерунда.
- Тебе потребовалось много времени, чтобы получить свои четыре нашивки. Хочешь их сохранить? Уматывай нахер из города.

Но я знал лучше.
- Нахуй их всех, - сказал я ему. - Я остаюсь.

Третий звонок.

Глава 23

Я должен был последовать совету Фила Дура. Потому что в то время, как «Красная ячейка» беспечно играла в Плохих Мальчишек Пеков по всему миру, NIS, под руководством «Ирландца» Флинна тайно организовывала свою собственную партизанскую атаку - на меня и на Шестой отряд SEAL.
Операция NIS получила кодовое название «Железный орел». Расследование стало достоянием общественности, когда Джон Б. Мейсон, один из планконосцев Шестого отряда, был обвинен по 37 пунктам в подаче ложных финансовых отчетов о поездках и даче ложных показаний. (В сентябре 1987 года Мейсон, наконец, признал себя виновным по 4 пунктам обвинения в подделке квитанций и краже снаряжения для подводного плавания в 1983 и 1984 годах на сумму 3800 долларов).
Кроме того, двое рядовых, которые пришли в Шестой отряд уже после моего ухода, были отданы под трибунал за подачу ложных финансовых отчетов и квитанций.
Боб Гормли, который был командиром Шестого отряда, в то время как двое матросов совершали свои преступления, был повышен в должности. Я попал под расследование NIS.
В конечном счете, «Железный орел» превратился в охоту на ведьм, которая заняла 600 человеко-лет времени NIS. По данным Главного счетного управления – сто человеко-лет обходятся флоту примерно в 10 миллионов долларов. Так что военно-морской флот потратил около 60 миллионов долларов на мое расследование и ничего не нашел. Ладно, не совсем ничего.
Если в NIS намеревались погубить мою карьеру, то операция увенчалась полным успехом.
Погибель тебе, Человек-Акула.
3-го апреля 1986 года меня уволили из «Красной ячейки». Новый ОП-06 «Браво» (это на флотском языке так называется титул начальника отдела военно-политической политики и текущих планов канцелярии заместителя главнокомандующего ВМФ по планам, политике и операциям), контр-адмирал Роджер Бекон, приказал мне «явиться к коменданту военно-морского округа Вашингтона к 16.00. «Вы находитесь под следствием».
Как и было приказано, я явился на вашингтонскую военно-морскую верфь. Начальник штаба «приветствовал» меня на борту, а затем резко уволил «до дальнейшего уведомления». Следующие полгода я провел, сидя в своей однокомнатной квартире в Старом городе, ожидая дальнейших указаний. Время не было потрачено впустую: я занялся чтением. Я также вернулся к привычке начищать и верх, и подошвы своих ботинок. Один раз чудак - навсегда чудак.
22 июля 1986 года, после всего лишь 25 дней пребывания в должности, вновь назначенный министр военно-морского флота Джеймс Уэбб каким-то образом нашел время прочесть все мое досье, после чего он административно исключил меня из списка на повышение в звание капитана первого ранга. Юрисконсультом Уэбба был капитан первого ранга по имени Руди – тот самый Руди, который выступал против моего повышения, когда 18 месяцев назад, будучи капитаном второго ранга, он был юрисконсультом заместителя главкома ВМФ Рона Хейса.
20 мая 1986 года года я подвергся 17-часовому допросу в NIS. Стенограмма была немедленно засекречена, и мне было отказано в доступе к ней. Это был не единственный документ, который мне не разрешили увидеть. В конце-концов NIS вытащило 64 коробки с записями из Шестого отряда SEAL, которые заполнили три сейфа засекреченными материалами: картотечные шкафы были забиты тысячами квитанций, ваучеров, записок, служебных заметок и меморандумов.
Мне не разрешили ничего из этого увидеть. Секретность, однако, не удержала источники NIS от утечки информации внутри сообщества сил специальных методов ведения военных действий о «доказательствах», которые накапливались против меня.
NIS конфисковало пистолет, который я получил – через несколько месяцев после того, как я покинул пост командира Шестого отряда SEAL – от моих бывших сослуживцев по Шестому отряду, а также одну из двух серебряных пряжек, которые они сделали для нас с Полом. Несмотря на то, что все люди, опрошенные NIS, поклялись под присягой, что все скинулись по 20 долларов на подарки, и они не были приобретены за государственный счет, мой пистолет и пряжка все еще у NIS. Они конфисковали и пряжку Пола, хотя мы не могли понять почему.
В сентябре 1987 года министр военно-морского флота Джеймс Уэбб вынудил Эйса Лайонса уйти в отставку. Предшественник Уэбба, Джон Леман, описал увольнение Эйса с должности главнокомандующего Тихоокеанского флота как «месть ботаников».
Я уволился из военно-морского флота в звании капитана второго ранга 1 февраля 1989 года, после 30 лет, 3 месяцев и 17 дней действительной службы. Несмотря на то, что я находился под следствием более двух лет, NIS не выдвинуло против меня никаких обвинений в каких-либо нарушениях.
В июле 1989 меня «пригласили» принять участие в слушаниях большого жюри по поводу предполагаемого завышения цен на специальные гранаты, используемые Шестым отрядом SEAL, “Дельтой” и другими элитными подразделениями, аризонской компанией, в которой бывший боец SEAL, Джон Мейсон, имел финансовый интерес. Мейсон отбывал пятилетний испытательный срок после того, как в сентябре 1987 года признал себя виновным в подделке дорожных чеков и краже снаряжения для подводного плавания на 3800 долларов в 1983 и 1984 годах, когда он служил в Шестом отряде SEAL. Мейсону дали условный срок вместо тюремного заключения при условии, что он будет сотрудничать в других расследованиях – в частности, против меня. После слушания дела, прокурор США в Александрии, штат Вирджиния, решил выдвинуть против меня обвинение в сговоре.
В сентябре 1989 года меня инструктировал Боб Гормли о том, что я мог и чего не мог рассказывать о своей военно-морской карьере (он и я вместе служили во время моего первого вьетнамского тура в 1967 году, когда он был лейтенантом, а я энсайном; затем в 1974 году мы оба были капитанами 3-го ранга, я сменял его на посту командира Второго отряда SEAL. В 1983 году он был капитаном первого ранга, а я капитаном второго ранга, и он сменил меня на посту командира Шестого отряда SEAL. Все еще будучи капитаном первого ранга, Боб возглавлял отдел планов и политики специальных методов военных действий военно-морского флота). Многие из моих ранее не засекреченных характеристик теперь были произвольно поставлены под гриф военно-морским флотом.
Для моей защиты было крайне важно, чтобы я смог объяснить, что я делал как сотрудник ОП-06 и командир Шестого отряда SEAL. Но военно-морской флот постановил, что большая часть моей деятельности между 1977 и 1985 годами не может быть раскрыта.
После того, как военно-морской флот надел на меня намордник, мое дело дошло до суда. В ноябре 1989 года по трем пунктам я был обвинен в сговоре.
Джон Мейсон, который был уже осужденным преступником, очень хотевшим заключить сделку с правительством, стал главным свидетелем обвинения против меня. По одному пункту меня оправдали, по двум другим мнения присяжных разделились.
Второй судебный процесс состоялся с 16 по 24 января 1990 года. Я был оправдан по одному из двух оставшихся пунктов обвинения в сговоре и осужден по последнему пункту– но не раньше, чем судья сломил колебания присяжных, дав им новые и конкретные инструкции, которые привели к признанию меня виновным.
9 марта 1990 года я был приговорен к 21 месяцу тюрьмы и штрафу в 10000 долларов.
Утром, 16 апреля 1990 года, в понедельник после Пасхи, я сдался в федеральном исправительном учреждении Питерсберга, штат Вирджиния. Это было самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать. Не потому, что я боялся тюрьмы – видит бог, я могу сам о себе позаботиться, и да поможет господь тому человеку, который поднимет на меня руку – а потому, что я знал, что меня пустили по накатанной дорожке. Я злился на систему за то, что она сделала со мной, и на себя самого за то, что не смог все сделать лучше.
Кстати, я зарегистрировался не один: мой старый друг мистер Мерфи приехал вместе с нами. Поскольку был Пасхальный понедельник, и многие сотрудники взяли выходной, меня не сразу отправили в исправительно-трудовой лагерь, а полтора дня продержали в тюрьме строгого режима через дорогу, пока меня не зарегистрировали. Поскольку я не был принят должным образом, еду мне дали – но не столовые приборы. Я не возражал есть макароны таким образом (в конце-концов - в мои дни Чудака я вообще ел их через нос), но вот овсянка представляла собой экстраординарный вызов.
Когда я пересек улицу и оказался в исправительно-трудовом лагере «Болотный» с его пятиэтажным общежитием, спортзалом и шестью десятыми мили шлаковой дорожки, ситуация улучшилась. Я бывал в местах и похуже. Жратва была того же сорта, что и в офицерском клубе в Литтл-Крик. Мои товарищи по лагерю, смесь белых воротничков, наркодилеров и стукачей, большинство из которых понятия не имели, кто я и что сделал, напоминали мне некоторых из Пентагона.
Никто не беспокоил меня – включая охранников (которые известны, как хаски – хари с ключами), и я держался в основном сам по себе.
Жизнь, безусловно, сносная. По кабельному телевидению идут Си-эн-эн и канал HBO. Я прочитал более 60 книг с тех пор, как приехал сюда. Я тренируюсь два-три раза в день. Мой весь упал с 235 фунтов до 195, талия – с 36 до 31 дюйма, я жму 500 фунтов жимом лежа и тягаю 190 фунтов на тренажере для пресса. Я зарабатываю колоссальные 65 пенсов в час на своей работе в тюрьме – садоводстве, ландшафтном дизайне и выполнении работ по техническому обслуживанию на тюремной фабрике «UNICOR», которая делает все, от электрических кабелей для правительства до столов для правительственных офисов.
Половина моей зарплаты идет на выплату штрафа. Я сижу в своей камере на третьем этаже, которую делю с байкером-наркодилером по имени Джесси, и сочиняю эти слова.
У меня также было много времени за эти месяцы, чтобы подумать о прошлом – и о будущем. Одним из самых приятных аспектов моего заключения была почта. Я получил десятки писем от бойцов SEAL и боевых пловцов, с которыми служил.
Эв Барретт, вышедший в отставку и живущий во Флориде, нацарапал мне пару записок, в которых он просил держать свой нос чистым и затронул тему, что он обо мне думает. Патч Уотсон постоянно присылает мне бюллетени из музея UDT/SEAL в Форт-Пирс, Флорида, где он сейчас работает помощником куратора. Даже Пол Хенли, который ненавидит что-либо писать, ухитрился отправить мне пару писем. Десятки бойцов SEAL, которых я отобрал для Шестого отряда – некоторые из них все еще там, другие, те кто ушли в отставку или на другие назначения – написали мне, советуя хранить веру, передавая кое-какие сплетни или напоминая, что они еще вспоминают меня за кружечкой холодненького. Письма от парней из Шестого отряда тем более важны, что некоторых из них предупредили, что контакт со мной может означать потерю их допуска безопасности или их службы в Шестом отряде, но они все равно мне написали.
Дело в том, что сидя здесь, внутри, было бы легко обратиться внутрь себя и ожесточиться, говоря все время «что за херня...» и проклинать мир. Но эти открытки и письма поддержали меня, придали сил. Я всегда проповедовал сплоченность подразделения. Здесь, за решеткой, эти слова вернулись ко мне по почте, и я понял, что кое-чего достиг.
В конце-концов, бойцы SEAL, которых я выбрал и обучил – это мое настоящее наследие. И, несмотря на попытки флота уничтожить многое из того, что я создал, это наследие продолжает жить. Конечно, все изменилось. Шестой отряд – это гораздо более конвенциональная часть, чем в мои дни. Теперь это огромная часть – больше чем в три раза, чем тогда, когда я ее возглавлял – и она так же громоздка, как «Дельта». «Красная ячейка» все еще существует. Но акцент был смещен с «покажи мне» на «подскажи мне». Они проводят не так много приближенных к боевым действиям учений – и когда они их проводят, сценарии направлены на то, чтобы позволить командирам баз выигрывать чаще, чем проигрывать.
Но люди, которых я отобрал и обучил, передают то, чему я их научил, новому поколению бойцов SEAL. Некоторые из салаг, которых я отобрал в качестве младшего-младшего пушечного мяса, теперь стали старшими – главными старшинами, капитанами третьего и второго ранга – и, подобно партизанам, они тихо работают в системе, чтобы создать подразделения спецназа так, как я учил их делать. Они держат меня в курсе своих успехов. И они научились делать это по-своему.
Когда мои бойцы SEAL разрабатывают сегодня свои оперативные планы, они планируют не «Мастинос», они планируют «Марсинкос».
Что касается того, что нас ждет впереди, я всегда шутил, что Шестой отряд SEAL надо сделать коммерческим предприятием. «Вы вызываете, Я везу» - КАТN - Надрать Жопу, Захватить Людей, Все включено.
Это не так уж неправдоподобно. У правительства США есть руководящие принципы, которые предписывают непринятие убийства в качестве национальной политики. У него есть правила, которые гласят, что враждебные цели, такие как военные химические заводы, ядерные объекты и оружие могут быть поражаемы только во время полномасштабных военных ударов. Но что происходит, когда сверхдержава, такая как Соединенные Штаты, сталкивается с Муаммаром Каддафи, Мануэлем Норьегой или Саддамом Хуссейном?
Израильтяне имеют возможность наносить превентивные удары по конкретным целям, как это было в апреле 1989 года, когда объединенное подразделение «Моссада» и армейских коммандос убили террориста № 2 в PLO, Абу Джихада, в его доме в Тунисе. Другие страны, включая Францию и Великобританию, также тайно поражали цели – как человеческие, так и иные. Советы ведут активную кампанию тайных операций. Напротив, Соединенные Штаты всегда неохотно вели подобные теневые войны против своих врагов.
Один из способов для США нанести ответный удар и сохранить возможность правдоподобного отрицания – это заключить субподряд на свои тайные удары. Так что -вместо того, чтобы начать сложную, дорогостоящую, крупную военную операцию против, например, Муаммара Каддаффи, пусть вместо этого всю работу сделает компания Подрывника Дика, просто позвоните KATN, 1-800-SEAL R US.
Подумайте об этом: у меня есть друзья, ушедшие в отставку из Шестого отряда SEAL, которые могут летать на чем угодно – от «Цессны» до 737 и вертолета HH-53H “Сикорский”. У меня есть собственная разведывательная сеть. Я могу достать специальное снаряжение. Все эти элементы легко воссоздаются вне военных рамок. Личный состав не проблема: самой трудной задачей будет отобрать тех немногих, на ком я остановлю свой окончательный выбор. KATN могла сделать эту работу, будучи худой и злой. Самое большее – два взвода. Четыре лодочных экипажа. 14 пар пловцов.
Помогая друг другу по закону Эва Барретта. Проникая по двое, по четверо, по морю, по воздуху или по суше. Как SEAL. Живя за счет земли. Входя через заднюю дверь, как на острове Ило-ило. Ведя разведку, как Шестой отряд SEAL. Отслеживая шаблоны, как «Красная ячейка».
Затем, когда мы готовы, мы выдаем с притопом и прихлопом. Мы стреляем и хватаем. Мы выскальзываем через заднюю дверь. Если нас поймают? Очень жаль, мы знали, на что шли. Мы – пушечное мясо, расходный материал.
И у правительства все еще есть правдоподобное оправдание. Вы хотите, чтобы один или два химических завода Каддафи взлетели в воздух? Вам нужно похитить Мануэля Норьегу? Вы хотите испарить иракские ядерные объекты в Багдаде?
Ну что же, господин президент, господин министр обороны, господин председатель объединенного комитета начальников штабов, господин главком ВМФ – вы звоните, я везу. О, половину гонорара вперед, пожалуйста.
Это не так уж неправдоподобно. Поверьте мне.
На Рождество 1990 года мне дали пятидневный отпуск из тюрьмы. Я провел его в своей однокомнатной квартире в Старом городе, навещая друзей, которых не видел месяцами, в изобилии готовя острую пищу, смакуя свой первый бифштекс из филейной вырезки за 8 месяцев, наслаждаясь свободой соблюдать свой собственный совершенно неконтролируемый график и наслаждаясь праздничным настроем.
В канун Рождества у меня был гость. Я буду звать его Тони Меркальди. Тони работает в одном из теневых агентств, которые не указывают номеров телефонов ни в одном из правительственных справочников. Он один из тех, о ком пишут авторы шпионских романов, но никогда их не встречают. Я знаю его уже несколько лет и могу поручиться, что он хорош в своем деле.
Он крупный мужик, но обманчиво крупный. Если вы посмотрите на него дважды – а вы к этому будете не склонны, он покажется вам ничем не примечательным и обыкновенным. Каштановые волосы, не слишком длинные, не слишком короткие; круглое лицо, которое сливается с ним; телосложение, которые ничего не говорит о человеке. Именно это и делает его таким эффективным.
Люди не запоминают его, когда он действует.
Я взял пальто Тони, налил ему выпить, взяв диетическую «Пепси-колу» для себя – нам не разрешают пить в увольнительных – и мы устроились на моем диване.
Он поднял за меня тост.
- Счастливого Рождества, Подрывник!
- Спасибо. Приятно провести несколько дней за забором.
- Держу пари.

Мы немного поговорили, сплетничая о старых друзьях и шутя над тем, что мы делали в прошлом. Я был рад его видеть.
Затем Тони стал серьезен. Он прибавил громкость моего радиоприемника, пока она не стала некомфортной, и придвинулся ближе ко мне.
- Как насчет постоянного отпуска из Петерсбурга?
- Только если вместе с кучей кисок.
- Я серьезно.
- Я тоже. Кроме того – я не знаю. Просто я зарабатываю неплохие деньги и учусь ремеслу. К весне я буду чертовски хорошим садовником.

Он засмеялся.
- У тебя уже есть профессия.
- Какая именно?
- Взлом ключевых объектов. Насколько помню, вы доставили немало хлопот.
- А, это ремесло.
- Это ремесло.

Его голос стал ниже.
- У нас проблема, Дик. Ты же следишь за новостями. Ты знаешь, что происходит в Ираке. Будет война – и погибнут люди.
- Ну и что?
- Как ты относишься к тому, чтобы немного помочь?
- Зависит от.
- От чего?
- От условий. И от проблемы.
- Проблема в том, что мы определили ряд потенциальных целей в районе Багдада, которые должны быть идентифицированы и устранены…
- Устранены?
- Либо их вывозят – что мне кажется непрактичным, но ты же знаешь, как лажают ребята, которые выбирают варианты - либо их уничтожают там, где они живут.

Я молча кивнул. Он не просил невозможного.
- Окай. Каковы прогнозы и статистика?
- Военные игры дают 80 процентов потерь, если пошлют Шестой отряд.
- Это адски много.
- Все изменилось с тех пор, как ты был командиром. Это стало более обременительно для дела. Планы должны пройти юристов и управленцев – они обычно лажают.
- Так ты хочешь послать меня вместо себя.

Он молча кивнул.
- Кое-кто считает, что ты можешь свести потери к 40 процентам.

Я криво усмехнулся.
- Приятно знать, что некоторые люди еще заботятся о том, чтобы отправить лучших. В каких условиях я буду действовать?
- Поскольку ты будешь охотиться за законными военными целями, лучшее из условий, что ты снова наденешь свою старую униформу. Таким образом, все будет официально – мы говорим о военных целях, в конце-концов.
- Ответ из трех слов: иди нахуй, херосос. Ни за что. Этот дерьмоголовый чудак выучил трудные уроки. Флот потратил миллионы, пытаясь однажды меня поиметь. Я не собираюсь давать ему второй шанс, снова надев униформу.

Он поднял руки.
- Понимаю, Дик. Я знал, что ты так скажешь, но мне приказали спросить.

Он пригубил выпивку.
- Так при каких условиях ты согласишься на эту работу?

Я немного подумал об этом.
- Мой отбор людей, мои правила. Неограниченный бюджет. Вы называете мне цель. Вы устанавливаете сроки. После этого вы оставляете меня в покое.
- Я передам сообщение.

Он наклонился вперед, убавил громкость радиоприемника, встал, потянулся и взял свое пальто со стула, куда я его бросил.
- Сохраняй веру, брат. Мы будем на связи.

Мой отпуск закончился в ночь на 26 декабря, когда я сдался дружелюбному и всегда веселому Федеральному бюро тюрем в Петерсбурге. 15 января пришло и ушло. Операция «Щит в пустыне» стала операцией «Буря в пустыне». Я все еще за решеткой, но все может быть не так уж неправдоподобно, как кажется: Тони наконец-то ответил мне.
На день Святого Валентина пришла открытка со знакомым почерком. Загадочное послание внутри было коротким и милым. «Дорогой Французский ебырь – утихни», гласило оно. «Но всегда помни, что сказал тебе Томми Х.» Оно было подписано: «До тех пор, пока мы не встретимся снова, в лучших условиях». Я разорвал карточку на мелкие кусочки и спрятал поглубже в голове.
Фонетически, на французском «Ебырь – утихни» звучит как «Phoque Six» - Шестой отряд SEAL. А Томас Хейворд был главкомом ВМФ, который назначил меня командиром. Именно он сказал мне: «Дик, ты не подведешь». А «лучшие условия»? О, мне очень понравилась эта мысль.
Так что, погибель тебе, военно-морской флот – последует четкий сигнал. Я вернусь… но не в униформу. И я не потерплю неудачи.

Железный крест для снайпера. Убийца со снайперской винтовкой Bronius Sutkus - часть 1

Железный крест для снайпера. Убийца со снайперской винтовкой
Bronius Sutkus (14 мая 1924 – 29 августа 2003)

На счету Суткуса 209 подтверждённых поражённых целей, за 6 месяцев (июнь – ноябрь 1944).
С августа 1943 года обучался в снайперском училище в Вильнюсе, в конце декабря 1943 был принят в 68-ю пехотную дивизию. В январе 1945 года стал инструктором в снайперской школе.
Награды - Железный крест 2-го класса, Чёрный знак «За ранение», Железный крест 1-го класса, Золотая нашивка снайпера, Серебряный штурмовой пехотный знак, Серебряный знак «За ранение».

Предисловие автора

Я был снайпером Вермахта, и эта книга написана на основании моего личного опыта. Моя задача состояла в том, чтобы уничтожать вражеских снайперов и выполнять прочие задания подобного рода. Кроме того, я поступал в распоряжение командиров разных рот, которые использовали меня в разных целях. Быть снайпером и постоянно находиться на передовых участках линии фронта и на ничейной земле – очень опасное дело. От снайпера всегда ждали многого. Я выполнял приказы тех, кто был старше меня по воинскому званию. От моей меткости часто зависела жизнь моих боевых товарищей.
В общем, снайпер не сам ищет свою жертву, а отправляется согласно приказу на тот участок фронта, где требуется устранить одну или несколько конкретных целей. Снайпера обычно сопровождал наблюдатель, который помогал ему и был свидетелем выполнения боевого задания или заявки. Такие заявки записывались в снайперскую книжку и в моем случае заверялись адъютантом командира батальона.
Таким образом, я помогал моим товарищам отбивать многочисленные атаки советских войск. На фронте отсутствуют правила цивилизованного общества, там действуют лишь правила войны. Я прошел через все ужасы войны, многое повидал и испытал и многое не смогу забыть никогда. Хотя с той поры прошло не одно десятилетие, я нередко просыпаюсь в холодном поту, когда мне снится, что я снова оказался на передовой. Война оставила ужасный след в сердцах людей, и современное поколение не понимает, что пришлось выдержать тем, кто воевал.

От издателя (из немецкого издания)

В основу этой книги лег дневник, который Бруно Сюткус вел в дни войны. Она содержит отрывки из его снайперской книжки, в которую он заносил выполненные им боевые задания. Эти отрывки подлинны и являются частью истории Второй мировой войны. На счету у автора 209 убитых вражеских солдат, это подлинная цифра, не вызывающая никаких сомнений. Сюткус провел лишь полгода на Восточном фронте. Ввиду такого короткого срока его можно считать одним из самых успешных снайперов Вермахта.
Список его реальных успехов мог быть еще внушительнее. Его ранние жертвы не были официально подтверждены, а первые записи в его снайперской книжке появились лишь 2 июля 1944 года. В записях 12 – 13 июля 1944 года 5 заявок были выполнены, но не подтверждены. Помимо Железных крестов 1-го и 2-го классов, Сюткус был награжден редким знаком «Снайпер», причем высшей степени. Хотя он был простым солдатом, его имя упоминалось в Wehrmachtbericht.
Целью этой книги не является описание боев, в которых участвовал 196-й гренадерский полк. В ней рассказывается об индивидуальном военном опыте, о событиях, увиденных глазами снайпера. После бегства в Литву автор подвергался преследованиям советских властей, был пойман, подвергнут пыткам и сослан на долгие годы в Сибирь. Там он выжил, несмотря на тяжелый труд. Он не раз счастливо избегал смерти от рук пособников безжалостного советского режима, выдержал угрозы расправиться с ним, после того как отказался стать шпионом в Западной Германии и работать в пользу советской разведки. Против собственной воли он несколько десятилетий прожил в Советском Союзе. Лишь после падения коммунистической системы ему удалось вернуться в Германию. Эта книга – уникальная и трагическая история немецкого пехотинца, воевавшего в годы Второй мировой войны.

ЧАСТЬ I
Детство в Восточной Пруссии

Я родился 14 мая 1924 года в Танневальде в округе Шлоссберг в Восточной Пруссии. В 1928 году мои родители, скромные батраки поместья Арно Бремера, переехали из Танневальде в Фихтенхоэ. Эта деревня находилась прямо на границе с Литвой. Граница проходила по реке Шешуппе. Одна ее сторона относилась к Германии, другая к Литве.
Я появился на свет на территории Восточной Пруссии и мои родители-литовцы не стали регистрировать меня в Литве, что позволило бы мне обрести литовское гражданство. Мое рождение зарегистрировали в Германии, в Шилльфельде/Шлоссберге, однако согласно германскому семейному праву меня нельзя было записать немцем, потому что мой отец не был немцем. Так что, несмотря на то что я родился в Восточной Пруссии, немецкого гражданства я автоматически получить не мог. Таким образом, я вырос человеком без гражданства, жившим на земле Третьего рейха. Мой отец был незаконным сыном прусского помещика, что впоследствии сильно осложнило мои жизненные обстоятельства.
Моим родным городом был Фихтенхоэ, и я очень привязался к этому месту. Родители с раннего детства приучили меня к труду, и я трудился в меру моих скромных сил. Мне было поручено заботиться о четырех десятках кроликов. Кроме того, мне нужно было собирать сено и траву и кормить их. Поскольку мать днем работала в поле, в мои обязанности входила помощь по дому – заготовка травы для гусей и уток, уход за свиньями. Меня, как и других детей, привлекали также к сбору урожая зерновых. Мы следили за тем, чтобы потери колосьев на поле были минимальными.
Жатва осуществлялась в хорошую погоду. Мальчишкам поручали работу в овинах. Сельскохозяйственный инспектор заранее просил директора сельской школы освободить часть учеников от занятий, чтобы помочь взрослым при сборе урожая. Мы охотно участвовали в полевых работах. Это было лучше, чем сидеть на занятиях, где наш учитель Визариус, отставной офицер, сурово заставлял нас грызть гранит науки и за малейшие провинности наказывал розгами. Нет необходимости утверждать, что в классе всегда стояла гробовая тишина. Визариус воспитывал нас в духе национальной гордости. Я часто не успевал сделать домашнее задание, и меня оставляли в классе после уроков, в то время как мои одноклассники отправлялись по домам. Только после того как я справлялся с заданием, учитель отпускал меня. Одноклассники часто дразнили меня и обижали из-за моего малого роста. Я нередко приходил домой в слезах, и мать ласково утешала меня. Позднее, когда стал старше, я научился давать отпор обидчикам.
Мне нравилось помогать взрослым при сборе урожая. За работу на ферме я получал 80 пфеннигов в день. Мне удавалось в совокупности заработать около десяти рейхсмарок. Эти деньги я отдавал матери, которая открыла на мое имя счет в банке. Летом я отправлялся вместе с отцом в лес собирать ягоды и грибы. Но больше всего я любил ловить рыбу в Шешуппе. Я был удачливым рыболовом. Поздно вечером я закидывал донки, а по утрам собирал богатый улов – многочисленных щук и угрей. Мы продавали рыбу герру Гланерту, хозяину гостиницы в Моосбахе. Я также неплохо зарабатывал, продавая ягоды и грибы.
Осенью мы также продавали гусей или свиней. Мать понемногу откладывала деньги на мой счет. В 1943 году, когда меня призвали на воинскую службу, я был обладателем суммы в 1238 рейхсмарок. Я сохранил на память эту сберегательную книжку. В десятилетнем возрасте я, как и остальные дети, вступил в юнгфольк. Из накопленных на моем счету денег мать купила мне форму, которой я тогда очень гордился. В детстве я каждую осень работал у фермера в Фихтенхоэ, помогал выкапывать картофель, за что получал одну рейхсмарку в день. Кроме того, хозяин кормил меня пять раз в день. По вечерам мы собирали яблоки и груши в его саду, часть которых он разрешал забирать с собой. Позднее, когда началась война и многих молодых мужчин забрали в армию, фермерские жены часто просили меня помочь в сезон сбора урожая. Проработав весь день на поле, вечером я допоздна, порой до трех утра, помогал на жатве зерновых. Девушки перевязывали снопы и ставили их вертикально для просушки. За эту работу платили 5 рейхсмарок. Помимо этого жены фермеров выставляли угощение и как-то раз нам даже подали шнапс. Мы пели за столом песни, после чего я отправлялся часа в 4 утра домой и как убитый валился спать.
После 8 лет обучения, в марте 1938 года, в возрасте 14 лет, я закончил государственную школу. В этом возрасте мы переходили из юнгфолька в ряды гитлерюгенда. Теперь у нас с матерью время от времени вспыхивали ссоры. Каждое воскресенье мне приходилось ходить в город Ширвиндт на заседания местной организации гитлерюгенда. Мать настаивала на том, чтобы я посещал католическую мессу в церкви Шилльфельде, но у меня никогда не было для этого времени из-за моей общественной работы. Меня вскоре избрали шарфюрером, командиром отряда.
В 1940 году я стал работать на ферме Арно Бремера. Сельскохозяйственных работников не хватало, потому что мужчин в массовом порядке призывали в армию. Вскоре я научился разным видам сельскохозяйственных работ. Примерно в то же самое время заболел отец, и герр Бремер попросил меня выполнять его работу. Мне поручили уход за четырьмя лошадьми. Их нужно было чистить и кормить. Приходилось очень рано вставать. Я сильно недосыпал, и по утрам мать с великим трудом будила меня. Я очень уставал, работая порой по 11 часов в сутки. Приходилось пахать, бороновать и жать. В детстве я не был маменькиным сынком и быстро привык к тяжелой крестьянской работе, что позднее сильно пригодилось мне, в том числе и на фронте. Тяготы службы не мучили меня так сильно, как остальных.
В 1940 году я получил удостоверение личности иностранца, проживающего в Третьем рейхе. Этот документ давал мне право жить в Шлоссберге как лицу без гражданства. В 1941 было удовлетворено мое ходатайство о предоставлении мне национального статуса. Я стал натурализовавшимся немцем и получил свидетельство, в котором моим местом жительства значился Фихтенхоэ/Шлоссберг. Впервые в жизни я стал обладателем документа, официально удостоверившего дату моего рождения. Я передал копию этого документа в призывной пункт Вермахта в Гумбиннене и через пару лет был призван на военную службу. Я оставил себе на память удостоверение личности иностранца, поскольку был не обязан сдавать его.
22 июня 1941 года разразилась война между Третьим рейхом и Советским Союзом. Поскольку мы жили на самой границе, то видели, как части Вермахта перешли на другой берег реки, на землю Литвы. Красная Армия начала отступление, однако границу между Германией и Литвой продолжали охранять. Там стояло много пограничных столбов. Я прекрасно знал местность и поэтому пересекал границу, когда хотел, соблюдая, однако, осторожность. Для перехода границы нужно было находить безопасное место и уметь сливаться с природой, маскироваться. Я любил природу и мог легко прятаться в лесу. Это помогало мне вовремя замечать пограничный пост. Литовцам, жившим на другом берегу реки, не хватало таких вещей, как зажигалки и кремни для них, пемза и тому подобного. На это был большой спрос. Я покупал такие вещицы в Ширвиндте или Шилльфельде и контрабандой приносил их в Литву, где менял на ветчину, колбасу, масло и гусей. Продуктов в Германии не хватало – там ввели жесткое рационирование. Я обычно переходил реку после полуночи, стараясь не привлечь внимания пограничников и таможенников. Волновался я так сильно, что слышал собственное сердцебиение. Я рано научился подавлять в себе страх и развил умение точно запоминать окружающую местность. Это также сослужило мне хорошую службу в будущем, когда я стал снайпером, которому нужно иметь блестящую память и прекрасно ориентироваться на местности. Малейшая невнимательность может стоить ему жизни.
Восемнадцатилетних юношей – мне исполнилось восемнадцать 14 мая 1942 года – переводили на торжественной церемонии из гитлерюгенда в ряды СА (штурмовых отрядов). Поскольку шла война, членам СА было положено проходить военную подготовку. Я подлежал призыву в 1942 году, но одним жарким летним днем я напился очень холодной, почти ледяной воды и в конечном итоге заработал себе двустороннюю пневмонию. Мой хозяин-работодатель попросил для меня отсрочку от призыва в ряды Вермахта на год, и его просьбу удовлетворили. Моя военная подготовка продолжилась в СА. На соревнованиях по стрельбе я показал высокие результаты, чем вызвал к себе расположение штурмфюрера Зоммера и удостоился его похвал как хороший стрелок. Мне выдали мелкокалиберную винтовку с большим запасом зарядов. Я получил разрешение взять ее собой, чтобы дома попрактиковаться в стрельбе. В свободное время я стрелял по воробьям, которых в округе было великое множество. Они настолько напугались выстрелов, что потом поспешно улетали при одном моем появлении. Мне приходилось приближаться к ним тайком, чтобы выбрать удобное место для стрельбы. За воронами охотиться было труднее, однако практические навыки быстро позволили мне достичь значительных успехов в охоте за ними.

Я становлюсь солдатом

В июле 1943 года почтальон принес мне призывную повестку прямо на поле, где я трудился. Я сразу же бросил работу и отправился прямиком на ферму. Это был мой последний рабочий день в Фихтенхоэ. На следующее утро родители проводили меня до небольшой железнодорожной станции в Дористале, где я попрощался с ними. Мать сказала мне:
- Бруно, прошу тебя, не забывай бога, и тогда он будет милостив к тебе. Я буду каждый день и ночь молиться за тебя, за твою жизнь, которая теперь у него в руках. Я знаю, что ты должен стать солдатом, тут уж ничего не изменить. Выполняй только свой долг и не забывай, что у вражеского солдата тоже есть мать и жена и, может быть, дети, которые ждут его возвращения так, как я жду тебя.

Я сел в поезд, поцеловал мою дорогую мать, не зная, увидимся ли мы еще когда-нибудь. Ей было трудно расставаться со мной, потому что я был ее единственным сыном. Поезд увозил меня в туманное будущее.
22 июля 1943 года я попал в 22-й резервный мотопехотный батальон в Гумбиннене в Восточной Пруссии. Началась моя солдатская жизнь. Признаюсь честно, мне не нравилась строевая подготовка.
В Гумбиннене я принял присягу на верность фюреру, Адольфу Гитлеру. Во вторую неделю службы мы стали учиться стрелять боевыми патронами. Каждому выдали по 5 штук. Нужно было стрелять в круглую мишень из 12 концентрических кругов. Тогда мы в первый раз стреляли из винтовок. С первого выстрела я попал в десятый круг. Чуть приподняв винтовку, я второй пулей попал в одиннадцатый номер. Последние три попали в двенадцатый. Проходивший мимо меня командир батальона отметил мои результаты. Мне выдали еще 5 патронов, чтобы повторить стрельбы. На этот раз все 5 пуль попали в двенадцатый. Командир спросил меня, где я учился стрелять. Я ответил, что на занятиях военной подготовки в СА я выполнял все зачетные требования и был награжден значком отличника стрелковой подготовки. Две недели спустя мне предоставили недельный отпуск за успехи в стрельбе, что стало предметом зависти моих товарищей. Меня довезли до дома на армейской машине, потому что Фихтенхоэ находился недалеко от Гумбиннена.
В конце июля 1943 года мы сели в товарный состав, затянутый камуфляжем, и ночью направились на учебную подготовку в полевой батальон, дислоцировавшийся в России. Днем мы занимались боевой подготовкой, а по ночам охраняли железнодорожную ветку Минск – Орша, излюбленную цель местных партизан. Однажды я заснул на посту. Когда я проснулся, то не обнаружил своей винтовки. Ее забрал дежурный фельдфебель, отправивший меня к командиру охраны. Тот в свою очередь отправил меня на гауптвахту. Меня заперли в погребе. Я испытал стыд за мой проступок. Днем фельдфебель и 2 рядовых отвели меня в штаб роты. Обер-лейтенант Браун объяснил мне серьезность моего проступка и ту опасность, которой я подвергал себя и моих товарищей. Он решил ограничиться устным выговором и отпустил меня. Однако в наказание мне пришлось вымыть пол в штабном коридоре.
В учебной роте первое занятие по стрелковой подготовке с боевыми патронами я провел в присутствии обер-лейтенанта Брауна и батальонного фельдфебеля. Со ста метров я 4 раза попал в двенадцатый круг и один раз в одиннадцатый. Затем мне пришлось выпустить 5 пуль в замаскированную мишень: 3 раза я попал в двенадцатый круг и 2 раза в одиннадцатый. В учебной роте я задержался ненадолго. Через месяц меня перевели в снайперскую школу в литовский город Вильнюс. Школа располагалась в казармах неподалеку от собора Св. Петра и Павла. Здесь же размещалось военное училище, в котором готовили офицеров. Наши учебные курсы продолжались с 1 августа по конец декабря 1943 года.
Нам показали трофейный русский фильм, из которого мы уяснили, что нужно для того, чтобы овладеть профессией снайпера: учиться прицеливаться, определять правильное расстояние до цели, правильно окапываться, умело маскироваться и тому подобное. За 5 месяцев мы усвоили в малейших подробностях то, что постоянно должен помнить снайпер, чтобы засечь врага, прячущегося в естественном природном окружении, и не дать ему обнаружить себя. Инструкторы у нас были опытные. В сельской местности они учили нас распознавать цель, передавать информацию, оценивать расстояние и стрелять по движущейся цели. Я особенно преуспел в последнем. За те 5 месяцев я отлично усвоил, что нужно делать, чтобы выжить на поле боя. В конце курсов всем тем, кто получил квалификационные удостоверения, выдали снайперские винтовки с телескопическим прицелом, бинокль и камуфляжную куртку. Я тоже получил удостоверение об окончании снайперской школы. Меня предупредили, чтобы я никогда никому не отдавал свою винтовку.
В начале января 1944 года я вернулся в полевой батальон в Коломею, что недалеко от железнодорожной ветки Минск – Орша. Там царило оживление, потому что наш батальон загружался в поезд. Ему предстояло влиться в состав 196-го гренадерского полка 68-й пехотной дивизии «Берлин – Бранденбург». В настоящее время он находился на переформировании в Дебице близ Кракова. Мы должны были проехать через всю Польшу. Нам приходилось часто делать остановки – ждали, пока отремонтируют железнодорожное полотно, взорванное партизанами.
В Дебице после переформирования я попал снайпером во 2-й батальон 196-го гренадерского полка. Я получил еще один трехнедельный отпуск и отправился домой. Когда отпуск закончился, я вернулся в свою часть. Произошло новое переформирование, и в Тарнополе я попал в 68-ю дивизию. Там шли тяжелые бои. Поезд остановился на окраине Тарнополя, потому что русские танки прорвали линию фронта и окружили город. Из штаба дивизии поступил приказ – наш батальон должен вернуться в Мезериц, в учебный лагерь под Франкфуртом-на-Одере, до новых распоряжений. В 68-ю пехотную дивизию «Берлин-Бранденбург» входили 169-й, 188-й и 196-й гренадерские полки, 168-й артиллерийский полк, 168-я разведывательная часть, 168-я противотанковая часть и части снабжения, которые должны согласно уставу входить в состав пехотной дивизии.

Немецкий снайпер с винтовкой Mauser ZF-K98k

В 1941 году, когда началась война с Россией, дивизия дислоцировалась на востоке и участвовала в боях под Черкассами, Полтавой и Харьковом. В первом полугодии 1942 года она воевала под Изюмом, а с осени того же года и по начало 1943 года – под Воронежем. Весной 1943 года дивизия находилась в окружении под Обоянью и Сумами. Она также участвовала в летнем наступлении под Курском.
Зимой 1943 года дивизия воевала бок о бок с 1-й танковой дивизией СС «Адольф Гитлер» под Киевом, Житомиром и Радомышлем. В феврале и марте 1944 года дивизия прошла переформирование в учебном центре в Дембе. Оттуда боевую группу бросили в бои под Ковелем. Пока мы находились в Мезерице, на Одере, большая часть 68-й дивизии участвовала в боях под Тарнополем, где попала в окружение и понесла огромные потери. Тем не менее нашим солдатам удалось вырваться из котла. В результате произошло новое переформирование. Я получил приказ явиться во 2-й батальон 196-го полка.
Нас отправили на фронт, где мы должны были сменить сильно потрепанную в боях на Западной Украине венгерскую часть. Днем мы добрались до сборного пункта и замаскировались, чтобы остаться незамеченными вражеской авиационной разведкой. Мы находились в окрестностях Лемберга (Львова), где 68-я пехотная дивизия вошла в состав венгерской 1-й армии. Наконец дело дошло до серьезных боев, и я часто вздрагивал от грохота тяжелых артиллерийских орудий и нескончаемых пулеметных очередей. Когда стемнело, мы двинулись вперед, пройдя мимо сожженного русского танка, от которого густо тянуло горелой человеческой плотью. Он прорвался на наши позиции и был подбит из панцерфауста. Земля была усеяна мертвыми телами немцев, русских, венгров. Трупы какое-то время пролежали под солнцем и успели разложиться. Мы заняли позиции венгерской части, которые ушли, не стали хоронить своих убитых.
Враг заметил передвижения на нашем участке передовой и обрушил артиллерийский огонь на наши позиции. Неподалеку от нас находилось крестьянское подворье, где мы установили миномет. Неожиданно возле минометного расчета разорвался вражеский снаряд. Одному солдату оторвало голову, другому осколком распороло туловище от груди до паха. Мы занимали наш участок всего 2 часа и потеряли уже 2 человек. Я подумал было, что стоит прикрыть тела погибших соломой, но испугался, не желая угодить под обстрел, и по возможности быстро, но так, чтобы это не показалось трусостью, покинул место трагедии.
В 10 часов обстрел прекратился, и русские атаковали нас силами пехоты и танков. Это была разведка боем, призванная нащупать слабые места в нашей линии обороны. Многие наши солдаты открыли огонь по врагу с расстояния 500–600 метров, главным образом от испуга. Однако следовало подпустить противника ближе, на расстояние около 200 метров, чтобы более эффективно отразить атаку. Мне еще раньше приходилось подавлять в себе страх. Конечно, я думал об убитых солдатах и вспоминал слова, которые мать сказала мне на прощание, ее просьбу воздержаться от убийства, но ведь у меня был долг солдата. Мы были солдатами, и у нас не оставалось никакого выбора, нужно стрелять, чтобы самому не быть убитым.
Среди русских пехотинцев я заметил какого-то офицера азиатской наружности, который пистолетом подгонял своих подчиненных вперед, к нашим окопам. Я выстрелил в него. Потом продолжил стрельбу и каждый раз точно попадал в цель. Вражеская пехота была вынуждена прекратить наступление и стала искать безопасное место. Каждый, кто продолжал стоять или двигался вперед, сразу замертво падал под нашими пулями. Комиссары остались сзади своих солдат и гнали их вперед под наш прицельный огонь. Я брал комиссаров на мушку и убивал одного за другим. Когда русские командиры заметили, что политруков больше не осталось, они повернули войска назад и вернулись на свои позиции. Наступление противника на нашем участке было успешно отбито.
Затем вражеские танки и пехота атаковали нашу соседнюю роту. Мы усилили огонь по русской пехоте, чтобы отсечь ее от танков. Перед атакой мне было выдано 120 патронов. Теперь мне уже требовалось пополнить запас. Мои расходы боеприпасов во время наступления противника не были документально зафиксированы. Между тем, я заметил, что многие мои товарищи как сначала установили прицел на расстояние 600 метров, так и забыли сменить его до дистанции в 100 метров.

Немецкий снайпер в бою

Сначала мое присутствие в рядах снайперов оставалось без внимания остальных солдат. Только после того как я начал понимать, каких успехов может достичь снайпер и как много от него зависит, и проявил первые успехи, отношение ко мне моих товарищей изменилось. Враг, конечно же, заметил, что на участке передовой прямо перед ним действует снайпер, и стал передвигаться более осторожно. Я уничтожил уже довольно много вражеских солдат, но сильно беспокоился из-за того, что русские засекут мое местоположение. Прежде всего, я осматривал окружающую местность и определял расстояние до позиций противника. Ширина ничейной земли составляла примерно 500 метров. Где-то впереди затаился и удачно замаскировался русский снайпер. Он хорошо просматривал наши позиции и убил немало наших солдат.
Окопы Иванов находились на расстоянии примерно 10–15 метров друг от друга. На нашем участке каждого пехотинца отделяло от его товарища расстояние в 70 метров. Наши потери личного состава не возобновлялись, и поэтому у нас скоро стало много пустых окопов. Тем не менее линию фронта нужно было удерживать любой ценой.

Мои первые 52 победы в качестве снайпера

Мы окопались под Слободкой-Лесной. На рассвете 8 мая 1944 года я рассматривал в телескопический прицел винтовки окружающую местность. В трехстах метрах впереди, там, где я заметил тайное укрытие русского снайпера, мне, похоже, удалось разглядеть следы сапог в траве. Он оставил их в том месте, где отдыхал, и снова занял свое лежбище. На нем были камуфляжная куртка и маска. Справа от него находился невысокий холм с развалинами разрушенного дома. Это место как магнитом притягивало меня, и относительно него я постоянно определял местоположение солнца. Примерно в полдень я заметил там какое-то движение и засек блеск какого-то предмета. В развалинах, в погребе, оказался пост русского артиллерийского наблюдателя. При помощи стереотрубы они хорошо просматривали наши траншеи и могли точно наводить на них огонь своих орудий. При последующем наблюдении я обнаружил замаскированное снайперское гнездо, в котором отметил легкое движение. В одном месте ход сообщения был выкопан слишком мелко и плохо замаскирован. Его можно было обнаружить без особых усилий. Я заметил, как русские солдаты спускались в погреб. На расстоянии 500 метров от меня два человека, судя по форме, старшие офицеры, прошли по упомянутому мной ходу сообщения. Я подстрелил одного из них. Второй был, видимо, потрясен случившимся и остался на месте. Я быстро перезарядил винтовку и застрелил и его.
Обнаруженный мной русский снайпер установил мое местонахождение по этим двум выстрелам. Он немного повернулся, чтобы выстрелить в меня, но я оказался проворнее и попал в него в то самое мгновение, когда его пуля просвистела над моей головой. Я начал свою снайперскую книжку 2 июля 1944 года и 8 июля выполнил одну заявку (1-ю).

Заявка №: 1 Дата: 8.5.1944
Место: Слободка-Лесная, 6-й участок 196-го гренадерского полка
Результат: Сюткусу было приказано выявить вражеских снайперов и вывести из строя одного из них. Дальность – 600 метров.
Свидетели: лейтенант Вальтер, адъютант командира батальона.

9 мая 1944 года в Слободке-Лесной 7-й участок 196-го полка был обстрелян точным минометным огнем противника. Мне было очень трудно разглядеть русские траншеи. Я забрался на дерево и увидел на расстоянии 300 метров хорошо подготовленные и укрепленные позиции советских войск, где находилось большое количество живой силы. Мне также удалось заметить танки и противотанковые орудия. Я терпеливо дождался того момента, когда покажется вражеский офицер. Долгое ожидание оправдало себя – по траншее двинулся офицер в щеголеватой форме, которого я тут же подстрелил. (2-й) Затем я попал в еще одного. (3-й)

Заявка №: 2 Дата: 9.5.1944
Место: Слободка-Лесная, 7-й участок 196-го гренадерского полка
Результат: Сюткусу было приказано выявить вражеский минометный расчет и вывести из строя одного из русских. Дальность – 300 метров.
Свидетели: лейтенант Вальтер, адъютант командира батальона.

Русские открыли огонь по дереву, на котором я сидел, и мне на какое-то время пришлось оставаться на прежнем месте – спуститься сразу я не мог. Мой наблюдающий, адъютант командира батальона лейтенант Вальтер, подтвердил истинность обеих заявок, и я смог сообщить в 7-ю роту и во 2-й батальон о направлении ожидаемого наступления противника. Позднее меня ранило осколком выпущенного из миномета снаряда, и я на какое-то время был выведен из строя. На передовую я вернулся лишь 2 июля 1944 года.
С моей позиции на левом фланге 7-й роты 196-го полка на дороге Слободка-Лесная – Хлобысчин-Лесной в полдевятого вечера с расстояния 250 метров я подстрелил русского солдата, копавшего себе стрелковую ячейку. (4-й) Свидетелем был унтер-офицер Хоффман.
3 июля 1944 года на том же отрезке дороги я получил приказ прибыть в расположение 5-й роты 196-го полка, с позиций которой, как считалось, у меня будет лучший обзор вражеских траншей. Противник занимал подлесок, из которого совершал многочисленные вылазки на наши позиции, чтобы заставить нас отступить. Я никак не мог найти подходящее место обзора вражеских окопов и снова был вынужден забраться на дерево. Я терпеливо ждал, и в 19 часов появились русские офицеры в новой форме, очевидно прибывшие для инспекции. Они некоторое время стояли рядом и, пользуясь картой, давали какие-то указания. С расстояния 600 метров я попал одному из них в грудь. (5-й) Второй замешкался и тоже получил пулю в грудь. (6-й) Я торопливо соскользнул с дерева и еле успел избежать ураганного огня русских, обрушившегося на мой насест. Стреляли из минометов и стрелкового оружия.

Заявка №: 5 и 6 Дата: 3.7.1944
Место: Между Слободкой-Лесной и Хлобысчином-Лесным, 5-й участок 196-го гренадерского полка
Результат: Сюткус отправлен на правый фланг 5-й роты для огневого контакта с противником в лесах Похаржа. Сюткус выстрелами в грудь уничтожил двух русских военнослужащих с большого расстояния на опушке Похаржа. (5-й) Время 19.00. Дальность – 600 метров. (6-й) Время: 19.00 Дальность – 500 метров.
Свидетели: ефрейтор Кюллер.

На следующий день русские через громкоговорители обрушили на нас поток пропагандистских призывов примерно такого типа: «Немецкие солдаты! Бросайте оружие! Война вами проиграна. Гарантируем жизнь и впоследствии возвращение домой из плена». Ко мне лично они были не так вежливы, назвав меня «кровожадным фашистом, который может не рассчитывать на пощаду». Очевидно, мои меткие выстрелы так действовали им на нервы, что они приказали своим снайперам, одному за другим, уничтожить меня. Однако я всегда интуитивно чувствовал и неизменно угадывал, где они прятались. Я физически чувствовал те мгновения, когда оказывался у них на прицеле. Нисколько не сомневаюсь, что лишь какие-то незначительные помехи при нацеливании мешали им пристрелить меня. Они не раз пытались обманом заставить меня показать мое местонахождение, но я не поддавался на эти уловки. Время от времени они поднимали над бруствером «куклу», манекен в офицерской форме. У него было безжизненное лицо, и я не поддался на провокацию. Иногда я сам пытался применить против русских такой же прием и стрелял в них, если они выдавали себя, реагируя на мой обман. Если я старался убивать вражеских офицеров, то русские проявляли торопливость и стреляли в нас, не разбирая званий. В наших передовых траншеях от снайперских пуль солдат погибло больше, чем от огня русских орудий и минометов. В отдельных местах расстояние от наших позиций до траншей советских войск составляло не более 200 метров. Конечно, если на стороне противника кто-то осмеливался поднять голову и попадал в мою линию огня, то непременно получал пулю.
Русские снайперы поступали точно так же. Для успешных попаданий нужен был лишь достаточно мелкий окоп, дававший им возможность видеть перемещения противника. По причине успешной работы русских снайперов на рассвете 3 июля 1944 года погибло много немецких солдат.
Следующие 5 побед я одержал 4 июля 1944 года на дороге Слободка-Хлобысчин. На левом фланге 7-й роты главная магистраль подвоза, проходившая по насыпи, упиралась в ничейную землю. Чтобы обезопасить действия своих патрулей, русские начали рыть глубокий и узкий ход сообщения, который вел от их позиций в лесу до укрытия за насыпью. Мне приказали помешать ведению земляных работ. Это потребовало колоссального терпения и стальных нервов. Я устроился на стратегической высоте № 376. В 9 часов какой-то русский поднял голову над окопом. Хотя он был виден всего пару секунд, этого оказалось мне достаточно. Я поймал его в перекрестье прицела и выстрелил с расстояния 200 метров. Он упал. (7-й)
10 октября 1944 года в газете Верховного командования Вермахта (ОКХ) «Наша армия» появилась статья «Всем держать равнение на Сюткуса!». В ней подробно рассказывалось о моих нескольких «подвигах». Сначала шло повествование о моем седьмом по счету убитом враге.

Левее участка 7-й роты пехотного полка большевики копали на ничейной земле ход сообщения, ведущий к магистрали снабжения. Они намеревались тем самым создать защищенное место отхода для своих патрулей. Мы не могли помешать им, потому что они работали за насыпью, да и наши собственные минные поля не позволяли нам тайно подобраться к ним и воспользоваться эффектом внезапности. Так наш снайпер получил новое задание. В немецких окопах воцарилось воодушевление. Удастся ли снайперу выполнить его? Справится ли он? Потребуется недюжинная сноровка, чтобы в доли секунды правильно взять прицел и молниеносно нажать на спусковой крючок.
Наконец мы заметили над окопом руки, сжимавшие лопату. Дорогой Иван, наш снайпер увидел тебя, и теперь за свою беспечность ты заплатишь высокую цену!
Наш снайпер бесстрастно ждет подходящего момента. У него решительные черты лица, крепкие нервы и мускулы. Уроженец Восточной Пруссии с известной его товарищам бесстрастностью гарантирует, что не промахнется, когда настанет подходящий момент. Время ползет медленно. В воздух летят комья земли, отбрасываемые лопатой, однако вражеский солдат считает, что его не видно. Раздается выстрел! Пуля снайпера попадает ему в голову. Командир взвода, наблюдавший из окопа, благодарит снайпера и пожимает ему руку.

Через полчаса с левого фланга 7-й роты я произвел второй выстрел с расстояния 150 метров. (8-й) Вечером я лежал и наблюдал за русскими, копавшими траншею в 200 метрах от меня. Они установили защитный экран, который серьезно затруднял мне обзор. Однако большевики излишне уверовали в безопасность, которую им давал этот экран, и поплатились за это. Я застрелил еще трех русских солдат. (9-й), (10-й), (11-й)

Заявка №: 9,10,11 Дата: 4.7.1944
Место: Дорога на Слободку-Лесную. 7-й участок 196-го гренадерского полка
Результат: Сюткус получил указание предпринять действия против русских, копавших траншею на восточной стороне дороги напротив позиций 7-й роты. Хотя его обзор был серьезно затруднен экраном, который противник установил для того, чтобы скрыть свои действия, Сюткус застрелил трех русских попаданием в голову и грудь. Дальность – 200 метров. Время 20.30–22.00.
Свидетели: ефрейтор Геплан.

Я хорошо помню эти оборонительные бои, в которых противник атаковал нас и был отброшен назад. Русские имели привычку бросать своих убитых и раненых на ничейной земле там, где они упали. Мы ожидали, что ночью красноармейцы придут, чтобы забрать их, но они так и не пришли. Раненый русский солдат лежал в 150 метрах от меня и в 120 метрах от позиций советских войск.
Естественно, я не стал стрелять в него. Мы рассчитывали, что противник пришлет спасательную партию, чтобы после наступления темноты вынести его в тыл. На следующее утро раненый оставался на прежнем месте. Он шевелился, все еще подавая признаки жизни. Мы испытывали негодование от того, что русские проявили такое бессердечие и обрекли своего товарища на смерть.
Свои следующие пять жертв я убил, к своему удивлению, 5 июля 1944 года на дороге Слободка-Хлобысчин. Я занял позицию на ничейной земле в пятидесяти метрах от нашего минного поля на участке 7-й роты. Когда в четыре утра начало светать, я засек на противоположной стороне вражеского снайпера. Он сидел на дереве. Я снял его с двух выстрелов. Убитый полетел вниз и повис на ветках. (12-й) Немного раньше русские сумели продвинуться вперед и установили пулеметное гнездо, которое было мне хорошо видно. Затем я заметил еще одного неприятельского снайпера, и мы одновременно выстрелили друг в друга. Я видел, как он уткнулся в землю в тот самый момент, когда его пуля просвистела рядом со мной. (13-й) Я также сумел уничтожить пулеметный расчет, застрелив 3 человек с расстояния в 200 метров. (14-й), (15-й), (16-й)

Заявка №: 12–16 Дата: 5.7.1944
Место: Дорога Слободка-Лесная – Хлобысчин-Лесной, 7-й участок 196-го гренадерского полка
Результат: Предпринимая действия против русских солдат, копавших траншею, Сюткус вступил в дуэль с сидевшим на дереве русским снайпером, который прикрывал их действия. Сюткус снял его с двух выстрелов. Далее Сюткус уничтожил четырех русских на передовых позициях, заняв место в 50 метрах перед нашими траншеями, где попал под вражеский огонь. Дальность – 200 метров.
Свидетели: лейтенант Кауль.

ОТДЕЛЬНЫЕ ЗАПИСИ ИЗ СНАЙПЕРСКОЙ КНИЖКИ БРУНО СЮТКУСА

Снайпер обязан держать в голове очень многое. Его оружие должно быть идеально откалибровано. Я иногда устанавливал на расстоянии ста метров небольшой ярлык с красной точкой размером меньше моего большого пальца. Затем я пытался попасть в эту точку с 5 выстрелов. Снайпер должен уметь точно определять расстояние и рассчитывать направление и скорость ветра. Важна каждая, даже на первый взгляд незначительная, мелочь. Снайпер полагается на свои способности. Ему не следует считать, что он знает все. В годы Второй мировой войны расстояние приходилось определять и на марше, и в окопе, потому что приборов для оценки расстояния тогда не было и все приходилось делать на глазок. Поиск цели предполагал доскональное изучение местности со всех сторон. Я постоянно спрашивал себя: что я вижу – естественную складку местности или маскировку? Могут ли листья пожелтеть, а трава быть помята таким, а не иным образом? Русские были великими мастерами маскировки. Снайперов они часто набирали из числа опытных таежных охотников из далекой Сибири, которые выросли на лоне природы.
Чтобы хорошо стрелять, нужно без конца практиковаться. Телескопический прицел увеличивал цель в четыре-шесть раз. Цель, находившаяся на расстоянии в 400 метров, смотрелась так, будто до нее всего сто метров. При прицеливании снайпер слышит собственное сердцебиение. Как только цель оказывается в перекрестье прицела, нажимается спусковой крючок. Давление на него должно быть легким, чтобы не сместить линию полета пули. Требуется огромное самообладание и колоссальная уверенность в себе, чтобы точно поразить цель. Вполне возможно попасть точно в нее на расстоянии в 800 метров, однако успех более вероятен на расстоянии в 100–400 метров. Бессмысленно стрелять просто ради процесса стрельбы. Нужно убить врага, чтобы он не убил тебя.
От пуль вражеских снайперов погибло немало солдат одной из рот нашего батальона, и мне было поручено заняться этой проблемой. Моей первой задачей на этом участке передовой стало тщательное изучение местности. Мне нужно было понять, где может прятаться советский снайпер. Обычно снайпер стреляет не прямо, а под углом примерно в сорок градусов, чтобы не быть моментально обнаруженным. Также он должен иметь удобное, хорошо замаскированное укрытие, из которого можно обозревать траншеи противника. Расстояние до цели должно оцениваться как можно точнее для гарантии того, чтобы пуля не полетела слишком высоко или слишком низко. Некоторые снайперы пользовались трассирующими пулями. Это было настоящим безумием, потому что выдавало врагу их местонахождение.
Снайпер должен как можно дольше скрывать свое местоположение, например, большое дерево. Маскировку следует подбирать такую, чтобы она максимально гармонировала с окружающей средой. Нужно также всегда помнить о том, что вражеский снайпер нисколько не глупее тебя, а равен тебе или даже превосходит тебя. Следует неизменно быть предельно острожным, а также сохранять самообладание. Твоя одежда не должна иметь ни одной выразительной особенности, которая дала бы повод твоему сопернику взять тебя на мушку. Самая пустяковая ошибка или небрежность может привести к фатальным последствиям. Обнаружив жертву, необходимо убедиться, что именно она является твоей целью. Затем нужно молниеносно навести на нее прицел и стрелять быстрее противника, чтобы самому остаться в живых.
У меня было 52 снайперские дуэли, и в большинстве случаев я одерживал победу, потому что вражеский снайпер ошибочно определял расстояние и выпускал пулю или слишком низко, или не делал поправку на ветер. Я уверен в том, что обладал шестым чувством, которое позволяло мне очень быстро засечь врага. Назову оружие, которым я пользовался – винтовка ZF-K98k (Цильфернрор Карабинер 98 курц – Zielfernrorh Karabiner 98 kurz) с цейссовским телескопическим прицелом ZeissAjack 4х. Огромную важность имели боеприпасы. Лучшими были югославские трофейные патроны или патроны, произведенные на немецких заводах еще до войны. Снайпер также всегда должен учитывать положение солнца и не допускать бликов, отбрасываемых стеклами полевого бинокля. У меня была особая камуфляжная куртка, такие выпускались специально для снайперов. Она была землисто-бурого цвета с более светлыми разводами. При необходимости ее можно было носить, вывернув изнанкой наружу. У куртки имелся капюшон; в ней было удобно лежать, заняв боевую позицию.
За винтовкой надлежало тщательно ухаживать. Она должна всегда быть чистой и хорошо смазанной ружейным маслом. От нее зависит твоя жизнь. Винтовку нужно подвешивать и хранить таким образом, чтобы она не упала и не получила механических повреждений. Она должна неизменно находиться в исправном состоянии, чтобы на нее можно было положиться в любое время, зная, что она не подведет.
Моим непосредственным начальником был командир батальона. Он отправлял меня в ту или иную роту, и после выполнения заданий я должен был каждый раз докладывать ему о них.

Я убил 4 следующих вражеских солдат 6 июля 1944 года в Луна-Шнайзе, на опушке леса севернее Мадьярен-Шлюхта. Я отправился туда вместе с 2 солдатами из 5-й роты. Мы пошли на разведку в этот лес, чтобы выяснить, нет ли там русских. Нужно было также выяснить, не роет ли там противник траншеи. При выполнении этого задания мы были замечены русским часовым. Мне пришлось застрелить его. (17-й) Вскоре я убил еще одного вражеского солдата, собравшегося перейти опушку леса. (18-й)

Заявка №: 17,18 Дата: 6.7.1944
Место: Луна-Шнайзе близ Мадьярен-Шлюхта. 5-й участок 196-го гренадерского полка
Результат: В 05.0 °Cюткус вместе с двумя свидетелями отправился в лес перед нашими позициями и выстрелом в голову уничтожил вражеского часового возле Луна-Шнайзе. Сюткус также подстрелил второго русского, привлеченного выстрелом и собиравшегося перейти опушку. Дальность – 300 метров.
Свидетели: унтер-офицер Герцель, ефрейтор Мюллер.

В статье газеты «Наша армия» это описывалось так:
«Каждый вечер, с наступлением сумерек русские направляются к главной магистрали снабжения. Сегодня они появляются снова. Сначала невозможно точно определить численность отряда, намеревающегося занять этот участок. Они устанавливают наблюдательный пост и возобновляют работу. Время от времени в подлеске появляются и тут же исчезают похожие на призраков фигуры. Нужна превосходная оптика, чтобы навести на них резкий фокус. Лишь сочетание спокойствия и опытной руки позволит точно выстрелить в эти бесформенные тени. Таким образом, у нашего снайпера появляется очередное задание.
Он внимательно наблюдает за движениями противника. В его памяти всплывает картина местности, в которой находится цель, потому что после того, как он отложит в сторону бинокль, ему придется заново отыскать нужное место на фоне леса. Он прижимает к плечу винтовку и приникает глазом к телескопическому прицелу. Он засекает цель, но она тут же исчезает среди теней. Очень важно поймать человеческую фигуру в оптический треугольник. Как часто прижимает он палец к спусковому крючку, но не нажимает на него, потому что вместо цели он снова видит лишь лабиринт веток и листьев.
Так испытывается человеческое терпение. Кто не слышал об ангельском терпении? Терпение снайпера выработано долгими днями самодисциплины. Жертву приходится подолгу подкарауливать, прячась в засаде.
Палец снова ложится на спусковой крючок. Выстрел! Впереди видна упавшая на свежевскопанную землю бурая фигура. Товарищ убитого или серьезно раненного вражеского солдата собирается прийти ему на помощь и осторожно приближается к упавшему. Неужели и он взят на мушку нашим снайпером? До русского слишком поздно доходит, что нужно спрятаться за насыпью. Он уже попал в треугольник снайперской оптики. Звучит хлопок выстрела – и второй русский солдат падает на землю».

Мы попадаем в поле зрения вражеской разведывательной группы из семи человек, которая стремительно маневрирует, пытаясь с тыла отсечь нас от своих.
Я мгновенно реагирую и стреляю в солдата с пулеметом (19-й) и отхожу на позиции 5-й роты. С этого нового места я убиваю еще одного русского в офицерской форме. (20-й) Мы возвращаемся в расположение без потерь.

Заявка №: 19, 20 Дата: 6.7.1944 Место: Луна-Шнайзе
Результат: Через четверть часа после выстрела в 18-ю жертву Сюткус замечает на расстоянии 150 метров вражеский разведывательный патруль из семи человек, приближающийся к нему слева. Сюткус убивает пулеметчика (первый номер расчета) и возвращается к позициям 5-й роты. С этого места он убивает еще одного русского, предположительно офицера из того же разведывательного патруля. Дальность – 150 метров.
Свидетели: унтер-офицер Герцель, ефрейтор Вальтер.

Об этом эпизоде в «Нашей армии» было написано следующее.
«Вода капает с веток деревьев в том месте, где ефрейтор Сюткус устроился в засаде, покинув позиции 5-й роты. Сегодня он ведет свою собственную, индивидуальную войну. Окопная дисциплина и ожидание той минуты, когда покажется враг, сегодня его не слишком беспокоят. Он будет искать врага из своего тайного убежища. Осторожно осмотревшись по сторонам, он выбирается из окопа. Его сопровождает командир этого небольшого отряда отважных парней. Их цель – опушка леса на той стороне главной магистрали снабжения. Метр за метром преодолевают они опасный участок, а затем проходят через минное поле, не обращая внимания на вязкую грязь.
Наступает та часть боевого задания, которая требует наибольшей отваги – прыжок в лес, в самое логово дикого зверя. Стоит шагнуть не туда, куда следует, и они попадут прямо в объятия русского часового. Для выполнения такого задания требуется немного везения. Они добираются до опушки. Ефрейтор Сюткус медленно проходит мимо стены леса и замечает проход между деревьями. Там находится большевистский часовой, спрятавшийся среди деревьев. Но наши солдаты двигались с такой осторожностью, что он не заметил их. Снайпер наводит прицел и жмет на спусковой крючок. Выстрел! Часовой беззвучно падает на землю между двумя деревьями. Три наших наблюдателя замирают на месте. Кто знает, сколько вражеских глаз могут быть в эту минуту устремлены туда, где они находятся. Появляется второй большевик, чтобы посмотреть, что случилось с его упавшим товарищем. Он пересекает опушку и попадает в поле огня нашего снайпера. Русский делает последний в своей жизни шаг и тоже летит на землю. Внимательно оглядываясь по сторонам, трое наших солдат медленно идут вдоль края опушки. Неожиданно откуда-то слева до них доносятся обрывки разговора. С расстояния 150 метров нашим удается первыми увидеть вражеский патруль, состоящий из семи человек. Это чистое везение, враг сам выдал себя. Теперь эти болтуны не представляют опасности для наших мужественных парней. Сюткус наводит винтовку на вражеского пулеметчика и, выстрелив в него, попадает в голову. Пользуясь возникшим замешательством противника, наши солдаты возвращаются на немецкие позиции. Вражеский патруль достаточно самоуверенно выдвигается и из-за штабеля бревен наблюдает за ничейной землей. Для опытного снайпера такое укрытие не преграда. Он хладнокровно выбирает среди воинов вражеского патруля командира. Еще один выстрел и еще одно попадание в голову.
Таким образом, наш снайпер оказал неоценимую помощь своим товарищам в передовых траншеях. Долгое ожидание вознаграждается успехом, каждый точный выстрел спасает не одну жизнь наших солдат».

6 июля 1944 года мне вручили Железный крест 2-го класса. В газете «Наша армия» написали, что на награждение я явился прямо с передовой, «в грязной камуфляжной куртке». После моей двадцатой победы я получил от командира дивизии благодарственное письмо от 7 июля 1944 года: «Выражаю Вам особую признательность за ваши беспримерные достижения в качестве снайпера. Генерал-майор Шойерпфлюг».

Утром 7 июля 1944 года я находился на дороге Слободка-Хлобысчин вместе с 6-й ротой. В полчетвертого утра в «зеленом аду» на перекрестке дорог вместе с солдатами 5-й роты я подстрелил русского часового, попав ему в голову с расстояния в 200 метров. (21-й) Через пятнадцать минут я застрелил вражеского пехотинца, стрелявшего по нашим позициям из автомата. (22-й) По приказу командира 5-й роты я отправился к Луна-Шнайзе, месту, располагавшемуся севернее Мадьярен-Шлюхт. Здесь я забрался на дерево, чтобы внимательнее рассмотреть позиции русских. Я заметил движение, которое истолковал как прелюдию к атаке. Заметив человека в офицерской форме, я застрелил его с расстояния в 600 метров. Это было ровно в 7 часов. (23-й) Нам удалось отбить атаку противника, и после этого он на какое-то время оставил нас в покое, даже прекратил артиллерийский обстрел. Я забрался на другое дерево и примерно в восемь вечера увидел русского солдата, пересекавшего опушку леса. Его я убил с расстояния в 600 метров. (24-й)

Заявка №: 24 Дата: 7.7.1944 Место: Луна-Шнайзе
Результат: Вечером Сюткусу приказали снова пробраться на участок в Луна-Шнайзе и не допустить передвижения противника по опушке. С расстояния в 600 метров он подстрелил русского солдата. Время: 20.00.
Свидетели: обер-гренадер Беренд.

После этого выстрела начался настоящий ад, и меня начали обстреливать сразу девять русских солдат, открывших огонь из пулемета и автоматов. Я остался на дереве и в четверть девятого вечера застрелил вражеского пулеметчика. (25-й) Несмотря на сильный огонь противника, я сумел найти заграждение, из-за которого с 200 метров убил русского офицера, пытавшего перебежать в укрытие. (26-й)

Заявка №: 25, 26 Дата: 7.7.1944 Место: Луна-Шнайзе
Результат: 9 русских солдат, обнаруживших местоположение Сюткуса, после того как тот застрелил свою 24-ю жертву, открыли по нему огонь из пулемета и автоматов. Несмотря на это, он остался на дереве и застрелил пулеметчика, попав ему в голову. Второго пулеметчика он убил, спрятавшись за заграждением. Дальность: 200 метров.
Свидетели: обер-гренадер Беренд. Время: 20.00.

9 июля 1944 года на моем счету появилось еще два вражеских солдата. (27-й) и (28-й). Я убил их в Луна-Шнайзе. Мы хорошо замаскировались на ничейной земле и остались там на ночь. Противник прочесывал местность перед нашими позициями, пытаясь отыскать нас – он обнаружил наши передвижения. На рассвете 10 июля я застрелил русского пехотинца, обстрелявшего нас из автомата. (29-й) Вторым был автоматчик, находившийся от него в двадцати метрах. Он выглянул из укрытия и выстрелил в меня. Я убил его, попав в голову с расстояния в 180 метров. Это было в 20 минут четвертого.
11 июля 1944 года вместе с 5-й ротой я попытался установить местонахождение вражеского артиллерийского наблюдателя, у которого было хорошее место обзора наших позиций. Работа была не из легких, потому что враг находился в лесу в 800 метрах от нас. Утренний туман предоставлял и русскому наблюдателю, и мне прикрытие, позволявшее продвинуться вперед. Мы окопались примерно в 280 метрах от вражеских позиций, стараясь замаскироваться как можно лучше. Мы находились на небольшой высоте, с которой открывался хороший вид на окружающую местность. Когда туман рассеялся и показалось солнце, я заметил русского артиллерийского наблюдателя. Он забрался на дерево и устроился на небольшой платформе среди ветвей. Отсюда он вел наблюдение за нашими позициями при помощи стереотрубы. Я застрелил его с одного выстрела, а затем разбил блеснувшую на солнце стереотрубу. (31 – й)
Вечером я отправился в расположение 2-й роты 188-го полка в Слободку-Лесную. Русские обстреливали это место из артиллерийских орудий и минометов. Я убил двух артиллеристов с расстояния в 300 метров. (32-й), (33-й) На мои поиски русские отправили на ничейную землю штурмовую группу численностью двадцать человек. Гренадеры из своих окопов открыли по ним огонь, чтобы мой наблюдатель мог отползти обратно на наши позиции. Наш батальон понес немалые потери.
11 июля 1944 года в Слободке-Лесной я пополнил свой счет еще одним убитым, третьим за день. (34-й) На следующий день я оставался в расположении 2-й роты 188-го полка. В этом месте ширина ничейной земли составляла 800-1000 метров. Меня это не устраивало. Я пробрался вперед и, сократив расстояние до 750 метров, нашел для себя удобное место. С возвышения я мог хорошо видеть вражеские траншеи. Понаблюдав за перемещением противника, я установил место, в котором мог находиться командный пункт русских. В два часа дня из блиндажа вышел советский офицер. Я понял это по фуражке, потому что рядовые носили исключительно каски. Я убил его и еще одного русского, который выскочил из блиндажа, чтобы помочь ему. (35-й), (36-й) Расстояние составляло примерно 250 метров.
Примерно в том же месте 13 июля 1944 года я застрелил русского солдата с расстояния в 250 метров. (37-й) При этом я сидел на дереве. После этого меня отозвали в Мадьярен-Шлюхт, где я получил приказ найти и обезвредить вражеского артиллерийского наблюдателя, который наводил огонь своих орудий на наши позиции, где мы несли большие потери. Я отправился вперед и попал под огонь русского солдата, сидевшего на дереве. Забравшись на высотку, я смог засечь его местонахождение и застрелил его. (38-й) Поиск артиллерийского наблюдателя потребовал от меня огромного терпения. В 18.00 я, наконец, разглядел хорошо замаскированный пост на ветвях дерева и снял его точным выстрелом с расстояния в 300 метров. (39-й)
12-13 июля я убил пятерых вражеских солдат, однако эти заявки не были подтверждены. На рассвете 14 июля на дороге Слободка-Лесная я заметил русского солдата, пытавшегося открыть огонь из-за большой кучи валежника. Я застрелил и его, и второго русского, рывшего окоп. (40-й), (41-й)
17 июля 1944 года в Мадьярен-Шлюхт меня разместили в 250 метрах перед нашими позициями на небольшой возвышенности, с которой открывался неплохой вид на вражеские траншеи. В 300 метрах от меня я заметил среди деревьев двух русских. Я застрелил обоих. (42-й), (43-й)

Заявка №: 42,43 Дата: 17.7.1944
Место: Мадьярен-Шлюхт, 5-й участок 196-го гренадерского полка
Результат: Сюткус пробрался вперед на 250 метров от немецких траншей и с возвышенности наблюдал за окружающей местностью. Из своего окопа он застрелил двух русских солдат, находившихся в лесу на расстоянии 300 метров от него.
Свидетели: обер-гренадер Бауманн.

В полдень 26 июля 1944 года я находился на дороге Словиска-Гисловье близ высоты № 234, выступая в роли связного между 2-м батальоном и штабом 196-го полка. Я случайно наткнулся на русский штурмовой взвод, руководимый двумя офицерами. Противник открыл по мне огонь с расстояния в 100 метров. Я открыл ответный огонь и убил обоих офицеров. (44-й), (45-й) Воспользовавшись возникшим в рядах врага переполохом, я быстро изменил позицию и с 200 метров подстрелил двух русских пулеметчиков. (46-й), (47-й) Остальные поспешно отступили.

Заявка №: 44–47 Дата: 26.7.1944 Место: высота № 234
Результат: выступая в роли вестового командира батальона, Сюткус попал под огонь вражеского штурмового взвода, который велся с расстояния в 100 метров. Сюткус застрелил двух офицеров, одного за другим. Воспользовавшись возникшей суматохой, он изменил позицию и убил двух русских пулеметчиков. Дальность: 200 метров.
Свидетели: лейтенант (неразборчиво)

Каждый раз, когда вражеский снайпер меня обнаруживал и был готов выстрелить в меня, я инстинктивно чувствовал это. Инстинкт меня никогда не подводил. Наша часть отступала из-под Лемберга (Львова), расположенного в Карпатах. За сутки мы прошли 120 километров. На второй день мы преодолели 100 километров, а на третий – 80 километров. Мы оказались в лесах, где была сильно заболоченная почва. Воды там было так много, что мы не смогли окопаться. Была ранняя осень, дожди шли постоянно. Шинелей у нас не было, и мы были вынуждены вешать на ветви хвойных деревьев накидки химщзащиты, чтобы получить хотя бы какое-то укрытие от дождя. Я находился при штабе батальона, имевшем несколько танков. Танкисты, разумеется, не соблюдали радиомолчания, и поэтому противник вскоре обрушил на нас настоящий ураган артиллерийского огня. К счастью, мы уже успели привыкнуть к артобстрелам и научились по свисту летящего снаряда определять, где он упадет. Нужно было понять, куда следует бежать и где остановиться в тот момент, когда возникала пауза между двумя выстрелами.
Настала моя очередь отправиться в караул. Я начал вставать, но спящие не позволяли мне подняться. Я смертельно устал и так и не смог выбраться наружу.
– Вставай и ступай сменять часового! – приказал мне чей-то строгий голос.

Я заставил себя встать, но мне снова не позволили сделать это. Наконец я высвободился и отправился на пост. Неожиданно что-то толкнуло меня в грудь, и я полетел на землю. В гуще моих спящих товарищей разорвался снаряд. Взрывной волной меня отбросило в сторону от эпицентра взрыва, и я угодил в воронку с водой. Вокруг меня валялись останки моих погибших товарищей. Со всех сторон в воздухе со свистом пролетали снарядные осколки. Я спасся самым чудодейственным образом.
Я принимал участие в боях вместе с солдатами 5, 6-й и 7-й рот и успел неплохо изучить окружающую местность. Однажды в полночь меня вызвали к командиру батальона гауптману Хоффману. Он приказал мне вместе с другим солдатом передать во все три роты приказание занять свежие позиции, не замеченные противником. Наземные профили передовых траншей были разрушены в результате артобстрелов, и поэтому нам нужно было установить место всех этих позиций, следуя по порванным проводам связи. Не успели мы сделать и нескольких шагов, как мой товарищ связист был убит осколком снаряда. Мне пришлось идти одному, чтобы выполнить задание, от которого зависела жизнь многих людей. Враг начал новое наступление на всех трех участках. Ожесточенные бои продолжались целую неделю. Раз за разом русские врывались на наши позиции, но нам неизменно удавалось снова отбить нашу территорию. Повсюду земля была усеяна мертвыми телами немецких и русских солдат.
Днем окружающая местность выглядела совсем не так, как ночью. Сейчас же было темно и деревья, которые я при свете дня выбирал себе в качестве ориентиров, были повалены снарядами. Я понял, что сбился с курса и нахожусь на неизвестном мне участке ничейной земли. Я наткнулся на чье-то мертвое тело. Заглянув в вещмешок, я по снаряжению и продуктовому пайку понял, что это русский. На рассвете я с испугом обнаружил, что убитый находился в опасной близости от нашего командного пункта. Он, видимо, намеревался пробраться в него, когда его сразила шальная пуля или осколок снаряда. И тут я услышал русские голоса! Я понял, что враг захватил наш блиндаж. Сейчас из него кто-то выйдет, мелькнула в моей голове отчаянная мысль. Однако уже было поздно пытаться отступать, стараясь сделать это незаметно. Я застыл в неподвижности, притворившись мертвым. Мимо меня прошагали ноги, обутые в сапоги. Вот валяется еще один убитый фриц, наверняка подумали они. Неожиданно я вскочил и со всех ног бросился в расположение 6-й роты. Прежде чем русские успели опомниться и открыть по мне огонь, я успел крикнуть пароль и ворвался в наши окопы. Отсюда я отправился в расположение 5-й роты. Передав приказ командира об отступлении, я тем самым помог спасти жизни 80 человек.
12 августа 1944 года, на высоте № 467, в двух километрах восточнее Оджеховы, с расстояния в 400 метров я убил русского солдата, отгонявшего лошадей. (48-й)

Заявка №: 48
Дата: 12.8.1944, время: 17.00 Место: высота № 467
Результат: выполняя приказ отогнать лошадей, брошенных советскими войсками при отступлении,
Сюткус убил русского солдата с расстояния в 400 метров попаданием в грудь.
Свидетели: обер-ефрейтор Будер.

Ранним вечером того же дня, выполняя разведывательное задание в тылу врага вместе с двумя солдатами на дороге в двух километрах восточнее Оджехо, я увидел вражескую машину. В ней находился советский майор и несколько солдат. Я убил одного из солдат, когда тот наставил винтовку на моего товарища, ефрейтора Лашича. (49-й)

Заявка №: 49
Дата: 12.8.1944, время: 18.15 Место: то же, где 48-й
Результат: выполняя разведывательное задание, Сюткус убил русского солдата выстрелом в грудь, в то время как тот целился в его товарища. Расстояние – 10 метров. Взят в плен русский майор и четверо солдат.
Свидетели: ефрейтор Лашич.

Мы взяли в плен русского майора и четырех солдат. Я передал в штаб отобранную у майора полевую сумку с документами. В моем дневнике были отмечены как подтвержденный боевой день атаки, имевшие место 12 августа 1944 года на стратегических высотах № 467 и № 474 к северо-западу от Надолян. (Это было важно для получения штурмового пехотного значка (Infanterie Sturmabzeichen) разных степеней.) 13 августа я принял участие в наступлении на лес в 3 километрах северо-восточнее Оджеховы и далее на высоту № 387.
В августе 1944 года наша 68-я пехотная дивизия вела арьергардные бои при отступлении в районе Лем-берга (Львова). Наша дивизия последней покинула этот город и направилась в сторону Бескидских гор.
4 сентября 1944 года в полутора километрах к северу от Вроблика я оказался в ста метрах от нашего передового поста. Увидев нескольких русских наблюдателей, которые возвращались на свои позиции, я застрелил одного из них выстрелом с 300 метров. (50-й) Затем я убил еще одного вражеского солдата, который отполз от пулемета, чтобы получше разглядеть то место, где я прячусь. (51-й) Свидетелем был унтер-офицер Вундерлих. На следующий день я вернулся на свое прежнее место. Когда я добрался до него, то спустя некоторое время разглядел огонек папиросы какого-то русского солдата. Я застрелил его с расстояния в 300 метров. (52-й) И снова моим свидетелем был унтер-офицер Вундерлих. Отмечу явную глупость моей последней жертвы. Этот безвестный русский солдат полагал, что на вражеской стороне никто не увидит огня его папироски. Однако снайпер хорошо замечает подобные вещи.
Известия о моих успехах и о моей 51-й победе достигли штаба 60-й дивизии, штаба корпуса, а затем штаба армии. 5 сентября 1944 года я получил от командующего армейской группы «Хейнрици» генерал-полковника Хейнрици телеграмму следующего содержания: «Выражаю полную признательность гренадеру Сюткусу за его пятьдесят одну боевую победу. Разрешаю Сюткусу двухнедельный отпуск. Подписано: Командующий армейской группой «Хейнрици».
5 сентября 1944 года после моей пятьдесят второй боевой победы я получил еще одно благодарственное письмо, на этот раз от командующего 49-го горнострелкового корпуса генерала Карла фон Ле Зюра. «Выражаю благодарность за выдающиеся достижения в качестве снайпера ефрейтору Бруно Сюткусу из 196-го пехотного полка. Поздравляю его с пятьдесят второй победой».
5 декабря 1944 года фронтовая газета 4-й танковой армии, «Гусеница и колеса», опубликовала статью обо мне. Она состояла из двух частей и была написана обер-лейтенантом Шёппентау. Привожу отрывок из ее первой части. Она называлась так: «С нашего театра военных действий – это Сюткус!».

«…У нас есть интересное сообщение о ефрейторе Сюткусе, воюющем в пехотном полку, приданном нашей танковой армии. Он сражается бок о бок с нами вот уже полгода. Сначала мы ничего о нем не знали. Конечно, он отличный парень. Хороший товарищ, как многие другие воины, но он до сих пор ничем не привлекал к себе внимания. Через несколько дней после того, как он прибыл вместе с последним отрядом пополнения, адъютант нашего батальонного командира обменялся с ним парой приветственных слов и в ответ на мой вопрос, сказал мне, что этот парень такой же крутой, как и наши бравые танкисты. В этом нет ничего особенного, многие уроженцы Восточной Пруссии, отчаянные ребята.
Вскоре после того, как его отправляли на самые опасные участки передовой, занимаемые нашим батальоном, Сюткус заявил о себе десятью, двадцатью, тридцатью, а затем и сорока боевыми победами, мы обратили на него внимание. Мы не ожидали такого от ничем не примечательного скромного парня, трудившегося у себя в Восточной Пруссии лесником. Естественно, признание не заставило себя долго ждать. Его генерал, поздравивший Сюткуса с тридцатой жертвой, подарил ему внушительную порцию шоколада и с тех пор стал внимательно следить за его последующими победами. Пятидесятая победа была отмечена Железным крестом 2-го класса».

2 недели отпуска я провел на родине, вместе с родителями. Я нашел их в городке Блюментале, куда они недавно эвакуировались. Линия фронта проходила уже совсем близко от немецкой границы. Неужели русские скоро оккупируют территорию Германии? Я часто думал о родителях и сестре. Куда они отправятся, когда на землю Восточной Пруссии ступит Красная армия? Этот вопрос неизменно заставлял меня активнее воевать. Немецкий народ понес уже немало жертв, неужели все они были напрасны? 7 сентября я был награжден значком за ранение.

Мрачный взгляд на будущее: мой счет увеличился до 130 побед

Отчаянное оборонительное сражение за Карпаты началось 8 сентября 1944 года. Генерал-полковник Хейнрици принял командование над 1 – й танковой армией и 1 – й венгерской армией, вошедших в состав группы армий «Хейнрици». Наша 68-я пехотная дивизия принимала участие в боях к югу от Санок-Кросно. Наши мужественные пехотинцы уничтожили здесь немало русских танков. 68-я дивизия даже удостоилась упоминания в сводке Вермахта от 16 сентября 1944 года.
Русские намеревались прорвать позиции армии Хейнрици на северном фланге в Бескидских горах и взять курс на юг, чтобы атаковать группу армий «Юг», располагавшуюся на равнинах Венгрии. Красная армия развернула мощное наступление по всему Восточному фронту.
16 октября 1944 года наши позиции лесным пожаром облетел ужасный слух – русские вошли в Восточную Пруссию! Оказывается, они ступили на немецкую землю южнее Гумбиннена. Нам это казалось абсурдным, просто невероятным. Все имеющиеся военные силы были брошены для отпора большевикам. На земле Восточной Пруссии Красная армия вела бои с особой, варварской жестокостью. Никто не мог чувствовать себя в безопасности в этом краю – ни военный, ни гражданский. Русские офицеры всячески науськивали рядовых против немцев. Генерал Иван Черняховский приказал своим подчиненным: «Никакой жалости к врагу, превратим фашистскую землю в пустыню!».
Деревня Неммерсдорф в Восточной Пруссии была отбита у противника и снова занята нашими войсками. В ней были обнаружены мертвые тела немецких мужчин, женщин и детей. Все они пали жертвами русских солдат. Женщин распинали на дверях амбаров и подвергали групповым изнасилованиям. Мужчин, женщин и даже грудных детей забивали до смерти, расстреливали и топили. Не пощадили даже французских батраков, отправленных в Германию на принудительные работы. Жители восточной части Германии пережили настоящий ад, они были совершенно беззащитны перед ордами озверелых русских солдат. Это не были зверства отдельных садистов или небольших групп таковых. Подобное творили в массовом порядке все красноармейцы, имевшие ясные указания от своих командиров и комиссаров. Штабы частей Красной армии получили еще до вступления на немецкую землю распоряжения, которые можно было истолковать как разрешение безнаказанно грабить и убивать. 5 января 1945 года маршал Жуков отдал приказ частям 1-го Белорусского фронта: «Пришло время посчитаться с немецкими фашистами. Мы испытываем к ним жгучую ненависть… на этот раз мы навсегда уничтожим фашистскую гадину».
Писатель Илья Эренбург, долгие годы проповедовавший ненависть к врагу, побуждал советских солдат считать немцев дикими животным и призывал безжалостно уничтожать их. Война вступила в свою последнюю фазу. Теперь каждый из нас знал, на какие зверства способна Красная армия и прекрасно понимал, за что воюет. Наш долг теперь состоял в защите наших семей и наших восточных областей от советских войск.
После отпуска я вернулся во 2-й батальон 196-го пехотного полка. Многих знакомых солдат я уже не увидел. Наши роты участвовали в боях под Кружло-вой. Русские прорвали нашу главную линию фронта и окружили нас. После этого они начали сжимать кольцо. Мы заняли новую двухкилометровую линию обороны к северо-северо-востоку от Кружловой. 25 октября 1944 года я застрелил двух русских офицеров с расстояния в 150 метров. (54-й), (55-й) Во время наступления на командный пункт нашего батальона обер-фельдфебель Кестлер из 8-й роты указал мне на вражескую огневую точку. Из нее русские били по нашим солдатам из тяжелого пулемета. Я убил двух солдат этого пулеметного расчета. (56-й), (57-й) Русский офицер приказал двум другим солдатам занять места их погибших товарищей. Я застрелил обоих с расстояния в 80 метров. (58-й), (59-й) Кроме них я убил и офицера, который пытался спрятаться в укрытии. (60-й) Во время контратаки я заметил русского офицера, который бросил своих подчиненных и бежал. Я застрелил его. (61-й) Мои товарищи отбили наш командный пункт. Русские решили отступить. При этом я застрелил еще двух вражеских солдат. (62-й), (63-й) Наши раненые солдаты, которых нам пришлось оставить, когда противник ворвался в наши траншеи, были мертвы. Их добили русские выстрелами из стрелкового оружия.
27 октября 1944 года, находясь в двух километрах к северу – северо-востоку от Кружловой, перед позициями на участке 5-й роты 196-го полка под сильным огнем вражеской пехоты и артиллерии, я увидел несколько русских солдат, бросившихся в наши окопы. Их подгонял офицер с пистолетом в руках. Сначала я убил офицера, а затем, с сорока метров, солдата, бежавшего в мою сторону от пулеметного гнезда. (64-й), (65-й)
К нам наконец прибыло пополнение. В нашем батальоне появился второй снайпер. Наступила осень, пришли холода. Часто шел дождь и снег, и мы нередко промокали до нитки. Мы сильно мерзли, потому что до сих пор не получили зимнего обмундирования. Целую неделю мы шли походным маршем без какой-либо еды и ночевали на голой земле, в окопах. Мы получали подкрепление, контратаковали противника, отбрасывали его назад. При этом мы несли немалые потери, однако продолжали успешно держать линию обороны.
Новый снайпер получил приказ начать охоту за вражескими снайперами. Он занял позицию. Его первая пуля пролетела мимо цели, став последней – его убил русский снайпер выстрелом в голову. Смерть моего коллеги послужила и мне хорошим уроком: от моей точности зависит не только моя жизнь, но и жизни моих товарищей из нашей роты. Снайперы помогали остальным пехотинцам на передовых участках линии фронта, защищая своих солдат от вражеских снайперов. По этой причине враг их сильно боялся и ненавидел. Второй снайпер, прибывший на смену убитому, вскоре получил ранение и был отправлен в тыл. Я снова остался единственным снайпером в нашем батальоне.
29 октября 1944 года, в том же месте, где я подстрелил две мои предыдущие жертвы, после непродолжительного наблюдения за местностью я застрелил русского пулеметчика. Он держал под сильным прицельным огнем пулеметное гнездо 5-й роты нашего 196-го полка. (66-й) Прячась за деревом во время артиллерийского обстрела, я вывел из строя трех русских солдат с расстояния в 40 метров. Они выскочили из укрытия, чтобы открыть огонь из стрелкового оружия по нашим позициям. (67-й), (68-й), (69-й) Фельдфебель Дурава из 6-й роты указал мне на хорошо замаскировавшихся русских солдат, которые обстреливали наши позиции. Я вскоре заметил их местонахождение и убил 2 человек. (70-й), (71-й) После этого фельдфебель Дурава проводил меня до расположения 6-й роты и показал те места, откуда противник часто вел огонь по нашим солдатам, вызывая у нас большие потери. Здесь я обнаружил трех отлично замаскировавшихся большевиков – снайпера, офицера и артиллерийского наблюдателя. Было похоже на то, что они направляли огонь своих артиллерийских орудий и минометов. Первым я убил снайпера. (72-й) Офицер попытался подбежать к нему, но получил пулю. (73-й) Следующей моей жертвой стал наблюдатель, застреленный мной с расстояния в 40 метров. (74-й) Свидетелями были фельдфебель Дурава, обер-ефрейтор Вагнер, ефрейторы Битта, Лаш и Кнепперт. 29 октября 1944 года мой батальонный командир, майор Герберт Хоффман, наградил меня Германским крестом с Золотым венком.

30 октября 1944 года в двух километрах к северу – северо-востоку от Кружловой русские войска сомкнулись возле передовой, намереваясь начать наступление. Перед нашими позициями разместили группу быстрого реагирования, в состав которой вошел и я. Мы попали под прицельный огонь противника. Мне удалось проползти на 50 метров вперед, а затем подстрелить двух русских передовых наблюдателей с расстояния в 20 метров. (75-й), (76-й)
Было сыро и холодно. Казалось, будто дождь льет, не переставая, вот уже целую вечность. Нам приходилось пригоршнями вычерпывать воду из окопов. В сапогах постоянно хлюпала вода. У нас не было возможности снять мокрую одежду и высушить ее. Многие из моих товарищей были больны. В отдельных местах на наших позициях на дистанции в сто метров располагался только один человек. Ночью было трудно понять, жив или нет твой сосед справа или слева.
Я вычерпывал воду из своего окопа, чтобы она опустилась ниже уровня доски, на которой я стоял. Я заметил, что мой товарищ Хорст немного приподнялся над бруствером. Враг тут же заметил его и скосил автоматной очередью. Когда тот упал, я успел подхватить его, не дав свалиться в воду на дне окопа. Вся спина у него была залита кровью. Я попытался наложить повязку на рану, однако Хорст жестом дал понять, что это бесполезно. Я спросил, больно ли ему. Он ответил, что ощущение такое, будто его пронзает тысяча раскаленных иголок. Затем он слабеющим с каждой секундой голосом попросил меня написать письмо его матери и сообщить о том, что он погиб на фронте, чтобы мать и жена не ждали его. Глаза Хорста остекленели, и он тут же умер.
На участке 6-й роты, в 2 километрах к северо-востоку от Кружловой, на рассвете 31 октября 1944 года вместе с наблюдателем, ефрейтором Штеффесом, я отправился на ничейную землю. Там с небольшого возвышения я мог хорошо видеть русские позиции, располагавшиеся перед деревней Писана, и соседнее военное шоссе. По этой дороге двигался регулируемый поток транспорта. Мы окопались и замаскировались. Когда туман рассеялся, открылся прекрасный вид на деревню. У обочины стояло несколько русских танков, готовых в любую минуту начать наступление. По шоссе проехала большая вражеская автоколонна. Я заметил двух офицеров и подстрелил их с расстояния в 500 метров. (77-й), (78-й) В следующую минуту русские открыли по нам ожесточенный огонь из стрелкового оружия, пушек и минометов. Поскольку мы прятались за небольшим бугром, то находились в относительной безопасности. Однако настало время покинуть это место, потому что спасительный туман окончательно рассеялся, и мы лишились его прикрытия. По пути обратно на наши позиции нас обнаружили вражеские солдаты, устроившие пулеметное гнездо в Писане, Они открыли по нам огонь. С 500 метров я убил одного из пулеметчиков. (79-й)
2 ноября 1944 года на участке 5-й роты русские подползли близко к нашим траншеям. Фельдфебель Мирр сообщил мне об этом и приблизительно показал место, с которого враг обстреливал нас. После продолжительного наблюдения я разглядел хорошо замаскированное пулеметное гнездо противника и выстрелом в голову убил советского пулеметчика. (80-й) После этого я отправился на участок 6-й роты, где унтер-офицер Бальдауф указал мне место, где предположительно замаскировался советский автоматчик, ведущий по нам прицельный огонь. Спустя какое-то время русский решил вернуться на свои позиции, и я подстрелил его с 50 метров. (81-й) Затем я обнаружил еще одно пулеметное гнездо противника и с того же расстояния убил двух русских солдат. (82-й), (83-й)
3 ноября 1944 года на участке 5-й роты я отполз на 15 метров вперед от наших окопов. Русский солдат заметил меня, но, видимо, принял за своего из-за цвета моей камуфляжной куртки. Я убил его с расстояния в 20 метров. (84-й) В тот же самый момент в меня выстрелил русский снайпер. Его пуля рикошетом отскочила от моей каски, и я получил рану над левым глазом, которая потом сильно кровоточила. Русский наблюдатель изменил позу, и я застрелил его. (85-й) Вскоре меня заметили солдаты вражеского пулеметного расчета и открыли по мне огонь с расстояния в 50 метров. Я сумел подстрелить их обоих. (86-й), (87-й)
К этому времени бой существенно ослаб, и нас лишь время от времени обстреливали из артиллерийских орудий. Появился вестовой, который принес боеприпасы и сообщил о том, что в тыл, в разрушенную деревушку, доставили продовольствие. Фельдфебель отправил двух солдат за едой. Они вернулись, неся в каждой руке по четыре котелка и восемь фляжек с водой, связанных гирляндой и наброшенных на шею. Кроме того, они принесли в рюкзаках хлеб, масло, колбасу и патроны. Враг находился всего в 300 метрах от нас и быстро заметил наши перемещения и услышал звяканье котелков. Он тут же принялся поливать нас огнем из пулеметов и обстреливать из пушек. Когда наши посыльные не вернулись в положенный срок, меня отправили узнать, что с ними. Оба солдата лежали на земле в 50 метрах от наших позиций, убитые в грудь пулеметной очередью. Они до последней минуты думали о нас, потому что успели поставить котелки, чтобы не расплескать их драгоценное содержимое.
Со слезами на глазах я переправил принесенную ими еду в наши окопы.
Мы перебрались в Ястжебец. На рассвете 15 ноября 1944 года на участке 7-й роты я заметил русского снайпера, обстреливавшего наши позиции. С 400 метров я попал ему в грудь. (88-й) Там находился командный пункт. В 7.30 я застрелил русского офицера с 500 метров. Он вышел из блиндажа вместе с несколькими другими офицерами. (89-й) Затем я застрелил еще трех офицеров с того же расстояния. (90-й), (91-й), (92-й) Объявился русский снайпер, который начал активно действовать на участке 7-й роты, которая понесла большие потери. Он обнаружил мое местонахождение и начал охоту за мной. Мне удалось спровоцировать его на выстрел и закончить его карьеру выстрелом в грудь с расстояния в 500 метров. (93-й)
Со своего прежнего места я заметил русских солдат, высаживавших елки вдоль дороги. Это делалось для того, чтобы заблокировать нам обзор. После выстрелов из наших пушек эти деревца удалось свалить, и мне снова открылся вид на вражеские позиции. Вскоре на дороге появилась телега, на которой сидело несколько человек. Я подстрелил лошадь, а затем принялся за седоков. Сначала я убил одного, а затем другого. (94-й), (95-й) Возница успел спрыгнуть раньше других. Когда он снова приблизился к телеге, я застрелил его с расстояния в 500 метров. (96-й)
Вечером вернулась наша разведка и привела «языка», который заявил на допросе, что немецкий снайпер подстрелил генерала, комиссара, командира полка и командира батальона, вышедших из блиндажа. Это были мои победы, упоминавшиеся выше. (89-й) – (92-й) Когда позднее я оказался в советском плену, в Иркутске меня допрашивал генерал-полковник Мирошниченко, выяснявший обстоятельства этих дел. Старшие командиры входили в состав группы, прибывшей на передовую для выяснения результатов налета советской авиации на немецкие позиции, который состоялся за несколько дней до этого. У русских неподалеку находилась тайная командная база, и они решили осветить осветительными снарядами немецкие позиции, чтобы бомбардировщики могли видеть, куда сбросить свой смертоносный груз. Однако бомбардировщик сбросил бомбы по ошибке на свою же базу, благодаря чему мы смогли определить ее местонахождение и без особых хлопот смогли захватить ее. Инспекторская группа прибыла для того, чтобы выяснить имена тех офицеров, кто допустил это. Участников этой группы предупредили, что на этом участке фронта находится опасный немецкий снайпер. Они пренебрегли этим предостережением, потому что не хотели унижаться и прятаться от какого-то вражеского солдата со снайперской винтовкой. Неспособность русских войск, находившихся на этом участке, ликвидировать его свидетельствовала об их некомпетентности.
Мы знали о приезде проверки. Одна из наших разведгрупп ночью привела «языка», который рассказал все, что знал. Проверяющие должны были прибыть следующим утром. Я получил приказ заняться ими. Проверяющие должны были проехать по известной нам дороге, участок которой был мне хорошо виден. Это был единственный путь через сильно заболоченную местность. Генерал-полковник Мирошниченко в то время был комиссаром части, дислоцировавшейся на этом участке фронта. Позднее, при нашей встрече в Сибири, он сообщил мне, что мое имя им было хорошо известно. Я в этом нисколько не усомнился, потому, агитируя немецких солдат через громкоговорители, установленные на передовой, русские часто упоминали мое имя, называя «кровожадным фашистом», и угрожали безжалостно расправиться со мной. Все их попытки выманить меня из моего убежища, спровоцировать на выстрел, чтобы обнаружить мое местонахождение, провалились. В конечном итоге они стали отчаянно бояться меня, потому что я продолжал неумолимо убивать их солдат одного за другим. Они уже больше не чувствовали себя в безопасности ни в бою, ни в минуты затишья. Малейшее неверное движение в траншеях и очередной враг получал пулю в голову. Таким образом, мне удалось очистить наш участок передовой от вражеских снайперов и спасти жизни многих наших пехотинцев.
В тот же день в той же местности я заметил русского солдата, бегущего к крестьянскому дому напротив участка 7-й роты. Я попал ему в грудь с расстояния в 500 метров. (97-й) Находясь вместе с лейтенантом Йенсеном, я заметил еще одного русского, который вычерпывал воду из окопа. Когда он приподнялся над бруствером, я убил его. (98-й) Позднее, когда я направлялся с командного пункта 7-й роты в расположение 2-го батальона вместе с лейтенантом Йенсеном, унтер-офицером Шефером, обер-ефрейтором Адлером и ефрейтором Коллером, нас заметил русский снайпер, выстреливший в лейтенанта Йенсена и меня. Мне потребовалось некоторое время, чтобы увидеть, где он прячется, но когда он перебирался на новое место, я убил его с расстояния в 450 метров. (99-й)
На рассвете 16 ноября в Ястжебце я увидел взвод русских солдат, двигавшихся со стороны наших траншей к ферме. Я разглядел среди них офицера и застрелил его с 400 метров. (100-й) Затем подстрелил двух солдат, тащивших пулемет. (101-й), (102-й)
Обстоятельства, при которых я убил свою сотую жертву, нашли отражение в статье обер-лейтенанта Шёппентау в газете 4-й танковой армии «Гусеница и колесо» от 5 декабря 1944 года.

История 100-102-й побед Сюткуса заслуживает отдельного упоминания. Все произошло следующим образом. Сюткус застрелил своего 99-го Ивана, советского снайпера, устроившего на него охоту. Сюткус убил его, когда тот переменил позицию. По ошибке эту победу в батальоне и полку зарегистрировали под номером сто. В полку, естественно, этот факт подчеркнули следующим образом: «Вы видите, какой у нас снайпер!»
Вскоре личное дело Сюткуса затребовали для награждения его Железным крестом 1-го класса. Вот тут-то и всплыла ошибка – это был не сотый номер, а 99-й! В батальоне утверждали, что снайпер застрелил утром еще одного Ивана, сотого. Когда он успел сделать это, в полку не знали. Мы отправились спать со смешанными чувствами. Утром раздался телефонный звонок. «Может, Сюткус уже?..» Короткая пауза на том конце телефонного провода. Напряженное ожидание. Затем командир батальона нарочито небрежным тоном сообщил: «Видите ли, мой дорогой, мы отправили Сюткуса на задание, и он застрелил 102-го русского. Это официально засвидетельствовано».

16 ноября 1944 года на участке 7-й роты я увидел двух русских солдат, занимавших позицию в развалинах дома. Чтобы не дать им подобраться близко к нашему командному пункту, я застрелил одного. Второй застыл на месте от страха и стал легкой жертвой. (103-й), (104-й) Расстояние составляло 400 метров. На том же участке 7-й роты я увидел русских солдат, вычерпывавших из блиндажа воду. С 400 метров я убил троих. (105-й), (106-й), (107-й) После этого я заметил вражеского солдата, который какими-то заячьими прыжками направлялся к блиндажу. На нем была шапка. Я понял, что это офицер, потому что русские рядовые в окопах носили каски. Я застрелил его с расстояния в 300 метров. (108-й)
Внимательно изучая местность впереди меня, я заметил на позициях русских внушительное скопление живой силы. Мы никогда еще не сталкивались даже с третью отряда такой численности. С расстояния в 600 метров я заметил вражеского солдата, несшего снаряды для миномета, и убил его. (109-й) Моими свидетелями были обер-гренадер Ярош, гренадеры Редер и Петер Хаас, а также ефрейторы Леннек и Хюльземанн.
19 ноября 1944 года, выполняя задание на участке 5-й роты близ Пшибора, я был замечен солдатами вражеского пулеметного расчета. Я успел заметить вспышку пламени пулеметной очереди и бросился на землю. Русские пулеметчики находились на расстоянии примерно 500 метров от меня. Осколок камня, в который попала вражеская пуля, ударил меня в лицо чуть выше правого глаза. Когда пулеметчик попытался оставить свою позицию, я застрелил его с расстояния в 500 метров. (110-й) Вражеский снайпер, сумевший подобраться ближе к нашим позициям, заметил, как я убил свою сто десятую жертву, и выстрелил в меня. Пуля пролетела под углом, срикошетировала и вырвала клок маскировочной ткани, обтягивавшей мою каску. Мне в очередной раз повезло. Русский снайпер, по всей видимости, получил приказ уничтожить меня. Это был тот же самый участок передовой, на котором я застрелил русских офицеров, прибывших 15 ноября с проверкой, о которой я рассказывал выше. Как только русский снайпер осторожно сдвинулся в сторону, я на мгновение опередил его, поймал в перекрестье прицела и попал ему в голову с расстояния в 300 метров. (111-й) Свидетелем был обер-гренадер Бальц. Санитары обработали мою рану на лбу, заклеив ее пластырем, и я снова вернулся в строй.
На поле боя выживает только сильный и везучий. Я видел, как спавших рядом со мной товарищей разорвало на куски вражеским снарядом. Других застрелили в окопе. Один молодой солдат не выдержал напряжения и бежал в тыл. Его поймали и передали в руки полевой жандармерии. Военный трибунал приговорил его к расстрелу. Мы все стали свидетелями казни.
Русские не соблюдали ничего такого, что даже отдаленно напоминало бы военное право. В июле 1942 года, когда Красная армия стремительно отступала под нашим натиском и в ее рядах царила паника, тех, кто бежал, не желая стоять до конца, по приказу Сталина расстреливали на месте. Когда русские войска наступали на нас, им нужны были командиры, комиссары и прочие «специалисты», чтобы гнать их вперед на наши пули и штыки. Тем, кто не хотел наступать, стреляли в спину. Цифры потерь совершенно не интересовали советское военное руководство.
Однажды мы не смогли удержать позиции и были вынуждены отступить. На помощь пришло подкрепление, и нам удалось отбить оставленные траншеи. Одиннадцать наших раненых товарищей, которых мы были не в состоянии забрать с собой, оказались убиты – либо заколоты штыками, либо застрелены.
Советские снайперы не испытывали угрызений совести по поводу наших солдат, которых они убивали, когда представлялась такая возможность. Такова война. Я тоже получал приказы выслеживать вражеских снайперов и убивать их. Согласно русским понятиям это было военное преступление. Находясь на передовых позициях, я выполнял роль помощника и защитника, спасая жизнь наших гренадеров. Ради них я не раз рисковал своей жизнью. Враг был в равной степени жесток и беспощаден, но мне везло больше, чем им, хотя они часто ловили меня в прицел.
В снайперской дуэли выживает тот, кто обладает лучшей техникой стрельбы. Это требует ежедневной практики, умения прицельно стрелять и днем, и ночью. Я был уверен в своей меткости, а также в хорошем знании местности. Я научился этому еще в детстве, когда проводил долгие часы на берегу реки Шешуппе, отделявшей германский рейх от Литвы. Когда я подрос, то начал заниматься мелкой контрабандой, часто переходя границу тайком от пограничников и таможенников.
При этом я научился подавлять в себе панику, стараясь проявлять хладнокровие в самых опасных ситуациях. В конечном итоге я научился прекрасно ориентироваться на местности, хорошо запоминая каждую ее складку. Научился я и маскироваться. В детстве я нередко воровал яблоки из фермерского сада и всегда старался вести себя осторожно, чтобы не попасться хозяину сада, потому что если бы меня поймали, то мне грозила бы хорошая отцовская трепка.
Мой отец часто болел и с шестнадцатилетнего возраста я нередко подменял его во время полевых работ в поместье Фихтенхоэ. Мне приходилось пахать, ходя за плугом, запряженным четверкой лошадей. При сборе урожая зерновых я перетаскивал по 300 мешков зерна на второй этаж амбара. Это была трудная и тяжелая работа. Тем не менее она сослужила мне хорошую службу на фронте, физически закалив и помогая преодолевать многие невзгоды. Таким образом, я был в лучшем положении, чем иные изнеженные «маменькины сынки», которым нелегко приходилось на передовой. Таким образом, мое детство и отрочество, проведенные на германо-литовской границе, стали для меня своего рода предварительной военной подготовкой.
Я вырос на природе и неплохо знал ее сезонные особенности. Когда русские снайперы провоцировали меня, я никогда не поддавался на их уловки. Мне были понятны их намерения, уловки и их местонахождение. Снайпер должен знать малейшие особенности природы и поэтому сразу видит, что в ней естественно, а что носит искусственный характер. Способность распознать такие мельчайшие, но очень важные детали, часто позволяет снайперу спасти свою жизнь. Снайпер должен быть уверен в своем умении стрелять хладнокровно, точно и метко. Это приходит за счет опыта и нескончаемых тренировок. Необходимо также и умение держать себя в руках, быть свободным от физического и нервного напряжения. Нервозность стрелка передается винтовке и оптическому прицелу. Кроме того, я никогда не курил, даже на фронте.

21 ноября 1944 года меня наградили знаком «Снайпер» 3-й степени. К этому времени я уже давно превысил квалификационную норму в 60 убитых. Мне выдали предварительное свидетельство за снайперские достижения, но сам матерчатый знак, пришивавшийся к мундиру, я так никогда и не получил.
Распоряжение Гитлера об учреждении знака «Снайпер» (Schargschutzenabzeichen) было опубликовано в газете «Альгемайне Хеерсмиттайлюнген» 7 сентября и 7 октября 1944 года.

Приказ Адольфа Гитлера об учреждении знака «Снайпер» трех степеней
ПРИКАЗ ФЮРЕРА № 34. ПРИКАЗ ФЮРЕРА ОБ УЧРЕЖДЕНИИ ЗНАКА «СНАЙПЕР»

Фюрер, Ставка фюрера 20.08.1944 г.
1. Учитывая важность роли снайпера на линии фронта и признавая его заслуги перед отчеством, я учреждаю знак «Снайпер» для частей Вермахта и войск СС.
2. Исполнение данных положений возлагается на генералов пехотных войск и начальника Генерального штаба армии.
Адольф Гитлер

ВО ИСПОЛНЕНИЕ ДАННЫХ ПОЛОЖЕНИЙ, ИЗЛОЖЕННЫХ В ПРИКАЗЕ ФЮРЕРА ОТ 20 АВГУСТА 1944 ГОДА, КАСАЮЩИХСЯ УЧРЕЖДЕНИЯ ЗНАКА «СНАЙПЕР»

Знак «Снайпер» был учрежден фюрером для частей Вермахта и войск СС. Его целью является придание особой важности действиям пехотинца-снайпера, прославление его успехов – прицельных попаданий во врага и стимулирование его новых успехов.
Знак «Снайпер» вручается следующим образом: 1. Знак «Снайпер» вручается награждаемому старшим офицером на передовой, занимающим должность не ниже командира полка, на основании письменного ходатайства командира подразделения тем солдатам, которые получили соответствующую снайперскую подготовку и которые выполняют обязанности снайпера. Лицо, получающее такую награду, извещается специальным свидетельством, и в его личное дело вносится запись о таковом награждении.
2. Знак «Снайпер» имеет три степени и носится на нижней части правого рукава выше манжеты. Если военнослужащий носит другой знак отличия подобного рода любой степени или если таковой вручается вместе со знаком «Снайпер», то он носится на рукаве ниже последнего.
3. Знак имеет следующие степени: 1 – я степень – за 20 убитых вражеских солдат начиная с 1.09.1944 года (знак без специальной окантовки), 2-я степень – за 40 убитых вражеских солдат начиная с 1.09.1944 года (знак с серебристым кантом), 3-я степень – за 60 убитых вражеских солдат начиная с 1.09.1944 года (знак с золотистым кантом). Подтвержденные победы в близком бою не учитываются. Враг должен быть убит в том случае, если способен к передвижению, но не в тех случаях, когда он направляется к нашим позициям с намерением сдаться в плен.
4. О каждой подтвержденной победе сообщается в часть. Для подтверждения необходим по меньшей мере один свидетель. В частях составляются списки побед снайперов. При переводе снайпера в другую часть вместе с прочими документами передается выписка из вышеназванного списка. Во избежание ненужной переписки исключается передача прежних подтвержденных побед. При награждении Железным крестом учитываются предыдущие победы снайпера.
Верховное командование Вермахта, 20.08.1944 года

Ястжебец, мое последнее поле боя: 99 новых побед

Осенью в Ястжебце часто шел дождь со снегом. Траншеи были залиты водой. Летом можно было хотя бы раздеться, высушить одежду и избавиться от вшей. Теперь мы дрожали от холода, кутались в палатки химзащиты и, ложась спать, тесно прижимались друг к другу в попытке согреться. О том, чтобы разжечь костер, нельзя было и мечтать, потому что, увидев огонь в наших окопах, враг немедленно начинал обстреливать нас.
22 ноября 1944 года я находился на участке 7-й роты и заметил двух русских солдат, вычерпывавших воду из окопа примерно в 450 метрах от меня. Сначала я застрелил одного из них, а затем второго, который бросился ему на помощь. (112-й), (113-й) На рассвете я разглядел вражеское пулеметное гнездо, располагавшееся в 250 метрах от наших позиций, оно было хорошо замаскировано. Я застрелил пулеметчика, попав ему в голову. (114-й) После этого мне удалось заметить блеск стекла оптического прицела, и я понял, что за мной кто-то наблюдает. Неожиданно мимо моей шеи со свистом пролетела пуля. Это был последний выстрел русского снайпера, потому что я скоро поймал его в перекрестье прицела и нажал на спусковой крючок. (115-й) В то же самое мгновение в меня выстрелил второй русский снайпер. К счастью для меня, он взял прицел слишком высоко, и пуля отскочила от моей каски. Оба вражеских снайпера прятались за стеной. Второму я попал в грудь с расстояния в 200 метров. (116-й) Таким образом, за утро я уничтожил двух неприятельских снайперов. Это была большая редкость. Свидетелем был обер-гренадер Беррес.
На следующий день я снова находился на участке 7-й роты. Я заметил двух русских солдат, по всей видимости, вестовых, и застрелил одного из них с 400 метров. (117-й) Второй солдат успел спрятаться, но спустя какое-то время решил переползти на новое место и в итоге поплатился за это собственной жизнью. (118-й) Затем в поле моего зрения попал вражеский часовой. Я долго наблюдал за ним и застрелил его после смены караула. (119-й) Расстояние составляло 300 метров, свидетелями были ефрейтор Лихтенбергер и гренадер Бюттнер.
На рассвете 21 ноября 1944 года я занял позицию с удобным обзором и заметил, что русские солдаты стали вести себя более осторожно. Тем не менее я остановил свое внимание на часовом, который сменился с караула и направился к блиндажу. Я убил его с расстояния в 400 метров. (120-й) Мне ответил огнем советский автоматчик, и я убил его с того же расстояния. (121-й) Моим свидетелем был ефрейтор Лихтенбергер. 22 ноября 1944 года я заметил советских солдат, строивших блиндаж. Я подстрелил двух человек с расстояния в 400 метров. (122-й), (123-й) Затем в поле моего зрения попали вражеские солдаты, перебиравшиеся из передового ночного окопа в дневной. Я подстрелил еще двоих с расстояния в 300 метров. (124-й), (125-й) На этот раз моими свидетелями были ефрейторы Броднак и Мадус.
На следующий день, 23 ноября 1944 года, я получил благодарственное письмо от командующего 4-й танковой армией генерала Фрица-Губерта Грезера, благодарившего меня за мою 75-ю победу. Это было признание моего давнего успеха, потому что на день вручения письма на моем счету было уже 125 убитых вражеских солдат.
В знак признания моей сто одиннадцатой победы 20 ноября 1944 года я получил благодарственное письмо от командующего 48-м танковым корпусом, генерал-лейтенанта Максимилиана Рейхсфрайхерра фон Эдельсхайма. Он также прислал мне посылку с ценными вещами. 25 ноября 1944 года в сводке Вермахта сообщалась: «Снайпер ефрейтор Сюткус из 196-го гренадерского полка за пять месяцев одержал 125 индивидуальных побед».
28 ноября 1944 года на участке 7-й роты близ Ястжебца я заметил оживленное движение по магистрали снабжения. Русские чувствовали себя в безопасности, находясь под покровом легкого тумана. Я находился в 300 метрах перед нашими позициями и имел прекрасный обзор. Выстрелом в грудь я убил русского, предположительно офицера, с расстояния в 400 метров. (126-й) Затем еще одного, когда тот внезапно остановился. (127-й) Свидетелем был гренадер Эльмер. В тот же день в том же месте, при наблюдении за окружающей местностью, я попал в прицел вражеского снайпера. Под камуфляжной курткой на мне был плотный защитный жилет. Он позволял защититься от выстрела с расстояния в 400 метров. Я решил рискнуть и получить пулю в грудь. Я притворился мертвым и продолжил наблюдение за русским снайпером. Когда он покинул свой тайник, я выстрелил ему в спину. (128-й) Эту победу засвидетельствовал гренадер Эльмер. В конце того же дня наши минометы ударили по тылам вражеских войск. Когда обстрел закончился, я увидел множество бегущих красноармейцев. Двое из них пытались навести порядок при отступлении. Я застрелил обоих с расстояния в 350 метров. (129-й), (130-й) Моим свидетелем был ефрейтор Лихтенбергер.
Командиром нашего полка в те дни был майор Шульце. 24 ноября 1944 года за участие в боевых действиях на передовой на излучине Вислы и за мои индивидуальные победы я получил отпуск и провел неделю в солдатском доме отдыха, в бывшем санатории в Буско, недалеко от линии фронта. Когда я прибыл туда, медсестра Красного Креста Эрика Ленц усадила меня за стол рядом с собой. Она с любопытством наблюдала за тем, как я тщательно вычистил винтовку, а затем сапоги. Эрика молча взяла у меня камуфляжную куртку и начала латать дыры, оставленные в ней русскими пулями. Затем велела мне отправляться в кино. Когда сеанс закончился и я вернулся к ней, моя куртка была аккуратно заштопана. Затем в столовой она отдала мне свою порцию пудинга, полагавшегося в качестве десерта. Эрика была симпатичной девушкой и очень понравилась мне. Скоро я стал постоянно думать о ней, и днем, и ночью. Я поймал себя на том, что часто напеваю мелодию популярной в то время и любимой солдатами песни «Эрика».

Среди пустоши цветет
маленький цветок.
И зовется он – Эрика.

Этот славный цветок в женском обличье прочно поселился в моем сердце. Судя по всему, я ей тоже нравился, потому что она нередко оказывала мне особые знаки внимания. И все-таки я знал, что эта девушка не для меня. Я был простым солдатом, который мог погибнуть в любой день от пули русского снайпера. Мне раньше никогда не приходило в голову, что волей судьбы мне придется постоянно быть на переднем крае войны и посчастливится дожить до ее конца.
Мой отдых продолжался до 8 декабря 1944 года. Затем я вернулся в свой батальон, находившийся под Ястжебцом. На рассвете 9 декабря я оказался в расположении 5-й роты. Моей следующей жертвой стал русский часовой, сменившийся из караула. Я застрелил его с расстояния в 300 метров. (131-й)
Вскоре я заметил еще одного русского, который расхаживал туда-сюда, пытаясь согреться. Он неосторожно вышел из укрытия, и с расстоянии в 300 метров я убил его. (132-й) Затем я убил второго вражеского солдата. (133-й) С расстояния в 400 метров я застрелил русского солдата, направлявшегося из окопа к ферме. (134-й) Следующая моя жертва появилась из блиндажа и принялась вычерпывать из него воду. Я попал врагу в грудь. (135-й) Еще один солдат решил посмотреть, что стало с его товарищем. Я попал ему в грудь с расстояния в 300 метров. (136-й) Меня, по всей видимости, заметили советские пулеметчики, потому что открыли по моей позиции мощный огонь. Их пули свистели прямо над моей головой. Я смог благополучно отползти на другую позицию. Русские не заметили моих передвижений и продолжали обстреливать прежнее место. Теперь я получил хороший обзор и продолжил наблюдение за двумя пулеметчиками с расстояния в 300 метров. Выждав некоторое время, я застрелил их. (137-й), (138-й)
Ближе к концу дня я наблюдал за сменой караула, происходившей в 300 метрах от меня. Я убил часового выстрелом в грудь и видел, как он упал. (139-й) К нему подбежали два солдата, которых я застрелил с расстояния 300 и 320 метров. (140-й), (141-й) Свидетелями были обер-ефрейтор Эрих Шмидт, гренадер Рихард Новак, ефрейторы Макс Бартель, Мачик и Антон Дю-байль, все из 5-й роты 196-го полка.

68-я пехотная дивизия ничего не могла изменить на русском плацдарме площадью в 25 квадратных километров. Русские численно превышали немцев в одиннадцать раз. Соотношение в танках было двадцать пять к одному. И все же они не смогли быстро захватить этот участок фронта. Враг сосредоточил предельное количество войск на Барановском плацдарме. Все это свидетельствовало о предстоящем крупном наступлении, предположительно запланированном на январь 1945 года. Когда болота и реки замерзнут, передовые части советской армии беспрепятственно двинутся на запад.
9 декабря 1944 года в 23.00 началось наступление русских войск. По всей линии фронта ударила артиллерия. Мы могли бы отбить наступление противника численностью до полка, но были не готовы к атаке такого масштаба. 196-й полк получил приказ отступить. Наш батальонный командир, майор Хоффман, приказал мне довести это до сведения наших передовых частей, потому что телефонная связь была нарушена, а путь я знал хорошо. Я выполнял подобные задания несколько месяцев назад. В помощь мне дали солдата-связиста, которому надлежало заняться исправлением обрывов в телефонном кабеле. Передовым ротам приказывали отступить в 03.00. Сделать это нужно было по возможности скрытно. Это были даже не роты, а их остатки – они понесли за последние две недели большие потери и насчитывали примерно половину положенного личного состава.
Я прибыл на передовую буквально через несколько минут после того, как моего сопровождающего убило осколком снаряда. Мне пришлось дальше одному отправиться с донесением. Найти наши роты было непросто, потому что ночью местность выглядела по-другому. Залпы русской артиллерии заставляли меня часто бросаться на землю и искать укрытие. Наконец мне удалось довести приказ Хоффмана об отступлении до всех командиров рот. Отступая, мы взяли с собой наших раненых. Наш ротный командир, обер-фельдфебель Роллер, был серьезно ранен в легкое осколком снаряда. Я помогал нести носилки, на которых он лежал. Мы донесли его до перевязочного пункта, но он умер час спустя от сильного внутреннего кровотечения. Наступая на наши позиции, русские несли большие потери.
10 декабря 1944 года, когда я находился вместе с 8-й ротой возле Ястжебца, мне показали хорошо замаскированное пулеметное гнездо противника. После нескольких часов наблюдения за окружающей местностью я увидел, откуда именно по нашим позициям ведется пулеметный огонь. Я убил русского солдата выстрелом в грудь с 350 метров. (142-й) Свидетелем был ефрейтор Трепка.
11 декабря 1944 года, находясь на участке 7-й роты вместе с наблюдателем, унтер-офицером Кюном, я застрелил русского часового с расстояния в 450 метров. (143-й) С той же самой позиции я увидел советского солдата, вышедшего из дома и двинувшегося в восточном направлении. Я застрелил его с расстояния в 500 метров. (144-й) Позднее я увидел нескольких русских, входивших в блиндаж и выходивших из него. Мне удалось убить выстрелом в грудь советского офицера с расстояния в 400 метров. (145-й) Свидетелями были унтер-офицер Кюн и ефрейтор Оденталь из 7-й роты 196-го полка.
16 декабря в Карникельберге близ Каргова я заметил русский караульный пост и застрелил часового с расстояния в 250 метров. (146-й) Затем я убил второго солдата, бросившегося на помощь своему товарищу. (147-й) На следующий день произошло то же самое на том же месте и с того же расстояния. Я убил часового и еще одного солдата, шедшего со стороны Кар-никельберга в лес. (148-й), (149-й) Позднее я заметил вражеского снайпера, направлявшегося в укрытие вместе с наблюдателем. Сначала я убил наблюдателя выстрелом в голову с расстояния в 250 метров. (150-й)
Его заметил ефрейтор Дюбайль. Жертва вела себя беспечно и не старалась оставаться незамеченной. После этого состоялась дуэль со снайпером. Мы выстрелили одновременно. Я попал ему в голову, его пуля пролетела мимо. (151-й) Свидетелем был тот же ефрейтор Дюбайль.

Заявка №: 150/151 Дата: 17.12.1944 года Место: Каргов
Результат: застрелив 148-149-ю жертвы, Сюткус заметил русского снайпера и наблюдателя, направлявшихся в укрытие. Сначала Сюткус убил наблюдателя выстрелом в голову с расстояния в 250 метров. В последующей дуэли со снайпером Сюткусу удалось уничтожить его выстрелом в голову.
Свидетели: ефрейтор Дюбайль, 5-я рота.

Отправившись из командного пункта 7-й роты на передовые позиции в Ястжебце, я увидел русского вестового, беспечно шедшего по открытой местности.
Я убил его выстрелом в грудь с расстояния в 400 метров. (152-й) Эту победу засвидетельствовал обер-ефрейтор Хаубензак.

Заявка №: 152 Дата: 17.12.1944 года Место: Ястжебец
Результат: По пути из командного пункта 7-й роты Сюткус в 400 метрах от себя увидел русского вестового, направлявшегося с русского командного пункта в траншеи и не пытавшегося передвигаться скрытно. Сюткус убил его выстрелом в грудь.
Свидетели: обер-ефрейтор Хаубензак, 7-я рота.

Я заметил двух русских солдат, занятых разговором в неглубоком окопе перед занятой противником фермой, которая находилась перед нашими позициями. Один из них показался над бруствером, и я выстрелил ему в грудь. (153-й) Свидетелями были обер-ефрейтор Хаубензак и ефрейторы Мачик, Дюбайль и Бальмерс.
В знак признания моей 150-й победы я получил небольшую посылку от командующего 4-й танковой армией генерала Грезера, который написал мне следующее: «Ефрейтору Сюткусу через штаб 68-й пехотной дивизии. Я с удовольствием узнал о вашей 150-й снайперской победе и хочу выразить мою особую признательность. Посылаю вам небольшой сувенир. Желаю дальнейших успехов и солдатской удачи. Подпись: генерал танковых войск Грезер». В посылке были золотые часы – особая форма благодарности успешным снайперам.
Ночью 17 декабря 1944 года русские солдаты, находившиеся на ферме в Ястжебце, начали сажать кусты, чтобы закрыть брешь в стене здания, через которую мы могли видеть их позиции. Работа была сделана неряшливо, и через брешь я все-таки разглядел вражеского солдата, активно двигавшегося, чтобы согреться. Я застрелил его выстрелом в грудь с расстояния в 400 метров. (154-й) Затем я заметил русского артиллерийского корректировщика огня и с того же расстояния убил его выстрелом в грудь. (155-й) В полдень русский вестовой направился с позиций на командный пункт. Ему я попал в грудь с 400 метров. (156-й) А в 15.30 на глаза мне попались несколько русских солдат, пробиравшихся за кустами вдоль стены фермы.
В течение получаса я застрелил двоих. (157-й), (158-й) Расстояние составляло 400 метров, свидетелями были унтер-офицеры Крейсль и Штефан, обер-ефрейтор Хаубензак и гренадер Хорст Бюттнер из 7-й роты.
В признание моих успехов я удостоился личной встречи с генералом танковых войск Грезером. Командующий 4-й танковой армией с интересом выслушал рассказ о стрелковой подготовке и моем пути к успеху. Я рассказал ему о моих боевых заданиях. С командного пункта я ушел с подарком – корзиной с продуктами. Здесь же я во второй раз в жизни встретился с Эрикой Ленц. Вернувшись на передовую, я провел с ней целый час. Она любезно приготовила для меня еду.
В сочельник 1944 года Эрика и старшая медсестра побывали на передовой, привезя нам приветы из родного дома. Дальше командного пункта батальона девушек не пустили, не желая рисковать их жизнями. В то время враг уже стоял на Висле и готовился к расширению плацдарма. Мы часто вели ожесточенные бои, которые сопровождались мощными артиллерийскими обстрелами. Эрика поинтересовалась, где можно найти снайпера Сюткуса. Когда ей ответили, она заявила: «Я обязательно должна побывать там, где находится мой снайпер Бруно!» Таким образом, начальство было вынуждено пустить ее на передовую. Я зашел в блиндаж к вестовым, чтобы поесть. Неожиданно распахнулась дверь и на пороге возникла Эрика. Она показалась мне призрачным видением. Она воплощала для меня все: родину, жизнь, любовь, все то, для чего стоит жить и умереть. Она обняла меня и поцеловала. Это был лучший рождественский подарок из всех, что я когда-либо получал. Пока я жив, я всегда буду в сочельник вспоминать Эрику и тот день. Я никогда не смогу забыть ее.
Днем 27 декабря 1944 года, неподалеку от Ястжебца, на участке 5-й роты я заметил постоянные перемещения вражеских солдат за защитным экраном из кустарника возле фермы. С расстояния в 400 метров я попал в грудь русскому офицеру. (159-й) В саду той же фермы я увидел двух вражеских солдат, несших доски и бревна. Я убил их обоих. Расстояние составляло 400 метров. (160-й), (161-й) Когда наступили сумерки, из окопов появился вестовой. Я убил его с расстояния в 400 метров, попав ему в грудь. (162-й) Свидетелем был ефрейтор фон Фрайлинг.
На рассвете 28 декабря 1944 года на участке 5-й роты я заметил русских, что-то строивших в саду фермы. Одного я убил сразу. Второго – примерно через полчаса, затем еще одного, третьего, с расстояния в 350 метров. (163-й), (164-й), (165-й)
В здании справа от фермы располагался вражеский командный пункт, в который стекалось большое количество вестовых с разных сторон. В 10.00 с расстояния в 350 метров я застрелил русского солдата, неосторожно направившегося из сада на командный пункт. (166-й) В полдень вестовых стало значительно больше, и я убил еще одного с расстояния в 350 метров. (167-й) Какой-то русский пехотинец заметил меня, и я попал под его автоматный огонь. Когда он оказался в 350 метрах от меня, я застрелил его. (168-й) В 15.00 я увидел русского, вышедшего из здания командного пункта в сад. Он погиб от моей пули, выпущенной с расстояния в 350 метров. (169-й)
Ближе к 16.00 в поле моего зрения попал русский солдат, пришедший на командный пункт со стороны сада и вскоре направившийся обратно. Я взял его в прицел и застрелил с расстояния в 350 метров. (170-й) Свидетелями были унтер-офицер Кострема, обер-гренадеры Хорст Арнольд и Хаффнер, ефрейторы Макс Бартель и Антон Дюбайль из 5-й роты.
Ближе к вечеру 29 декабря 1944 года близ Каргова я увидел передвигавшихся часовых в Карникельберге. Когда один из них показался из укрытия, я выстрелил ему в грудь с расстояния в 300 метров. (171 – й)
30 декабря 1944 года примерно в 08.00 я заметил вражеского артиллерийского наблюдателя в левом окне третьего здания справа от фермы. Из окна ему хорошо были видны наши позиции. Когда он неосторожно высунулся из укрытия, я убил его. Очередное попадание в грудь с 400 метров. (172-й)

Заявка №: 172 Дата: 30.12.1944 года Место: Ястжебец
Результат: примерно в 08.0 °Cюткус обнаружил в левом окне третьего дома справа от фермы русского наблюдателя, который предположительно корректировал огонь своей артиллерии. Сюткус попал ему в грудь с расстояния в 400 метров.
Свидетели: обер-ефрейтор Арнольд, 5-я рота.

Утром я заметил русского солдата, который направился с командного пункта в блиндаж. Когда он вышел на открытое место в саду, я убил его с 300 метров. (173-й)

Заявка №: 173 Дата: 30.12.1944 года Место: Ястжебец
Результат: до наступления полудня Сюткус засек русского солдата, двигавшего со стороны командного пункта в блиндаж. Когда он вышел на открытое место в саду, Сюткус убил его с 300 метров выстрелом в грудь.
Свидетели: обер-ефрейтор Хеффнер, 5-я рота.

После этого русские попытались обнаружить меня и уничтожить. За мной устроили охоту трое русских солдат: снайпер, пулеметчик и автоматчик. Из траншей 5-й роты я заметил, как вражеский снайпер выпустил в мою сторону разрывную пулю, вонзившуюся в стенку окопа. Я, не раздумывая, выстрелил в него и попал точно в цель с расстояния в 300 метров. (174-й) По всей видимости, он стрелял в меня во второй раз и одновременно со мной, но промахнулся. Это был его последний выстрел.

Заявка №: 174 Дата: 30.12.1944 года Место: Ястжебец
Результат: после того как ефрейтор Сюткус убил свою 173-ю жертву, враг решил уничтожить его, отправив на охоту за ним снайпера, пулеметчика и автоматчика. Русский снайпер выпустил в него разрывную пулю, попавшую в стенку окопа. В следующую секунду Сюткус поднялся и выстрелил в него с расстояния в 300 метров. Новая пуля русского пролетела мимо.
Свидетели: обер-ефрейтор Хеффнер, 5-я рота.

После этой дуэли. Два других русских солдата открыли по мне сильный огонь. Мне удалось затаиться, и внимание советских солдат отвлек наш пулемет, находившийся в 50 метрах от меня, который стал поливать их очередями. Я дождался той минуты, когда русский пулеметчик изменит позицию, и застрелил его с 350 метров. (175-й)

Заявка №: 175 Дата: 30.12.1944 года Место: Ястжебец
Результат: после дуэли с русским снайпером ефрейтора Сюткуса начали обстреливать вражеские автоматчик и пулеметчик. Когда по ним открыл огонь немецкий пулемет, находившийся в 50 метрах слева от Сюткуса, русские отвлеклись, и Сюткус убил русского пулеметчика выстрелом в грудь. Расстояние – 350 метров.
Свидетели: обер-ефрейтор Хеффнер, 5-я рота.

Произошедшее совершенно разъярило русских. Они попытались уничтожить меня при помощи противотанкового ружья. Я увидел вспышку, сопровождавшую выстрел, и вжался в землю. Снаряд взорвался в стороне от меня. Наблюдатель ефрейтор Антон Дюбайль отполз от меня влево на 50 метров и взмахнул фуражкой над бруствером. Русские заметили это. Когда один из них приподнялся, чтобы выстрелить по тому месту, где был Дюбайль, я застрелил его с расстояния в 350 метров.

Заявка №: 176 Дата: 30.12.1944 года Место: Ястжебец
Результат: русские попытались уничтожить Сюткуса из противотанкового ружья. Сюткус заметил вспышку и успел укрыться. Снаряд пролетел над ним. Ефрейтор Дюбайль, наблюдатель, отполз в сторону на 50 метров и приподнял фуражку над бруствером, чтобы засечь местонахождение русских. Сюткус воспользовался представившейся возможностью и убил вражеского солдата в грудь с расстояния в 305 метров.
Свидетели: ефрейтор Дюбайль, 5-я рота.

Когда я вернулся на командный пункт 5-й роты, унтер-офицер Эйхлер позвал меня, чтобы показать русского часового, находившегося в саду. Я застрелил его с расстояния в 600 метров. (177-й) Эйхлер, Хефф-нер, Хорст Арнольд и Дюбайль были моими свидетелями.

Заявка №: 177 Дата: 30.12.1944 года Место: Ястжебец
Результат: по прибытии на командный пункт 5-й роты Сюткуса позвал унтер-офицер Эйхлер и обратил его внимание на русского часового, находившегося в саду. Сюткус выстрелил в него. Тот схватился за левое плечо и упал. После второго выстрела он затих окончательно. Расстояние – 600 метров.
Свидетели: унтер-офицер Эйхлер, 5-я рота.

Новый год я встретил на Барановском плацдарме. Этот советский плацдарм на Висле имел протяженность в сто километров, ширина составляла 50 километров. Натиску русских войск противостояли всего два немецких корпуса. Превосходство русских в живой силе и технике было огромным. 3 января 1945 года в 9.00, находясь неподалеку от Ястжебца, я увидел русского солдата, покинувшего блиндаж и входившего в дом. Когда он снова появился, я застрелил его в дверном проеме с расстояния в 600 метров. (178-й)

Заявка №: 178 Дата: 3.01.1945 года Место: Ястжебец
Результат: примерно в 9.00 Сюткус заметил русского, вышедшего из блиндажа в дом. Когда спустя какое-то время он вышел из дома и возник в дверном проеме, Сюткус выстрелил ему в грудь. Расстояние –600 метров.
Свидетели: ефрейтор Бользингер, 7-я рота.

Примерно в 15.30 русские заняли позиции в саду фермы. Я разглядел одного из них, приподнявшегося над своим пулеметом, и с 600 метров убил его. (179-й)

Заявка №: 179 Дата: 3.01.1945 года Место: Ястжебец
Результат: в 15.30 русские начали занимать траншеи в саду. Когда один из вражеских солдат приподнялся над своим пулеметом, Сюткус выстрел ему в грудь. Расстояние – 600 метров.
Свидетели: ефрейтор Бройер, 7-я рота.

Когда около 16.00 начало смеркаться, я заметил вестового, выбежавшего из командного пункта и направившегося к блиндажу. Я выстрелил ему в грудь с расстояния в 550 метров, и он упал. (180-й) Свидетелями были гренадер Бользингенад и ефрейтор Бройер из 7-й роты.
На рассвете 4 января близ Пшиборо моей очередной жертвой стал русский солдат, шедший от блиндажа к загону с лошадьми. Я застрелил его с расстояния в 600 метров. (181-й) В 07.30 мне попался на глаза вражеский караульный пост, на котором с регулярными интервалами появлялся красноармеец. Я убил его с расстояния в 500 метров выстрелом в грудь. В полдень я получил приказ занять позицию близ Ястжебца. В 15.30 я увидел, как русский солдат выходит из блиндажа и движется по ходу сообщения к ночным траншеям. Я одним выстрелом снял его с 350 метров. (183-й) Через 15 минут над мертвым телом склонился другой солдат, ставший моей следующей жертвой. Расстояние было такое же, 350 метров. (184-й)
5 января 1944 года наши артиллерийские орудия начали обстреливать позиции противника возле фермы. Во время короткой передышки несколько русских солдат выбежали из траншей к блиндажам. Одного из них я подстрелил с 400 метров. (185-й) После 15.30 враг заметил меня и открыл по мне огонь из нескольких минометов. В кустах я увидел двух русских солдат, которые, по всей видимости, корректировали огонь. Одного из них я убил с 400 метров. (186-й) Еще один русский бежал по траншее, чтобы пронаблюдать за линией минометного огня. Взяв в прицел, я уложил его. (187-й) Свидетелями были Хаубензак и ефрейтор Мартин из 7-й роты.
6 января 1945 года около 07.30 я заметил признаки активности на ферме. Не было никаких сомнений в том, что русские радуются тому, что туман служит хорошим прикрытием для их действий. В эти минуты они вели себя не так осторожно, как раньше. Когда туман немного рассеялся, я разглядел очертания фермы и выстрелом в грудь убил русского офицера с расстояния в 300 метров. (188-й) Погода оставалась без изменений до 08.30. Примерно в это время я застрелил еще одного русского офицера с такого же расстояния. Он шел по траншее и на мгновение оказался в том месте, где она была недостаточно глубокой. (189-й) В 15.30 я заметил 2 русских солдат, бегущих по саду в направлении командного пункта. Одного из них я сразил в тот момент, когда он перебегал дорогу. (190-й) Второй поспешил броситься на землю, но, пролежав совсем недолго, снова бросился бежать. Пока он бежал к командному пункту, я застрелили его с расстояния в 350 метров. (191-й) Примерно в 16.30 русские заняли ночные траншеи. Я обнаружил двух врагов, спрятавшихся за деревом и наблюдавших за нашими позициями. Одного я снял с 300 метров, второго – спустя полчаса, когда он заскакивал в траншею. (192-й), (193-й)
В 18.00 я увидел русского солдата, бежавшего со стороны блиндажа к саду. Я выстрелил в него, но промахнулся. Он, видимо, не заметил, что в него стреляют, и продолжал двигаться дальше как ни в чем не бывало. Его жизнь оборвал мой второй выстрел, произведенный с 350 метров. Моими свидетелями были обер-ефрейтор Блюме и ефрейторы Фёлькель, Вайнцек и Магус из 7-й роты.
7 января 1945 года незадолго до 7 утра я заметил несколько русских солдат, которые перебирались из ночных траншей в землянки. Я дважды выстрелил с расстояния в 400 метров и убил двоих. (195-й), (196-й) После продолжительного наблюдения около 08.00 я увидел хорошо замаскировавшегося русского солдата, по всей видимости, артиллерийского наблюдателя. С 400 метров я попал ему в грудь, когда он привстал, чтобы лучше разглядеть наши позиции. (197-й) Затем группа из шести русских солдат вышла из сада и по ходу сообщения направилась к блиндажу. Я застрелил того, что шел впереди. (198-й) Остальные попытались унести его тело, что позволило мне застрелить еще одного с 350 метров. (199-й) Эти два удачных выстрела обнаружили мое местонахождение для вражеского снайпера. Я вовремя заметил венчик огня, вырвавшийся из дула, и успел пригнуться. Пуля попала в бруствер. Я послал одного из наших солдат с манекеном занять позицию справа от меня. Когда тот приподнял «куклу» над бруствером, русский снайпер немедленно выстрелил. Чтобы получить лучшую линию огня, он занял новую позицию. Он стал моей 200-й жертвой – я застрелили его с расстояния в 300 метров.

Заявка №: 200 Дата: 7.01.1945 года Место: Ястжебец
Результат: после двух удачных выстрелов Сюткуса заметил русский снайпер и выстрелил в него. Сюткус велел солдату сдвинуться вправо и поднять над бруствером «куклу». Когда русский снайпер изменил позицию, Сюткус застрелил его. Расстояние – 300 метров.
Свидетели: обер-ефрейтор Фёлькель, 7-я рота.

В 11.00 ведомый офицером отряд русских солдат из девяти человек вышел из сада и направился к траншеям. Когда они наткнулись на тела моих жертв – 198-й и 199-й, – застреленных мною два часа назад, они выбрались из окопа, видимо, не желая наступать на убитых. Для меня представилась хорошая возможность уничтожить всех шестерых одного за другим. (201-й) – (206-й)
На участке 7-й роты примерно в 15.00 я заметил русского, двигавшегося со стороны окопов к блиндажу. Ему я попал в грудь с расстояния в 400 метров. (207-й) Моими свидетелями были обер-ефрейторы Фёлькель и Дитце, и ефрейтор Крахт.

Заявка №: 207 Дата: 7.01.1945 года Место: Ястжебец
Результат: примерно в 15.0 °Cюткус заметил русского, двигавшегося от траншей к блиндажу, и убил его с расстояния в 400 метров.
Свидетели: ефрейтор Крахт, 7-я рота.

ОТДЕЛЬНЫЕ ЗАПИСИ ИЗ СНАЙПЕРСКОЙ КНИЖКИ БРУНО СЮТКУСА

9 января 1945 года в поле моего зрения попали русские артиллерийские наблюдатели, возвращавшиеся на свои позиции. Мне удалось подстрелить одного из них с расстояния в 500 метров. (208-й) Примерно в 15.30 я увидел нескольких русских, вышедших из блиндажа и направившихся через сад к передовым позициям. Выстрелом в грудь с 300 метров я убил одного из них. (209-й) Мою победу засвидетельствовали обер-ефрейтор Клебер и ефрейтор Мартин из 7-й роты.
После продолжительной позиционной войны стало ясно, что русские готовят крупное наступление. В их траншеях находилось солдат вдвое больше прежнего.
Я простудился, и у меня поднялась температура. Меня отправили на осмотр к врачу в полевой госпиталь, который располагался в соседней деревне. Напряжение чувствовалось даже там – назревало что-то очень серьезное. Было принято следующее решение: 12 марта 1945 года по приказу командующего 4-й танковой армией генерал Грезера в солдатском доме отдыха в мою честь должны были устроить небольшую вечеринку. В тот день мы с Эрикой Ленц решили объявить о нашей помолвке. В 5-й роте мне приказали явиться в штаб к командиру батальона майору Хоффману. Адъютант командира полка, гауптман Шёппхаген, написавший в октябре минувшего года статью в армейской газете, поздравил меня с новым званием обер-ефрейтора. Мои дни на передовой закончились, потому что меня перевели в снайперскую школу в качестве инструктора. Майор Хоффман высказал сожаление, что батальон лишился лучшего снайпера. Я мирно спал, когда 12 января в три часа утра противник подверг наши позиции мощному артиллерийскому обстрелу. Земля содрогнулась от взрывов. Русские сильно укрепили Вислинский плацдарм, из которого они начали выдавливать две наши армии. За восемь часов на один квадратный километр упало 800 тысяч снарядов. Артобстрел был просто жутким. В 8 утра все стихло, и на русской стороне через громкоговорители начали транслировать музыку. Это сопровождалось сообщением о получасовом перемирии, в течение которого немецким солдатам предлагалось сложить оружие и сдаться в плен. Командование Красной армии гарантировало таким немцам возвращение домой по окончании войны. Если желающих сдаться в плен не окажется, то артиллерийский обстрел продолжится и все «фашистские псы» будут беспощадно уничтожены. Во 2-м батальоне 196-го полка предателей не нашлось, солдаты все до единого остались в окопах.
Ровно в 8-30 артиллерийский обстрел возобновился. На нас обрушился ураган снарядов, выпущенных из орудий всех калибров. От дыма и пыли над полем боя стало темно, как ночью. На наши позиции двинулись армады вражеских танков. Мы получили приказ отступить и отойти в резервные траншеи для минимизации потерь. Разорвавшийся рядом со мной снаряд ранил меня в левую руку. Это было очень болезненно. Рука сильно распухла, но ранение оказалось излечимым.
В 10.30 русские ударили из пушек по нашим тылам. Затем они начали наступать – семь рядов пехотинцев, шедших плечом к плечу. На наши окопы двинулись 200 советских танков. Немецкая пехота, выведенная из равновесия жутким артобстрелом, не могла противостоять мощи численно превосходящего противника. Самолеты люфтваффе, которые должны были в зародыше подавить приготовления русских к наступлению, в небе так и не появились. Причиной была острая нехватка авиационного бензина, не позволившая немецким истребителям подняться в небо в те роковые часы.
Нам не оставалось ничего другого, как отступить. Когда проходили мимо наших артиллерийских позиций, командир одной из батарей, угрожая пистолетом, заставил нас оборонять его траншеи, чтобы прикрыть отступление орудий. Всюду царил хаос, каждый воевал только за себя.
19 января 1945 года я забрался в разрушенный дом. Моя раненая рука выглядела ужасно. Рядом со мной разорвался снаряд, заваливший меня кирпичами и чуть не похоронивший заживо. Меня откопали товарищи и в бессознательном состоянии отнесли на перевязочный пункт, где моей рукой занялся хирург. Отсюда меня перевезли в полевой госпиталь в город Гляйвице, в Силезии. 22 января я сдал снайперскую винтовку в арсенал и получил соответствующую расписку.
Когда русские подошли к литовско-немецкой границе, местное немецкое население успело эвакуироваться. Мои родители оказались в Штёблиц/Рохлице близ Лейпцига. Узнав номер моей полевой почты, они написали мне в Гляйвице, в госпиталь. Когда русские войска приблизились к Гляйвице, раненых вывезли по железной дороге в тыл. Когда мы доехали до Рохлица, я сошел с поезда и отправился в резервный госпиталь в Бургштедт. К этому времени моя рука выглядела настолько кошмарно, что врачи хотели ампутировать ее, но я отказался, не дал согласия. Кроме того, я испытывал боли в левой стороне груди, а после того как попал под завал в разрушенном снарядом доме, у меня началось кровохарканье. Мне требовалось дополнительное лечение. В госпитале Бургштедта я получил посылку и письмо. 11 января 1945 года генерал Грезер, командующий 4-й танковой армией, написал мне, поздравив с 207-й победой.

Письмо генерала танковых войск Фрица-Губерта Грезера, командующего 4-й танковой армией, Бруно Сюткусу от 11 января 1945 года с поздравлением с 207-й подтвержденной победой

Ефрейтору Бруно Сюткусу, штаб 196-го гренадерского полка.
С большим удовольствием узнал о вашей 207-й победе. Знаю, какое мужество, выносливость и преданность солдатскому долгу вкупе с мастерством превосходного стрелка помогло вам добиться этого выдающегося достижения. Вы наносите существенный урон врагу и даете вашим товарищам блестящий образец целеустремленности и повседневной готовности сражаться за нашу родину. Выражаю вам мою особую признательность и отправляю посылку с вещами для вашего личного пользования.
Хайль Гитлер!
Генерал танковых войск Грезер.

В госпитале в Бургштедте раненым приходилось во время воздушной тревоги спускаться в бомбоубежище. Это было утомительно, но намного лучше, чем находиться в окопах на передовой в любую погоду под прямым обстрелом вражеской артиллерии.
1 марта 1945 года главный хирург госпиталя наградил меня серебряным значком за ранение, третьей моей наградой за фронтовые ранения.

Если сравнивать боевые победы Бруно Сюткуса с успехами снайперов других дивизий, то его, вне всякого сомнения, можно отнести к лучшим снайперам Вермахта. Для подтверждения этого сравнения следует изучить оригинальные документы, содержащие заявки снайперов других дивизий.

(1) Панцер-гренадерский полк войск СС «Теодор Эйке» 3-й танковой дивизии «Мертвая голова»: Герд Клопп – 17 побед, Эрих Маттерн – 25 побед осенью 1944 года. Они считались лучшими снайперами. (См. дивизионную газету «Тотнекопф Мельдер», ноябрь 1944 года.)

(2) В феврале 1945 года унтершарфюрер СС Кюн из 17-й панцер-гренадерской дивизии «Гётц фон Берлихинген» был назван самым успешным снайпером Западного фронта, имевшим 20 подтвержденных побед. (См. дивизионную газету «Ди Айзерне Фауст», февраль 1945 года.)

(3) В числе самых успешных снайперов 23-й добровольческой панцер-гренадерской дивизии «Недер-ланд» был унтершарфюрер СС Штайнке, воевавший в Курляндии, на счету у которого на 12 января 1945 года было 26 подтвержденных побед. (Военный дневник панцер-гренадерской бригады/Недерланд.)

(4) В марте 1945 года у роттенфюрера СС Шеффе-ля и штурманна СС Бойкельса из снайперского взвода ягдфербанда СС было 60 подтвержденных побед. (Ежедневная сводка, Одеркорпс, 21 марта 1945 года.) Все вышеназванные снайперы могли иметь большее число побед в последние недели войны, но никто не смог перегнать Сюткуса с его 210 победами.

(5) Ефрейтор Маттиас Хетценауэр, удостоенный Рыцарского креста, считался самым успешным снайпером немецкого Вермахта – 345 подтвержденных побед.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер постоянно следил за успехами снайперов и всячески поощрял их. После того как в 1944 году Гиммлер стал главнокомандующим армией резерва, он начал формирование народно-гренадерских дивизий и по его приказу в ежедневных сводках стали сообщать об успехах снайперов войск СС и Вермахта. Гиммлер признавал, что успешных снайперов нередко обходят при составлении списков награжденных. Он решил изменить такое положение вещей и потребовал более скорого признания побед снайперов, чтобы стимулировать их дальнейшие успехи на передовой.
Соответствующим образом рейхсфюрер СС добился награждения снайпера за сто подтвержденных побед золотым Военным орденом Германского Креста. В официальном приказе говорилось следующее:

«Гренадеры – главные фигуры на поле боя. Среди них самую главную роль играет снайпер. Их достижения должны признаваться следующим образом.
За 5 подтвержденных побед, одержанных солдатами, не имеющими снайперской подготовки, – упоминание в ежедневной дивизионной сводке и пять дней отпуска, а также перевод на учебу в снайперскую школу.
За 10 подтвержденных побед – семидневный отпуск, Железный крест 2-го класса, упоминание в ежедневной дивизионной сводке.
За 20 подтвержденных побед – знак «Снайпер» 1 – й степени.
За 30 подтвержденных побед – двухнедельный отпуск, упоминание в ежедневной сводке корпуса.
За 40 подтвержденных побед – знак «Снайпер» 2-й степени.
За 50 подтвержденных побед – двадцатидневный отпуск, Железный крест 1-го класса, упоминание в ежедневной сводке армии.
За 60 подтвержденных побед – знак «Снайпер» 3-й степени.
За 100 подтвержденных побед – рекомендация на награждение золотым Военным орденом Германского Креста.

Предоставление отпуска решает в каждом отдельном случае командир дивизии. Снайперу со 150 подтвержденными победами предоставляется личная встреча с рейхсфюрером СС. Его имя публикуется в ежедневной сводке рейхсфюрера СС по всем дивизиям войск СС и Вермахта»
[Дивизионная газета 17-й танково-гренадерской дивизии СС «Гётц фон Берлихинген» «Ди Айзерне Фауст», февраль 1945 года.]

Их вышеизложенного следует, что Гиммлер намеревался связать награды за храбрость с подтвержденными победами снайперов. На основании этого после ста подтвержденных жертв командир полка рекомендовал снайпера к награждению золотым Военным орденом Германского Креста.
Если бы Бруно Сюткус воевал в составе народно-гренадерской дивизии Вермахта или в войсках СС, после двухсотой жертвы его рекомендовали бы к награждению золотым Военным орденом Германского Креста, эквивалента заколки EhrenbIatt, или даже Рыцарским крестом. В случае с Сюткусом можно высказывать разные предположения.
Несомненно, остается странным то, что Сюткус не нашел заслуженной награды, хотя о его успехах постоянно сообщалось в штабы дивизии, корпуса и армии, о чем имелись соответствующие записи в его снайперской книжке. Рекомендовать его к награде прежде других должен был командир батальона. Если это не было сделано, то виной тому, скорее всего, постоянные бои, в которых участвовала дивизия. Вполне возможно, что документы могли быть подготовлены, но их в суматохе боев просто потеряли. Установить это сегодня не представляется возможным.
Наивысшая полученная Сюткусом награда – упоминание его имени в сводке немецкого Вермахта от 25 ноября 1944 года. Только благодаря этому упоминание о нем сохранилось в немецкой военной истории.

ЧАСТЬ II
Конец войны: бегство от расстрельного взвода

Вторая мировая война закончилась 8 мая 1945 года. Победители оккупировали Германию. Я пробыл в госпитале Бургштедта до 25 мая 1945 года, когда американцы разрешили мне вернуться к родителям. Я знал, где живет медсестра Красного Креста Эрика Ленц, и отправился в Нештеттен, расположенный недалеко от Висбадена. Там я пробыл до июля 1945 года. Мы больше не обсуждали вопрос брака. Эрика сказала, что если бы Германия выиграла войну, то все было бы по-другому, но поскольку мы проиграли, то в моей помощи больше нуждается не она, а моя мать. Она посоветовала мне поговорить с одним американским полковником, у которого есть для меня какое-то предложение. Оказалось, что можно поехать в Конго и устроиться на работу в военизированную охрану на шахте по добыче золота и на алмазных копях. Предлагался контракт сроком на несколько лет. Однако проблема заключалась в том, что полковник ожидал от меня, что до Африки я поработаю на Дальнем Востоке снайпером-наемником. Я ответил ему, что не продаюсь. Когда он возразил мне, заявив, что мы, немцы, хотели «покорить весь мир», я ответил, что Соединенные Штаты помогли русским уничтожить нас, немцев, пытавшихся спасти Европу от красной угрозы. Американцы предали нас, и мы поплатились за это миллионами жизней. От войны больше всех выиграли США – они оказывали красным военно-материальную помощь, да и теперь готовы продолжать сотрудничество. Полковник посоветовал мне следующее: если я не подпишу контракт, то мне лучше поискать себе работу в Висбадене, потому что если я вернусь к матери в Лейпциг, то русские наверняка арестуют меня. Когда я ответил, что на фронте был простым солдатом, американец посоветовал мне не быть таким наивным – русские меня либо расстреляют, либо, если мне повезет, на долгие годы отправят на принудительные работы в Сибирь.
Я отправился к родителям в предместье Лейпцига. Они не могли вернуться в Восточную Пруссию, занятую русскими войсками. В это время моя мать воспитывала трех маленьких сирот, детей подруги детства. Я надеялся, что смогу вывезти их из советской оккупационной зоны, но на вторую же ночь был арестован русскими. Местные немецкие коммунисты выдали меня советским военным властям как бывшего снайпера Вермахта. Русские очень не любили снайперов вражеской армии и согласно советским указам их не рассматривали как пленных, а считали военными преступниками, которых следовало расстреливать сразу при поимке. Моя мать знала какого-то русского, с которым училась в школе в Лекечае, и через него попыталась договориться с подполковником СМЕРШа, советской военной контрразведки, о том, чтобы меня выпустили, поскольку я был ее единственным сыном. Русского устроила взятка в виде бутылки французского коньяка, подаренного мне генералом Грезером, и золотого кольца-печатки, которое когда-то принадлежало моему деду, а затем отцу. Больше всего мне было жалко кольца, потому что на нем был изображен герб деда-аристократа, графа, чьим незаконным сыном был мой отец. Никаких документов, подтверждающих происхождение отца, у меня не было.
Мы вспомнили, что в 1940 году, когда мне исполнилось 16 лет, я получил удостоверение иностранца, которое позволило мне поселиться в Шлоссберге как лицу без гражданства. Хотя я впоследствии был признан натурализовавшимся немцем, удостоверение у меня сохранилось, и, как выяснилось, я сохранил его не зря, оно пригодилось мне. Подкупленный нами смершевец приказал оккупационной полиции поставить печать на удостоверение, продлив его действие. Таким образом, я снова стал лицом без гражданства. Кроме того, мне выдали фальшивую справку о том, что в годы войны я работал на ферме. Тот же самый русский подполковник также посоветовал матери, чтобы я как можно скорее скрылся из этих мест.
Мои родители и я вскоре оказались в одном из пересыльных лагерей, созданных советскими властями на территории Восточной Пруссии. После него мы попали еще в несколько других лагерей, где нас каждый раз допрашивали сотрудники НКВД, советской тайной полиции. Каждый раз меня спасало удостоверение лица без гражданства и справка о том, что я работал на ферме в годы войны. В августе 1945 года в саксонском городе Альтенбурге нас погрузили в теплушки железнодорожного состава и отправили в Брест-Литовск.
При пересечении советской границы всех мужчин, которые ранее не служили в советской армии, задержали для отбытия воинской службы в Советском Союзе. Слезы и мольбы моей матери не смогли растопить холодные сердца представителей советских военных властей. Меня забрали на службу в Красную армию!
В вагоне поезда, набитом призывниками и медленно направлявшемся в сторону России, я стоял возле входа, который охранял вооруженный часовой. Когда мы отъехали от вокзала, в Брест-Литовск въехал другой поезд, двигавшийся на запад. Я выпрыгнул из вагона прямо перед вторым локомотивом и бросился бежать, устремившись к хвосту состава.
Я вернулся в Лейпциг. Моя мать все также воспитывала трех сирот из семьи Штеппат. Сама она была больна, и за ней ухаживала медсестра. Русский патруль обшаривал округу, разыскивая меня. Я натянул на себя пальто медсестры и, обмотав голову бинтом, сел вместе с детьми, изобразив из себя сиделку. Русские не заметили, точнее, не узнали меня. Каждую ночь через Лейпциг проходил товарный поезд, направлявшийся в столицу Литвы Вильнюс. Мы дали взятку машинисту локомотива, чтобы он тайно перевез нас за границу, потому что перейти ее официально мы не могли. Когда мы оказались в Литве, нас приютила моя тетка, жившая в Шетии. Я обязан жизнью ее мужу, местному государственному чиновнику. Он сделал мне фальшивое свидетельство о рождении, в котором местом моего появления на свет значилось местечко Паташяй и указывалось, что мой отец – литовец.
В Литве в те дни была напряженная обстановка. Мы перебрались в Пашеждряй, родной город моей матери, где нам помогли устроиться наши родственники. Жили мы очень скудно, и матери нередко приходилось просить милостыню на улицах, чтобы прокормить трех детей-сирот. Того, что я зарабатывал, не хватало, чтобы обеспечить всю семью. Зимой 1945 года в Литву перебралось немало немецких женщин и детей из Восточной Пруссии. Они были на грани голодной смерти и были вынуждены просить подаяние. Литовцы помогали им, чем могли. Это были обломки войны, те немногие из выживших после зверского истребления немцев на земле Восточной Пруссии. Вскоре я нашел работу на ферме Повелайтисов, которой управляла женщина. Ее муж участвовал в движении литовского сопротивления, боровшегося с советскими оккупационными властями, и был арестован за это.
В декабре 1945 года я отправился в Восточную Пруссию. Там повсюду царило ужасное запустение. Я перебрался через реку Шешуппе, которая еще не успела замерзнуть. Граница сильно охранялась, на ней нередко находили гибель бывшие немецкие солдаты, бежавшие из советского плена. Поскольку советские власти вели на территории Литвы военные действия с борцами сопротивления вплоть до 1953 года, беглых немцев арестовывали и расстреливали на месте. В Фихтенхоэ, в моей родной деревне, я пришел туда, где раньше находилась ферма Арно Бремера. Все строения – помещения для домашнего скота, сараи и силосная башня сохранились, но внутри них была ужасающая пустота и разорение. Остальная часть деревни была заброшена и превращена в руины.
Я осторожно пробрался в соседнюю деревню Хербстфельде, где увидел такую же картину жуткого запустения. Там никого не было, лишь злые одичавшие собаки залаяли на меня. Тогда я двинулся в сторону Виллюэна, надеясь найти там признаки жизни. Оказавшись у болота возле края леса, я увидел, что дорога заминирована. Я осторожно приблизился к нескольким домам и заглянул в них. Там все было разрушено. Оконные рамы отсутствовали, мебель разбита на куски. Несмотря на мины, я прошел через лес. Небольшие ямки в земле свидетельствовали о том, что в них зарыты мины. Наступи я хотя бы на одну из них – наверняка бы погиб или стал инвалидом.
Начало смеркаться. Вдалеке я заметил дым, поднимавшийся из трубы фермы. Я приблизился к дому лишь после того, как увидел, что из него вышла женщина с ведром, направившая за водой к ручью. Когда я подошел к ней, она от испуга уронила ведро. Женщина узнала меня, потому что видела, как я когда-то приезжал в деревню к моей сестре Иде. Она рассказала мне, что русские ушли совсем недавно. Они занимаются поисками оружия и ловят немецких солдат, возвращающихся домой.
Вместе с ней я вошел в дом. Там находилась еще одна женщина, муж которой лежал на кровати. В боях на Восточном фронте он лишился ступней обеих ног. Возле него лежала его умирающая двенадцатилетняя дочь. Ее зверски изнасиловали русские солдаты, которые избили родителей и заставили их наблюдать за этим жутким действием. Мать предлагала им себя вместо своего ребенка, но те посмеялись над ней и ввосьмером подвергли ее дочь насилию.
Семья Пэгер жила в 8 километрах от Виллюэна возле озера. Они рассказали о многочисленных подобных случаях и плакали, вспоминая зверства, которые учиняли русские в их краю. По стране прокатилась большевистская красная сыпь, от которой, казалось, никогда не удастся вылечиться. От Пэгеров я узнал, что в марте 1945 года группу немецких военнопленных расстреляли на берегу озера. Теперь русские взорвали на нем лед, чтобы уничтожить следы этого злодеяния. Ночь я провел у Пэгеров. Они не хотели, чтобы я отправился в Виллюэн.
На следующий день на дороге Шлоссберг-Нойштадт, ведущей в сторону Литвы, я заметил масштабные передвижения советских войск. Мне следовало добраться до Виллюэна, чтобы спрятаться прежде, чем попытаться вернуться в Фихтенхоэ. Там, где в Шлоссберге раньше стояла церковь, русские установили памятник своим погибшим солдатам. От немецкого военного кладбища ничего не осталось. Оно все заросло сорняками, надгробия исчезли. При взгляде на это место я окончательно отказался от мысли начать новую жизнь вместе с моей семьей в районе Шлоссберга. Место это обезлюдело, от былой немецкой жизни не осталось и следа. От Эйдкюнена до Тильзита все было подвергнуто бессмысленному разрушению. Шлоссберг находился в самом сердце этой мертвой зоны. Шешуппе еще не замерзла, и мне пришлось переплывать на другой берег в ледяной воде. Я вернулся к родителям в Пашеждряй. Мы отказались от мечты начать жизнь на нашей бывшей родине, Восточной Пруссии, – это было просто невозможно.

Железный крест для снайпера. Убийца со снайперской винтовкой Bronius Sutkus - часть 2

15 декабря 1945 года к нам пришло НКВД. Русские забирали молодых мужчин для отправки в советский военкомат в Гришкабудес. Я попал в облаву. Врачи признали меня годным к военной службе. Меня задержали и на ночь заперли в кузове грузовика. Затем под охраной отвезли в советскую артиллерийскую часть, находившуюся в Восточной Пруссии, в Гумбиннене. Нам приказали одеться в старую, вонючую красноармейскую форму. Охрану так и не убрали. Я опасался, что ночью, во сне, могу заговорить по-немецки и тем самым выдам себя. Задумав бежать, я стал внимательно присматриваться к окружающей местности. Перед принятием присяги нам выдали другую форму. На следующий день нашу часть должны были отправить на Дальний Восток, на окраину Советского Союза. Наступило время решительных действий.
Ночью я тайком выбрался из армейской палатки. На углу стоял замерзший часовой. Я побежал что было сил. Он заметил меня и выстрелил в меня. Я почувствовал, что пуля попала мне в спину недалеко от позвоночника. Я бросился наутек, спасая свою жизнь. Тут же была поднята тревога. Я продолжал бежать, чувствуя, как кровь струится из раны. Бинта у меня не было. Моей самой главной задачей было перейти бывшую линию фронта с нерасчищенными минными полями. Это заставило меня дождаться наступления утра. За это время я потерял много крови и очень ослаб. Днем мне пришлось прятаться, чтобы не попасться на глаза русским солдатам. Я нашел полуразрушенный дом без оконных рам, в котором царило полное запустение. Чтобы отдохнуть, я забился в дальний угол погреба. В противоположном углу лежал труп женщины. Она была убита выстрелом в голову, ее ноги были раздвинуты, одежда порвана. Женщину, по всей видимости, изнасиловали русские солдаты, а потом убили.
Мучения несчастной оборвала пуля, выпущенная в голову. Когда наступила ночь, я торопливо покинул это жуткое место.
На третий день я оказался на берегу Шешуппе. По поверхности реки проплывали хрупкие льдинки. Я разделся и вошел в отчаянно холодную воду. Мне нужно было добраться до деревни Сенлакай, располагавшуюся в 8 километрах от Фихтенхоэ, где жила моя тетка и где меня знали. Добравшись до фермы, я потерял сознание. Юстинус Баукус вытащил пулю из моей спины и запечатал рану, прижав к ней раскаленный добела утюг. Через три недели я почувствовал себя достаточно здоровым, чтобы вернуться к родителям в Пашеждряй. Меня предупредили, что я рискую угодить под арест как дезертир. Мне не оставалось ничего другого, как присоединиться к литовскому сопротивлению, боровшемуся с большевиками. Меня приняли в отряд, спрятали и подлечили.

Помощь литовскому сопротивлению

Литва получила независимость после окончания Первой мировой войны. В июне 1940 года Советский Союз оккупировал и аннексировал Литву в соответствии с положениями пакта Молотова – Риббентропа. После того как ее землю в 1941 году под натиском немецких войск покинула Красная армия, группы литовцев начали службу в оборонительных частях Вермахта. Эти части воевали с советскими и польскими партизанами. Советский Союз возобновил контроль над Литвой в конце 1944 года. С того времени и по 1952 год примерно сто тысяч литовцев участвовали в партизанской войне против советских оккупантов. Более 20 тысяч литовских борцов за свободу были убиты, многие депортированы в Сибирь. Советские власти самым жестоким образом пытались подавить движение сопротивления. Литовские историки считают этот период войной с Советским Союзом за независимость. За время оккупации 1940–1944 годов советские власти уничтожили до 300 тысяч жителей Литвы, в то время как нацисты истребили 91 процент довоенного еврейского населения этой страны.
Все мои документы были конфискованы русскими. Когда я проходил через Лекечай, меня арестовали сотрудники НКВД. Я показался им подозрительным, и у меня потребовали документы. Поскольку я не смог предъявить их, меня арестовали как «бандита» и «литовского националиста-террориста». У меня пытались выяснить местонахождение моего бункера. Не получив ответа на вопросы, меня жестоко избили. Затем связали руки за спиной проволокой, а в тюрьме в Гришкабудесе меня подвергли пыткам. По настоянию работников НКВД судья требовал, чтобы я признался в том, что был немецким солдатом. Мне также сказали, что я должен назвать места, где находятся тайники с оружием и где прячутся литовские «лесные братья». Из меня также выбивали имена моих мифических пособников. В тюрьме я провел 3 недели. В камере каждому заключенному выделялось лишь крошечное пространство, сесть или лечь было невозможно. Приходилось все время стоять. Даже спать мы были вынуждены стоя. Находясь в тюрьме, я часто проклинал судьбу, жалел, что не погиб за Германию на фронте. Мне помогли родственники. Капитану НКГБ Шелебинасу они дали взятку – копченое сало, колбасу и водку.
Тот поручился за меня перед судом. Прокурор требовал для меня смертной казни через расстрел за дезертирство. Однако имевшееся у него мое удостоверение иностранца без гражданства доказывало, что я не являюсь литовцем, потому что родился в Германии, и не считаюсь гражданином СССР. Данный документ свидетельствовал о том, что я – человек без гражданства и поэтому меня нельзя признать виновным в измене Родине, так как я не подпадаю под 58-ю статью уголовного кодекса СССР. Меня выпустили, выдав справку, дававшую мне право на проживание в Шакае. Так я в очередной раз спасся, счастливо избежав смерти.
Мой кузен Пиюс нашел для меня работу на бывшей ферме семьи Повелайтисов. Мужа арестовали за сотрудничество с движением сопротивления. Его жена Антонина (Тони) была учительницей в школе в Лекечае. Семья была лишена советскими властями всего имущества в 1944 году, когда русские вернулись в Литву. С 25 марта 1946 года я целый год проработал четвертым по счету управляющим фермой. Это продолжалось до тех пор, пока это крестьянское хозяйство не было преобразовано в кооператив. Все мои предшественники были убиты участниками литовского сопротивления.
На Рождество 1946 года приехала моя кузина Антоне. Ее муж и брат тоже были участниками сопротивления. Она относила им хлеб, стирала одежду и просила меня выдать им запас крупы. Но больше всего партизанам нужны были медикаменты, особенно пенициллин. Позднее я узнал, что Тони часто ездит в Каунас, где у нее были хорошие отношения с профессором медицины, работавшим в тамошнем госпитале. Он давал ей пенициллин и перевязочные материалы, которые она передавала мне или другим участникам сопротивления. Осенью, во время сбора урожая, несмотря на бдительный контроль со стороны местных советских властей, мне удалось припрятать три мешка зерна и спустя какое-то время передать их Тони.
16 февраля 1947 года кто-то выдал властям местонахождение нескольких партизанских бункеров в районе Куракаймаса. Советские войска окружили эти тайные укрепления и предложили «лесным братьям» сдаться. Не желая подвергаться пыткам и издевательствам, те предпочли застрелиться. Их тела были зверски осквернены русскими и выставлены на публичное обозрение во дворе местной милиции. Среди них были и изуродованные тела молодой школьной учительницы Гражины Матулайте и ее жениха. Русские правили Литвой, осуществляя тактику террора и насилия. Человеческая жизнь в те годы ничего не значила. Встретившиеся в Ялте в 1943 году Рузвельт, Черчилль и Сталин определили судьбу послевоенной Европы и решили передать прибалтийские государства Литву, Латвию и Эстонию Советскому Союзу. Народы, оказавшиеся под большевистским ярмом, отчаянно проклинали Сталина, однако правительства США и Великобритании заигрывали с СССР и оказывали русским всестороннюю помощь.
В феврале 1946 года в Литве прошли всенародные выборы. Все кандидаты на руководящие посты были коммунистами. Народ бойкотировал выборы, и сотрудники НКГБ сами заполняли избирательные бюллетени. По их словам, они «голосовали за народ». Таковы были «демократические» методы проведения «свободных» выборов. 1 мая 1947 все были вынуждены пойти на демонстрацию для выражения верности Сталину, советскому правительству и коммунистической партии. Демонстрация сопровождалась продолжительным парадом. Мне пришлось нести транспарант с лозунгами «Сталин – наш великий учитель» и «Родная коммунистическая партия». Я держал один шест, Юргелис – второй. Юргелис был мельником и в тот день еще с утра сильно напился. Перед нами шла группа работников лесничества, которые горделиво несли портрет Сталина. С трибуны демонстрантов приветствовали местные партийные и советские функционеры, офицеры НКГБ. Перед трибуной была большая лужа. Проходя мимо нее, Юргелис поскользнулся и упал в нее. Наш транспарант и портрет Сталина полетели в лужу. Нас с Юргелисом тут же арестовали, но поскольку деревня Лекечай не могла долго существовать без мельника, то через несколько дней нас отпустили.
После демонстрации Тони Повелайтис (моя будущая жена) по приказу школьного начальства устроила концерт силами учеников-отличников. В программу следовало включить стихотворения и песни, прославляющие советский строй. Директор школы ознакомился с программой концерта и утвердил ее, однако она, к несчастью, не включала в себя произведения, в которых упоминался бы Сталин и коммунистическая партия. Кроме того, в стихотворениях говорилось об узниках в тюрьмах и неустанной борьбе за свободу.
Партийным функционерам не понравилась программа, и Тони арестовали. Благодаря вмешательству директора школы политических обвинений удалось избежать, но в конечном итоге 25 марта 1949 года Тони вместе с семьей выслали в Сибирь. До высылки она продолжала работать в школе, правда, на технической должности с копеечной зарплатой.
Тони рассказала мне историю своей жизни. Она была школьной учительницей, а ее муж старшим лесничим. У них была своя ферма с красивым жилым домом. Жили они в достатке. В конце июля 1944 года шли жестокие бои за Вильнюс. Немцы, оборонявшие этот город, были взяты в кольцо, и лишь немногим из них посчастливилось вырваться из окружения. Большое количество раненых немецких солдат находилось в соборе Св. Петра и Павла. Русские вырыли огромную братскую могилу и выбросили в нее из окон храма 668 раненых немцев, которых погребли заживо. До сих пор живы свидетели, помнящие подробности этих зверств, которые творили сотрудники НКВД. Убитые немецкие солдаты были похоронены в парке Вингис, и сегодня там, где покоятся их останки, расположена площадка для детских игр.
В конце августа 1944 года неподалеку от фермы Повелайтисов разместился призывной пункт Красной армии, который возглавлял капитан Матестович, известный пьяница и мздоимец. Чтобы Матестович мог набрать нужное количество призывников, русские устраивали облавы. Обычно они проводились по ночам, и мужчин и юношей под дулом автомата насильно уводили из дома. Те жены и матери, которые могли позволить себе это, несли взятки, которые через Повелайтисов передавали Матестовичу. За водку, копченое сало, колбасу и другие продукты у капитана можно было получить справку, подтверждавшую непригодность к службе в советской армии, что означало освобождение из призывного пункта.
Осенью 1944 года границы Восточной Пруссии стали линией фронта. После трехдневной военной подготовки молодых мужчин со всей Литвы отправляли на фронт воевать с немцами. Это обрекало их на верную гибель. До такого мог додуматься лишь извращенный ум большевиков. На передовой эти отряды литовцев, одетых в красноармейскую форму, гнали в бой специальные отряды НКВД, чтобы те не разбежались по домам. Тем из них, кто отказывался наступать на немецкие позиции, они стреляли в спину. Молодые литовцы, не являвшиеся гражданами Советского Союза, были не готовы к тому, чтобы их в роли пушечного мяса использовали в интересах чужого государства. Поэтому они при первой же возможности убегали в лес, где пополняли ряды борцов с советской оккупацией.
В эпоху независимости Литвы с 1941 по 1944 год муж Антонины, Антанас Повелайтис, работал вместе с соседом-лесником, коммунистом Матулёнисом. Они постоянно спорили, когда разговор касался политики. Когда в 1944 году русские снова взяли власть в Литве, Матулёниса назначили министром лесного хозяйства. По его доносу Антанаса арестовали, а все его имущество конфисковали. По приговору суда он получил десять лет исправительно-трудовых работ и был сослан в Сибирь. Антонине разрешила остаться на ферме, но ее вынудили жить не в доме, а в курятнике. Коллаборационист Гликас, возглавлявший сеть НКВД в Шакае, сообщил ей, что она лишается всего имущества «вплоть до столовых ложек».
Сотрудники НКВД сумели сделать своим осведомителем брошенного в камеру пыток тюрьмы НКВД партизана Анимашукаса из Геншая. В конце февраля 1947 года он донес на меня, и я был арестован. Меня обвинили в том, что я немецкий военный преступник, который украл три мешка зерна и передал их «литовским буржуазным националистам». Обвинение также дополнялось тем, что я хранил у себя автомат и пистолет «Вальтер». Моя кузина Антоне и ее муж были арестованы и подвергнуты пыткам, однако никого не выдали. Советские власти очень хотели узнать судьбу трех мешков зерна, а также то, откуда я получал пенициллин, который передал «лесным братьям». Кроме того, они хотели отыскать спрятанное оружие.
Мне связали руки, и русский лейтенант Киселев, отличавшийся садистскими наклонностями, начал допрос. То, что я не кричал, а лишь стонал от боли, сильно его разозлило. Меня бросили в одиночную камеру и приказали хорошенько подумать о собственной судьбе. На следующий день ко мне посадили пойманного немецкого солдата. Поскольку на территории Литвы все еще сохранялось военное положение, то всех немцев, у которых не было советских документов, свидетельствовавших об их освобождении из плена, расстреливали. Судьба этого немца решилась следующим утром. Чуть позже мне показали его бездыханное тело. Меня в последний раз спросили – собираюсь ли говорить? Если я не стану отвечать на их вопросы, то меня расстреляют. Я отказался, заявив, что они могут делать со мной все, что хотят. Они хотели завязать мне глаза, но я снова отказался, крикнув: «Кончайте!». Садист Киселев поставил мне на голову коробок спичек и выстрелил в него. Выстрелив, он положил пистолет обратно в кобуру, заявив, что на меня даже жалко тратить пулю – фашистский пес вроде меня должен и без того сдохнуть в Сибири и превратиться в смердящий труп.
Антонина согласилась с предложением моей матери дать взятку капитану НКГБ Шулебину и попытаться освободить меня. В дело пошло все то же копченое сало, водка, хрустальные рюмки и что-то из одежды. Все это предложили ему через переводчика. На следующее утро меня отпустили за недостаточностью улик в отношении моих связей с литовскими партизанами. Мать с трудом узнала меня. Мое лицо было покрыто черно-лиловыми синяками и опухло от побоев. Ногти на пальцах были вырваны, спина покрыта рубцами, сочащимися кровью.
Пастор сообщил мне, что власти активно ищут мне замену – нового управляющего бывшей фермой Повелайтисов. Весной 1948 года советский осведомитель Мацкявичус, знавший, что я был снайпером Вермахта, донес на меня. Я отрицал это в присутствии сотрудников НКГБ, но не смог развеять их подозрений. Они принялись издеваться надо мной. Так кто же я – немец или литовец? Может быть, я хочу вернуться на родину? В таком случае они отпустят меня. Они знали, на какую родину отправят меня. Множество могил убитых немецких военнопленных можно было найти повсюду в литовских лесах.
В январе 1948 года умерла моя мать. После похорон я сидел за столом и плакал. На меня смотрели трое сирот, дети Марии Штеппат. Их усыновили мои родственники.
Я отобедал и выпил с моим новым пытливым судьей Кондрашовым. Позднее он пришел ко мне с ордером на арест. Меня обвиняли в том, что я немецкий офицер, засланный в Литву со шпионским заданием. Кондратов швырнул документы в огонь. Судьба в очередной раз проявила ко мне благосклонность. Мы с Тони еще раз пригласили Кондрашова и нового начальника НКГБ капитана Круглова пообедать с нами. Под влиянием выпитого алкоголя Круглов посоветовал мне как можно скорее покинуть Лекечай и отправиться в Мемель (Клайпеду), где меня никто не знает.
Теперь нам было известно, что меня собираются арестовать и отправить в Сибирь. Избежать этой опасности было невозможно. Я никогда не забывал, что советские власти от меня не отвяжутся. Командир литовского отряда сопротивления Рунас предложил мне бросить все и уходить к ним в лес. Я отказался, зная, что в отряде в последнее время сильно упал моральный дух, партизаны от отчаяния слишком много пьют, понимая, что рано или позднее все они погибнут. Я узнал, что советские власти в Лекечае готовятся выслать меня в Восточную Сибирь.

Сосланный в Сибирь

25 марта 1949 года в пять часов утра меня разбудил лесничий. Зимой я обычно спал в сарае. В него и заглянул Петрус, который сообщил мне, что Тони объявили о ее предстоящей высылке в Сибирь вместе с детьми. Я не мог остаться равнодушным к этому. После долгих мучительных раздумий я решил, что не могу бросить эту женщину на произвол судьбы. Ей было 44 года, она была на 19 лет старше меня. Как Тони будет жить одна, без мужской помощи в холодной Сибири? Год назад я пообещал ей разделить с ней все трудности, которые выпадут на ее долю. Она не поверила мне: «Когда они придут за мной, тебе самому придется бежать, как это сделали большинство мужчин. Они бросали своих жен и детей, чтобы спастись самим и избежать ссылки».
Я боялся ссылки, боялся неуверенности в будущем, сомневался, что вернусь из нее живым. В ссылке многие умирали, а те, кому удалось выжить, были вынуждены тяжело трудиться в суровых климатических условиях Сибири. Люди умирали от голода и холода и находили последнее успокоение на просторах этого далекого края, протянувшегося от Северного Ледовитого океана до степей Монголии. Отец пытался отговорить меня, но я не стал слушать его.
Я отправился в дом Антонины. Рядовой сотрудник НКВД сначала не пускал меня внутрь, но капитан разрешил мне войти. Тони сидела на кровати и плакала. На коленях у нее сидел ее самый младший ребенок 1943 года рождения. Я сказал, что поеду с ней. Она стала умолять меня: «Бруно, ты же знаешь, куда меня отправляют – в Сибирь! Прошу тебя, одумайся, чтобы потом не жалеть о своем выборе!» Капитан НКВД напомнил мне, что я еще молодой человек и смогу найти себе жену моего возраста вместо женщины средних лет с тремя детьми. Я спросил его, добровольно ли советские люди живут в Сибири. Он ответил, что это огромная и не до конца освоенная часть Советского Союза. Отлично, сказал я ему, если другие живут там, то и я смогу. Конечно, у меня был скрытый мотив – НКВД все равно рано или поздно арестует меня за мои связи с литовским сопротивлением. При этом на поверхность всплывут многие факты, включая мое участие в войне в качестве снайпера Вермахта. Если русские это докажут, мне не миновать расстрела. Таким образом, следовало как можно скорее покинуть Литву, как мне раньше неоднократно советовали мои доброжелатели.
Советский офицер имел возражения против моего отъезда, потому что моего имени не было в списке лиц, подлежащих депортации. Кроме того, официально я не был мужем Антонины. Однако офицер заявил, что разрешит мне уехать с ней, если я напишу заявление, в котором соглашусь на добровольный переезд в Сибирь. Тони написала требуемую бумагу, а я поставил подпись. На основании такого решения для нас сделали исключение – разрешили взять с собой все наше имущество. Всем другим лицам, высылаемым в Сибирь, разрешали взять минимум – вещи четырех семей, которые помещались кроме людей в грузовике. Для нас выделили отдельный грузовик, в который мы сложили все, что смогли сохранить после многочисленных реквизиций.
В Лекачае, на сборном пункте для депортируемых, нас ждали грузовики. Женщины плакали, не желая забираться в них и уезжать из родных мест. Многие падали на колени, умоляя солдат пристрелить их. Они не хотели умирать в далекой холодной Сибири. Несмотря на протесты, их всех затолкали в машины. На железнодорожной станции стоял состав. Мы погрузились в вагоны, в которых раньше перевозили скот. Вещи были уложены под пол, люди устроились внутри вагонов. Окна были забраны колючей проволокой, чтобы выселяемые не могли выпрыгнуть во время движения поезда. Двери вагонов запирались снаружи. В крошечной каморке возле входа стояло большое ведро для отправления естественных нужд. Нравилось это кому или нет, но приходилось пользоваться этими «удобствами». В центре вагона стояла железная печка, которая отапливалась углем, наваленным кучей возле нее.
На следующее утро состав остановился в Вильнюсе. Тони горько заплакала. Ее старший сын Ромас учился в местном университете. Он ничего не знал о высылке матери, брата и сестры в Сибирь. Вагонные двери открылись, и внутрь посадили новых людей, мужчин и женщин. После тюремного заключения их высылали из Литвы за связи с движением сопротивления. У них не было никаких вещей, кроме узелков с самым необходимым.
Набирая скорость, эшелон двинулся в сторону России. На одной из остановок значительно восточнее Москвы двери вагонов снова открыли. На третий день путешествия нам разрешили растопить печь и набрать воды. Нам также позволили прогуляться внутри огромного кольца, оцепленного охраной. Солдаты были вооружены винтовками с примкнутыми штыками. После этого поезд проехал немного и остановился на какой-то большой станции, где нам принесли хлеб и ведра с горячим супом. Мы также получили уголь для печки. Детям выдали молоко. В каждый вагон зашла женщина-врач и спросила, есть ли больные. За время нашего путешествия одна женщина родила. На следующей станции наш состав уже ждала машина «Скорой помощи», на которой роженицу увезли в родильный дом. Поезд тронулся, и двое маленьких детей этой женщины остались в вагоне. Можно представить себе отчаяние, охватившее несчастных малышей.
Когда мы миновали Уральские горы и въехали на территорию Азии, число охранников уменьшилось. Была зима, и повсюду лежало много снега. Нам теперь разрешали выходить по нужде на всех остановках следования эшелона. Приходилось пользоваться убогими общественными уборными с многочисленными дырками, где мужчинам и женщинам приходилось усаживаться спиной друг к другу. Рядом стояли охранники. Однажды произошел беспрецедентный случай. Было выбрано место для выливания ведра с нечистотами. В одном вагоне какая-то девушка вылила ведро на солдата НКВД, охранявшего дверь. Все с восторгом наблюдали за этим зрелищем. Солдат не имел права оставлять свой пост и был вынужден стоять на прежнем месте. Он стоял неподвижно, с его шинели стекали экскременты. Он лишь вытер платком лицо. На смену караула явился капитан, который потребовал, чтобы толпа расступилась и виновница вышла из вагона. Никто не шелохнулся, и девушку не выдали. После этого нас подвергли наказанию. Дверь вагона закрыли на 3 дня. Находившиеся в нем люди не получили ни теплого супа, ни хлеба, ни воды. Позднее вагон отцепили от состава и прицепили к другому эшелону, направлявшемуся на Крайний Север.
Наше путешествие в неизвестность продолжалось. Мы проехали Челябинск, Омск, Красноярск, Тайшет и, наконец, Иркутск. Здесь мы выгрузились со всеми нашими пожитками. Врач снова проверил, нет ли среди нас больных.
Нас опять ждали грузовики. Путешествие из Литвы до Иркутска продолжалось четыре недели. Большую часть этого времени мы стояли на полустанках, чем ехали. От стариков, сидевших возле нас, я подцепил вшей и отчаянно чесался. (Помню, что на фронте летом, сидя в окопах в редкие минуты затишья, мы раздевались и устраивали охоту на этих паразитов, сотнями давя их ногтем большого пальца.) Грузовики куда-то повезли нас по заснеженным полям. Был конец апреля, и озеро Байкал сверкало в свете городских огней. Я со школьных дней помнил, что это самое глубокое озеро в мире. В Иркутске немецкие военнопленные работали на строительстве гидроэлектростанции, многие из них умерли там, так и не вернувшись на родину.
Ехать дальше мы не смогли. Земля раскисла от солнечного тепла, и колеса машины вязли в жидкой грязи. Зимы здесь были холодные, а весна начиналась неожиданно и вместе с оттепелью наступала распутица. Нам предстояло проехать 450 километров до районного центра Жигалово. Асфальтированного шоссе не было. Грузовики постоянно вязли в грязи грунтовой дороги. Нам пришлось ждать наступления ночи, чтобы подморозило и земля снова отвердела.
Наконец мы поехали дальше. Со всех сторон нас окружало зеленое море тайги. Мы проезжали мимо разрушенных и заброшенных деревень. Здесь во время коллективизации 1932–1934 годов власти оставили и обрекли на голодную смерть людей, которые не пожелали объединяться в сельскохозяйственные коммуны. Я боялся, что нас поселят именно в такой, не пригодной для жизни деревне. Вокруг простирались дикие бескрайние поля, окруженные бесконечной тайгой. Там были такие места, на которые явно никогда не ступала нога человека, туда лишь случайно мог забрести одинокий охотник. Хозяевами тайги, где расстояние между деревнями иногда составляет 200 километров, были медведи и волки. Из такого края сбежать будет нелегко, решил я.
Мы прибыли в полуразрушенную деревеньку с несколькими обитателями. Называлась она Федероше-нье. Здесь нас высадили с грузовика. Требовалось найти жилье для 15 семей. Местному населению сообщили, что к ним привезли фашистов, бандитов и спекулянтов из Литвы, которым государство предоставило возможность честным, добросовестным трудом искупить свою вину. В конце деревни нашелся дом, хозяйка которого согласилась сдать нам комнату. В доме, который давно оставила надежда на лучшую жизнь, мы увидели ужасающую нищету. Двенадцатилетний сын хозяйки вышел на огород, чтобы выкопать картошки, и вернулся с парой клубней. Помыв, он положил их печься на печку. Печь стояла посредине кухни и использовалась для приготовления пищи и круглосуточного обогрева помещения, чтобы обитатели дома не умерли от холода. Одеял и постельного белья не было, лишь какое-то жалкое тряпье. Мы с Тони обменялись понимающими взглядами. Неужели нас ждет такое же беспросветное будущее?
Мы внесли в комнату наши вещи. Узел с бельем, видимо, украл водитель грузовика. Деревенские жители пришли посмотреть на новых людей, которые оказались такими богатыми, с таким большим количеством личных вещей. У Тони было сто рублей, у меня денег не было совсем. В начале апреля нам должны были выплатить 400 рублей так называемых подъемных, но этих денег мы так и не увидели. Хозяйка нагрела горячей воды для бани, чтобы мы могли вымыться и избавиться от вшей. После этого мы легли спать. Когда в комнате потушили керосиновую лампу, в темноте на нас обрушились целые полчища клопов. Мы ворочались всю ночь и отчаянно чесались. Заснуть, по сути дела, мы так и не смогли. Даже поездка в вагонах-теплушках показалась нам раем, потому что там не было этих кровососущих паразитов. Утром мы поднялись совершенно разбитыми. Нас вызвали в сельсовет, где мы сдали все наши документы. Прибывшим из Литвы назвали сроки их высылки. Тони получила бессрочную ссылку. Любая попытка бегства из места поселения каралась 8 годами исправительно-трудовых лагерей. Отныне мы находимся в полной власти коменданта и обязаны подчиняться всем его приказам. Мы не можем никуда поехать без его разрешения, мы также должны подчиняться бригадиру и председателю сельсовета и выполнять любую работу, которую от нас потребуют. После того как мы подписали бумагу, в которой говорилось, что мы ознакомлены с новым распорядком жизни, нас отпустили. Многие наши товарищи по несчастью вышли из сельсовета в слезах. Мы были обречены на то, чтобы прожить здесь до конца жизни. Сначала за нами надзирал комендант, которому помогали 2 милиционера, через месяц его сменил помощник коменданта, «очаровательный» джентльмен по фамилии Полеко.

Труд во искупление вины

Скоро пришла весна. Мы начали день и ночь работать в поле, бороновать и сеять. Земля оттаивала лишь на пятьдесят сантиметров в глубину, дальше начинался слой вечной мерзлоты. Даже летом земля оставалась холодной. Вместе с природой в этих краях весной пробуждаются к жизни миллионы кровососущих летающих насекомых – мошкары. От их укусов опухают веки и губы. Даже в жару приходится застегиваться на все пуговицы и надевать на голову накомарник. Осень в тайге – прекрасное время года, когда расцветают цветы удивительной красоты, но вместе с тем весь день в воздухе кружатся полчища мошкары и оводов.
В соседней реке было очень много рыбы. Она являлась главным источником белка для местного населения, однако коровье молоко было для него предпочтительнее. Если в крестьянской семье околевала корова, то ее смерть оплакивали все, поскольку лишались главной кормилицы. Питались все очень скудно. Рабочий день оплачивался 500 граммами муки и 20 копейками. Трудовая неделя была семидневной. Мы весь день гнули спину в поле, пожираемые бесчисленной мошкарой и оводами. В жаркую погоду вспотевшему человеку от них не было никакого спасения. Однако в пасмурную или дождливую погоду дело обстояло еще хуже. Оказаться на открытом месте без накомарника было подобно пытке. По ночам нас одолевали окаянные клопы. Мы прокипятили постельное белье и ошпарили кипятком деревянную раму кровати. Это заставило паразитов перебраться на потолок, откуда они регулярно сваливались на нас, когда мы спали. Постепенно мы привыкли к этому, но это далось нелегко. Если в жаркую погоду мы спали на открытом воздухе, то на ночь накрывались хвойными ветками и сорванной с деревьев корой и зажигали неподалеку костер, чтобы отпугнуть вездесущих насекомых.
Колхоз выдавал нам еду. Если местному охотнику удавалось подстрелить медведя, то мясо варили и подавали с картофелем. Суп был всегда. Все это стоило денег, и порция обходилась в два с половиной рубля. Поскольку в день я зарабатывал всего 20 копеек, то одну порцию еды мне приходилось отрабатывать целую неделю. Мы трудились как рабы и получали за свой труд ровно столько, чтобы этого хватало лишь на еду. Однажды во время жатвы я испытал истинное потрясение. У меня не было кружки, и я наклонился над ручьем, чтобы напиться. Я услышал, как кто-то приблизился к воде. Но когда я оглянулся, то к своему ужасу увидел, что это не человек, а медведь. Он, видимо, испугался больше моего и с ревом бросился обратно в тайгу.
В 4 часа утра нас будили, и мы отправлялись на поле жать рожь и увязывать ее в снопы. В 10 часов мы завтракали и полчаса отдыхали, после чего возобновляли работу. Кроме того, мы укладывали большие стога сена. Вскоре я приобрел навык и довольно ловко управлялся с такой работой.
Мы не стали мириться с некоторыми стандартными указаниями властей. Я заявил, что девушки из Литвы должны вставать на работы не в 4 утра, а в 8. К нам явился комендант Полеко и пару раз ударил меня палкой. Я отобрал ее у него и выбросил. Тогда он выхватил пистолет и выстрелил в меня, сорвав пулей шапку с моей головы. Свидетелем этой безобразной картины был начальник метеорологической станции. Меня арестовали и, заведя руки за спину, сковали их наручниками. Кроме того, с меня сорвали накомарник. Затем меня отвезли в колхоз Федорошенье, находившийся в 18 километрах. Там решили наказать меня по полной программе. По приказу коменданта Филиппенко меня заставили пешком отправиться в Жигалово. Сопровождать меня верхом на коне должен был Полеко. Это был первый случай ареста среди «высланных». Тони заплакала и расцеловала меня на прощание. Все решили, что меня непременно расстреляют.
Поздно вечером мы прибыли в Знаменку, где Полеко запер меня в местной тюрьме. Меня, смертельно уставшего от долгой дороги, приковали наручником одной руки к оконной решетке. Лечь я таким образом не мог и был вынужден провести всю ночь стоя. Мне удалось немного поспать, прислонившись спиной к стене, – этому я научился на фронте во время войны. Мы, например, спали по очереди во время долгих пеших переходов, поддерживаемые справа и слева товарищами, а затем менялись.
На следующее утро с меня сняли наручники и дали немного супа и хлеба. Мне пришлось пройти еще 6 километров до Жигалова. Свободными руками я теперь хотя бы мог отгонять насекомых от лица. Мы достигли места назначения следующим вечером, и меня снова посадили в тюрьму. На следующее утро я предстал перед судьей. Увидев мое искусанное насекомыми лицо, он проявил ко мне снисхождение. Я получил лишь 5 дней содержания под стражей. У меня отобрали одежду, и я остался в одной рубашке и трусах в кишащей клопами одиночной камере. Здесь стоял лишь стул. Клопы вскоре набросились на меня, и я продолжал расправляться с ними до тех пор, пока у меня не начали кровоточить кончики пальцев. Я ужасно устал и находился в полном отчаянии, фактически был на грани самоубийства. Мне хотелось свести счеты с жизнью, накинув петлю на шею, но, к счастью, забранное решеткой окно находилось слишком высоко. Наконец, мне удалось заснуть. Проснувшись на следующее утро, я понял, что клопы всласть пировали целую ночь. Мне дали полкружки воды и 200 граммов хлеба. Вода показалась мне настоящей амброзией. Тюремщики, к моей радости, попались незлобивые и тайком принесли мне супа и полный стакан воды.
На пятый день меня выпустили. Я был мертвенно-бледен и едва мог стоять на ногах. Я отправился на местный рынок, надеясь продать свой плащ и купить на вырученные деньги немного хлеба. Ко мне подошел какой-то человек и поинтересовался, не немец ли я. Когда я ответил утвердительно, он пригласил меня в свою хату, в которой жил вместе с женщиной и ребенком. Мой новый знакомый назвал свою фамилию – Кербер. Он был поволжским немцем, отбывшим срок в исправительно-трудовом лагере. Его в свое время разлучили с женой и детьми и сослали в Сибирь. Он поделился со мной едой и кое-какой одеждой, хотя у него самого практически ничего не было.
Я отправился в двухдневное путешествие обратно, к Антонине. Она посоветовал мне на будущее держать язык за зубами. «Ты тут ничего не изменишь и ничем не пробьешь их властность и высокомерие», – сказала она мне.
Наступило время сбора урожая. Меня отправили жать и связывать в снопы зерновые и отвозить их на молотилку. Молотьба продолжалась до трех утра, после чего нам давали пятичасовой отдых.
Пришла осень, время посадки картошки. На эту работу отрядили даже женщин и детей. Надо было засадить 200 мешками 15 гектаров земли. Почва была богатая, плодородная, но неухоженная и, таким образом, малоурожайная. Семенную картошку сажали глубоко, но не окучивали, и поэтому урожаи были крайне скудными. 5 сентября ударили первые ночные заморозки. Нам приказали побыстрее заканчивать посадку, и мы лопатами вскапывали по 3 гектара за ночь. Позднее мы с Антониной поменяли кое-какую одежду на картошку, чтобы не умереть с голоду.
Большие участки земли оставались необработанными, но за использование ее в личных целях брали штраф. У нас не было денег даже на покупку керосина или соли. Откуда было взять деньги? Мы и так уже продали наши куртки, чтобы не умереть с голоду. Многие из наших товарищей по несчастью настолько ослабли от недоедания, что едва могли ходить, и за ними присылали грузовик, который отвозил их на поле. Государственный план требовал сдать с каждой коровы 8 килограммов масла, от каждой курицы – 60 яиц. Крестьян, неспособных выполнить план, власти называли врагами государства и нередко отправляли в исправительно-трудовые лагеря, где те умирали от непосильного труда и голода. К весне у домашних животных был жуткий вид, потому что они проводили зиму на открытом воздухе, даже по ночам, когда температура опускалась до минус 50 градусов. Как корова может давать молоко после суровой зимы, если она, по сути дела, превратилась в мешок с костями? Да и какое это было молоко? Те, кто пил его, не прокипятив, нередко серьезно заболевали. Несколько молодых людей даже умерли, не получив медицинского обслуживания и не имея никаких лекарств.
Летом 1949 года после жатвы семьи Хоферов и Монтвиласов решили тайком вернуться в Литву. Им удалось бежать, но после месяца скитаний по тайге их поймали, вернули обратно, осудили и отправили в лагерь. Детей у них отобрали и отправили в детский приют в Типте.
В Облуши, расположенной восточнее Иркутска, снег в этом году выпал рано. Не успели мы закончить сбор урожая, как на землю лег снег. В те дни умерло много пожилых людей, которым было нечего есть. Мне пришлось вырыть не одну могилу на кладбище, буквально вгрызаясь в слой вечной мерзлоты. Земля была настолько твердой, что приходилось отогревать ее кострами.
Сначала местные жители встретили нас с опаской и относились к нам недоверчиво. Им сказали, что все мы враги государства, спекулянты и фашисты, паразиты и кровопийцы народа, эксплуатирующие чужой труд. Однако их мнение быстро изменилось, когда они увидели, что литовцы – трудолюбивые работящие люди в отличие от большинства русских, чьи мужчины лодырничали и все дни пьянствовали. Особенно это касалось тех русских мужчин, которым посчастливилось выжить в войне.
Из Жигаловского района в нашу деревню прибыла комиссия. Глава района и партийный секретарь решили проверить количество собранного урожая пшеницы. Чтобы покрыть издержки других колхозов, они пожелали значительно увеличить планы сдачи государству сельскохозяйственной продукции за наш счет. Дело заключалось в том, что они заранее отрапортовали в Москву о выполнении поставленных планов, но фактически это было неправдой. У самих крестьян не было хлеба, чтобы прокормить себя, но комиссию это нисколько не интересовало. Ее интересовало лишь выполнение плана, и ради этого начальство при необходимости было готово изъять у нас даже то малое, что предназначалось для нашего собственного пропитания. Фактически мы были на положении рабов и не имели никаких прав.
Почвы в Восточной Сибири плодородные, и если бы такая земля принадлежала литовским крестьянам, то они превратили бы эти места в настоящий рай. Однако коммунистам, которые нисколько не заботились жизнью простого народа, подобные варианты просто не приходили в голову по причине их ограниченного ума. До большевистской революции народ России был трудолюбивым и зажиточным. Русские крестьяне собирали такие богатые урожаи, что их амбары буквально ломились от насыпанного в них зерна. Однако при нынешнем общественном строе и коллективной форме ведения сельского хозяйства коммунистический гектар земли давал лишь 500 килограммов пшеницы вместо дореволюционных 8 тонн, когда использовались правильные агротехнические методы. Государственный план поставок был настоящим пугалом для крестьян. Во-первых, нужно было обязательно сдать требуемое количество сельскохозяйственной продукции. Затем им предстояло платить за семена, которые государство выдавало им для посева. Следовало также заплатить тракторной бригаде за использование техники при вспашке земли. Все мясо и масло нужно было сдать государству. Каждый крестьянин получал лишь 600 граммов зерна для личного пользования. Оплата за труд подвергалась налогообложению и всевозможным вычетам, вроде «добровольного государственного займа». Оставались лишь жалкие гроши, которых редко хватало на покупку еды.
Расчетный день обычно проводился в феврале. На него должны были являться все колхозники. Играл местный духовой оркестр, деревню увешивали красными знаменами и транспарантами с лозунгами, прославлявшими коммунистическую партию и «любимых» вождей – Ленина, Сталина и Маркса. На этом мероприятии обязательно присутствовали председатель сельсовета и партийный секретарь. Последний, как правило, выступал с речью, в которой благодарил крестьян за трудовые успехи. Тем трудовым коллективам, которые добивались высоких показателей, вручалось переходящее красное знамя социалистического соревнования, что являлось признанием их заслуг перед государством. Передовикам выдавалась премия в одну тысячу рублей, из которой на руки колхозные активисты получали всего 60 процентов. При вручении наград и премий все аплодировали и славили коммунистическую партию. На деле все это означало еще один год тяжкого изнурительного труда, дальнейшего упадка и полуголодного существования. Мы также получали 60 килограммов зерна пшеницы, которого, по мнению властей, нам должно было хватить до лета и осени, и это при том, что мы трудились 7 дней в неделю по 12 часов в день. Я задолжал колхозу 200 рублей за еду, которая мне была нужна для того, чтобы оставаться в работоспособном состоянии.
У колхозников в те годы не было паспортов. Было строго запрещено выдавать им какие-либо документы. Государство опасалось, что в таком случае крестьяне разбегутся и разбредутся по всей стране, не желая до конца жизни заниматься рабским трудом. Нас регистрировал председатель сельского совета. Везло лишь молодым мужчинам, которые после службы в советской армии оседали в самых разных уголках Советского Союза, предпочитая не возвращаться в родные деревни. Еще одним путем к свободе было получение среднего образования. По этой причине количество молодежи в сибирской глубинке стремительно уменьшалось. Очень часто семьи не заявляли об умерших родственниках, чтобы по-прежнему получать пайку хлеба. Тело умершего до последнего хранили дома, под полом.
Я отправился в погреб и пересчитал картофелины. Хватит ли этого на сегодня и на завтра? Я решил, что сегодня съем 3 штуки. Затем поставил на огонь кастрюлю, опустил в нее 3 картофелины, добавил мороженого молока и горсть муки. Это будет мой обед и ужин. Я также поставил на плиту кастрюлю, в которую наложил снега, вскипятил и заварил чай. Это была моя дневная норма еды. Мне дали в кредит эквивалент моего труда за 2 с половиной дня. Я заработал полтора килограмма муки и 60 копеек. Поев, я лег на телегу, укрылся пальто и заснул. Мне снился родной дом.

Сочельник 1949 года. Еды у нас практически не осталось. Мне пришлось идти пешком в Федерошенье, к Тони. Шел снег, сопровождавшийся сильным ветром. Я решил пройти 15 километров, чтобы не ждать до утра приезда саней. Я вышел в полдень, прикинув, что дойду к наступлению ночи. Ветер сделался сильнее прежнего, но в тайге это не так ощущается, как на открытом пространстве. Когда я вышел из леса и зашагал по пересеченной местности, пройдя еще пару километров в направлении Федерошенье, мороз опустился до минус 45 градусов. Ветер обжигал лицо. Я старался идти прямо. Вскоре я почувствовал усталость и упал. До деревни оставалось не больше километра, но идти дальше я не мог. Я уже больше не ощущал холода, перестал чувствовать собственное тело. Меня начало заметать снегом.
К счастью, на меня наткнулись 2 охотника с собаками. Животные почуяли меня, залаяли и стали лапами разгребать снег. Таким образом, меня нашли и спасли. Я был в бессознательном состоянии и окоченел от холода. Меня отнесли в какое-то жилище, оттерли снегом и вернули к жизни. Совместными усилиями незнакомых людей я был спасен. Влив в меня глоток водки для бодрости, меня отвели к Тони, которая упала в обморок, увидев меня. Из Знаменки срочно вызвали доктора. У меня сильно повысилась температура. Доктор поставил диагноз – двусторонняя пневмония. У меня были обморожены ноги и лицо, однако, к счастью, обморожение обошлось без роковых последствий. Правда, на ногах появились язвы, которые долго не заживали. Меня отправили в больницу в Жигалово. Там меня осмотрел хирург Лапков. Когда другие врачи решили ампутировать мне обе ноги, он возразил им: «Если он против ампутации, то давайте подождем, может, все образуется и так». Я не чувствовал больших пальцев ног, но к ступням постепенно возвращалась чувствительность. Проведя в больнице месяц, я снова вернулся к Тони в Федерошенье. В очередной раз смерть прошла мимо меня.

Перевод в Рудовку, апрель 1950 года

В марте 1950 года к нам приехал комендант Филиппенко. Каждый месяц мы должны были являться к нему, чтобы подтвердить, что никуда не сбежали. Поскольку колхоз в Федерошенье не мог прокормить всех высланных, было решено перевести в другое место 5 литовских семей. Нас с Тони отправляли в колхоз имени Молотова в Рудовку. В апреле за нами приехали грузовики. Рудовка находилась в 10 километрах от районного центра Жигалово на берегу Лены. Нам выделили дом, который раньше занимали работники геологической экспедиции. Под полом мы обнаружили не меньше 250 килограммов мерзлой картошки, которая была почти не пригодна для еды. Это оказалось своеобразным подарком, так же как и железная печь, стоявшая посередине комнаты. Ее следовало топить день и ночь, чтобы сохранять сносную температуру в доме.
На новом месте мы оказались во власти у коменданта Демченко. Мы принадлежали ему как рабы и не смели без его разрешения покидать деревню и не могли отправиться даже в Жигалово, где было подобие цивилизации – там имелись больница и магазины. В Федерошенье не было ничего подобного. Местные жители приходили посмотреть на нас. По округе разнеслась молва, что к ним поселили спекулянтов, у которых много вещей. На нас пришел поглазеть даже председатель сельсовета, правда, его больше заинтересовала Гражина, дочь Антонины, которая уже превратилась в красивую девушку.
Нам дали пилу и рубанок, и я смастерил стол и пару лавок. Мы также сделали кровати. С наступлением ночи в новом жилище на нас устроили нашествие вездесущие клопы. Спать мы не смогли и проснулись утром с головной болью. Весь следующий день мы ошпаривали кипятком каждую щель в доме. Затем я отправился в Жигалово и принес оттуда порошок, который по совету аптекаря смешал с негашеной известью. Этой смесью я выкрасил дом изнутри. Благодаря этим мерам мы смогли избавиться от клопов. Меня постоянно удивляло, почему все дома в России кишат этими кровососущими паразитами.
Жизнь на новом месте оказалась не такой хорошей, как в Федерошенье. Среди прочих лиц, переселенных в Рудовку, был Йеншай. Его отец одно время жил в Соединенных Штатах и сумел скопить кое-какие деньги. Он купил 25 гектаров земли, построил дом и таким образом стал собственником. Затем он вернулся в Литву. Его обвинили в спекуляции и выслали в Сибирь. Когда он умер, я сколотил ему гроб и помог похоронить. Его сыну Йонасу я как-то раз задал вопрос: «За что вас выслали? Ты ведь воевал на стороне Красной армии». Действительно, в армию его призвали в 1944 году.
Вот что он мне рассказал -
«Мы взяли в плен штаб полка одной из частей Вермахта. Я до сих пор не понимаю, как немцы решили сразу, без сопротивления, сдаться врагу. Они сложили оружие, и их отвели на допрос. Советским командирам понравилась одежда и личные вещи вражеских офицеров: сапоги, кожаные плащи, часы и прочее. Они решили завладеть этими вещами и приказали солдатам пристрелить немцев. Мы вывели их из блиндажа и заставили снять с себя одежду. Майор Вермахта с отвращением посмотрел на нас и начал раздеваться, его примеру последовали остальные офицеры. Когда они остались в одном исподнем, их расстреляли. Немцев было 8 человек.»

Йонас далее рассказал мне, что не смог забыть случившееся, потому что в убийстве немцев не было военной необходимости. Никакого боя не было, пленных просто ограбили и убили. Его постоянно преследовали воспоминания о тех презрительных взглядах, с какими на них смотрели перед смертью немецкие офицеры. Йонас не раз открыто заявлял о своем неприятии содеянного, и это в конечном итоге привело его в Сибирь.
Весной колхозные коровы выглядели просто жутко, им снова пришлось перезимовать на открытом воздухе. В коровники переводили только тех коров, у которых были телята. Остальным животным каждую долгую зимнюю ночь приходилось дрожать на улице от холода. Утром их пригоняли пить к источнику, который не замерзал даже зимой. Никакого корма коровам, разумеется, не давали. Неспособных давать молоко животных отбраковывали и забивали, их мясо шло в пищу. Мы жили недалеко от фермы и иногда получали легкие и печень за то, что помогали разделывать туши.
Нам сообщили, что мы можем вести индивидуальное хозяйство. Желающим давали гектар земли возле дома. Те, кто отказывался от такого предложения, получали лишь четверть гектара для посадки картофеля для домашних нужд. Согласились с первым предложением лишь я да литовец Гога. Другие переселенцы не поняли нашего решения, полагая, что мы тем самым до конца жизни привязываем себя к этой земле.
В Литве домашний скот обычно пасся возле домов, и поэтому почва была хорошо унавожена. Земля на берегах Лены была неплохой. Если в нее добавлять глину и песок с перегноем и хорошо обрабатывать, то можно было получать до 16 тонн картофеля с гектара. Я вспахал на двух лошадях с плугом 40 соток земли. Соседи с любопытством наблюдали за тем, как я сажал картошку, закапывая ее на глубину 5 сантиметров. Они посмеивались надо мной, считая, что я поступаю неправильно и сажать картофель нужно глубже, потому что жарким летом клубни просто выгорят под лучами солнца. Однако я еще в детстве получил хорошие уроки сельскохозяйственного труда в Фихтенхоэ от Арно Бремера и от других фермеров. Когда мой отец заболел, я фактически сделался сельскохозяйственным рабочим и до призыва в ряды Вермахта в 1943 году выполнял самую разную работу в саду и на полях. Так что в посадке картофеля я разбирался неплохо и в советах не нуждался.
В этих местах русские сажали картошку глубоко, близко к слою вечной мерзлоты. Из-за холодной почвы она плохо вызревала. Я заметил это, еще когда жил в Федерошенье. Не до конца созревшие клубни часто пожирались червями. Вряд ли можно было назвать урожаем менее тонны картофеля с гектара. В Литве собирали 3 – 4 тонны с гектара, а иногда и больше. В соответствии с государственным планом под картофель отводилось 50 гектаров земли. Начальство диктовало колхозникам свои законы и не желало никаких нововведений.
Мое картофельное поле вскоре показало удивительные результаты – появились ростки. Утром и вечером я добросовестно окучивал борозды. Ботва очень быстро выросла и окрепла. 40 соток, вспаханных и засеянных мною, дали урожай в 117 мешков картофеля. Днем я работал на колхозных полях, а по ночам, при свете луны, собирал урожай картофеля. Я занимался его сбором до 7 - 10 сентября, когда ударили заморозки и ночью температура нередко опускалась до минус 8 градусов. На нашем огороде Тони и Гражина выращивали огурцы, лук, капусту и свеклу. Мы были единственными в деревне, кто собирал урожай помидоров. Люди со всей округи приходили посмотреть на наше подсобное хозяйство. Теперь у нас был хороший запас картофеля, который гарантировал возможность пережить очередную зиму и не умереть с голоду. Мы даже сумели продать излишки и на вырученные деньги купили все необходимое, включая керосин для лампы и даже сахар. Смогли мы также и приодеться, купив себе стеганые телогрейки.
Мы занимались сбором урожая ржи, пшеницы и ячменя. Земля сильно размокла от дождей, и машины не могли проехать по полю. Жали при помощи серпов и кос. Каждый день мы работали по 20 часов без всяких выходных. Выполнить план мы не успевали. В воскресенье из Жигалова привезли уборочные машины. По ночам шли сильные дожди, и поля были сильно залиты водой. Глава Жигаловского района, комендант и партийный секретарь прибыли для того, чтобы убедить нас, высланных, в том, что нужно ускорить уборку урожая.
Снопы пшеницы отвозили на молотилку. Мне было поручено относить эти тяжелые от влаги снопы к машине. Было очень пыльно, и уши и ноздри были постоянно забиты трухой от соломы. Я остановил машину и отнес главе района наполовину смолоченный сноп и сказал, что молотить невозможно, потому что зерно не отделяется от влажной соломы. Тот разозлился и приказал мне продолжать работу. Я потерял терпение и сказал ему, что в таком случае колхозники снова останутся без хлеба. Нам было приказано выполнить невозможное, чтобы любыми способами выполнить план, за что районное начальство получило бы награды. При этом им было наплевать на то, что колхозники снова окажутся на грани голодной смерти. Комендант приказал арестовать меня. Я снова отправился в Жи-галово – в наручниках, как обычный преступник.
В тюрьме меня избили резиновыми дубинками. Вскоре кожа на моей спине была покрыта черно-лиловыми кровоподтеками, из бесчисленных ран струилась кровь. Наручники на ночь так и не сняли, и на меня снова обрушились полчища клопов. От побоев я потерял сознание и упал на бетонный пол.
Я совершил серьезное правонарушение. В Советском Союзе, если ты критикуешь начальство в присутствии трех членов коммунистической партии, которые готовы письменно подтвердить это, тебя сразу же отводят в суд по обвинению в антисоветской, антигосударственной деятельности. Сталин издал указ, согласно которому такое преступление наказывалось смертной казнью без права обжалования приговора суда. Ни на каких адвокатов, смягчение приговора или кассационные жалобы рассчитывать не приходилось, избежать казни было практически невозможно. НКВД приводил такие приговоры в исполнение в течение суток.
Придя в себя, и по-прежнему со скованными наручниками руками, я из последних остатков сил поднялся на ноги. Мне хотелось умереть. Мое тело болело, лицо было искусано клопами и распухло. Во рту было сухо от жажды, язык прилип к нёбу. Очень хотелось пить, но ко мне в камеру так никто и не заглянул. Скорее всего, мои тюремщики полагали, что в понедельник я предстану перед судом, и меня тут же расстреляют как врага народа и государства. Поэтому, видимо, меня и не хотели беспокоить. Мне же теперь все было безразлично. Я мог надеяться лишь на то, что моя смерть будет быстрой и избавит меня от мучений.
В полдень дверь моей камеры отворилась. Передо мной возникли глава района и комендант. Они сказали, что виноваты передо мной, что я хороший работник, но мне следует научиться держать язык за зубами.
Комендант позвал охрану и приказал снять с меня наручники. Меня отправили домой, наказав продолжать начатую работу.
Мне вернули одежду, и я со смешанными чувствами покинул тюрьму. Выпив стакан воды, я на нетвердых ногах зашагал обратно в Рудовку, до которой было 10 километров. Еще не зажившие раны на моей спине снова начали кровоточить. Я чувствовал, что рубашке намокла и прилипла к коже. Когда Тони увидела, в каком состоянии я вернулся, то сказала мне: «Ты настоящий дурак. Когда ты научишься сдерживаться? Ты уже второй раз за год попадаешь в тюрьму. Третий раз станет для тебя последним. Все советуют тебе держать язык за зубами. Как ты не можешь понять, что мы ничего не можем сделать против них, что мы бесправные рабы?». В тот же день, спустя какое-то время, она призналась, что беременна от меня. Теперь у меня появился смысл жизни, причина, чтобы жить дальше. Я был готов пожертвовать собой ради моего будущего ребенка. Несмотря на трудности и нищету, Тони с радостью смотрела в будущее и радовалась, что в очередной раз станет матерью. Я обнял ее. Кроме нее, у меня больше не было никого в этой жизни. Она была мне одновременно и женой, и матерью. Тони стала моей спутницей жизни, которая не жалела усилий, чтобы немного просветить меня, сделать из меня, простого деревенского парня, личность.
Вскоре настало время сбора картофеля. В нем участвовали все колхозники, от мала до велика. Была назначена норма – убрать урожай с пяти соток земли. Картофельные клубни оказались мягкими, водянистыми. На моем огороде, который перед посевом был тщательно вспахан и регулярно пропалывался, я выкопал картофельный куст, на котором насчитал 18 огромных клубней, на три пригоршни. Поздними вечерами, при лунном свете, я накопал 317 мешков картофеля с четырех десятых гектара. 15 гектаров колхозной земли дали всего 280 мешков. Этого количества не хватило даже для того, чтобы рассчитаться за семенную картошку, которую государство дало колхозникам в долг для посева. Это был поистине мартышкин труд.
Весной мне пришлось отправиться в тайгу, где все еще оставалось много снега, чтобы заготовить дров для отопления районной школы, больницы и других государственных учреждений. Норма была такая – пять кубометров дров на двоих за полтора дня. Работая двумя пилами, я выполнил норму, а также срубил топором одно большое дерево. В другом месте я напилил еще дров на зиму и часть их продал. Мне никто не помогал. Я хотел работать и был вынужден много трудиться, чтобы обеспечить семью. По ночам я отправлялся косить сено на неудобьях, там, где колхоз не захотел косить и не пожелал выжигать траву. Я высушил сено, перетаскал его домой и зимой продал в Жигалове.
Сбор урожая продолжался до самой зимы. На полях всех еще стояла пшеница, которую предстояло сжать. Молотилки работали круглосуточно. Грузовики день и ночь отвозили в Жигалово подсушенное зерно. План сдачи зерна был увеличен. Чтобы приободрить работающих, грузовики украшались красными флагами, воздух оглашали звуки гармошек, звучали веселые песни. В колхозном правлении вывешивались графики сдачи зерна и транспаранты с лозунгами, в которых сообщалось, что сдаваемый нами хлеб уже находится на пути к нашим славным учителям – родной коммунистической партий и нашему мудрому отцу народов товарищу Сталину. Они с радостью и благодарностью вели нас в светлое будущее и указывали путь к коммунизму. После того как бухгалтерия подвела итоги жатвы, колхозники получили скудную оплату зерном, которого едва хватало для того, чтобы не умереть с голоду.
Мы с Тони сделали перьевую перину, которую продали в Жигалове. На вырученные деньги мы купили козу и назвали ее Муней. Она родила нам двух козлят, одного из них мы закололи на мясо. Коза давала нам молоко, которое мы могли добавлять в чай или в мучную болтушку, заменявшую суп. Мы считались зажиточными крестьянами, потому что на завтрак у нас был хлеб, а вечером – картошка. Ели мы всего 2 раза в день.
Когда приехал финансовый инспектор, то возникла серьезная проблема. Мы пользовались гектаром колхозной земли, из которой полторы сотки отвели под грядки огорода и сорок соток под картофельные борозды. Как выяснилось, за это нужно было заплатить налог в размере 1200 рублей. Откуда нам было взять такую огромную сумму? Мы не смогли заплатить налог и тогда у нас конфисковали козу. Тони безудержно плакала. Она сильно недоедала, и козье молоко имело огромную важность для нашей семьи. На наше счастье, соседка давала нам немного молока. По воскресеньям мы отправлялись на рынок и понемногу продавали наши вещи. Мне пришлось расстаться с моим единственным костюмом, чтобы погасить задолженность по налогам и выкупить козу.

Наступил сочельник 1950 года. Мы поставили на праздничный рождественский стол все, что смогли: вареную свеклу и картошку, а также квашеную капусту. Тони приберегла для этого случая пол-литра козьего молока. Мы почувствовали себя по-королевски богатыми. У других крестьян не было даже этого. Мы погадали – зажгли бумажку, и по отбрасываемой ею тени пытались определить, каким будет наше будущее. Мы с Тони заговорили о доме. Тони плакала, вспоминая Ромаса, который учился в университете, и 25 марта 1949 года избежал ссылки в Сибирь. Нам стало известно, что его выгнали из университета, и он остался совсем без средств к существованию. Ромаса подкармливали родственники, присылавшие ему из деревни еду.
Однажды я решил отправиться в тайгу, чтобы забрать сани, которые там смастерил. По пути в лес я наткнулся на стаю волков. Лошадь испуганно всхрапнула, и я еле удержал ее. Моим единственным оружием был топор. Ко мне приблизилась молодая сильная волчица, которая остановилась метрах в трех от меня. Остальная стая, около 20 волков, находилась чуть в стороне. Было странно, что я не боялся их. Внезапно я понял причину – серые хищники просто присматривались ко мне, но вовсе не собирались нападать. Мы с волчицей обменялись взглядами, как будто понимая друг друга. Неожиданно волки сорвались с места и убежали в лес. Я вытер пот со лба.
За мою работу мне выдали 2 мешка пшеницы. Я отправился на водяную мельницу в Нижней Илабадге, которая располагалась в 28 километрах от Рудовки. Мельник оказался сосланным в Сибирь литовцем. Колхоз велел забрать мне 3 мешка муки. Дорога проходила по тайге и вела к развилке Жигалово – Ба-агинск / Иркутск. От этой развилки до мельницы нужно было преодолеть еще 3 километра пути. Мне пришлось почти целый день ждать моей очереди. Когда я кормил лошадей, мельник посоветовал мне: «Возьми этот горшок и вот этими двумя тряпками обмотай палку. Получится факел, он послужит тебе вместо ружья». (Ссыльным не полагалось хранить огнестрельное оружие.) «Если на тебя нападут волки, зажги факел и отбивайся им. Звери боятся огня». Он смочил керосином тряпицу и показал, как сделать факел. У меня был с собой топор, и я сомневался, что совет мельника мне пригодится.
Я получил свою муку и выехал с мельницы в полдень. На дороге, ведущей в Жигалово, начался буран, сопровождавшийся сильным ветром. Все быстро замело снегом, и через считаные минуты дорога скрылась под его толстым слоем. Я доверился лошади, которую мне выдали в колхозе для перевозки муки, надеясь, что она инстинктивно отыщет правильный путь. Она завела меня в тайгу. Снегопад не останавливался, а ветер все не утихал. Мне пришлось яростно тереть щеки и нос, чтобы не обморозиться. Я слез с саней и пошел сзади, чтобы лошади было легче идти. Было очень холодно, и я не раз пожалел о том, что у меня не было нормальной зимней одежды. Стремительно начало смеркаться. Где-то вдали я увидел в темноте огоньки волчьих глаз. Меня поджидала стая волков, и на этот раз я почувствовал, что они обязательно нападут на меня. Я понял, что на топор не стоит рассчитывать и меня спасет лишь факел. На сильном ветру я дрожащими пальцами пытался зажечь его. Это удалось мне не сразу, но я все-таки справился с задачей. Я принялся размахивать зажженным факелом. Волки отступили, и лошадь, осмелев, собрав остатки сил, рванула вперед. Я прибыл в Рудовку в полночь. С меня крупными каплями стекал холодный пот. Лошадь подошла к самому дому. Увидев меня, Тони заплакала. Еще когда я уезжал из дома, она сердцем почувствовала поджидающую меня опасность. Я почувствовал ее любовь и заботу и понял, что не одинок на этом свете.
Снова наступила зима. Мы убрали последние снопы пшеницы с заснеженных полей. В начале ноября все полевые работы были закончены.
В Жигалове я встретил несколько немцев, бывших солдат войск СС. Они рассказали мне о железнодорожной ветке Тайшет – Ускат неподалеку от Лены, которую строили немецкие военнопленные, находившиеся в исправительно-трудовых лагерях, а также русские узники ГУЛАГа, главным образом те, кто в свое время побывал в немецком плену. В таких лагерях хуже всего обращались с бывшими солдатами армии Власова, отличавшимися особой жестокостью. От непосильного труда умирали тысячи заключенных. Их хоронили под насыпями железнодорожных путей, которые строили заключенные. Грузовые поезда, движущиеся по трассам Севера, и сейчас проезжают по костям тех, кто эти трассы строил.

Поволжских немцев и немцев из Крыма и из-под Одессы в 1940 году отправили в Вартегау, что на востоке Германии, в соответствии с советско-германским договором и согласно распоряжениям Комиссии по репатриации [Вартегау – территория, отошедшая в 1939 году вместе с другими землями Польши к Третьему рейху.].
Когда эти земли вновь отошли к Польше, немецких переселенцев выслали, разрешив взять с собой всего 40 килограммов личных вещей. Все закончилось их отправкой в Сибирь. Я много беседовал с этими немцами. В Воркуте и Норильске они строили железную дорогу и тысячами умирали от недоедания и тяжелого труда. Здесь работали и также умирали немецкие военнопленные. Советский Союз был государством, где торжествовали жестокость и насилие. Его официальным лозунгом была следующая фраза – «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!». Населявшие его народы жили в вечном страхе репрессий, ведь попасть в лагеря мог каждый.

К счастью, нам по-прежнему хватало еды. У нас был хлеб, козье молоко, а также сало и колбаса, которую присылала нам из Литвы сестра Тони. Но, конечно, основу рациона составляла картошка. На Рождество 1950 года Антона была беременна. Мне хотелось, чтобы у нас родился сын, и мы с Тони часто говорили об этом. Я каждый день уходил в тайгу, где пилил дрова для школы и несколько поленьев приносил домой. Наша горница имела большие размеры, и ее приходилось протапливать круглые сутки.
В начале февраля 1951 года в деревне проводили расчетный день. Трудовые успехи минувшего года вознаграждались деньгами и натуральными продуктами. В деревню приехал оркестр, которому пришлось выплачивать вознаграждение из нашего кармана. Присутствовали, как всегда, глава Жигаловского района и секретарь райкома партии. Председатель колхоза произнес речь, в которой похвалил наш самоотверженный труд во славу «мудрого отца и учителя товарища Сталина». Все встали и захлопали в ладоши. Казалось, что похвалам Сталина и коммунистической партии не будет конца. Мы выполнили план поставок государству по пшенице, мясу, маслу и шерсти. Начальство высоко оценило наши заслуги и достижения и в числе передовиков было даже упомянуто мое имя. Однако, по правде говоря, мы могли бы сделать намного больше, если бы не затяжные дожди, погубившие значительную часть урожая. Наш труд оценили следующим образом: 800 граммов пшеницы и 4 копейки за трудовой день. Наша семья, в том числе и Гражина, заработали 160 килограммов пшеницы. В то же время мы задолжали колхозу 112 рублей и поэтому были вынуждены снова потуже затянуть ремни. Пришлось опять запасать картошку.
1 июня 1951 года в больнице райцентра Жигалово появился на свет мой сын Витаутас. У Тони было мало грудного молока, но, к счастью, нашего малыша вскормила ее соседка по палате.
Зимой 1952 года мне выдали двух хороших лошадей. План заготовок для государства на 1953 год требовал от меня присмотра за картофельным полем в 15 гектаров. Я был доволен, потому что это освобождало меня от других трудовых повинностей. Осенью 1954 года руководство колхоза выдвинуло меня на должность управляющего свинофермой.
В колхозе было 148 свиноматок, из них несколько рекордисток, которые были в приличном состоянии. Работа на свиноферме стала новым делом для меня, потому что приходилось руководить работой других людей. У нас с Тони часто возникали споры по поводу того, что я слишком много времени отдаю работе в колхозе, растрачивая на это почти все мои силы. У меня действительно оставалось меньше времени, чем раньше, на наш личный огород. Тони приходилось одной выполнять все больше и больше работы по хозяйству. Ей это не нравилось, и она просила меня уделять больше внимания домашним делам. Она была права, но работы на ферме всегда было очень много, и поэтому я приходил домой поздно, часто ближе к полуночи. Никто в колхозе не работал так много, как я. В то время нам платили по 1,5 килограмма пшеницы за трудодень, и на моем счету было 1300 таких дней. Я пару раз продавал пшеницу на рынке и сумел купить несколько свиней, а также радиоприемник, работавший на батарейках (электричества в нашей деревне не было). Мы стали первой семьей в Рудовке, у которой в доме появилось радио.
За 4 последних года наше благосостояние существенно выросло. Теперь мы жили лучше, чем большинство колхозников. Все это было достигнуто за счет наших собственных усилий, терпеливого долгого труда. Я работал день и ночь, чтобы моя семья жила в нормальных условиях и по возможности ни в чем не нуждалась.
Рождество 1954 года стало для нас самым радостным праздником. Мы слушали по радиоприемнику передачу «Голоса Америки». Здесь, в тайге, эта радиостанция ловилась чисто, без помех. Мы слушали американского проповедника «епископа Б.», чьи слова согревали сердца и утешали тех, кто отчаялся в жизни. Мы плакали, вспоминая родной дом и тех, кто, в свою очередь, помнил нас в Германии, в Литве, на Западе. Моему сыну уже исполнилось 3 года. Когда его спрашивали «Кто ты?», он обычно отвечал – «фриц», и все смеялись.
Однако дела были далеко не радостными и веселыми, когда сараи стояли пустыми и даже крысы прекратили искать в них съестное. Они прорыли ходы в наш дом и пожирали хранившийся в погребе картофель. В темноте они смело бегали по горнице. Однажды ночью Тони проснулась в тревоге. Витаутас лежал в колыбели, и крысы подобрались к нему и начали покусывать его, не давая спать. Тони испуганно закричала, заметив, каких размеров эти грызуны. Когда мы спали, они бегали по нашим головам, кусали Тони за уши, хватали меня за волосы. Как-то ночью я схватил одну, но она укусила меня, и я был вынужден ее отпустить.
Одна русская женщина из нашей деревни дала мне молодую кошку. Она также рассказала, что никто из местных не хотел жить в нашем доме. Когда в здешних амбарах пусто, крысы всегда устремляются в него. По ночам они вылезали из нор. Кошка схватила огромную крысу за шею и не отпускала ее. Крыса пищала, кошка отчаянно мяукала. Я бросился на помощь. Позднее грызуны, видимо, решили, что у нас слишком жарко в доме, и перестали появляться в нем. Кошечка оказалась ласковая, она очень любила меня, ей нравилось сидеть у меня на коленях. Она всегда ждала моего прихода домой.
Зимой у нас было 12 кур, которых мы держали под кухонным столом. Весной мы закололи на мясо наших свиней.
По ночам я часто слушал радио. В 3 часа утра можно было поймать передачи Би-би-си. Англичане 2 часа вещали на немецком языке. На средних волнах можно было поймать радиостанцию «Немецкая волна». На Рождество 1955 года и в Новый год я услышал по радио звон колоколов Кёльнского собора.

Советский свинарник: во мне узнают немецкого снайпера

Мы с Антониной стали все чаще ссориться. Она стала подозревать меня в супружеской измене, считала, что я слишком часто захожу в колхозную бухгалтерию, где кокетничаю с бухгалтером Рианой. На самом деле я просто не мог нигде подолгу задерживаться, потому что у меня было слишком много дел на ферме.
В 1954 году, когда я принял на себя руководство свинофермой, свинарки часто кормили свиней на улице, чтобы было легче воровать корм. Я стал внимательно наблюдать за ними и разделил все поголовье свиней так, что за каждой работницей закреплялось сорок голов свиноматок, поросят и хряков-производителей, которых она должна была кормить. Неподалеку был построен большой погреб для хранения картошки, в нем могли уместиться сотни тонн припасов.
На производственном собрании, которое я провел на ферме, я сказал, что все работницы должны безоговорочно выполнять все мои распоряжения и соблюдать трудовую дисциплину. Спустя какое-то время на свиноферме возник конфликт, который дошел до сведения колхозного начальства. Случилось вот что. Свинарка Новицкая кинула в меня ведром и крикнула: «Мой сын погиб на войне. Это вы, фашисты, убили его. Вы там, у себя в Литве, сосали кровь из трудового народа. Вас поэтому сюда и выслали. Да вас не высылать надо было, а расстреливать! Мы больше не позволим вам пить народную кровушку!».
Я пошел к председателю колхоза Новопашендецу и заявил, что отказываюсь руководить свинофермой. Секретарь партийной ячейки отправился вместе со мной для разговора со свинарками. «Если вы не хотите работать на ферме, то мы вас заменим другими. Вы обязаны подчиняться всем приказаниям Сюткуса. Мы знаем, что он был немецким солдатом. Наши органы знают все. Вам до этого не должно быть никакого дела. Работайте!».
Так я остался на своем посту.
На ферме имелась серьезная техническая проблема – все поголовье свиней было разведено от родственных особей. О ее решении никто не думал, хотя улучшение породы способствовало бы разведению более здоровых, более плодовитых животных. Я объяснил колхозному начальству, что придется на ферме начать племенную работу с самого начала, и сделал ряд предложений по ее улучшению. Меня внимательно выслушали, и с моими словами согласился даже председатель колхоза. Так я вместе с ним стал ездить из одного хозяйства в другое и привозил новых хряков-производителей и свиноматок. В дальнейшем это привело к серьезной неприятности. В колхозе пошли слухи, что Сюткус разбазаривает поголовье свиней и потихоньку распродает его. На меня быстро донесли начальству. Из прокуратуры приехал следователь, который допросил меня, но никаких нарушений закона с моей стороны не обнаружил.
Дела на свиноферме улучшились, и свиноматки вскоре стали приносить многочисленный помет, по 11–12 поросят, которые имели больший привес, чем раньше. Кроме того, по сравнению с прежними временами уменьшилась и их смертность. Я также старался вовремя производить выбраковку и лечить заболевших животных. От убытков ферма постепенно перешла к неплохой прибыли и стала самым преуспевающим подразделением колхоза. Прекратилось и воровство кормов, и новорожденных поросят. Я аккуратно вел учет работы моих подопечных, и как-то раз за месяц одна из свинарок заработала 114 трудодней.
Выросла и похорошела дочь Антонины Гражина. Ей разрешили посещать 9-й и 10-й класс в средней школе в Жигалово. Там же учились девушки из литовского города Кругая. Я делал все возможное, чтобы Гражина получила образование.
Меня откомандировали в колхоз в деревне Ворёба. Летом там обрабатывали поля, а зимой колхозники отправлялись в тайгу валить лес, который затем сплавляли по Лене. Весной бревна переправляли по реке в Жигалово, где их использовали для постройки домов или отправляли на север, в тундру.
Лишь немногим людям удавалось выжить за Полярным кругом. Многие там заболевали цингой, у людей выпадали зубы, они страдали от дизентерии и авитаминоза. Выживали лишь самые сильные и закаленные. Многие поволжские немцы нашли свою погибель в заполярном городе Норильске. Пропаганда хвастливо утверждала, что он был построен руками обычных советских граждан, но на самом деле его возвели сотни тысяч заключенных концлагерей, умерших от тяжелого труда, голода и холода.
Ворёба находилась в 35 километрах от Рудовки. В тайге мне приходилось грузить поваленные деревья на сани и отвозить их к берегу Лены. За мой труд я получал лишь половину заработанных денег, вторую половину забирал себе колхоз. За каждый проработанный день мне начислялось 2 трудодня.
Меня определили на постой в дом к одной пожилой русской женщине. На ее дворе я держал и моих лошадей. Я вставал в 4 часа утра, чтобы покормить и запрячь их, и в 6 часов отправлялся на лесную делянку, что была в 15 километрах от дома. Работать приходилось даже при температуре минус 50 градусов, когда мороз был настолько сильным, что лопалось стекло. У моей квартирной хозяйки была трудная судьба. Ее мужа арестовали в 1937 году за критику начальства. Больше она его так никогда и не увидела. Все ее семь сыновей погибли на войне с Германией. Она показывала мне их фотографии и часто плакала. Самый молодой, которому только исполнилось восемнадцать лет, погиб при штурме Берлина. Она не верила в его смерть и каждую ночь расстилала его постель, а утром снова застилала. Хотя эта женщина знала, что я бывший немецкий солдат, она относилась ко мне как к сыну, потому что заботиться ей было больше не о ком. Анны Федоровны уже давно нет в живых, но она по-прежнему живет в моем сердце.
Я перевез весь лес к реке и вернулся с лошадьми в Рудовку. Мне было очень трудно расставаться с русской женщиной, которую я воспринимал как приемную мать. Она благословила меня в путь и пожелала возвращения в Германию. Анна Федоровна просила не забывать ее, даже когда я окажусь в тысячах километрах от сибирской реки Лены.
Между тем меня уже ждали дома. Запас дров, принесенный мною из тайги, закончился, и нужно было пополнить его. Я нагрузил сани соломой и отправился в Жигалово, чтобы продать ее тем, кто держал домашний скот. Я продал ее одной немецкой семье, вместе с которой попил чаю. Они очень удивились, когда я признался им, что воевал в рядах Вермахта. Сами они когда-то жили под Одессой. В 1940 году по решению германо-советской комиссии по репатриации их переселили в Вартегау, в город Торенц. Когда эти земли были заняты советскими войсками, поляки вынудили всех немцев уехать. К счастью, русский военный комендант защитил их от преследований поляков. Позднее, после долгих скитаний по пересылочным лагерям, им удалось перебраться в Узбекистан. Дети в этой семье были моложе 14 лет. Престарелые родители моих новых знакомых были вынуждены работать на рисовых и хлопковых полях. Они умерли в Средней Азии так же, как поумирали и малолетние дети, страдавшие от малярии, дифтерии и тифа. Смертность там была очень высокой. Жена узнала, что ее муж служил в войсках СС, но сумел остаться в живых. Русские отправили его на строительство железнодорожной ветки Кослокабис – Воркута, откуда он вернулся инвалидом. Для его жены это стало трагедией – она потеряла родителей и детей, а муж лишился здоровья.
Вернувшись, я поехал дальше, через деревню Галановку, где жили мои знакомые, семья литовцев по фамилии Шакотис. Мы пообщались, и я признался им, что я немец, бывший солдат, снайпер Вермахта. К несчастью, сын хозяина оказался осведомителем советской тайной полиции. Он был не единственный доносчик из числа моих знакомых. Был, например, некий Пятрас Кунишка, выдававший себя за бойца литовского сопротивления, который собирал сведения о неблагонадежных, по мнению властей, ссыльных. Антонина не раз предупреждала меня: «Меньше болтай! Ни с кем не откровенничай, люди попадаются самые разные! Кто знает, что у них на уме?»
Я заметил, что ко мне стали проявлять интерес люди из КГБ. К тому времени мы с Тони вот уже несколько лет как слушали передачи «Голоса Америки». В КГБ об этом знали. Однажды председатель сельсовета в мое отсутствие навестил Антонину и попытался выяснить, кто я такой на самом деле. Она решительно пресекла подобные разговоры и выставила его из дома.
В феврале 1956 года меня вызвали к коменданту Хаушикову в Жигалово. На встрече присутствовал и офицер КГБ по фамилии Швецов из Иркутского управления этой зловещей организации. Он был очень любезен и положил на стол передо мной 3 фотографии, на которых я был изображен в обществе генерала танковых войск Вермахта Фрица-Губерта Грезера, командующего 4-й танковой армией. У них оказались и другие документы из захваченных советскими войсками архивов Вермахта. Под давлением этих улик я не стал отпираться и признался, что я бывший немецкий снайпер, обер-ефрейтор Бруно Сюткус.
Швецов сообщил: «Нам давно известно, кто вы такой. На вас уже заведено уголовное дело!» Позднее я узнал, что меня хотели судить судом военного трибунала, вменяя мне военные преступления, но после того как в Москве состоялась встреча первого канцлера ФРГ Конрада Аденауэра с Хрущевым, следствие отложили и предоставили мне амнистию. Далее Швецов заявил, что мне чрезвычайно повезло, и я очень легко отделался, так что должен благодарить за это судьбу. «Если бы мы взяли вас раньше, то вы давно уже были бы мертвы. Вы счастливчик. Вас спасла ссылка в Сибирь».
Как выяснилось позднее, советская амнистия отличается от любой другой амнистии. Комендант сказал мне, что в результате амнистии меня исключат из колхоза. Но для такого исключения требовалось решение колхозного правления, принимаемого в присутствии всех членов трудового коллектива. Только после него я получу соответствующий документ. В Рудовке я показал Тони свидетельство об амнистии, которое давало мне право получить документы, удостоверяющие мою личность. Присутствовавший на собрании председатель сельсовета сказал, что Антонина может обратиться за документами, разрешающими ей возвращение в Литву. Если она его получит, то срок ее ссылки будет признан полностью отбытым. После этого меня исключат из колхоза. Мы с Тони ушли с собрания, и наше поведение власти сочти демонстративно пренебрежительным.
Антонина сняла полдома с шестью сотками земли у Марины, жительницы Жигалова, и заплатила ей 800 рублей авансом за полгода проживания. Так мы переехали на новое место. Мне было жалко покидать Рудовку. Я привык к этой деревне и купил там дом. Это была моя первая собственность. Мы продали дом в Рудовке и ранним утром переехали в Жигалово без разрешения колхоза. Однако в райцентре получить работу я не смог, поскольку не имел разрешительного документа из Рудовки. Поэтому мне пришлось вернуться для встречи с председателем сельского совета. Тот сердито отчитал меня. Кем я себя возомнил? Зачем демонстративно ушел с собрания? По его мнению, моя вина была больше всех прочих мыслимых прегрешений. Председатель сравнивал меня с убийцей, которого нужно даже не расстрелять, а повесить. Он ничего не знал о моем помиловании. Таким образом, мне пришлось вернуться на работу в колхоз в Рудовке. Председатель не собирался выдавать мне никаких документов, позволявших получить паспорт. Я сказал, что в таком случае не вернусь в колхоз, и тогда он выставил меня из конторы.
Я был в полной растерянности. Зная, что денег у нас мало, я отправился на мельницу и спросил, нужны ли дрова. Лишь немногие отважные люди осмелились бы отправиться летом в зеленый ад тайги пилить дрова. Там буквально не было прохода от вездесущих оводов и мошкары. Тем не менее, иным образом заработать денег я не мог. Лучше работать в тайге, чем возвращаться в Рудовку.
На следующее утро я уже работал в тайге вместе с двумя другими работниками. Наша задача состояла в распиливании бревен на брусья длиной 140 сантиметров. Нам платили по 7 рублей за один квадратный кубометр леса. Я напилил своей ручной пилой 8 кубометров за 14 часов работы. Было очень трудно работать полностью застегнутым в теплый летний день с накомарником на голове. Над нами подобно рою пчел постоянно кружили сотни оводов. Самым неприятным было то, что в таких условиях невозможно вытирать с лица пот. Однако я скоро привык, приобрел сноровку и за первый месяц получил 120 рублей. После 7 месяцев рабского труда в колхозе это были первые заработанные мною приличные деньги. Я купил для Тони материал, отрез шелка на платье, которое сшила для нее портниха родом из Литвы. Это был мой первый подарок, который я сделал для жены. Мой сын Витаутас получил новый костюмчик, а я новую рубашку.
У нас была избушка-времянка. Каждую ночь мы спали всего по четыре часа. Затем на рассвете, когда было еще темно, мы отправлялись пилить лес и работали допоздна. Когда я возвращался в избушку, то растапливал печь, варил еду и ел. Мой рацион составляли мясо, картошка и хлеб. После этого я в изнеможении валился на пол и засыпал. Так было каждый день.
Через три недели я вернулся из тайги домой. Тони и Витаутас находились в районной больнице. Врачи обнаружили у моего сына почечный конкремент. Он сильно плакал, когда у него были приступы. Его срочно переправили в Иркутск. Состоялась операция, и врач заметил у Витаутаса признаки костного туберкулеза на пятом и шестом позвонках. Сына перевели в детский туберкулезный диспансер в Иркутске. Там он провел больше года и постоянно находился в гипсовом корсете.

Советская бюрократия в действии

Милиция приказала мне как можно скорее оформлять документы, потому что у меня не было прописки в Жигалове и я не мог жить в райцентре без документов. От меня требовали устроиться на нормальную работу и больше не рыскать по тайге.
Сжимая шапку в руке, я снова отправился на встречу с главой района. На этот раз он любезно принял меня и велел секретарше подготовить мои документы. Справка с его подписью давала основание для получения удостоверения личности.
В паспортном столе офицер с майорскими погонами потребовал у меня старое удостоверения личности и какое-нибудь свидетельство того, что я немец, родившийся в Восточной Пруссии. Если бы я смог предоставить свидетельство о рождении и паспорт, выданный властями Третьего рейха, подтверждавший мое немецкое гражданство, то мне выдали бы паспорт лица без гражданства. Дело было в том, что у меня имелся литовский документ (фальшивый, разумеется, но об этом никто не знал), из которого следовало, что я литовец без гражданства. В паспортном столе долго думали и, наконец, решили, что будет целесообразнее всего выдать мне паспорт гражданина СССР, литовца по национальности. Когда я не согласился с этим, мне ответили, что дело решенное и других вариантов нет. Таким образом, я был вынужден принять советское гражданство, не сумев представить доказательств, что на самом деле родился в Восточной Пруссии в Танненвальде / Шлоссберге и являюсь натурализовавшимся немцем. Для меня это стало страшной трагедией. Я был вынужден официально стать одним из них.
Я очутился в хитроумно придуманной ловушке, из которой было очень сложно выбраться. Как же мне получить копию моего настоящего свидетельства о рождении из Шлоссберга? Скорее всего, местное бюро записей актов гражданского состояния со всеми своими архивами было уничтожено в конце войны. В 1945 году, когда я в последний раз был в Восточной Пруссии, то застал деревню Фихтенхоэ лежащей в развалинах. (Тогда я еще не знал, что Рихард Шиллер, бургомистр Фихтенхоэ, спас все документы, которые в настоящее время хранятся у его сына Георга в Бремене.)
Со мной встретился офицер КГБ Шевцов. Меня собирались допросить в Иркутске, в комендатуре генерал-полковника Мирошниченко. Они хотели узнать обстоятельства событий в Ястжебце 15 ноября 1944 года. Их особенно интересовали мои жертвы под номерами 89–92. Когда Шевцов отвел меня к Мирошниченко, там начался переполох. Все захотели посмотреть на пресловутого нацистского снайпера, который безнаказанно и незаметно несколько лет прожил под носом у советских военных властей и был осужден судом военного трибунала за военные преступления. Меня могли много раз убить на фронте, но я оказывался удачливее, быстрее и точнее своих противников. Что касается того случая, который интересовал Мирошниченко, то меня не стали вызывать в качестве свидетеля. В отношении меня у генерал-полковника были другие планы, потому что теперь я был гражданином СССР. Он хотел, чтобы я стал шпионить для русских. Вернувшись в Западную Германию, я мог бы получить офицерское звание и начать службу в рядах бундесвера. Ценой шпионских заданий мне давали возможность «искупить мою вину».
Я решительно отказался, заявив, что никогда не предам своих боевых товарищей, отдавших жизнь за Германию. Мой собеседник заявил, что в таком случае я могу навсегда отказаться от надежды увидеть мою родную страну еще раз. У меня не было права на настоящую жизнь: мне разрешали лишь искупить вину рабским трудом на благо чужой для меня страны. Меня ждала вечная ссылка в Сибири под неустанным надзором КГБ. Я буду вынужден до конца жизни подчиняться всем их распоряжениям. Мне было сказано: «Жаль. Вы еще пожалеете, что остались в живых. Мы многим даем разрешение на выезд из Советского Союза, но вы никогда не получите такого разрешения!». Я ответил, что мне хорошо и здесь и я доволен тем, что зарабатываю своим честным трудом. Я видел папки с документами, которые они нашли в трофейных немецких архивах. Сотрудники КГБ проделали большую работу. Мне пришлось подписать документ, в котором я соглашался не разглашать подробностей своей биографии и обязался не принимать участия в антисоветской деятельности. После этого меня отпустили. Я ушел со смешанными чувствами. Мне было страшно и неприятно думать о том, что эти свиньи до конца моих дней будут следить за мной, и негодовал из-за того, что лишился права вернуться в родную страну. Тем не менее я был горд тем, что у меня хватило мужества отказаться от предложения КГБ и не стать предателем Германии и советским шпионом.
Я вернулся в Жигалово, повидавшись в Иркутске с Тони и Витаутасом, который все еще находился в областной больнице. Был октябрь 1956 года. Вскоре вернулась Тони, оставив сына в больнице. Теперь он был под присмотром своей сестры Гражины, которая работала там медсестрой-практиканткой. 1 ноября я снова начал заготавливать дрова в тайге. За одну неделю, утопая по пояс в снегу, я заготовил шесть кубометров лесоматериалов.
Еще живя в Рудовке, я несколько раз писал письма в Восточную Германию, где, как я полагал, в Нидердор-фе близ Хемница жила моя сестра Ида. После того как ее муж вернулся домой из русского плена, она переехала в Дортмунд и так и не получила моих писем. Моя племянница – ее дочь Ирмгард – случайно оказалась в Нидердорфе, где ей передали мои письма. Это было первое известие, которое они получили обо мне за последние десять лет. Я получил ответ и сообщение о том, что мать умерла в 1949 году.
Я написал также Эрике Ленц и получил от нее письмо. Еще одно письмо я отправил по старому адресу в Чикаго, где жила моя бабушка по отцовской линии. В последний раз она приезжала в Германию в 1929 году, чтобы повидаться с сыном. Она происходила из простой семьи, и мой отец появился на свет в результате ее любовной связи с аристократом. В ту последнюю встречу она передала моему отцу кое-какие документы, золотые часы с выгравированным на крышке геральдическими щитом и перстень-печатку с таким же гербом. Отец бросил их со злости в огонь. Бабушка заплакала, а он закричал: «Лучше бы умертвили меня при рождении, чем позволили прожить такую жизнь! Я не получил никакого образования и на всю жизнь остался неграмотным. Вместо подписи я умею лишь поставить три креста!». Сегодня я хорошо понимаю его боль. Он вырос в крайне неблагоприятных жизненных условиях и всю жизнь страдал. Мое письмо его матери, моей бабушке, вернулось обратно с пометкой «адресат скончался».

Под землей: Шеренков, 1957–1977 годы

Через 4 месяца мы получили разрешение поселиться в доме на окраине Иркутска. Поскольку Тони все еще считалась ссыльной и стояла на учете у коменданта, в конце марта 1957 года мы поселились в Шеренкове, в 125 километрах от Иркутска. 1 апреля 1957 года я начал работать на угольной шахте. Угольный район, в котором она находилась, назывался Шерембасс. Здесь было более тридцати заброшенных шахт. Вся Восточная Сибирь снабжалась добываемым в этих местах углем. Город был скверным, малопригодным для нормальной жизни местом. Здания в нем отапливались углем. Когда зимой температура опускалась до минус сорока градусов, над Шеренковом повисал плотный туман и становилось трудно дышать. Здесь обитало множество уголовников самых разных национальностей, большая их часть отбыла наказание в лагерях, но по-прежнему находились в Сибири в ссылке, например татары. Поволжским немцам было также запрещено возвращаться домой, поскольку у них больше не было дома. Многие шахтеры в прошлом служили в Красной армии, но попали в плен к немцам и были позднее «освобождены» советскими войсками. Они сменили немецкие лагеря для военнопленных на кое-что похуже – царство красного террора, в котором их считали изменниками родины за то, что они сложили оружие. Лишенные всех гражданских прав, они лишились возможности вернуться к своим семьям и навсегда остались в ссылке вдали от родных мест.

Я стал шахтером на угольной шахте и был принят на должность подсобного рабочего. До этого я знал лишь тайгу и никогда не был на шахте. Работать шахтером в России – опасное ремесло. Каждый раз отправляясь на смену, я прощался с Антониной так, будто вижусь с ней в последний раз, потому что не было никакой гарантии вернуться обратно живым и здоровым. Обрушение забоя могло произойти в любой день, и шахтер в любую минуту серьезно рисковал жизнью. Обвал мог раздавить его, но даже если бы он остался жив, то никогда не смог бы выбраться на поверхность. За мои 14 лет работы под землей мне неоднократно удавалось избегать подобной опасности, и каждый раз я вспоминал Шевцова, назвавшего меня счастливчиком. Действительно, судьба часто была ко мне благосклонна.
Шахты были крайне опасным местом, потому что в пустых туннелях было огромное давление верхних пород. Над каждым квадратным метром подземной поверхности нависала огромная масса в 2 тысячи тонн. Подпорки не всегда выдерживали этот огромный вес, в таких случаях своды обрушивались, погребая заживо оказавшихся в забое шахтеров. Мы постоянно следили за поведением крыс. Если они бросались в бегство, то было лучше как можно скорее следовать за ними. Меня всегда удивляло то, что шахта сильно напоминала подземный город. Туннели нередко достигали в длину десяти километров и имели множество ответвлений, то есть в шахте были своего рода подземные улицы и переулки. Все галереи шахты сходились к центру, где вагонетки поднимались и их содержимое высыпалось на ленту транспортера. Эта работа продолжалась день и ночь. Прежде чем приступить к работе, мы прошли десятидневную подготовку. Пласт состоял из 30-сантиметрового слоя угля, 5-сантиметрового слоя твердой породы, затем 50-сантиметрового слоя угля и слоя белого песка шириной 5-15 сантиметров. Наш индивидуальный забой имел два с половиной метра в длину и мог содержать пласт в 40–80 сантиметров. Работать было крайне неудобно, потому что приходилось все время находиться в согнутом состоянии и стоять на коленях. Сверху постоянно капала вода. После восьмичасовой смены ты промокал насквозь, несмотря на спецодежду и рукавицы.
Пласты, в которых я начинал работать, достигали 700 метров в длину. В них привозили крепежный материал, и когда пласт истощался, галерею подпирали подпорками, чтобы можно было начать новый цикл.
В Шерембассе уголь был лучшего качества по сравнению с антрацитом украинского Донбасса. Поскольку я был абсолютным новичком в шахтерском деле, то мне все приходилось познавать в первый раз. Работать было трудно, и сначала, вернувшись домой со смены, я порой засыпал за обеденным столом с ложкой в руках. Однако я был молод и силен и постепенно привык к горняцкому труду. Я не забыл слов генерал-полковника Мирошниченко, пообещавшего, что в случае моего отказа сотрудничать с КГБ я горько пожалею об этом. Но я предпочитал тяжелую работу в самом опасном и трудном месте судьбе изменника, предавшего тех, кто погиб за мою родную Германию.
Преступные элементы, о которых я упоминал выше, держали город и его обитателей в состоянии неизбывного страха. Кражи, убийства, ограбления стали привычным явлением. Милиция была бессильна противостоять разгулу преступности и сохраняла лишь видимость порядка. С наступлением темноты практически никто не осмеливался выходить на улицу. Все были смертельно запуганы. Дом можно было надолго покинуть только в том случае, если окна были забраны решетками. Если на кого-то нападали на улице, то звать на помощь было бессмысленно, потому что на зов несчастного все равно никто не откликнулся бы. Если кто-то становился свидетелем разбойного нападения, то старался не попасться на глаза грабителям, опасаясь мести преступников. Были нередки случаи, когда хорошо одетых людей, возвращавшихся из кино, подкарауливали в каком-нибудь темном месте и избивали до потери сознания, а затем раздевали догола. Очнувшись, бедолаги замечали, что остались в одних носках, и были вынуждены в таком виде бежать домой иногда при температуре минус 40 градусов.
Основную массу преступников составляли бывшие красноармейцы, осужденные за грабежи и мародерство в оккупационных зонах советской армии в странах Восточной Европы. Их нисколько не интересовала работа, они предпочитали вести преступный образ жизни. Их называли «паразитами», потому что в исправительно-трудовых лагерях они существовали за счет других людей, более слабых. Лагерная администрация не особенно препятствовала им и фактически попустительствовала уголовным порядкам. Отбираемыми у более слабых заключенных вещами уголовники частично делились с лагерными охранниками. Главным в жизни лагерей было безжалостное попирание всех человеческих норм и прав. При передвижении колонн заключенным следовало помнить о приказе: «Шаг влево, шаг вправо из строя приравнивается к побегу. Охрана стреляет без предупреждения». Охранники иногда заранее объявляли, что кто-то из заключенных сегодня будет расстрелян. Так они проводили своеобразную выбраковку. Все делалось для того, чтобы запугать людей, лишить их воли к сопротивлению. Кроме охраны, заключенных нещадно терроризировали уголовники, которые особенно жестоко обходились с «политическими», осужденными за антисоветскую деятельность.
После освобождения из лагерей, уголовники объединялись в банды и занимались грабежами и убийствами. Они нередко смыкались с профессиональными преступными группировками вроде банды «Черная кошка». Иногда, при дележе территории, между ними происходили разногласия, приводившие к драматическим, кровавым последствиям. Уголовники по сути своей были кровожадными дикими животными, и их жизнь заканчивалась порой самым диким и зверским образом. Львиная доля награбленного отдавалась «паханам», криминальным авторитетам, остальное тратилось на водку и проигрывалось в карты. Часто в карточной игре на кон ставилась человеческая жизнь – проигравший должен был убить любого невинного гражданина, первого встречного. Таковы были неписаные правила преступной жизни.
Как-то вечером Тони отправила меня в продуктовый магазин, где я встал в самый конец длинной очереди. За мной сразу же выстроились другие люди. Затем подошли 2 человека и спросили, кто последний. Последней в очереди оказалась какая-то девушка. Один из этих двоих сказал: «Извини, но я сегодня проиграл в карты твою жизнь», – и с этими словами ударил ее ножом. Я стоял в считаных метрах от того места, где это случилось. Началась паника. Убийцы беспрепятственно скрылись. Да и кто стал бы преследовать их, рискуя собственной жизнью?
Однажды нам на шахте выдали зарплату поздно вечером. Была зима, и стемнело очень рано. Я стоял в очереди к окошку кассы. Когда я получил деньги, то почувствовал у себя за спиной чье-то присутствие. Я отправился домой и часть пути проделал вместе с коллегами, но мне нужно было идти дальше других. Мне предстояло пройти через ворота, ведущие к казармам. Перед воротами я заметил, что следом за мной идут два незнакомых человека. Впереди я увидел еще двоих, по всей видимости, пьяных. Я решил не вступать с ними в разговор и пропустить их. Неожиданно пьяницы перестали покачиваться, выпрямились и набросились на меня. Они были трезвы и просто хотели усыпить мою бдительность. Двое других стали заходить мне за спину. Я был один и знал, что никто не придет мне на помощь. Стало ясно, что они хотят отобрать у меня зарплату. Я был молодым, физически сильным мужчиной. В следующее мгновение я нанес бандиту сильный удар в лицо, выбив ему передние зубы. Один из налетчиков выхватил нож и потребовал у меня деньги. Второй набросился на меня с железным прутом, но я ловко увернулся и ударил его в лицо ногой, одетой в ботинок со стальными подковами. Он полетел на землю. Третий навел на меня пистолет «вальтер», но тот дал осечку, и я сбил его с ног. Четвертого я ударил в лицо с такой силой, что тот полетел на снег и затих. Все четверо лежали на земле. Схватка закончилась моей победой. Я подобрал пистолет, два ножа, железный прут и пошел дальше своей дорогой. У ворот меня встретили четыре сообщника нападавших, которые наблюдали за происходящим. Я убедился в том, что пистолет заряжен, взвел курок и ринулся к бандитам. Я решил, что застрелю их всех, однако громилы бросились наутек, заметив, что я умело обращаюсь с оружием и готов нажать на спусковой крючок.
Антонина с тревогой ждала моего возвращения домой, зная, что сегодня день получки. Когда я рассказал ей о том, что со мной случилось, она пришла в ужас. Она долго плакала, полагая, что бандиты будут мстить и непременно убьют меня.
На следующий день я отправился в милицию, где подробно изложил произошедшее и сдал отобранное у бандитов оружие. Капитан милиции посоветовал мне быть осторожнее: моя жизнь в опасности, преступники постараются убить меня при первой же возможности, чтобы отомстить за свое поражение. Я спросил, будут ли меня судить, если, обороняясь, я убью кого-нибудь из бандитов. Капитан ответил: «Если убьете одного, действуйте и дальше в том же духе!». Я понял его так, что не попаду под суд, если стану защищать свою жизнь.
Над моей жизнью нависла смертельная опасность. Когда я буду работать во вторую смену и в три часа ночи пойду домой, бандиты непременно подкараулят меня. У меня появилось дурное предчувствие. Тони часто плакала и советовала мне не торопиться домой, а подождать на шахте наступления дня. В первую ночь я так и сделал, но, испытывая огромную усталость, прождал всего час и в 4 утра пошел домой. Все 8 ждали меня у проходной. Я смело шагнул им навстречу. Бандиты расступились. Один из них сказал: «Ты смелый парень. Мы тебя знаем. Можешь не бояться нас». Они дали мне «воровское слово чести», пообещав больше не трогать, и отпустили. Все годы, пока я работал на шахте, меня больше никто ни разу не тронул, даже когда я проходил рядом с уголовниками.
Постепенно я привык к работе в шахте и связанными с нею опасностями. Несчастные случаи в забоях происходили часто, практически каждый день. Когда завывала сирена и в шахту устремлялась запасная смена, все понимали, что что-то случилось, скорее всего, обрушение туннеля. Жены бросались на шахту, желая узнать, живы ли их мужья. За 14 лет работы шахтером, вплоть до 1 июня 1971 года, на моем участке погибли не менее 28 человек.
Наша бригада была многонациональной: русские, украинцы, немцы, татары, азербайджанцы и один цыган из Молдавии. Бригадиром подсобников, отвечавших за подвозку крепежного материала, был литовец по фамилии Кюселюс. Он договорился с начальством, и меня приняли в его бригаду. В войну на подсобной работе в шахте было занято немало женщин. Уголь имел огромную важность, поскольку транспортная система Восточной Сибири зависела от угля, которым топили топки паровозные локомотивы. Шахтеров в годы войны не брали на фронт, а оставляли в тылу, давая так называемую бронь. Работать им приходилось по 12 часов в смену. В каждом аварийном выходе из шахты имелось двенадцать лестниц, и все они закрывались железными воротами, чтобы шахтеры не могли прогуливать работу. Подниматься на поверхность по окончании смены разрешалось только тем, у кого была справка, удостоверявшая выполнение дневной нормы. Это была тяжелая работа в трудных условиях и при плохом питании. Вся приличная еда отправлялась на фронт, боевым частям, сражавшимся на передовой. Недовольных условиями труда вызывали в кабинет главного инженера и в присутствии парторга и директора шахты избивали резиновыми дубинками. Протестов, как правило, после этого не возникало – либо избиение дубинками, либо отправка на фронт.
Подпорки для укрепления потолка в туннеле имели в длину не менее 25 сантиметров. Древесина, из которой они делались, была лишь наполовину сухой. Их выгружали со специальных вагонеток в приемном туннеле. Поскольку с потолка постоянно капала вода, дерево набухало и делалось тяжелым. Для того чтобы вырубить 800 тонн угля, бревен для подпорок требовалось столько, что можно было бы построить сибирскую избу на восемь комнат. Чем глубже залегал уголь, тем больше было давление на подпорки. Песчаник мягче других горных пород, и столбы плохо поддерживали потолок. Работа по установке крепежного материала была ответственной, тяжелой и опасной. Очень часто обрушений избежать не удавалось. Заваливало туннели, гибли люди.
Мы устанавливали подпорки во всех туннелях пласта. Когда мы заканчивали работу, вода все так же капала с потолка. Опоры не выдерживали огромного веса сводов, растрескивались, ломались, вгрызались в песчаник. Мы старались изо всех сил не допустить обрушений и завалов, но они происходили с завидной регулярностью. Мы нередко видели, как из туннелей стремительно убегают крысы, заранее чувствуя беду. Самым разумным было, заметив это, бежать следом за ними, чтобы не оказаться под завалом. Однажды я потерял сознание в забое, но, на мое счастье, подпорки выдержали обрушившуюся глыбу песчаника. Меня прижало к стенке галереи и завалило камнями. Двигаться я не мог, как не мог и самостоятельно выбраться из-под завала. Вскоре я почувствовал нехватку кислорода. Я заставил себя лежать тихо и не поддаваться панике. Затем услышал, как в моем направлении двигается спасательная команда. Я позвал на помощь только тогда, когда они подошли достаточно близко ко мне. Спасатели услышали мой голос и стали пробиваться ко мне. Я снова потерял сознание и лишь по счастливой случайности не задохнулся. Меня выкопали живым и невредимым и вынесли на поверхность. Четверо моих коллег погибли. Врач сделал мне искусственное дыхание, и мое сердце заработало снова. Сознание вернулось ко мне чуть позже.
Когда завыли сирены и команда спасателей поспешила в шахту № 3, все поняли, что произошел очередной обвал. Прибежали и шахтерские жены, напряженно ожидавшие известий о своих мужьях. Прибежала и заплаканная Тони. Когда ей сказали, что меня нашли живым и откопали, она успокоилась. Меня отвезли в больницу, из которой выписали уже на следующий день.

Все мои прошения на выезд из СССР регулярно отклонялись, и я был вынужден оставаться в коммунистическом «раю». Таким образом, мне не разрешали уехать из Советского Союза и вернуться в Германию. Пришлось и дальше оставаться в Шеренкове. Я по-прежнему работал шахтером, потому что заработать такие деньги, как на шахте, я больше нигде не мог. Мой сын все еще находился в туберкулезном диспансере в Иркутске. Ему исполнилось 6 лет, и он оставался в том же гипсовом корсете. Мы с Тони старались как можно чаще навещать его.
Многие рабочие, трудившиеся на шахте, прошли исправительно-трудовые лагеря, но после них оказались в ссылке. Им не разрешали вернуться домой. Советские солдаты, сдавшиеся в плен к немцам, считались предателями родины и были осуждены на бессрочное поселение в Сибири. С большевистской точки зрения они не должны были попасть в плен, считалось, что им следовало застрелиться, но не поднимать руки вверх перед врагом. Таким образом, на кровавом счету Сталина были миллионы жизней русских людей.
В годы войны заключенных отправляли из лагерей на фронт, в штрафные батальоны, в которых царили жестокие порядки. Штрафников гнали на самые опасные участки передовой, чтобы проверить силу немецкой обороны. Большая их часть гибла под огнем немецких пулеметов. В бой их гнали особые отряды НКВД, руководимые офицерами и комиссарами, которые стреляли бывшим заключенным в спину, если те проявляли нежелание идти под вражеские пули. Выбора у них не было – им предстояло погибнуть либо от рук немцев, либо своих соотечественников. В советской политической системе человеческая жизнь не имела никакой ценности.
На шахте все мы, простые шахтеры, были равны. Никакого значения не имела национальность или происхождение или причина высылки в Сибирь. О человеке судили лишь по тому, какой он работник и товарищ. Мы ежечасно смотрели в лицо смерти. Меня шахтеры уважали и называли на русский лад по имени и отчеству – «Борис Антонович».
Государство безжалостно и беззастенчиво эксплуатировало советских шахтеров. За свой каторжный труд они получали столько, что хватало лишь на скудное пропитание. Честно заработанное ими доставались другим, тем, кто паразитировал на их труде. Коммунистическая партия и ее функционеры активно обирали всех тех, кто работал много и тяжело. На заводах и других промышленных предприятиях, разбросанных по всему Советскому Союзу, партийные организации контролировали буквально все, действуя по указке Центрального Комитета КПСС. Грандиозные пятилетние планы развития советской экономики достигались за счет рабского труда заключенных ГУЛАГа и являлись результатом тяжких страданий и нищеты простого народа. По сути дела, вся страна была гигантским концентрационным лагерем, от власти которого народы СССР надеялись когда-нибудь освободиться.
Я работал на угольном пласте. Погода снаружи была влажной, с потолка беспрестанно капало, как будто под землей шел дождь. Мы постоянно промокали до нитки. В галереях было полно воды, в которой плавали подпорки. Система вентиляции аварийных выходов закачивала внутрь холодный воздух, отчего на стенах забоя постоянно нарастал слой льда. Нам пришлось покинуть шахту и бежать три километра по туннелю, потому что под землей температура воздуха опустилась до минус сорока градусов. Мы поднялись наверх и были вынуждены ждать 10–15 минут, чтобы спецодежда и резиновые сапоги немного оттаяли и можно было раздеться и разуться. Только после этого нам удалось принять горячий душ и немного согреться. В результате я серьезно заболел. В носовых пазухах образовался гной, который долго не выходил наружу. Меня поместили в больницу, где хирург толстым шприцем откачал гной и впрыснул мед. Я испытал огромное облегчение. Хирург прекрасно говорил по-немецки и был очень заботлив.
На нашей шахте № 3 работали 1300 человек, из которых только одна тысяча непосредственно добывала уголь. Остальные триста относились к управленцам, тесно связанным с бюро коммунистической партии. Была на шахте и комсомольская организация, которую возглавлял освобожденный секретарь – молодой бюрократ, который получал зарплату, фактически ничего не делая. Глава партийной организации шахты получал зарплату в размере 90 процентов от зарплаты директора шахты. Профсоюзный лидер – в размере 80 процентов от директорской зарплаты, главный комсомолец – 70 процентов. Никто из этих людей не делал ничего полезного для шахты. Они получали приличные деньги за то, что рисовали плакаты с коммунистическими лозунгами.
Члены партии каждый месяц платят взносы в размере трех процентов своей зарплаты. Все беспартийные – профсоюзные взносы, это один процент от зарплаты. Вот так обирали рабочих на советских предприятиях. В СССР каждый трудящийся был обязан состоять в профессиональном союзе. Профсоюзы занимались вопросами отдыха трудящихся и иногда отправляли рабочих по льготным путевкам в санатории, если им требовалось лечение. Члены профсоюза имели право обсуждать с администрацией предприятий различные производственные проблемы, в число которых, однако, не входило составление петиций, отстаивающих права человека.
Все конторы были полны технического персонала – инженеров всевозможных подразделений и должностей. Считалось, что у них так много работы, что они не успевают ее делать. На самом деле это были обычные бюрократы-бездельники, которые протирали штаны в своих кабинетах и сидели на шее у трудового народа. Все эти бюрократы были членами коммунистической партии, которые часто выполняли тайные задания своей всемогущей организации. Секретарь партбюро тщательно прорабатывал и регламентировал все мельчайшие детали деятельности своих подопечных. Перед проведением открытых партийных собраний заранее согласовывались ответы на все вопросы, которые могут быть заданы в ходе их проведения. Заранее готовились списки выступающих, заранее было известно, о чем они будут говорить. Такова была «советская демократия в действии», фактически затыкавшая рот несогласным и нагло обманывавшая легковерных.

Я добиваюсь выездной визы

Я вступил в переписку с моей сестрой Идой, жившей в Дортмунде, и бывшей медсестрой Красного Креста Эрикой Ленц, у них сохранились кое-какие мои документы и военные награды. В 1958 году, через год, после того как я начал работать на шахте, мне дали первый за мою жизнь в Советском Союзе отпуск продолжительностью 24 дня. Я отправился в Литву, чтобы повидаться с отцом. Кроме того, мне нужно было забрать документы, связанные с моей службой в Вермахте, которые мать сумела сохранить. Она до конца своих дней верила, что когда-нибудь настанет день, когда я смогу ими воспользоваться. В те годы хранить такие вещи дома было небезопасно, и мне пришлось вложить документы в бутылку, герметично закупорить ее и закопать в землю в тайном месте. Я намеревался когда-нибудь выкопать ее и каким-нибудь образом переправить эти документы в посольство ФРГ в Москве.
Я поступил следующим образом. В декабре 1958 года я поехал поездом в Москву, где встретился с сотрудником западногерманского посольства господином Боком, которому передал мои военные документы. Меня угостили чаем, и одна дама поинтересовалась, холодно ли в Сибири. Я ответил ей, что мне становится еще холоднее при мысли о том, что скоро буду вынужден туда вернуться. Она заверила меня, что посольские работники сделают все возможное для того, что предоставить мне и моей семье въездную визу в Германию. Господин Бок спросил у меня, не болен ли я, потому что выгляжу очень бледным. Я ответил: «Станешь тут бледным, когда знаешь, что тебе придется возвращаться в Восточную Сибирь, где не знаешь, вернешься ли живым после рабочей смены в шахте!». Мой собеседник пообещал сделать для меня все, что в его силах. «Вы – немецкий гражданин, и никто не имеет права задерживать вас и заставлять жить там, где вы не желаете. Мы отправим ноту в советский МИД и потребуем вашего отъезда на родину!». Я не слишком поверил в его слова. Господин Бок дал мне новый костюм, свитер, ботинки и 30 рублей. Он сказал, что я могу переодеться в посольстве, и посоветовал не брать вещей с собой, потому что когда я выйду, то меня обязательно обыщут. Я был беден и согласился принять подарки и последовал его совету. После того как сотрудница проводила меня до выхода и поцеловала на прощание, я, наконец, заставил себя выйти из посольства ФРГ.
Не успел я сделать и ста шагов, как меня остановили сотрудники советской госбезопасности, показавшие свои служебные удостоверения. Они отвели меня в отделение милиции, где подвергли обыску. Там они переписали номера рублевых банкнот, коротко допросили меня и отпустили. Когда я вернулся в Шеренков, меня вызвали к полковнику Дергачу, который также допросил меня. Он пожелал узнать, с кем из сотрудников западногерманского посольства я встречался и о чем с ними разговаривал. Я ответил, что они хотели узнать о месте моего рождения, спрашивали, являюсь ли я немцем по национальности, в каких частях Вермахта служил, в каких боях принимал участие и как оказался в Сибири. Полковник полюбопытствовал, зачем мне дали 30 рублей. Я ответил, что, скорее всего, мне дали деньги на еду. После этого он отпустил меня, и я отправился на работу. Теперь я ждал, нетерпеливо считая дни до того счастливого момента, когда смогу вернуться в родную Германию. Тогда я не знал, что ждать мне придется целых 32 года!
В моих дневниках я подробно описал эти ожидания. Тони предупреждала меня, что если эти записи найдут, то меня ждут серьезные неприятности. Посольство ФРГ прислало официальное подтверждение того, что я родился в Танненвальде / Шлоссберге в Восточной Пруссии, а не в Литве. По моей просьбе мне прислали список членов семьи, в которой я родился. Посольство также отправило ноту в МИД СССР, попросив принять меры, гарантирующие мой выезд и выезд моей семьи из Советского Союза. Мне порекомендовали подать соответствующие документы для получения визы, что я и сделал.
Советские власти всегда находили причины для отклонения моих заявлений. На этот раз у меня потребовали старое немецкое удостоверение личности или свидетельство, выданное мне в Фихтенхоэ, городе, которого уже больше не существовало. Я не смог представить такое свидетельство или оригинал свидетельства о рождении. Я получил лишь письмо, в котором сообщалось, что в Центральном архиве Берлина не сохранилось никаких документов из бюро записи актов гражданского состояния в Шилльфельде, поскольку все они были уничтожены в конце войны.
МИД ФРГ проявил интерес к моему делу, и поэтому я не оставлял надежды на лучшее будущее. Майор КГБ Сечко не раз говорил мне, что я напрасно трачу время, подавая документы на выезд из Советского Союза. «Даже если немцы отправят сотню нот, ты все равно останешься в наших руках. Это мы решаем, кому можно уехать, а кому нет!».
Незадолго до смерти отец просил похоронить его рядом с моей матерью. Я обещал, что выполню его последнюю волю. Вскоре я получил телеграмму, в которой сообщалось, что 6 марта 1960 года он скончался. Я попросил у начальства отпуск, и мне его дали. Без такого разрешения я не имел права покинуть Шеренков.
Отца похоронили на кладбище в Лекечае. Там же находилась и могила моей матери, умершей 1 января 1949 года. Я забрал в Лекечае 4 тетради дневников, в которых описал события в Восточной Пруссии, надеясь переправить их в посольство ФРГ для того, чтобы ускорить получение визы. В поезде, направлявшемся в Москву, я беспечно оставил их в моем чемодане, и вышел в туалет. Когда я вернулся, то понял, что соглядатаи КГБ обыскали мои вещи и забрали дневники. Никто в вагоне «не видел», как это произошло. Меня раздосадовала потеря дневников, и я корил себя за то, что не послушался Тони. КГБ было известно о том, что я интересуюсь историями жизни заключенных и ссыльных, главным образом немцев, служивших в войсках СС. Не знаю, кто доносил на меня и были ли вообще доносчики в моем окружении. Предполагаю, что кто-нибудь мог видеть через окно моего дома, что я пишу что-то в тетради. Теперь все мои труды пропали.
В Москве я вышел на Белорусском вокзале. Мне предстояло убить 8 часов до отъезда вильнюсского поезда, который должен был отвезти меня в Литву. Я решил зайти в Посольство ФРГ. У меня был с собой небольшой чемодан. Замок на нем был сломан, и его отказывались принять в камеру хранения. На Большой Грузинской улице возле меня остановился автомобиль, из которого вылезли два незнакомых человека. «Гражданин, вы украли у женщины чемодан на Белорусском вокзале! Пройдемте с нами! Садитесь в машину, и отправимся в участок!». Когда я отказался, они показали мне свои удостоверения. Это были полковник и майор КГБ. Вскоре меня отвезли в штаб-квартиру этой зловещей организации. Внутри, в коридорных нишах, стояли солдаты в белых перчатках и с автоматами Калашникова. Меня отвели в комнату для допросов.
– Куда вы направлялись?
– В посольство Федеративной Республики Германии.
– Вы договорились там с кем-то конкретно встретиться?
– Нет.
– Зачем вам туда нужно?
– Я хотел узнать, когда мне смогут дать визу в ФРГ.
– Вы знаете, что вы гражданин Советского Союза?
– Я не умею читать по-русски. Я немец.

Открылась боковая дверь, и в комнату вошел председатель КГБ СССР Андропов. Допрашивавшие меня офицеры тут же вытянулись по стойке «смирно». Они доложили своему главному начальнику о ходе допроса, и тот велел им выйти. Мы остались одни.
– Вы должны гордиться тем, что являетесь гражданином Советского Союза.

Я ответил, что не разделяю его чувства, потому что родина – это то место, где ты родился и вырос. Вовсе не обязательно гордиться гражданством страны, в которой тебе приходится жить по воле судьбы. Андропов спросил, какие военные награды у меня есть. Я ответил ему и в свою очередь задал вопрос:
– За что ваши солдаты на фронте получали ордена и медали?
– За мужество, проявленное при защите своей родины.
– Меня воспитали в любви к Германии, и, если бы потребовалось, я был готов отдать за нее жизнь.
– Вас не мучают угрызения совести за то, что вы убили так много русских солдат и офицеров?
– Нет. Я воевал с вооруженным противником. Там, на фронте, вы ни за что не взяли бы меня живым. Последнюю пулю я всегда приберегал для себя.

Андропов заинтересовался моими способностями. Я рассказал ему, что вырос в Германии, на границе с Литвой, и часто переходил ее, оставаясь незамеченным пограничниками и на той, и на другой стороне.
Мой собеседник сообщил, что у него есть для меня предложение. Я могу уехать из Сибири, получить 25 тысяч рублей и поселиться в любом месте в СССР, даже в Москве или Вильнюсе, если пожелаю. За это я должен выступить перед иностранными журналистами и заявить, что добровольно остаюсь в Советском Союзе и не хочу возвращаться в Германию. Я сразу отказался, сказав, что не продаюсь. На эти слова Андропов дал стандартный ответ – у меня нет права на жизнь и меня следует расстрелять или отправить в лагерь за то, что я убил так много русских людей. Он поинтересовался точным числом. Я ответил, что на войне выживает тот, кому везет больше других, и что я стрелял более метко, чем те, кто выпускал пули в меня. Затем я спросил, почему мне не разрешают уехать из Советского Союза.
– Вы стали известной личностью, – ответил Андропов. – Вы долго прожили в нашей стране. Мы не можем выпустить вас, потому что вы многое здесь видели и общались с большим количеством людей. Вас могут использовать в целях антисоветской пропаганды, приглашая выступать на радио или телевидение.

Он также предупредил меня, что в Германии есть его сотрудники, способные ликвидировать меня по его приказу. Даже там я не смогу чувствовать себя в полной безопасности. Восточногерманская полиция и разведка будут постоянно следить за мной. В Западной Германии ко мне отнесутся недоверчиво, потому что я долго жил в СССР и проникся советской идеологией. Так что мне не стоит питать никаких иллюзий относительно выезда. В заключение Андропов порекомендовал мне не заходить в посольство ФРГ по возвращении из Литвы. Он встал, пожал мне руку и в заключение сказал, что я хороший рабочий и цельная честная личность. После этого меня выпустили из здания КГБ. К моему великому удивлению, меня довезли на машине до Белорусского вокзала, где я сел на поезд, следовавший в Литву. Я был готов к худшему – аресту и заключению в Бутырскую тюрьму.
В Вильнюсе я встретился со старшим сыном Тони и на следующий день отправился в Каунас. Я заметил за собой слежку, но меня больше не стали задерживать. Поскольку со дня похорон отца прошло более недели, мне пришлось обратиться в Лекечае к властям, чтобы мне разрешили перезахоронить его рядом с моей матерью. Так я выполнил последнюю волю отца.
В сарае одного дома я выкопал спрятанные много лет назад документы и извлек из тайника 8 тысяч рейхсмарок. Эти деньги давно обесценились, но я забрал их, чтобы Витаутас мог с ними играть. Мои родители долго копили деньги, надеясь когда-нибудь купить небольшую ферму, однако война нарушила все их планы и мечты.
Вернувшись домой, к Антонине, я продолжил работу на шахте. Рано утром 1 июня 1967 года по пути на работу я едва не попал под грузовую машину. Мне удалось выскользнуть из-под ее колес, но я упал и сильно ударился. Я чудом избежал смерти. Возле меня остановилась другая машина, которая отвезла меня в больницу. Мне по-прежнему отказывали в праве отъезда на историческую родину.

Я выпущен из ссылки, но не из Советского Союза

В 1969 году официально закончился срок ссылки Антонины. Она получила право вернуться в Литву и уехала в Вильнюс к старшему сыну. Ее отпустили, после того как она написала отказ от индивидуальной собственности – нашего дома. Я остался в Восточной Сибири один. В 1970 году я приехал к ней в столицу Литвы и подал документы на переселение в эту республику. Мне сказали, что для этого я должен официально зарегистрировать брак с ней. После 24 лет совместной жизни мы, наконец, поженились. Регистрация состоялась 18 августа 1970 года. Благодаря этому наш сын Витаутас, учившийся в одном из вильнюсских вузов, стал носить мою фамилию. Несмотря на брак с Антониной, прописаться в Литве мне не удалось, и я был вынужден вернуться в Шеренков. С тяжелым сердцем я оставил жену и сына. В отличие от 1949 года, когда я ехал на восток в вагоне для перевозки домашнего скота, теперь я сидел у окна пассажирского вагона и вспоминал 25 марта 1949 года, день высылки из Литвы, и тех несчастных людей, которых навсегда увозили из родного дома. Большая их часть умерла в жутких условиях в далекой Сибири.
Наконец в 1971 году, когда я все еще работал на угольной шахте, Тони получила в МВД разрешение, позволявшее мне переехать из Сибири в Литву. Проведя в Сибири 22 года, я покидал ее навсегда, чтобы воссоединиться с женой и сыном. В Вильнюсе мне долго не удавалось найти работу, КГБ продолжал следить за мной и моей семьей. Вскоре я устроился газоэлектросварщиком на завод железобетонных изделий. Спустя какое-то время меня сделали бригадиром. Я был на хорошем счету, потому что среди литовцев было много алкоголиков, и они плохо работали. 14 мая 1974 года мне исполнилось 50 лет, и я начал оформлять себе шахтерскую пенсию.
В Литве я почувствовал ностальгию, мне очень хотелось увидеть родные места. Это чувство было необоримым, я желал во что бы то ни стало увидеть Фихтенхоэ. Я понимал, что там все стало по-новому и никаких признаков старой жизни не сохранилось. После войны советские власти превратили это место в военный полигон, где устраивали учения советской авиации, артиллерии и танков. Там, где раньше жили мирные крестьяне, – Восточная Пруссия была житницей Третьего рейха и кормила миллионы немцев, – в 1974 году были лишь пустыри да развалины старых ферм. Фактически это была пустыня.
Чудом сохранившиеся в годы войны фермы и деревушки были превращены в цели для бомбометания советских военно-воздушных сил. Тони пыталась отговорить меня от этой поездки, опасаясь, что меня там арестуют. Что тогда она будет делать без меня? Тем не менее я настоял на своем. Я взял трехдневный отгул на работе и, перейдя мост в Кучирх Намместас, оказался на территории бывшей Восточной Пруссии. Пограничники проверили мои документы и разрешили мне следовать дальше.
Я оказался в том месте, где когда-то находился городок под названием Ширвиндт. Теперь его больше не было. Там, где когда-то стояла церковь, сейчас было ровное место, среди каменных обломков росла трава. Там стоял лишь бюст Ленина, а неподалеку меланхолично паслась корова. Местность выглядела так, будто на ней произошло какое-то стихийное бедствие. Дорога на Фихтенхоэ заросла кустарником и невысокими деревьями. Я встретил человека, когда-то работавшего на ферме в Фихтенхоэ до войны, мы с ним узнали друг друга. Он посоветовал мне сесть на автобус в литовском городе Туршеняе. Фихтенхоэ находился на противоположной стороне, на другом берегу Шешуппе. Мы вместе с моим старым знакомым вернулись обратно. Как я уже сказал, от Ширвиндта осталась лишь мощеная брусчаткой дорога, вдоль которой росли те же старые деревья, что и в дни моего детства. Дорога вела к мосту Намместас. До войны мы ходили сюда за покупками, наша семья и наши знакомые часто посещали проходившие в этом месте церковные праздники. Автобус отправлялся лишь утром, и поэтому я пошел пешком в Туршеняй, до которого было двенадцать километров. Дорога заняла два часа. Рядом неспешно несла свои воды Шешуппе. Уровень воды в реке был высок, чтобы попытаться вброд добраться до Фихтенхоэ. Пришлось дожидаться утра. В Туршеняе какая-то старая женщина узнала меня и пригласила переночевать у нее. На следующее утро ее сын отвел меня туда, где можно было перейти реку вброд. Течение было сильное, но вода там оказалась лишь по пояс. Я разделся, связал одежду в узел и, держа его над головой, перешел на тот берег, где оделся снова. Ко мне подошли какие-то русские солдаты и спросили, есть ли в Туршеняе водка. Затем они разделись и переправились на другой берег. Как выяснилось, эти солдаты служили в строительном батальоне, дислоцировавшемся вблизи бывшей фермы Арно Бремера. Я пошел дальше по берегу. Совсем недавно расцвели первые осенние цветы – фиалки и анемоны. Я нарвал букетик и спустился по склону туда, где раньше жили Моосбахи. Там тоже не осталось никаких следов прежней жизни. Шагая в направлении Фихтенхоэ, я обнаружил заброшенные поля. Это была настоящая пустыня, возникшая за годы правления советской власти. Там, где когда-то проходила тропинка, остались лишь елки. На берегу реки я заметил следы бывшего немецкого пулеметного гнезда. Лес давно пришел в запустение. От фермы Арно Бремера осталась лишь груда камней и яма на месте погреба. Все строения исчезли, от них остался лишь фундамент. Я нашел место, на котором когда-то стоял родительский дом. Теперь там валялась лишь груда битых кирпичей.
По пути в Фихтенхоэ я нарвал на кладбище букетик незабудок. Часть могил сохранилась, но многие могильные плиты были сдвинуты. Повсюду разрослись кусты и деревья. Я увидел несколько чудом сохранившихся крестов. Скоро отыскалась тропинка, ведущая к берегу Шешуппе и к тому месту, откуда открывался прекрасный вид на окружающую местность. Я как вор, крадучись, прошел по этим местам Восточной Пруссии – моей родины, – которая в 1974 году контролировалась советскими властями, а в начале 1990-х годов отошла к Польше. Я разделся, снова связал в узел одежду, и, перейдя реку вброд, поднялся на литовский берег. Так закончилась моя поездка в родные края. То место, которое когда-то было моим домом, навсегда останется в моем сердце.
Я продолжал работать на заводе железобетонных изделий. Год шел за годом. Моя сестра Ида умерла в 1980-х годах в Дортмунде. Весной 1990 года я заболел, и врачи посоветовали мне бросить работу. Но без работы я не мог и, не желая надолго оставлять Антонину одну, перешел на скользящий график и ночные смены. У нас была трехкомнатная квартира. В 1991 году я получал пенсию в размере 500 рублей. Это был наш единственный источник дохода. Мой сын жил в Кедайняе, в 150 километрах от нас. У меня не оставалось иного выбора, как продолжать работать.
Настала новая эра. Эпоха большевизма в России закончилась. Границы пали, и я наконец обрел свободу. Меня реабилитировали. В 1991 году Литовский парламент провозгласил независимость республики. После того как с меня было снято коммунистическое проклятие, меня отыскали журналисты литовских газет. В газетах появились большие статьи о таинственном снайпере Вермахта, долго жившем в Литве.
«Хозяин войны» – так называлась статья в номере литовской правительственной газеты «Lietuvos Aidas» от 6 мая 1996 года, рассказывавшая о Бруно Сюткусе

В 2000 году журналисты все еще продолжали писать обо мне и моей службе на фронте. На меня обратила внимание новоиспеченная армия Литвы, и в Вильнюсе я нередко встречался с молодыми солдатами, которым прочитал немало лекций о ремесле снайпера. Меня также приглашали выступать перед курсантами Вильнюсской военной академии.

Восстановлено мое немецкое гражданство

Моя племянница Ирмгард, дочь Иды, прислала мне и моему сыну Витаутасу приглашение в Германию. Одного ее письма оказалось достаточно для получения немецкой визы. 12 мая 1990 года, после 45 лет жизни за границей, я снова ступил на немецкую землю. Я встретился с моей племянницей и Эрикой Регли-Ленц, ныне проживающей в Андерматте, в Швейцарии, которая пожелала увидеться со мной.
Мы встретились с немецкими властями, желая выяснить вопрос восстановления моего гражданства. Они не сразу поняли, что я не литовец, желающий стать немецким гражданином, а натурализовавшийся немец, чьи документы были потеряны в годы Второй мировой войны. Мне ответили, что для получения гражданства мне придется какое-то время пожить в лагере для переселенцев, может быть, даже не один год. Увешанный подарками, я через неделю вернулся в Литву и начал борьбу за восстановление немецкого гражданства. Наконец я получил соответствующее свидетельство, а в 1994 году – немецкий паспорт. В 1995 году меня навестила в Вильнюсе депутат бундестага и секретарь парламента ФРГ Гертруда Демп-вольф, чтобы предложить мне помощь.
Вскоре умерла Тони, ей было уже далеко за 90. Я до последнего дня заботливо ухаживал за ней. Позднее я снова женился, мою нынешнюю жену зовут Лидия.
Наконец настал день, когда я покинул Литву. Утром 29 января 1997 года я через Гданьск прибыл в Берлин. Через 52 года я наконец оказался в моей родной Германии.
* * *
После того как в 1997 году Бруно Сюткус окончательно переселился в Германию, 20 января 1998 года Центральное управление по выплате компенсаций в Баварии отказало ему в финансовой помощи для реинтеграции в немецкое общество. Так современная Германия отнеслась к одному из тех солдат, которые много лет назад воевали за ее свободу.

Маршрут Бруно Сюткуса: 1943–1997 годы -
1. Гумбиннен, Восточная Пруссия
2. Вильнюс, Литва
3. Дебица, Польша
4. Тарнополь, Польша
5. Мезериц, Германия
6. Лемберг (Львов), Украина
7. Слободка-Лесная, Украина
8. Бескидские горы
9. Кружлова, Чехословакия
10. Гляйвице (Гливице), Польша
11. Бургштедт, Германия
12. Штебних, Германия
13. Брест-Литовск, Польша
14. Лейпциг, Германия
15. Вильнюс, Литва
16. Фихтенхоэ, Германия
17. Гумбиннен, Восточная Пруссия
18. Лекечай, Литва
19. Иркутск, Сибирь
20. Рудовка, Сибирь
21. Шеренков, Сибирь
22. Вильнюс, Литва
23. Берлин, Германия